Tag Archives: литературные переводы

При закрученных гайках (В. Р.)

Менее четырёх недель осталось до белорусской спецоперации 9 августа. Не так давно я с долей оптимизма писал: «9,5 лет назад всё выглядело ещё хуже». Но последние три-четыре недели поистине отбросили Беларусь куда-то в январь 2011 г. – имею в виду прежде всего заведённые уголовные дела на «участников беспорядков». Как отметила «Вясна» в обзоре июньских событий: «Список политзаключённых в Беларуси вырос до 22 человек, что по количеству уже сопоставимо с ситуацией самого тяжёлого кризиса с правами человека в Беларуси в конце 2010–2011 гг.». Сергея Тихановского, захваченного ещё в конце мая, сажают в карцер по надуманным причинам, деморализуя Светлану – его супругу, бросившую вызов «первому лицу».

Попали под раздачу и до «выборов» вряд ли окажутся на свободе авторы belisrael – Павел Северинец, Сергей Спариш. Поступают сообщения о необычно жёстком прессинге «политиков» в ИВС/ЦИП (а попросту, в тюрьме) на пер. Окрестина в Минске. Визгливый тон здешних «вечерних мудозвонов» тоже намекает на обозлённость власть предержащих, чувствующих, что их время уходит, и цепляющихся за нагретые места. «Наехал» главный М-к «главной президентской газеты» даже на шумного, но маловлиятельного минского блогера: «Некий Евгений Липкович. Как, говорят, уверенно доказывают друг другу в тутбаевских курилках, это – моссадовский проект. Хотели в геном человека добавить главные хромосомы скунса». Надо полагать, Моссад и Липкович могут гордиться рекламой от «БС» ¯\_(ツ)_/¯

Где-то в сети вычитал ироничное замечание о «выборах-2020»: мол, участвовать в них – «это как играть с голубем в шахматы – он раскидает фигуры, насрёт на доску и улетит всем рассказывать, как он тебя уделал». Собственно, это переделка известного анекдота о споре с дураком… оговорюсь, что в данном случае «голубь» – далеко не дурак, и не следует его недооценивать, как делалось четверть века в некоторых «интеллектуальных» кругах («лукашенкоед» В. Подгол не даст соврать).

Я не раз предостерегал от шапкозакидательства и недооценки «другой стороны» – в июне 2016 г. («Что касается высших чиновников РБ – они с 1990-х годов привыкли прикидываться глуповатыми… Учитывая то, что сеанс “коллективной туповатости” длится третий десяток лет, не так уж глупа “верхушка», как иногда хочет казаться») и в марте с. г. тоже. Но… имеем, что имеем; начиная с мая 2020 г., кое-кто на лихом коне с сабелькой снова и снова бросался на танковую колонну.

Бывший помощник Лукашенко В. Цепкало, отстранённый от выборов, 5 июля изъявил намерение жаловаться на нарушения в… Европейский суд по правам человека. Что с того, что власти Беларуси неподсудны ЕСПЧ (кандидат юридических наук сам об этом знает) – реально пожаловаться на них можно только в Комитет по правам человека ООН, и то победа в нём приносит лишь моральное удовлетворение. Пиар-ход? Но ведь не особо любят в народе «жалобщиков», даже если они кругом правы. Хотя бы так: сначала подал заявление, потом об этом рассказал…

Впрочем, идея провести референдум о возвращении к Конституции в версии 1994 г., высказанная другим претендентом, нравится мне ещё меньше. «Обнулёж» двадцати с лишним лет, прошедших после плебисцита 1996 г., – это очередная попытка вернуться в начало шахматной партии, уже клонящейся к эндшпилю. Уж лучше начать новую игру или придумать что-нибудь неожиданное, как Выливаха в короткевичской «Ладье Отчаяния»:

В стальном строе атакующих зияли теперь страшные бреши. Войско Смерти истекало кровью. И, однако, без обеих ладей, без визиря и слона, она всё равно была сильнее всякого игрока на земле. Потому что она предвидела все возможные положения фигур на поле боя и знала, чем завершится и как может развиться любой ход врага…

Делай неожиданное, делай, как не бывает, делай, как не делает никто, — и тогда победишь. Даже если ты слаб, как комар среди враждебного моря. Потому что только глупцы рассуждают всегда по правилам здравого смысла. Потому что человек только тогда человек, когда он дерзко рвёт унылое предопределение и плюет на «извечный» закон.

Поверхностный канадский автор, качество суждений которого в 2017 г. обсуждалось здесь, на прошлой неделе сказал, что «Бабарико — значительно более серьёзная проблема, чем традиционные оппозиционные фигуры, с которыми Лукашенко мог справиться и не раз доказал, что справился». А ещё, по мнению канадца, «похоже, что Лукашенко испугался». Историку метко возразил читатель «РС» Евгений Чапко (13.07.2020): «Пока что он только разозлился. Испугать таких людей можно только реальной и внятной силой. Этого нет». 14 июля местный Центризбирком просто не зарегистрировал В. Бабарико кандидатом в президенты – и подтвердил нерегистрацию В. Цепкало. Оба несостоявшихся кандидата намерены оспорить решение ЦИКа в суд – а способны ли они на «неожиданное», порвут ли «унылое предопределение»? Ближайшие недели покажут, я же что-то сомневаюсь…

Вероятно, в бюллетене на «президентских выборах» будет не одна, как в 2015 г., а целых две женских фамилии (Канопацкая, Тихановская). Этот феномен и собираются продать «Западу» в качестве прогресса – продвижения гендерного равенства, разнообразия в единстве… Тем более что Анна К. в марте 2020 г. «по-модному» позиционировала себя в качестве феминистки: «Боязнь с треском проиграть по-настоящему народному политику-женщине – страшный сон наших оппозиционеров в штанах… Спрятавшись за ширмой якобы секретности от умных и грамотных женщин, группа мужчин «по интересам» наделала очень много ошибок. Исправлять которые в будущем придется нашим женщинам».

* * *

В прошлый раз я слегка посмеялся над тем, как тутэйшыя ищут западную «чудо-книгу» (словно папараць-кветку), которая даст ответы на все вопросы, и заглядывают в рот мимоезжим ораторам. Смеяться-то я смеюсь, но ведь и сам тутэйшы… Поcему предлагаю альтернативную версию того, что политизированной публике было бы полезно почитать из переводных изданий.

Вот полезная книга Тома Николса «Смерть экспертизы. Как интернет убивает научные знания», написанная в середине 2010-х (выпущена в переводе на русский Татьяны Платоновой в 2019 г.). Из главного:

Люди не просто верят глупостям, они активно сопротивляются процессу познания и не хотят отказываться от своих неверных убеждений.

У нас нет здорового скептицизма по отношению к экспертам: вместо этого мы активно возмущаемся ими. А большинство людей полагает, что эксперты неправы просто по факту того, что они эксперты. Мы освистываем «яйцеголовых» – бранное слово, вновь вошедшее в моду – когда учим наших врачей тому, какие лекарства нам нужны, или когда убеждаем учителей в том, что ответы наших детей в тестовом задании верны, даже если они допустили ошибки. Каждый из нас не только так же умен, как любой другой – мы все считаем, что мы самые умные люди на земле.

Боюсь, что сейчас мы наблюдаем процесс обесценивания экспертного знания в любой области; спровоцированное Google, Wikipedia и блогами стирание любых границ между профессионалами и дилетантами, студентами и преподавателями, знающими и просто любопытствующими – другими словами, между теми, кто достиг определенных успехов в какой-то конкретной области, и теми, кто этим похвастаться не может.

Многие из тех, кто выступает против традиционной системы знаний, в своей будничной жизни – умелые и успешные люди. В каком-то смысле это еще хуже, чем незнание: это безосновательная самонадеянность, озлобленность растущей культуры нарциссизма, не способной пережить малейшего намека на любого рода неравенство.

Американский профессор «умеет в занимательность». Но главное, что обозначенные им проблемы присущи также постсоветскому пространству – может быть, и в большей степени, чем США, т. к. у нас авторитет знаний дополнительно подрывается недофинансированием научных учреждений, массовым плагиатом, «освоением» разного рода званий и степеней крупными чиновниками вроде Путина В. В. (кандидат экономических наук), Мясниковича М. В. (доктор экономических наук, профессор), Лукашенко А. Г. (почётный доктор Киевского национального университета им. Т. Г. Шевченко и Бакинского славянского университета).

Чуть ли не единственное, что не понравилось у Николса, – его пренебрежение к изданиям за счёт автора. У меня несколько таких книг, три из них рецензированы кандидатами наук, и за рецензии никто не платил. Этими книгами интересовались профессионалы, на них ссылались… Так, восемь лет назад увидел свет мой научно-популярный сборник «З гісторыі Беларусі шахматнай» (Минск: Шах-плюс, 2012), одобренный Ю. Л. Авербахом, – отнюдь не идеальный, но, по-моему, у «конкурентов» по историографии шахмат в Беларуси ничего лучшего в 2012–2020 гг. не вышло. Был бы рад ошибиться…

Обложку оформил С. И. Веремейчик из аг. Залесье Сморгонского района

Тем временем посол Израиля в РБ занялся проблемой слонимской синагоги XVII века – 7 июля съездил в райцентр, пообщался с начальством, пообещал найти организацию, которая выкупит здание… Возможно, в его демаршах и обещаниях есть какой-то потайной смысл, но не исключено, что они сводятся к самопиару при некотором желании сделать «хорошую мину при плохой игре» (смотрите, Израиль, несмотря на трудную ситуацию с COVID-19, заботится о еврейском наследии в галуте…) Ещё в июне с. г. о намерении купить здание на повторном аукционе заявил британский фонд еврейского наследия.

Так или иначе, поездка Алона Шогама в Слоним даёт повод опубликовать несколько абзацев о полузабытом, хоть и присутствующем в википедии еврейском деятеле. Его «открыло» для белорусов краеведческое электронное издание «Слонімскі край» (№ 8, июль 2020). Пишет Геннадий Гурский:

Среди писателей и журналистов, уроженцев нашего города, незаслуженно забыто имя Шмуэля Гиршгорна. А это был интеллектуал, хорошо известный в межвоенной Польше. Гиршгорн родился в Слониме в 1876 году. Как и поэт Гальяш Левчик, уехал в Варшаву. Известно, что Гиршгорн окончил там коммерческую школу.

С юности Шмуэль Гиршгорн писал стихи — на идише и по-польски. Его увлечением были переводы. Между прочим, он переводил на польский язык произведения еврейской литературы (они вышли в сборнике в 1921-м).

А ещё Гиршгорн известен как журналист, который печатался в многочисленных еврейских изданиях. Он был автором исторической работы, посвящённой жизни и деятельности евреев в Польше в 1788-1914 гг. (она вышла на польском и идише в 1921 и 1923 годах).

Гиршгорн был и политиком. В 1903-м он участвовал в издании политической брошюры, посвящённой сионизму. Входил в городской совет Варшавы, избирался депутатом польского Сейма… Был лидером одного из течений в еврейском движении – народников.

Слонимчанин погиб 28 мая 1942 года. Во время ликвидации Варшавского гетто он окончил жизнь самоубийством. Гиршгорн в те жуткие дни вёл дневник, который, к сожалению, не сохранился.

Ш. Гиршгорн и С. Дубнов

Во многом биография Гиршгорна напоминает о судьбе другого нашего земляка – Семёна Дубнова, уроженца Мстиславля. Они наверняка были знакомы. Дубнов тоже был «народником», тоже пытался совмещать занятия политикой и наукой… и тоже погиб в гетто (Рижском). Депутатом Думы или Сейма Дубнов не избирался, а в историографии преуспел больше. Работа Гиршгорна «История евреев в Польше» («Historja Żydów w Polsce: od Sejmu Czteroletniego do wojny europejskiej (1788-1914)»), упомянутая Г. Гурским, доступна в интернете; она выглядит по-журналистски субъективной.

Вольф Рубинчик, г. Минск

14.07.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 14.07.2020  22:50

Квартал Караткевіча, Мальдзіса (2)

Ці зразумееце, што мы кахалі,

Што зніклі так, як знікнеце i вы,

Што векавечны толькі край, i далеч,

І жоўты ліст на зелені травы.

У. C. Караткевіч

Першы тэкст пра мікрараён, дзе жыў Уладзімір Караткевіч і дагэтуль жыве Адам Мальдзіс, быў апублікаваны на belisrael 27.06.2020. Тады загучала дудка думка пра тое, што да 90-гадовага юбілею У. Караткевіча (лістапад 2020 г.) варта было б нешта зрабіць побач з мінскім домам па вул. Веры Харужай, 48 – мо перформанс. Як-ніяк Уладзімір Караткевіч пражыў у тым доме шэсць гадоў (1967–1973 гг., прыблізна 1/6 яго пісьменніцкага шляху), і не сказаць, каб кепскіх гадоў. Так, «адлігу» падмяніла брэжнеўская твань, асабліва па здушэнні «Пражскай вясны» 1968 г., а ў пачатку 1970-х гг. у машэраўскай БССР абвастрылася «барацьба з нацыяналізмам» – але кнігі Караткевіча (хоць і пашчыпаныя цэнзурай) выдаваліся, перакладаліся, чыталіся… З кіно было цяжэй – мастацкі фільм «Жыціе і ўзнясенне Юрася Братчыка» (1967; сцэнарый У. Караткевіча, рэжысёр У. Бычкоў) не паказвалі публіцы да 1989 г.

У канцы 1960-х – пачатку 1970-х гг. Уладзімір Сямёнавіч працягваў сваю працу. Праўда, «галоўныя» творы («Дзікае паляванне караля Стаха», «Леаніды не вернуцца да Зямлі», «Каласы пад сярпом тваім», «Ладдзя Роспачы», «Чазенія») к таму часу ўжо выйшлі з-пад яго пяра, а нашумелы гістарычны дэтэктыў, па які чытачы стаялі ў чарзе, быў толькі «ў праекце». «Чорны замак Альшанскі», дзе фігуруе і квартал каля Старажоўскага рынка, будзе завершаны пад канец 1970-х гадоў. Тым не меней Караткевічаў даробак 1967–73 гг. даволі важкі:

– апавяданні «Краіна Цыганія», «Вока тайфуна», «Вялікі Шан Ян», «Былі ў мяне мядзведзі», «Калядная рапсодыя»;

– вершы («Месяц над садам, ад квецені белым…», «Домік Багдановіча»…);

– артыкулы пра М. Багдановіча (супольна з А. Мальдзісам), Я. Брыля, У. Калесніка, А. Кашкурэвіча, Ф. Скарыну, Л. Украінку;

– эсэ «Рша камен…» (да 900-годдзя Оршы), «Званы ў прадоннях азёр»; дапрацоўка нарыса «Зямля пад белымі крыламі» для ўкраінскіх чытачоў;

– пераклады: паэма А. Міцкевіча «Мешка, князь Навагрудка»;, вершы Р. Гамзатава, шматлікіх польскіх і ўкраінскіх паэтаў; п’есы А. Талстога «Цар Фёдар Іаанавіч» і М. Карыма «У ноч зацьмення Месяца»;

– сцэнарый мастацкага фільма «Рассказы из каталажки»;

– лібрэта балета «Кастусь Каліноўскі»;

– аповесць «Лісце каштанаў»… ды многае іншае.

Штосьці з пералічанага Караткевіч у сябе на кватэры пісаў («Лісце каштанаў» дакладна – Барыс Фірштэйн быў за сведку), штось рэдагаваў.

У побытавых і сямейных справах таксама больш-менш ладзілася. Атрымаўшы разам з маці двухпакаёвую кватэру, Караткевіч амаль адразу – увосень 1967 г. – пазнаёміўся з брэстчанкай Валянцінай Нікіцінай і ў лютым 1971 г. ажаніўся. У тым жа 1971-м ён упершыню выехаў за мяжу – у Польшчу. Быў абкружаны сябрамі; «карчмы не мінаў», але неяк утаймоўваў сябе, і хваробы яшчэ не наваліліся. Навала прыйдзе ў другой палове 1970-х…

Тут я прыводзіў вядомыя факты, зараз – пра маю пазіцыю (даруйце грэшнаму). Ува мне змагаюцца тры погляды на Караткевіча і яго творчасць: чытацкі, перакладчыцкі і паліталагічны. Гэткае змаганне адбіваецца на думках пра тое, як ушанаваць пісьменніка ў Цэнтральным раёне г. Мінска, дзе нарадзіўся і жыву.

Як чытач я бязмерна шаную Караткевіча, які ў нечым сфармаваў маю асобу. Як перакладчык я крыху больш рацыянальны – магу не згаджацца з яго падыходамі, ды ўсё адно пазіраю на Караткевіча «знізу». Як чалавек з дыпломам палітолага… Мушу аналізаваць, узважваць, разлічваць варыянты прынамсі на ход уперад.

Часам думаю, што марыў аўтар не пра мемарыяльныя дошкі: «Ты памрэш. Але ў бязмежным свеце / Будуць працвітаць твой Люд i Край… / Вер, што ў гэтым, вер, што толькі ў гэтым / Шчасце пасмяротнае i рай» (з верша 1982 г.). І кажу сабе, што летуценні Караткевіча, па вялікім рахунку, не спраўдзіліся. Пісьменнік памёр улетку 1984 г. – пасля гэтага Люд і Край зазналі мноства бедаў, пачынаючы з Чарнобыльскай катастрофы. Насельніцтва Беларусі скарацілася на паўмільёна; Адраджэнне, дэклараванае сябрамі Караткевіча ў канцы 1980-х, не перамагло. Сёлета, праз 36 год пасля смерці пісьменніка, у вонкава незалежнай краіне вобмаль школ з асноўным навучаннем на беларускай і ніводнага цалкам беларускамоўнага ўніверсітэта. Доля насельнікаў РБ, што называлі беларускую роднай, у 1999–2009 гг. падупала з 85,6% да 60,8% (адпаведныя звесткі перапісу 2019 г. яшчэ не вядомыя; сумняюся, аднак, што адбыўся рэзкі паварот да лепшага)…

Некаторыя ўжо задаваліся пытаннем, што сказаў бы Караткевіч пра лукашэнкаўскую рэчаіснасць. У 2010 г. Алесь Няўвесь нашрайбаў вершаваны фельетон, у якім Бог адпускае Валодзю з раю паглядзець на Беларусь, а Караткевіч, папахадзіўшы па сучаснай РБ, думае: «Лепей жа ляжаў бы…»

Аляксандр Бур’як апублікаваў у 2015 г. злы артыкул пра пісьменніка – пераважна несправядлівы, дый з абмыламі… Але дзе-нідзе мізантрапічны аўтар меў рацыю: «Творчая спадчына Караткевіча не з’яўляецца арганізуючым пачаткам для беларускага народу… з нацыянальнай ідэяй у беларусаў пасля яго гэткая ж натуга, як да яго».

Карацей, не малюся на класіка. Калі б выбіраць паміж беларускамоўнымі аншлагамі на ўсіх будынках у Мінску (або прынамсі ў Цэнтральным раёне) і шыльдай памяці Караткевіча на вул. Веры Харужай, то, мяркую, выбраў бы першае. Дарэчы, пісьменніка ў доме № 48 крыху памятаюць і без пазначак; сам пераканаўся, што цяперашняя гаспадыня кватэры № 26, якая атабарылася там гадоў 20 таму, ведае пра свайго вялікага папярэдніка.

Казённыя шыльды самі па сабе не будзяць памяць… Мажліва, больш эфектыўны (і ўадначас модны) спосаб нагадаць пра знакамітую асобу – намаляваць графіці/мурал.

Такая выява з’явілася ў 2014 г. на адным з дамоў у цэнтры г. Рагачова. Фота адсюль

Праўда, рагачоўскі мурал здаецца… праставатым. Не, я не маю на ўвазе, што яго трэба перарабляць, аднак у Мінску-2020 хочацца чагосьці больш вытанчанага. Па-першае, паказаць бы 40-гадовага Караткевіча, а не 50-гадовага, як у Рагачове і на сталічнай вул. Кастрычніцкай:

Ранейшы і пазнейшы варыянты графіці ля кафэ «Дэпо». Крыніца

Здымкі 1968 і 1969 гг., адзін з якіх можна было б узяць за аснову для новага мурала

Па-другое… Пісьменнік ведаў сабе цану, але ўважаў сябе за часцінку свайго народу, за аднаго з многіх. Калі маляваць Караткевіча на сцяне вядомага пяціпавярховіка, то ў атачэнні тых, каму ён быў дарагі на рубяжы 1960-70-х, і хто быў дарагі яму. Можна абаперціся на ўспамін А. Мальдзіса:

Неўзабаве, ужо ў новай Караткевічавай кватэры па вуліцы Веры Харужай, наладзіў свой дзень нараджэння Сяргей Панізнік, якога гаспадар, зважаючы на ваенныя пагоны, называў «Лермантавым беларускай паэзіі». Застолле сабралася інтэрнацыянальнае: Чэхаславакію прадстаўляў верны сябар і прапагандыст нашай літаратуры Вацлаў Жыдліцкі, Польшчу — паэт і даследчык Алесь Барскі (Баршчэўскі), Латвію — сястра Панізніка са сваім знаёмым, якога Валодзя ахрысціў «анёлкам», Беларусь — Барадуліны, Коўтун, Янішчыц, Сіпакоў…

Фота з сайта БІНІМ, прыведзенае і ў 1-й частцы майго матэрыялу, было зроблена перад пад’ездам дома Караткевіча менавіта на дзень народзінаў Панізніка – 10 мая 1968 г.

Па-мойму, апрача самога Караткевіча варта паказаць яго маці Надзею, жонку Валянціну, суседа і сябра Адама… ды яшчэ траіх чалавек з ліку згаданых Мальдзісам. Дапусцім, гэта будуць прафесар Вацлаў («Вашак») Жыдліцкі – рупны перакладчык Караткевіча на чэшскую; народны паэт Беларусі Рыгор Барадулін; «Палесся мілае дзіця» Яўгенія Янішчыц (на фота – 1-я злева). Добрае месца для графіці – тарэц дома № 48, узровень другога паверха.

Подпіс пад калектыўным партрэтам я прапанаваў бы такі: «Сузор’е Караткевіча» (дарэчы, блізкі юбіляру вобраз; пра Багдановіча ён пісаў «Іншым было лягчэй. Яны былі сузор’ем. Ён — самотнай зоркай…»). Прадубляваць подпіс варта на латыні, падкрэсліваючы сусветную значнасць нашага пісьменніка і намякаючы на яго моўную абазнанасць. O так, скончаны філфак Кіеўскага ўніверсітэта імя Т. Г. Шаўчэнкі – non penis canina! 😉

У. Караткевіч і В. Жыдліцкі, Мінск, май 1968 г. Крыніца

Не было б лішнім графіці (Караткевіч & жонка?) і на доме па вул. В. Харужай, 42, дзе ў 1971 г. мясціўся ЗАГС Цэнтральнага раёна. Уваход для наважэнцаў быў усё ж не з двара – з вуліцы…

Весялун Караткевіч уступае ў новае жыццё, фота з сайта chtoby-pomnili.net (цяпер дзверы вядуць у офіс фірмы «БайПрынт сэрвіс»); тая ж частка дома № 42 ў ліпені 2020 г.

На тарцы «Мальдзісава» дома па вул. Чарвякова, 18 таксама ё вольнае месца 🙂

Маё адчуванне – аднаго-двух графіці малавата, каб «ажывіць» раён (ён ціхі, часам нават сонны… асабліва пасля ліквідацыі Старажоўскага рынка ў 1990-х гадах i замены апошняга на мемарыяльныя могілкі ў 2000-х). Ёсць яшчэ прапанова, якая не вымагае вялікіх укладанняў, але можа паспрыяць прытоку турыстаў. Чаму б не надаць кварталам у межах вул. В. Харужай – Чарвякова – Кахоўскай – бул. Шаўчэнкі собскае імя?

Даводзілася чытаць, што Караткевіч жыў «на Старажоўцы» і хадзіў у «старажоўскі ЗАГС», аднак у гістарычным плане гэты раён – ні Камароўка, ні Старажоўка… а жылы масіў, утвораны ў 1960-х гадах з «хрушчовак» і «брэжневак» (дамы Караткевіча і Мальдзіса, пабудаваныя ў 1967 г. – акурат «брэжнеўкі»).

«Арлоўка» – больш дарэчнае слоўца, але вуліца Веры Харужай далекавата ад вул. Арлоўскай (менавіта гэтую вуліцу, а не прылеглы раён, у нас часцей мянуюць «Арлоўкай»)… Напрошваецца новатвор «Караткевічаўка», ды ён, па-мойму, гучыць нязграбна. Харошай назвай для згаданых кварталаў будзе Каштанаўка – у гонар «Лісця каштанаў», аповесці, напісанай У. Караткевічам тут, у нас. У раёне шмат каштанаў – значыць, імя будзе апраўдана і з гэтага боку… (Каб не пакрыўдзіць аматараў іншых дрэваў: нямала і клёнаў, бяроз, ліп, а бульвар Шаўчэнкі багаты на дубы.)

Прысады на вул. В. Харужай і Кахоўскай

(Края)віды ля вул. Кахоўскай, 34 (знята з 4-га паверха)

Галубятня ў дворыку ля бульвара – ёй дзясяткі гадоў. Караткевіч быў бы рады (банальна, але праўда)

Апорнымі кропкамі мікрараёна маглі б стаць пяць месцаў, непасрэдна звязаных з Караткевічам і Мальдзісам. Гэта ўжо згаданыя будынкі на вул. Харужай, 42 і 48, вул. Чарвякова, 18 і бул. Шаўчэнкі, 17 (паштовае аддзяленне № 68). Нумар пяты – рэзідэнцыя Мельнікава, архіепіскапа Мінскага і Беларускага (цяперака на яе месцы – сучасны шматпавярховік па адрасе вул. Чарвякова, 50), у якога не раз гасцяваў Уладзімір Сямёнавіч. Далучым прыпынак аўтобуса № 38 на бул. Шаўчэнкі, дзе сябры-літаратары выходзілі, вяртаючыся дадому «з цэнтра» (на карце пазначаны птушачкай).

 

З цягам часу новы ўрбанонім увойдзе ў абыходак – увайшла ж «Асмалоўка», сканструяваная актывістамі ў 2010-х. Тут ажывуць старыя легенды й з’явяцца новыя, сюды пачнуць вадзіць экскурсіі… Барэльеф Тараса Шаўчэнкі ў пачатку бульвара і кінатэатр «Кіеў» у канцы – тэма для дэлегацый з Украіны (узнёслае эсэ Караткевіча пра Шаўчэнку «І будуць людзі на Зямлі» у помач).

Крамка «Белдруку» (пад старой назвай «Белсоюзпечать») на бул. Шаўчэнкі, 7 – да «дома Караткевіча» адсюль метраў 250. Чым не месца для продажу «караткевіцкага» мерчу – магніцікаў, значкоў, etc? 🙂

У гэтым жа доме, бліжэй да вул. Асіпенка, працавала булачная, слаўная ва ўсёй акрузе (без сумневу, яе наведваў і Караткевіч). Цяпер тут іншыя ўладары, але «нішто на Зямлі не праходзіць бясследна». Трапна заўважыў адзін з маіх чытачоў, Віктар С.: «Менск – горад зданяў, ды яшчэ шматслойны, як Шрэк».

Не здзіўлюся, калі «Каштанаўка» займее свой герб або прынамсі эмблему – з жоўтым каштанавым лістком на зелені травы. Залежыць ад энтузіязму яе жыхароў… У «Асмалоўкі» дык нефармальная эмблема ёсць – сонца, якое ўзыходзіць.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

03.07.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 04.07.2020 23:33

Водгукі

У мяне іншыя ўспаміны. Аўтобус 38 я называю аўтобусам імя Алеся Разанава. Ён жыў на вул. Харужай, але выходзіць з аўтобуса трэба было на бульвары Шаўчэнкі ды ісці ў двор. Аднаго разу мяне, неаматара сонечных ваннаў і належным чынам не экіпіраванага, Алесь павалок на Камсамольскае возера і там выпрабоўваў на мне свае толькі што складзеныя квантэмы. А на здымку 1968 г. пазнаю Жэню Янішчыц, Міхася Стральцова, Сяргея Панізніка (Анатоль Сідарэвіч, г. Мінск)

Шаноўны спадар Вольф! З вялікім задавальненьнем пазнаёміўся з Вашымі артыкуламі. Уразіла бачаньне мемарыялізацыі асобных старонак жыцьця і творчасьці нашага слыннага пісьменьніка і ягоных сяброў. Вялікі дзякуй за глыбокую і кранальную працу, зробленую з душою і габрэйскім гумарам (Марат Гаравы, г. Кобрын).

Апублiкавана 09.07.2020 11:20

Квартал Караткевіча, Мальдзіса

Выдатнага пісьменніка Уладзіміра Караткевіча высока цанілі, cярод іншых, Вольф (Месінг) і Рубінчык (Валер). Ну, і я не мог не залезці ў пачэсную кампанію 😉

Праўду кажучы, у ХХ ст. мала быў знаёмы з творчасцю Караткевіча, дый нават фільм «Дзікае паляванне караля Стаха» паглядзеў ужо ў дарослым веку. Чытаў у школе «Былі ў мяне мядзведзі»; апавяданне пакінула свой след, але…

Мы «праходзілі» і «Каласы…»; у той час, на пачатку 1990-х, я не агораў раман да канца. Галоўныя творы пісьменніка дайшлі да мяне толькі ў апошнія гады ХХ ст., а яго біяграфія заінтрыгавала ўжо ў новым стагоддзі, калі я жыў на перыферыі – наводдаль ад «Караткевічавых» месцаў.

Сёлета, праз 20 год блуканняў па горадзе, вярнуўся ў Цэнтральны раён, на вуліцу Кахоўскую. Раптам ажыў успамін: Караткевіч згадваў суседні бульвар Шаўчэнкі! Зазірнуў у т. 8 Збору твораў (кн. 2; Мінск: Мастацкая літаратура, 1991, с. 423) – і насамрэч:

Мне шкада, напрыклад, што будоўлі пагубілі найбольшую і найцікавейшую ў Мінску і наваколлі ферму тлей, заведзеную мурашкамі-«жывёлагадоўцамі» (трохі не даязджаючы да павароткі аўтобуса № 38 з вул. Веры Харужай на бульвар Шаўчэнкі, на беразе ручаіны – Канавы). Надта цікавае жыццё там кіпела.

Гэта радкі з адказу Караткевіча на анкету, складзеную Т. Шамякінай у канцы 1970-х. А цяпер – фоткі з чэрвеня 2020 г.:

Від з вул. В. Харужай на вул. Гая. «Канава» была дзесьці справа (паміж Гая і Крапоткіна)

Аўтобус № 38 усё гэтак жа паварочвае на бульвар, як і паўстагоддзя таму…

 

Тарас Шаўчэнка на бульвары (фота справа) – не толькі назоў

Прыпомніўшы адну рэч, зусім лёгка было высветліць для сябе, што Караткевіч жыў недалёка ад вул. Кахоўскай, на якую выходзіць бульвар. У тым жа зборы твораў (цяпер і ў вікіпедыі) названы дакладны адрас – вуліца Веры Харужай, д. 48, кв. 26. А таксама час, калі Уладзімір Сямёныч і яго маці Надзея Васілеўна мелі кватэру ў гэтым доме (вясна 1967 г. – вясна 1973 гг.).

Шлях ад бульвара Шаўчэнкі да «дома Караткевіча». Па гэтай вуліцы я хадзіў яшчэ ў пачатку 1980-х, калі быў дзіцём… Але з класікам, на жаль, «размінуўся»: ён у 1973 г. разам з маці і жонкай пераехаў у самы цэнтр Мінска, на вул. К. Маркса, 36.

Лазня па вул. В. Харужай, 44, пабудаваная, як і ўвесь квартал, у 1960-х гг. Таксама бачыла Караткевіча! 🙂

Вул. В. Харужай, 46/1. У 1980–90-х гг. (наконт 1960–70-х не ўпэўнены) тут была някепская букіністычная крамка, дзе я купляў кнігі, пераважна шахматныя

Гэты ўчастак дарогі ад вул. В. Харужай да вул. П. Асіпенка раней менаваўся «Вадаправодны завулак» (не блытаць з тым, што між вуліцамі Арлоўскай і Шчадрына). Цяпер будынкі на ўчастку «расцягнуты» трыма вуліцамі, але адна шыльдачка са старой назвай усё ж захавалася 🙂

Перабіраемся цераз «Вадаправодны» у адстаўцы, і – вуаля, пяціпавярховы «дом Караткевіча»!

Выгляд з розных бакоў

Другі пад’езд, у якім 15 кватэр. № 26 – на 2-м паверсе; відаць і лоджыю, на якую выходзіў Караткевіч (тады яна, здаецца, была балконам).

Калі пашанцуе, то патрапіце ў пад’езд. Дзверы мяняліся, але прыступкі помняць крокі пісьменніка 🙂

Там, дзе была апошняя кватэра Ўладзімір-Сямёныча, даўно вісіць мемарыяльная шыльда, а на вул. Чарнышэўскага, 7 (першае жытло Караткевіча ў Мінску – 1963–67 гг.) і тут, на Веры Харужай, ніц няма. Журналісты газеты «Прессбол» рабілі ў 2013 годзе прапазіцыю… у фэйсбуку, г. зн. «на деревню дедушке». Сяргей Южык: «Крыўдна, што на доме няма нават памятнай таблічкі, прысвечанай Караткевічу, не кажучы пра нешта большае». Барыс Тасман: «Даеш мемарыяльную дошку на доме вялікага беларускага пісьменніка!» О так, даеш…

Суседні дом па цяперашнім адрасе «вул. В. Харужай, 46/2», пабудаваны ў 1958 г. На першым паверсе быў прадуктовы магазін, куды, безумоўна, заходзілі Караткевіч і яго сябры… Цяпер тутака рамонт

Гэты дом відаць і на здымку 1968 г., дзе Караткевіч – 2-і злева. Крыніца – сайт БІНІМ (але чаму адрас напісаны як «вул. Веры Харужай, 7», адзін БІНІМ ведае)

Дзіцячая пляцоўка і цяпер перад домам на В. Харужай, 48 – толькі выглядае іначай

А «элітны» дом № 48а з’явіўся ў нашым стагоддзі. У мінулым тут быў пункт прыёму шклатары – здаля чуўся перазвон пляшачак 🙂

«Караткевічаў дом» і 50 год таму абслугоўвала, і зараз абслугоўвае 68-е паштовае аддзяленне – бул. Шаўчэнкі, 17

Ці добра пісьменніку жылося-працавалася ў раёне майго дзяцінства? Мяркую, няблага. Нябожчыка не запытаешся, але вось што засведчыў карэспандэнт газеты «Віцебскі рабочы» Б. Фірштэйн у 1972 г.:

Жаданне даведацца пра тое, над чым цяпер працуе Уладзімір Караткевіч, прывяло мяне на кватэру пісьменніка ў доме па вуліцы Веры Харужай у Мінску. На гэты раз, можна лічыць, пашанцавала — Уладзімір Сямёнавіч быў дома. Наогул жа застаць Караткевіча ў Мінску не проста. Зайздросны жыццёвы імпульс у гэтага чалавека — заўсёды ён у раз’ездах, у падарожжах: то цягне з рыбакамі сеткі на Дняпры, то едзе ў старажытны Вільнюс, сёння яго паклікала Украіна, заўтра — Далёкі Усход…

— Пасядзі, я зараз, — гаворыць Караткевіч, працягваючы нешта хутка пісаць. — Справа тэрміновая, а часу мала… Што ў рабоце і што задумана?.. Атрымаў сёння экземпляр «Чазеніі» на ўкраінскай мове. Выйшла яна ў Кіеўскім выдавецтве «Молодь». Праглядаў для аўтарызацыі рукапіс «Каласоў», які пераклала масквічка В. Н. Шчадрына — раман павінен выйсці ў выдавецтве «Советский писатель»… А вось гэта, — паказвае Уладзімір на незакончаны рукапіс, — новае апавяданне. Прысвечана яно дружбе народаў. Месца і час дзеяння — Кіеў, 1944 год…

Гаворка, відавочна, пра аповесць «Лісце каштанаў», завершаную ў кастрычніку 1972 г. Мо кварталы, прылеглыя да вул. В. Харужай, якраз і натхнілі майстра на гэтую аповесць? Бульвар Шаўчэнкі ёсць і ў Кіеве…

З таго, што казаў Адам Мальдзіс, таксама вынікае, што Караткевіч быў здаволены сваім новым жытлом, прынамсі на першым этапе:

У 1967 годзе Валодзю нарэшце выдзелілі двухпакаёвую кватэру на другім паверсе (з увагі на ўзрост маці) у пяціпавярховым панельным доме пад нумарам 48 на вуліцы Веры Харужай. Заехаўшы (усе мы дружна памагалі яму пакаваць і цягаць кнігі), ён цешыўся, што побач — Старажоўскі рынак, дзе па нядзелях чулася сакавітая вясковая гаворка, прадавалі пеўняў, сабак і нават коней, а за ім — Камсамольскае возера. Перажываў, што я застаюся ў інтэрнаце.

— Нічога, стары, — суцяшаў, выйшаўшы на балкон. І тыцнуў пальцам у недабудаваныя дамы насупраць: — Во добра было б, каб табе далі вось там.

Сваё прадбачанне ён разглядаў як рэальнасць і нават прапанаваў «за адным заходам» купіць аднолькавыя кніжныя стэлажы:

— Складзеш пакуль што ў мяне. А пераносіць будзе недалёка, пабачыш.

І якое было наша ўсеагульнае здзіўленне, калі восенню таго ж года мне сапраўды выдзелілі кватэру ў адным з дамоў насупраць. Мы сталі часцей бываць адзін у аднаго. Пакуль не было тэлефонаў, «пераміргваліся» настольнымі лямпамі.

Адам Іосіфавіч атрымаў кватэру па вул. Чарвякова, 18, на першым паверсе. Таксама ў год пабудовы дома – 1967.

У 2020 г. раён бульвара Шаўчэнкі шчыльна забудаваны з усіх бакоў, у т. л. «элітнымі» гмахамі. А ў канцы 1960-х – пачатку 1970-х гэта была ледзь не ўскраіна горада. Недалёка стаялі двухпавярховыя баракі і аднапавярховыя прыватныя дамкі.

Нават у 1990-х на вуліцы Кахоўскай паміж Смаргоўскім трактам і бульварам Шаўчэнкі (здымак 2020 г.) цокалі коні, запрэжаныя ў вазы

У кватэры на Веры Харужай гасцявалі ў Караткевіча розныя славутасці (напрыклад, паэты Рыгор Барадулін, Сяргей Панізнік, літаратуразнавец Генадзь Кісялёў…). Сюды ж пісьменнік у 1971 г. прывёў сваю жонку Валянціну. А. Мальдзіс:

Нарэшце 18 лютага 1971 года, роўна ў 110 гадавіну адмены прыгоннага права, адбыўся іх шлюб.

— Сялян вызвалілі, а мяне, стойкага ворага ўсялякага прыгону, звязалі путамі Гіменея, — жартаваў Валодзя, ідучы ў загс, размешчаны ў суседнім доме.

А дзе знаходзіўся той ЗАГС Цэнтральнага раёна? Дапамагла з інфой маці… якая ў 1977 г. паведамляла там пра маё нараджэнне 🙂 Адрас – вул. В. Харужай, 42, уваход з двара.

З 1980-х няма тут ЗАГСа, ён пераехаў у Траецкае прадмесце. І ўсё адно прыемна думаць пра супольныя з У. Караткевічам сцежкі 🙂

Дом і пад’езд А. Мальдзіса

Прафесару цяпер 88-ы год, яму цяжка пакідаць кватэру (фота адсюль)

Месца, дзе жыў Караткевіч, на сучаснай карце Мінска я пазначыў чырвонай птушачкай; меркаванае знаходжанне «фермы тлей» – пытальнікам; А. Мальдзіс жыве акурат там, дзе чытаецца слова «Такси»; былы ЗАГС пазначаны чырвоным кружком, лазня – гэта «Баня» 🙂

Cёлета, праз 5 месяцаў ужо, – 90 год з дня нараджэння У. С. Караткевіча. Ён не толькі мой, ён «усіхні». Ясна, многім зараз не да культурніцкіх ініцыятыў, але быў бы рады пачуць ад чытачоў, што варта зрабіць для памяці пра пісьменніка ў (ня)сціплым мінскім квартале недалёка ад Камароўкі – цягам гэтых месяцаў і ў лістападзе 2020 г. Перформанс?

(спадзяюся, што працяг будзе)

Вольф Рубінчык, г. Мінск

26.06.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 27.06.2020  14:53

Ждем Павла на свежем воздухе (2)

18 июня состоялся новый административный процесс над членом Рады Объединения белорусов мира «Бацькаўшчына» и членом общественного объединения «Союз белорусских писателей» Павлом Северинцем. Общественному деятелю и писателю присудили новый срок административного наказания. Суммарно, в результате нескольких судебных заседаний, Павел Северинец приговорён к 90 суткам в изоляторе временного содержания.

Основанием для такого неоправданно сурового наказания стало участие Павла Северинца в разрешённом пикете по сбору подписей за выдвижение кандидаткой в президенты Республики Беларусь Светланы Тихановской, на котором (точнее, «после которого» – belisrael) он был задержан 7 июня 2020 года. На следующий день он был осуждён на 15 суток ареста с отбыванием в изоляторе временного содержания (ИВС) по адресу 1-й переулок Окрестина, 36а, где находится до сих пор.

Из сообщений средств массовой информации, куда обратились граждане, отбывавшие наказание в ИВС в то же время, что и Павел Северинец, следовало, что после появления в изоляторе осуждённых по политическим мотивам граждан и Павла Северинца в частности, узники этого учреждения начали ежедневно сталкиваться с беспрецедентными нарушениями прав, психологическим давлением и пытками, среди которых полный запрет на передачи со средствами личной гигиены, лишение спального белья и матрасов, сокращение времени пребывания на свежем воздухе, конфискация письменных принадлежностей и печатной продукции, заливание камер водой с хлоркой, унижение и употребление оскорблений в отношении арестованных, применение физического насилия и лишение сна.

По информации правозащитного центра «Весна», во время очередного судебного заседания, которое состоялось через Skype в суде Фрунзенского района [г. Минска] 18 июня, стало известно, что Павел Северинец последние 10 дней находился в карцере без доступа к питьевой воде и без личных вещей, которые у него были предварительно конфискованы.

Объединение белорусов мира «Бацькаўшчына» и ОО «Союз белорусских писателей» расценивают эти действия как грубое нарушение основных принципов национального законодательства и международного права. Нечеловеческие условия содержания Павла Северинца и иных узников прямо нарушают статью 23 Конституции РБ (точнее, статью 25 – belisrael): «Лицо, заключенное под стражу, имеет право на судебную проверку законности его задержания или ареста. Никто не должен подвергаться пыткам, жестокому, бесчеловечному либо унижающему его достоинство обращению или наказанию», а также ст. 5 Всеобщей декларации прав человека, ст. 7 Международного пакта о гражданских и политических правах, Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятых Республикой Беларусь как страной-учредителем Организации Объединённых Наций.

Требуем прекратить преследование общественного деятеля и писателя Павла Северинца, освободить его из-под стражи и снять несправедливые обвинения.

Мы призываем власти страны безотлагательно инициировать служебное расследование в отношении сотрудников изолятора временного содержания ГУВД Мингорисполкома, допустивших злоупотребления своими полномочиями и строжайшим образом наказать виноватых.

Рада МОО ОБМ «Бацькаўшчына»

Рада ОО «Союз белорусских писателей»

Источник (дата публикации – 19.06.2020). Перевод с белорусского.

Недавние публичные собрания в поддержку белорусов, бросивших вызов режиму Лукашенко. Германия, Израиль (с 1:58)

Том Урецкий, бывший мозырянин                           Гена Кадинов из Гомеля

 

Павел Северинец

БЕЗДНА АЗЕФА

Не дай меня потопу унести,

глубинам поглотить,

сомкнуться могильной пасти надо мной.

(Псалом 68:16)

Далеко-далеко, где-то на краю земли, есть такие места, глубина которых неизмерима. Бросишь туда камешек – и не услышишь ни звука в ответ.

В Беларуси такое место вдруг разверзается перед тобой на 52° 51ʹ 17ʹʹ северной широты и 24° 36ʹ 54ʹʹ восточной долготы, на границе Брестчины и Гродненщины, между Ружанской и Беловежской пущами. Деревенька Лысково на несколько десятков дворов, место захоронения классика польского сентиментализма Франтишка Карпинского, рождения епископа Александра Николая Гараина и родина величайшего провокатора ХХ века, лидера партии российских социалистов-революционеров, террориста Азефа.

Теперь Лысково – это 40 километров от Пружан, 443 жителя, средняя школа, Дом культуры, библиотека… валы бывшего королевского замка XVI в., костёл Наисвятейшей Троицы, церковь Рождества Пресвятой Богородицы… большое старинное кладбище. Но если углубляешься в прошлое – занимает дух и земля уходит из-под ног.

Отсюда Азеф.

Рождённый в Лысково в 1869-м, в семье бедного еврейского портного, Евно с юности участвовал в кружках революционной еврейской молодёжи.

Обычный еврейский мальчик из белорусского местечка… Но на фото из досье охранки (анфас, профиль) – уже тяжёлый чёрный взгляд небритого, звероподобного лица.

Когда же зародилось чудовище?

Ещё подростком, украв большую сумму денег, юный Евно выезжает за границу. Обман, крупные деньги и переход всяких границ отныне станут знаком его жизни.

Начинал великий провокатор ХХ века так же, как и какой-нибудь агент Вектор – за 50 рублей в месяц от секретного департамента полиции Российской империи пошёл постукивать на своих однокурсников в Политехническом институте в Карлсруэ. Оказался очень проворным: в результате успешной шпионской работы выдвинулся на первые роли в российском социал-революционном движении, участвовал в объединении разрозненных подпольных кружков – и вот после ареста литовского еврея Гершуни уже в 1903-м стал руководителем Боевой организации эсеров. Террористом № 1 в империи. На этот момент жалованье Евно Фишелевича Азефа («инженера Раскина», согласно полицейскому досье) достигло 1000 рублей.

Азеф организовал более 30 террористических актов, осуществил убийства ключевых деятелей царского правительства, в том числе своих начальников: министра внутренних дел и шефа корпуса жандармов Плеве (которого считали главным организатором еврейского погрома в Кишинёве в 1903-м), генерал-губернатора Москвы, великого князя Сергея Александровича, петербургского градоначальника фон дер Лауница, главного военного прокурора Павлова…

Именно Азеф инициировал ликвидацию Гапона как провокатора. И он же выдал весь состав эсеровского ЦК, да и десятки эсеров-боевиков.

Разоблачённый в 1908-м, убежал за границу, где и умер от болезни – через месяц после того, как на его родине была провозглашена независимость БНР.

Ударами своего предательства Азеф, словно молотобоец, наносил страшные пробоины Российской империи изнутри. Каждый взрыв или арест требовал всё большей и большей жестокости, ненависти, крови и от государства, и от народа.

Неразговорчивый, мрачный, но чрезвычайно изощрённый, Азеф виртуозно, с бильярдным расчётом и нечеловеческой изворотливостью взрывал своих кураторов – и другой рукой тут же сдавал исполнителей. Единственный, кому Азеф оставался верным, был, наверное, дьявол, чей дух и почерк в бесконечных кровавых предательствах и убийствах очевиден.

На могиле Азефа посадили куст шиповника – шыпшыны.

О Беларусь, мая шыпшына, зялёны ліст, чырвоны цвет!..[1] Кто бы мог себе представить, что прёт из твоей прелой болотистой земли, что в твоей глубокой, покорной душе родятся Азеф, Дзержинский, Шейман и даже Геннадий Давыдько!..

Ночью у зарешёченного окна спецкомендатуры в Куплине, на полдороге между Лысково и Достоево, смотришь в бездну, полную далёких огоньков, – и думаешь: страшно стать Азефом.

Своя маленькая, как родимое пятнышко, деревенька Лысково есть в каждом белорусе.

Теребишь этой земли щепоть и ищешь содержание: чей ген победит? Поэта? Священника? Предателя?..

А предать родного человека? Ближнего? Предательство Родины? Веры? Памяти?

На самом деле, мы предаём каждый день, и правда в том, что наши бесконечные маленькие и большие предательства становятся причиной духовной смерти многих и многих.

Кто может понять Азефа? Простить Азефа? Вырвать Азефа с самого дна своего сердца?

Человеку это невозможно.

Но всё возможно Господу.

4 марта 2012 г.

Павел Северинец написал этот очерк, находясь на «химии» в Куплине Пружанского района Брестской области, куда попал за активное участие в событиях декабря 2010 г. Перевод с белорусского выполнен по изданию: П. Севярынец. Беларуская глыбіня. Вільня: Логвінаў, 2014. Перевёл WR.

* * *

Другие тексты П. Северинца на нашем сайте:

«Беларусалім» (отрывок)

«Еврейство»

«Беларусалим» (ещё один отрывок, в переводе на рус.)

[1] Начальная строка знаменитого стихотворения Владимира Дубовки (1925) – прим. пер.

Опубликовано 21.06.2020  21:02

В. Рубинчик о минской топонимике

«Великолепная двадцатка»

В газете «Авив» за 2014 г. упоминалось, что Лев Шейнкман, руководитель белорусской организации евреев – ветеранов и инвалидов войны, предложил добиваться, чтобы в Минске появилась улица имени Леонида Левина. На доме, где жил заслуженный архитектор, Л. Шейнкман предлагал повесить мемориальную доску. В том же году агентство «Интерфакс» сообщило, что за улицу Левина в Минске агитировало и руководство одной местной «политической партии» (ЛДП, чего уж там).

Скорее всего, после того, как в 2015 г. имя архитектора было присвоено минской «Исторической мастерской» (и улочке в Жлобине), этот вопрос отпал. Так или иначе, предложения ветеранов и инвалидов побудили меня составить список евреев, ушедших из жизни раньше 2014 г. и заслуживающих следа в столичной топонимике. Я сознательно ограничился двумя десятками фамилий: разумеется, их могло быть куда больше.

  1. Владимир Ботвинник (1938–2001). Многократный чемпион БССР и призёр чемпионатов СССР по боксу, чемпион СССР 1959 г., почетный мастер спорта, заслуженный тренер Беларуси. Косвенно «улица Ботвинника», посвященная именитому боксеру, стала бы и данью памяти его не менее известному однофамильцу (а возможно, и дальнему родственнику) – Михаилу Ботвиннику, многократному чемпиону мира по шахматам в 1948–1963 гг. Кстати, корни М. Ботвинника – тоже в наших краях, его отец родился в д. Кудрищино (ныне – Смолевичский район).

В. Ботвинник

  1. Абрам Бразер (1892–1942). Знаменитый график и скульптор, заслуженный деятель искусств БССР (1940), героически погибший в Минске, где жил с 1920-х годов. Во время нацистской оккупации рисовал портреты немецких офицеров, одновременно собирая информацию для подпольщиков. Более подробно о Бразере и его вкладе в искусство см. здесь.
  2. Целестин Бурстин (1888–1938). Один из основоположников математической науки в Беларуси, уничтоженный при Сталине. Далее цитирую slounik.org: «Д-р философии (1912), академик АН БССР (1931), проф. (1929). Окончил Венский университет (1911). С 1929 г. работал в БГУ, с 1931 г. директор Физико-технического института АН БССР. Научные труды по дифференциальной геометрии, дифференциальных уравнениях, алгебре. … Доказал фундаментальную теорему о вложении риманова пространства в эвклидово. Написал один из первых учебников для вузов по дифференциальной геометрии на белорусском языке». Сайт НАН РБ добавил о Бурстине: «Решил проблему Пфаффа для систем дифференциальных уравнений с частными производными, проблему Коши для этого типа уравнений».
  3. Вайнрубы. В честь двух старших братьев названа улица в Борисове, где они родились, но их слава вышла далеко за пределы родного города. Генерал-лейтенант танковых войск Матвей Вайнруб (1910–1998) останавливал наступление вермахта в Сталинграде, а после освобождения Польши стал Героем Советского Союза. Полковник танковых войск, Герой Советского Союза Евсей Вайнруб (1909–2003) защищал Беларусь в 1941 г., также прославился в Висло-Одерской операции и при взятии Берлина. Зиновий Вайнруб (1917–?) в 1941 г. отличился при обороне Украины, во время переправы через Днепр, и в других эпизодах войны. Военврач Раиса Вайнруб (1917–1984) спасла множество бойцов во время финской кампании и Великой отечественной войны.

М. и Е. Вайнрубы

  1. Макс Дворжец (1891–1942) – доктор медицинских наук, профессор, руководивший лечебным факультетом мединститута в 1937–1941 гг. Погиб в Минском гетто. Во многом благодаря М. Дворжецу, который до войны возглавлял «глазные отряды», призванные выявлять и лечить больных трахомой, эта болезнь практически исчезла в Беларуси. Между тем прежде она была настолько распространена, что даже попала в поэму Изи Харика «На чужом пиру» о Беларуси ХІХ в.: «Там слепнут глаза от трахомы».

М. Дворжец; С. Дречин

  1. Семён (Самуил) Дречин (1915–1993). Артист и балетмейстер, около 60 лет отдавший искусству, – один из основателей балета в Беларуси. Лауреат Госпремии СССР 1950 г., народный артист БССР с 1954 г. При этом Дречин не вступал в компартию.
  2. Яков Зельдович (1914–1987). Уроженец Минска, академик, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской (1957) и Государственной премии (четырежды!). Внес существенный вклад в теорию горения, детонации и ударных волн. В 1939–41 гг. вместе с Ю. Харитоном впервые провел расчет цепной реакции деления урана. В некоторых энциклопедиях называется «российским физиком», и в Москве (2014) появилась улица Зельдовича. В Минске пока лишь установлен бюст академика возле Института физики.

Я. Зельдович; С. Зорин

  1. Семен (Шолом) Зорин (1902–1974). Уроженец Минска, до войны работал столяром, а затем, бежав из гетто, прославился как командир семейного партизанского отряда. Историк Василий Матох писал в 2008 г.: «В партизанском отряде №106 под командованием Семена Зорина находились в основном бывшие узники минского гетто. В его составе было 596 человек, из них 141 – в боевой группе. Хозяйственные группы еврейских семейных отрядов – портные, сапожники, пекари, медики, часовщики, ремонтники и др. специалисты – стали базой, обслуживавшей многие партизанские отряды». Один из членов того отряда Леонид Окунь говорил: «Семен Зорин был отличный командир, и только благодаря его уму и мужеству нас не раздавили каратели». Спасение нескольких сотен жизней – более чем весомая причина, чтобы дать улице благозвучное имя Зорина, но можно вспомнить, что минчанин проявил себя и как подрывник. Имел два ордена Отечественной Войны, орден Красной Звезды и партизанскую медаль.
  2. Юлий Иргер (1897–1941). Слово «Беларускай энцыклапедыі»: «Белорусский ученый в области хирургии. Доктор медицинских наук (1928), профессор (1934). Заслуженный деятель науки БССР (1939). С 1934 в Минском медицинском институте, с 1932 одновременно руководитель Белорусского НИИ переливания крови». Очевидно, что сделал для минчан Ю. Иргер никак не меньше, чем первый российский нарком здравоохранения Н. Семашко, удостоенный «своей» улицы в нашем городе.

 

Ю. Иргер; М. Кроль

  1. Михаил Кроль (1879–1939). По словам автора журнала «Здравоохранение» (2014), «белорусский учёный, организатор медицинского образования и медицинской печати». Родом из Минска, он получил европейское образование и успешно работал в Москве, но откликнулся на призыв белорусского правительства и в 1921 г. практически на «голом месте» создал в Минске медицинский факультет БГУ, став его первым деканом (с 1930 г. – первым ректором Белорусского медицинского института). С 1931 г. – академик, заслуженный деятель науки БССР. В 1939 г. был избран членом-корреспондентом АН СССР. В мединституте имя М. Б. Кроля увековечено, но почему бы не сделать его более известным на уровне города?
  2. Лев (Лейб) Кулик (1908–1942). Главврач минской инфекционной больницы, расположенной на территории Минского гетто (до 1941 г. работал главврачом в Барановичах и Гродно). В 1941–42 гг. пытался организовать процесс лечения больных – что по тем временам само по себе было подвигом – и в то же время изо всех сил помогал подпольщикам, за что и был казнён гитлеровцами. О его роли в минском подполье можно прочесть в книгах Гирша Смоляра, которого Л. Кулик спас от смерти. В 2008 г. в Беларуси Л. Кулик был посмертно награждён медалью, а несколько позже на здании бывшей больницы, где он работал, появилась мемориальная доска (на ул. Кальварийской, 3а – без упоминания его имени), но всего этого явно недостаточно.

Л. Кулик и здание больницы, где сейчас детская музыкальная школа (доска видна между окнами слева от входа)

  1. Моисей (Мойше) Кульбак (1896–1937). Классик еврейской литературы, один из самых популярных в мире писателей из Беларуси. Его роман «Зельменяне», где воспеты древний еврейский род и сам Минск, переиздаётся в ХХІ в. – через 80 лет после написания – и вызывает живую реакцию. Цитата из Ольги Бобковой: «Только в этом году услышала от Али С. об этом романе Кульбака. Нашла и прочитала. Счастливая. Автор заставил улыбнуться, похохотать, погрустить» (svaboda.org, 22.12.2012). Хороши и иные произведения М. К. – стихи, поэмы, пьеса «Бойтра», в 2014 г. опубликованная в журнале «Дзеяслоў» (перевод с идиша Феликса Хаймовича). Рожденный в Сморгони, Кульбак много лет жил в Минске, здесь же был арестован и расстрелян сталинцами. Реабилитирован при Хрущёве.

Сейчас, в 2020 г., я не настаиваю на том, чтобы в Минске появилась улица Мойше Кульбака. Увы, за год до своего ареста большой писатель помог «закопать» критика Хацкеля (Иехезкеля) Дунца (1897–1937). От имени Кульбака в газете «Літаратура і мастацтва» (10.09.1936) было опубликовано следующее: «Долгое время орудовал в еврейской советской литературе Дунец, и никто из писателей с него не сорвал маску. Характерно, что уже после того, как Дунца исключили из партии [1935 г.], Белгосиздат поручил ему перевод [на идиш] такой ответственной книги, как «Как закалялась сталь» Н. Островского. Понятно, что Дунец испортил эту книгу». Практические последствия это выступление имело: перевод книги Островского на идиш поручили Кульбаку. Поэтому я бы отдал предпочтение Зельманской улице (в честь героев романа)… или хотя бы Зельманскому переулку где-нибудь в районе Ляховки.

  1. Иосиф Лангбард (1882–1951). О нем написано так много, что достаточно процитировать «Википедию»: «Заслуженный деятель искусств Белорусской ССР (1934), доктор архитектуры (с 1939). Один из выдающихся зодчих Европы XX века, чье художественное наследие оказало значительное влияние на развитие современной архитектуры. Его архитектурные работы в большой степени повлияли на формирование облика Минска и являются образцами белорусского зодчества». Впрочем, добавлю: Дом правительства, Дом офицеров, Театр оперы и балета – это всё его творения. Возле театра висит курьёзная мемориальная доска, где рядом стоят фамилии архитектора Лангбарда и президента Лукашенко, в ХХІ в. отдавшего распоряжение отреставрировать здание. Можно было бы переименовать в честь зодчего идущую к театру улицу Чичерина, тем более что вклад ленинского наркома иностранных дел в жизнь Минска неочевиден, а кроме того, в столице Беларуси несколько лет назад появилась улица Чичурина (созвучие названий может привести к путанице, если уже не приводит).

И. Лангбард

  1. Осип (Иосиф) Лунц (1842–1930), терапевт, ученый, основатель в Минске системы противотуберкулезной помощи, председатель Общества минских врачей (1879–1883), инициатор первого в Беларуси детского санатория для больных туберкулёзом (1898), один из организаторов Белгосуниверситета (1921). Считается также, что Хоральная синагога – нынешний Национальный драматический театр им. Горького на ул. Володарского – построена по инициативе О. Лунца. Подробная статья о нём и его потомках – здесь.
  2. Абрам Михельсон (1902–1971). Уроженец Минска, где трагически погиб от руки пациента. А. Михельсон был учеником Ю. Иргера, тоже доктором медицинских наук и профессором. Далее уместно процитировать сайт Белорусской медицинской академии последипломного образования (belmapo.by): «В 1958 г. организовано научное общество урологов Белоруссии, председателем которого являлся до 1970 г. С 1959 по 1969 гг. — главный уролог министерства здравоохранения БССР. В 1968 г. присвоено звание Заслуженного деятеля науки БССР». Описал «симптом Михельсона», разработал уникальные методики лечения.

А. Михельсон; А. Печерский

  1. Александр Печерский (1909–1990). Уроженец Кременчуга, офицер Красной Армии, попавший в плен. Некоторое время содержался в минском «рабочем лагере» СС. А. Печерский известен во всем мире благодаря восстанию, организованном им вместе с другими узниками в лагере смерти Собибор (1943 г.). Многим из них удалось выжить после побега. Сам Печерский воевал в партизанском отряде на территории Беларуси; таким образом, имеются и формальные основания, чтобы назвать его именем столичную улицу. Кстати, улицы Печерского уже имеются не только в Кременчуге и Ростове-на-Дону, но и в израильском Цфате, где герой никогда не бывал.

Г. Пласков

  1. Григорий Пласков (1898–1972). Уроженец Минска, выдающийся военачальник. Сам маршал Жуков ходатайствовал, чтобы генерал-лейтенанту артиллерии Пласкову присвоили звание Героя Советского Союза, но не сложилось… Как писал кандидат исторических наук Борис Долготович в «Вечернем Минске»: «В январе 1919-го Григорий Пласков начал службу в артиллерии и остался верен ей в течение 45 лет… был пять раз ранен, причем один раз настолько тяжело, что не только мог, но и не должен был возвращаться на фронт. Но генерал Пласков вернулся в строй, к своим боевым друзьям, даже не дождавшись полного излечения ран».
  2. Соломон Розенталь (1890–1955). Уроженец Вильно, однако жил в Минске в конце 1900-х, в 1921–1931 гг., бывал у нас и в первой половине 1950-х гг. (похоронен в Ленинграде). Доктор медицинских наук, профессор, в своё время – один из самых авторитетных в СССР венерологов и дерматологов. Разработал множество методик лечения, которые во время войны очень пригодились при лечении раненых. Заведовал клиникой кожных болезней в БГУ, его многочисленные книги выходили и на белорусском языке. Придумал «жидкость Розенталя». «С. К. Розенталь с учениками разработал весьма эффективное лекарственное средство для лечения ран, жирной себореи и алопеции, не утратившее своего значения до настоящего времени», – писали специалисты с pharmjournal.ru в 2013 г. Прославился С. Розенталь также тем, что был первым чемпионом Беларуси по шахматам (в 1924 и 1925 гг.), хотя звание мастера спорта получил уже в Ленинграде (1934).

Л. Шапиро

  1. Лев Шапиро (1864–1932). Цитирую некролог по изданию «Новый хирургический архив» (№ 3, 1932 г.): «12 января 1932 г. в Минске умер 68 лет от роду Л.Н. Шапиро – один из основоположников хирургии в Минске. По окончании Дерптского университета он проработал два года в Москве, в лечебнице “Кни”, а затем с 1890 г. работал в Минске. Здесь он имел свою хирургическую лечебницу; пользуясь большой популярностью среди местного населения и далеко за пределами Минска, он немало способствовал популяризации хирургии в Белоруссии. С 1900 по 1914 год заведовал хирургическим отделением Минской еврейской больницы, работал хирургом во время войны… Умер Лев Наумович от сердечного поражения, внезапно, во время лечения больного, работая до самого последнего момента своей жизни». Известен Л. Шапиро и как основатель первой на территории Беларуси школы по подготовке зубных врачей (1907).
  2. Федор Шедлецкий (1924–1988). В некоторых источниках называется «первым партизаном из Минского гетто». Израильский историк д-р Ицхак Арад в книге «Они сражались за Родину: евреи Советского Союза в Великой Отечественной войне» писал о нём так: «Связь между подпольем Минского гетто и 208-м партизанским отрядом была установлена благодаря Феде Шедлецкому, появившемуся в гетто по заданию Сергеева, чтобы попросить юденрат помочь партизанскому отряду с одеждой и медикаментами. Деятель подполья Григорий Смоляр, встречавшийся с Шедлецким, обещал отправить партизанам помощь и предложил переправить к ним подпольщиков из гетто. В начале 1942 г. Шедлецкий вновь пришел в гетто с ответом от Сергеева, который согласился принимать евреев с условием, что они будут вооружены и снабжены медикаментами. Результатом этих контактов стал уход из гетто в феврале 1942 г. трёх групп общим числом 50 человек, в основном бывших военных. Шедлецкий взял на себя обязанности проводника». Уточнил сведения И. Арада в 2017 г. Феликс Хаймович – писатель, сын Бориса Хаймовича (одного из организаторов подполья в Минском гетто): «Федю Шедлецкого я знал лично, и достаточно близко: он дружил с моим отцом, а дружба эта началась в августе 1941 года в Минском гетто. Федя был связным отца. Не Сергеев направил его в гетто, а Исай Казинец направил его в лес на поиски партизан, чтобы выводить в лес людей из гетто. Казинец его связал и с Кабушкиным (Жаном), который, кстати, не один раз ночевал в доме, служившим штабом папиной подпольной группы. Немцы его искали, но им и в голову не могло придти, что “партизанский бандит“ прячется в гетто. Так что не Сергеев вышел на Шедлецкого, а Шедлецкий на отряды Сергеева и Покровского, действовавшие вместе. В партизаны Федя перешёл вместе со всей папиной группой, которую он и Миша Рудицер (обоим было по 17 лет) и выводили в лес. Первым же партизаном из Минского гетто считали не Федю, а моего отца. В книге Смоляра “Мстители гетто”, вышедшей в издательстве “Дер эмес” в 1947 году, раздел, посвящённый моему отцу, так и назывался: “Первый партизан из Минского гетто“».

Фото из книги Г. Смоляра. Справа налево: сидят А. Релькин и Ф. Шедлецкий, стоят Г. Гордон и Б. Хаймович

Фактически, начиная с осени 1941 г., Ф. Шедлецкий вместе со своими товарищами спас десятки узников гетто. В партизанском отряде он командовал разведгруппой, был награждён медалями «За Отвагу» и «Партизану Отечественной войны I степени». Возможно, влияние на дух людей имело даже большее значение, чем ратные подвиги: «Его смелость, его осознанное решение – никогда не носить жёлтую звезду на одежде, его уверенность в победе, были подобны глотку свежего воздуха» – об этом в 1994 г. рассказывал бывший узник Минского гетто Евсей Залан.

* * *

Конечно, наивно надеяться, что все названные фамилии найдут своё место на карте Минска, но тем, кто претендует на звание «общественных», а тем более политических деятелей, не помешало бы иметь такой список под рукой. Oбращения же «простых смертных» топонимическая комиссия при горисполкоме, как правило, игнорирует.

В списке – несколько врачей, и это неспроста. Считаю, что их труд недооценен в названиях столичных улиц, проспектов и переулков. Сейчас, во время эпидемии COVID-19, это ещё более очевидно, чем 5 лет назад.

Нужна в столице Беларуси и улица (проспект? площадь?) «Праведников народов мира», а лучше просто Праведников. Между прочим, готов согласиться со многими идеями, высказанными еще в 1993 г. художником Маем Данцигом в открытом письме к белорусскому правительству: тогдашний председатель объединения еврейской культуры имени Изи Харика предлагал, в частности, вернуть название «Еврейская» улице Коллекторной. «Не возвращено историческое название улице Еврейской в Минске. Этот вопрос остается нерешённым, несмотря на то, что все остальные улицы этой части города получили свои исконные названия», – говорил президент Всемирной ассоциации белорусских евреев Яков Гутман в речи перед депутатами Верховного Совета Беларуси (20.10.1994). Полный текст его выступления на белорусском можно прочесть здесь

Я бы приветствовал появление в Минске улицы Трёх Подпольщиков (Маши Брускиной, Кирилла Труса и Володи Щербацевича, публично казнённых нацистами 26 октября 1941 г. за связь с подпольем). О том, что неэтично было бы называть улицу в честь одной М. Брускиной – а такие предложения звучали – уже приходилось писать («Мы яшчэ тут!», № 32, 2007).

Кроме того, заслуживает внимания идея с улицей Владимира Высоцкого. Замечательный певец и актер (1938–1980) не раз приезжал в Беларусь, снимался у нас в кино и выступал с концертами. Его творчество до сих пор почитается самыми разными людьми, некоторые песни переводились на белорусский язык (например, Михасём Булавацким) и иврит (например, Михаилом Голдовским)… Присвоение улице его имени стало бы, между прочим, знаком покаяния за бестактность небезызвестного Пал-Изотыча, утверждавшего, что Высоцкий в Минске «потерпел фиаско», что его «обвели вокруг пальца» (см. подробнее: «Знамя юности» 23.03.1980 и здесь).

Подготовил Вольф Рубинчик,

политолог, член Союза белорусских писателей

wrubinchyk[at]gmail.com

Первая публикация – 18 мая 2015 года. Пять лет спустя вниманию читателей предлагается исправленный и дополненный вариант. Фото взяты из открытых источников.

Опубликовано 18.05.2020  19:29

*

Отклик

“Если быть объективным, в нынешней реальности шансы на свою улицу имеют только Лангбард и Зельдович” (Вадим Зеленков, краевед, г. Минск). Оказывается, В. З. (под ником “Минчанин”) обращался к властям с предложением об улице Лангбарда ещё 20 сентября 2007 г.
Сегодня, 19.05.2020, историк Иван Сацукевич, который входит в “топонимическую” комиссию при горисполкоме, ответил г-ну Зеленкову так: “Попробуем реализовать в ближайший год, главное, чтобы была новая большая улица – с этим из-за запрета на освоение ценных сельскохозяйственных земель проблемы” (пер. с бел.). Ура?
Добавлено 19.05.2020  14:14
***

Спрашивали – отвечаю

Об инициативе «улица имени Зиссера». Появилась интернет-петиция, где Ю. А. Зиссер (1960–2020) представлен так: «Меценат, общественный деятель, предприниматель, основатель портала TUT.BY, активный участник стартап-движения в стране, ментор, инвестор. Человек, не афишировавший свои подарки, но сделавший огромный вклад в сохранение и развитие белорусской культуры, национальной идеи и самоидентификации» (c 18.05.2020 она собрала почти 4000 подписей). В газете «Новы час» вижу и статью-обоснование.

Всегда радует общественная активность, которая идёт «снизу», не сопровождаясь угрозами и насилием. Бесспорно, Ю. Зиссер был заметным деятелем в Беларуси начала ХХI века, но… Вот в соседней России был принят закон, по которому «назвать улицу в честь умершего человека можно не ранее, чем через 10 лет после его смерти». Впрочем, правило не без исключений; улица Солженицына появилась в Москве уже через несколько месяцев после смерти писателя.

В законе РБ «О наименованиях географических объектов» сказано: «Географическим объектам могут присваиваться наименования в ознаменование исторических событий, а также имена лиц, имеющих заслуги перед государством и обществом». Российский «лаг» не предусмотрен; запрещается лишь прижизненное увековечение заслуженных людей в названиях географических объектов. Теоретически улица (или площадь, проезд, переулок…) могла бы получить имя Зиссера хоть завтра. Нужно ли?..

Имею основания сомневаться в том, что успешный предприниматель был велик во всех своих «ипостасях», перечисленных в петиции. Должно пройти несколько лет (возможно, пять), чтобы оценить влияние Юрия Зиссера на развитие Минска и Беларуси. Пока суд да дело, наследники долларового миллионера могли бы учредить мемориальную стипендию для молодых талантов. И/или выпустить о Ю. Зиссере книгу, благо многие вспоминают о нём.

В ближайшее время не собираюсь выступать ни «за», ни «против» предложения «назвать улицу города, чтобы быть благодарным за всё, что он сделал для страны», поддержанного, в частности, дочерью Ю. Зиссера Евгенией. Но если бы пришлось выбирать, я предпочёл бы видеть в родном городе всё-таки улицу Иосифа Лангбарда или, к примеру, Соломона Розенталя, чьи труды не забыты и спустя десятилетия после смерти авторов.

После выхода «Великолепной двадцатки» художник Андрей Дубинин напомнил о замечательном минском докторе Сергее Урванцове (1863–1937), инициаторе создания в городе «скорой помощи», не отмеченном, однако, в городской топонимике. Разумеется, я двумя руками «за» улицу (или даже проспект) Урванцова.

В. Рубинчик, г. Минск

20.05.2020

Опубликовано 20.05.2020  13:33

* * *

Уход Ю. Зиссера в мир лучший опять всколыхнул тему увековечения памяти людей, оставивших заметный след в истории города и общества.

В. Рубинчик подмечает про закон соседней Российской Федерации, что «назвать улицу в честь умершего человека можно не ранее, чем через 10 лет после его смерти». Мне на ум приходят воспоминания о смерти Папы Иоанна Павла ІІ (в то время я как раз был в Италии). Традиционно для горячих итальянцев, сразу поднялась кампания «Santo subito» – то есть требование объявить главного иерарха католического мира святым без предварительных процедур (то же случилось по смерти падре Пио, знаменитого францисканского монаха). На такие случаи католическая церковь за свою долгую историю выработала механизм – процедура рассмотрения и утверждения человека в статусе официально признанного святого может быть не ранее пяти лет после его смерти. Страсти утихают, свежесть утраты проходит, и сам человек может быть оценен в некоей исторической перспективе. Видимо, опыт сгоряча утверждённых персон не всегда проходил испытание временем.

Думаю, это применимо и в нашем случае.

В материале В. Рубинчика я выделил бы среди несомненно достойных фигур несколько моментов, отозвавшихся во мне лично. Безусловно, это улица (или переулок) Зельманцев (у автора Зельманская), также историческая Еврейская улица и улица Трёх подпольщиков.

Андрей Дубинин, г. Минск

20.05.2020  22:54

В. Бернштам. Литераторы из Беларуси в израильской филателии

Выходцы из Беларуси внесли заметный вклад в культурную жизнь подмандатной Палестины. Многим из них посвящены конверты и марки, выпущенные в Израиле. Родившиеся в Беларуси театральные деятели Наум Цемах, Хана Ровина и Моше Галеви организовали в Москве театр «Габима», который после переезда актёров на историческую родину со временем стал Государственным национальным театром Израиля. Об этом рассказывалось в предыдущей статье.

Говоря о деятелях культуры – выходцах из Беларуси, которым посвящены объекты филателии, следует упомянуть писателя и публициста Александра Зискинда Рабиновича, писавшего под акронимом «Азар», а также знаменитую поэтессу Иохевед Бат-Мирьям.

Александр Зискинд Рабинович родился в 1854 году в белорусской деревне Ляды, в семье хасидов движения «Хабад». Рабинович получил традиционное еврейское воспитание, но в юности, увлекшись идеями Хаскалы (просвещения), при помощи словаря Мандельштама научился русской грамоте. Несколько лет прожил в Москве, где сотрудничал с рядом изданий, а одновременно был связан с «протосионистскими» движениями Хиббат-Цион и Бней-Цион. С 1888 г. работал учителем в полтавской талмуд-торе. (Талмуд-тора – это традиционное учебное заведение для мальчиков. В отличие от частного хедера, где за обучение детей платили их родители, талмуд-тора существовала на общественные деньги.) В этот период Рабинович начал печатать очерки и рассказы – преимущественно из быта средних и полуинтеллигентных слоев еврейства, а также готовить образовательные книги для детей школьного возраста. Поборник сионизма, Рабинович был делегатом 1-го Сионистского конгресса в Базеле (1897). В 1906 году он переезжает в Эрец-Исраэль и селится в Яффо, где занимается педагогической деятельностью, а также сотрудничает с различными еврейскими изданиями Палестины. Рабинович был близок к организациям «Ха-Поэль ха-цаир» и «Поалей Цион», состоял в партии «Ахдут ха-авода», а затем — в поглотившей её «Мапай», был одним из основателей Хистадрута (чаще пишут «Гистадрут» – это объединение профсоюзов существует в Израиле и поныне – belisrael). Совмещал социалистические взгляды с религиозными убеждениями. В 1934–1936 гг. вышло собрание его сочинений в пяти томах.

Азар умер в Тель-Авиве в 1945 году. Портрет писателя мы видим на конверте, посвященном открытию почтового отделения в мошаве Кфар-Азар (это селение в центре Израиля было названо в честь писателя).

* * *

Йохевед Бат-Мирьям (настоящая фамилия – Железняк) родилась 5 марта 1901 года в деревне Капличи на белорусском Полесье (ныне Калинковичский район Гомельской области) в состоятельной семье земельного арендатора Наума Железняка и Марьяши Шнеерсон. Она училась в Харьковском, Одесском и Московском университетах. Первая книга её стихов «Ме-рахок» («Издалека») вышла в свет в 1932 году, через четыре года после её приезда в Палестину. За этим сборником последовали шесть других: «Эрец-Исраэль» (1937); «Реайон» («Свидание», 1940); «Дмуйот ме-офек» («Образы на горизонте», 1942); «Ми-ширей Руссия» («Из российских песен», 1942); «1943 — ширим ла-гетто» («1943 — песни гетто», 1946) и «Ширим» («Песни», 1963).

Большинство стихов Бат-Мирьям написано в период между двумя мировыми войнами, в них отражена трагедия евреев того времени, а также её личная жизнь в Российской империи, СССР и затем в Эрец-Исраэль. В 1963 году Бат-Мирьям была удостоена литературной премии имени Бреннера, в 1964 году – премии имени Бялика, а в 1972 году ей присудили государственную Премию Израиля. На русский язык несколько стихотворений Бат-Мирьям перевёл известный поэт Александр Пэнн (переводы были опубликованы в сборнике «Поэты Израиля», Москва, 1963).

Обложка и страницы из указанного сборника

Умерла поэтесса 7 января 1980 года в Тель-Авиве. Ей посвящена марка, увидевшая свет в серии «Современные ивритские писатели» в 1996 году.

 

Справа – изображение поэтессы в бронзе (скульптор – Б. Лишанский; взято отсюда)

При подготовке данной заметки были использованы материалы Википедии и «Электронной еврейской энциклопедии».

Владимир Бернштам, г. Реховот (Израиль)

Опубликовано 05.05.2020  00:11

Алесь Бузіна. ЦУД НА ДНЯПРЫ

Хаўруснікі. Юзаф Пілсудскі і Сымон Пятлюра ў атачэнні польскіх і ўкраінскіх афіцэраў, якіх менавалі «пілсудчыкамі» і «пятлюраўцамі»; Пілсудскі ў маладосці, як і Пятлюра, быў сацыялістам, але здолеў стаць сапраўдным правадыром нацыі

Увесну 1920 г. палякі разам з Пятлюрам захапілі Кіеў. Тая акупацыя запомнілася кіяўлянам канцэртамі, спекуляцыяй на базары, а яшчэ ўзарваным на развітанне мостам.

Войскі палякаў уступілі ў Кіеў 6 траўня 1920 года. Яны ўвайшлі без бою і без помпы, якую можна было б чакаць ад польскага нацыянальнага характару. Акуратныя жаўнеры. Элегантныя афіцэры. Ніякіх рабункаў, расстрэлаў і кантрыбуцый. Гэтаe апошняе нашэсце іншапляменнікаў на Кіеў сваім размераным парадкам да болю нагадвала самае першае ўварванне немцаў у 1918 годзе. Як і немцы, палякі не буянілі – хіба што, у адрозненне ад іх, не сталі мабілізоўваць баб на мыццё вакзала. (Ніхто, дарэчы, апрача немцаў, за ўсе тыя бурлівыя гады не знайшоў часу памыць вакзал – ані пятлюраўцы, ані чырвоныя, што іх змянілі, ані белыя, ані зноў чырвоныя, якія выціснулі белых.) Палякаў ён таксама задавальняў у сваім натуральным антысанітарным выглядзе – мажліва, яны падсвядома адчувалі, што доўга тут не затрымаюцца. У астатнім жыццё адразу наладзілася.

Кіеўскі мемуарыст Рыгор Грыгор’еў, пераседзеўшы ў горадзе ўсе перавароты, пра воінства маршала Пілсудскага пісаў так: «Знешні парадак у горадзе быў адноўлены. Страляніны ў ночы не заўважалася, пра грабежніцтва нічога не было чуваць. Нават хадзіць увечары зрабілася вольна, без усялякіх абмежаванняў, зусім не так, як тое заўжды было раней ва ўмовах грамадзянскай вайны».

Кніга Грыгор’ева «У старым Кіеве» выйшла мізэрным накладам у 1961 годзе. Гэты яе абзац асабліва каштоўны – цудам праскочыўшы праз савецкую цэнзуру, ён намякаў, што іншыя ўлады, якія захоплівалі горад, каліва буянілі. Цяпер пра гэта можна пісаць адкрыта: першае ўварванне чырвоных у студзені 1918 г. павярнулася публічнымі расстрэламі проста ў Царскім садзе (цяпер парк Ватуціна каля Вярхоўнай Рады). Там выкапалі гіганцкую яму і партыямі валілі «буржуяў» – усіх, хто меў прыстойную адзежу ды інтэлігентны твар. Тысячы дзве настралялі за колькі тыдняў.

Пятлюраўцы, якія ўзялі Кіеў у снежні 1918 г., запомніліся самачыннымі вулічнымі расстрэламі афіцэраў, што падтрымлівалі гетмана Скарападскага. Самае нашумелае забойства – генерала Келера – адбылося проста каля помніка Багдану Хмяльніцкаму.

«Другія» чырвоныя – тыя, што ў пачатку 1919-га выбілі Пятлюру і войска УНР – у садзе публічна ўжо не расстрэльвалі. Іхняе ЧК цяпер сарамліва валіла ахвяры за Інстытутам шляхетных паненак (Кастрычніцкі палац). Расстрэльвалі пераважна рускіх нацыяналістаў, карэнных кіяўлян – прафесароў, прадпрымальнікаў і грамадскіх дзеячаў. Але былі сярод іх і 4 тысячы рабочых, а таксама не менш за 1500 сялян, звезеных з навакольных вёсак. Расследаванне камісіі белага генерала Рэрберга па выгнанні чырвоных «устанавіла 4800 забойстваў у Кіеве асобаў, імёны якіх удалося высветліць. З пахаванняў на могілках выкапана 2500 трупаў. Магілы, старэйшыя за 4 тыдні, не раскрывалі. Агульная колькасць забітых дасягае 12 тысяч чалавек» (цытую паводле кнігі «Красный террор глазами очевидцев», Масква, 2009).

Белыя, заняўшы горад у апошні дзень жніўня 1919-га, неўзабаве арганізавалі яўрэйскі пагром. Яны апраўдвалі свае паводзіны тым, што сярод кіеўскіх чэкістаў пераважалі яўрэі. Ночамі «вылі ад жаху» цэлыя будынкі ў яўрэйскіх кварталах. Гэтая сітуацыя ярка апісана ў артыкуле Васіля Шульгіна, які выйшаў тады сама ў Кіеве, у газеце «Киевлянин» (гл. пра артыкул «Пытка страхом» і адказы Шульгіну матэрыял С. Машкевіча – перакл.). Але паводзіны белых я таксама не ўхваляю – больш лагічна было б узяць Маскву, пералавіць чэкістаў, што ўцяклі былі з Кіева, ну а далей з выкананнем усіх прававых норм, з пачуццём, толкам і расстаноўкай, пакараць іх адпаведна дарэвалюцыйным законам. Прававая база для гэтага мелася – напрыклад, расстрэл, прадугледжаны ваенна-палявым судом.

«Трэція» чырвоныя, якія зноў вярнуліся пасля белых, асабліва пабуяніць не паспелі. Дый не было ў іх такой магчымасці – усіх, каго хацелі, пусцілі ў расход яшчэ за «другімі». I толькі палякі нікога не расстрэльвалі, а запомніліся толькі тым, што адмянілі ўсе грошы, якія датуль хадзілі ў горадзе – і дзянікінскія, і савецкія, і УНР-аўскія, увёўшы заміж іх свае. Бабы на базары адразу пачалі хваліць белагвардзейцаў, якія праз колькі дзён пасля свайго прыходу арганізавана абмянялі жыхарам савецкія рублі на дзянікінскія.

Польскае фінансавае новаўвядзенне адразу разваліла тавараабмен. Народ пераходзіў на бартар, мяняючы адзежу на бульбу. І толькі праз некалькі дзён Гарадская дума выклапатала ў новых акупантаў дазвол пусціць у абарот дарэвалюцыйныя царскія грошы. Але іх было мала. Таму польскія жаўнеры выявіліся нуварышамі, купляючы на сваё вайсковае жалаванне за бесцань дарагія рэчы на таўкучках.

Разам з войскамі 3-й польскай арміі, якой камандаваў малады 36-гадовы генерал Рыдз-Сміглы, у Кіеў увайшлі і іхнія хаўруснікі – нешматлікія пятлюраўцы. Гэта была 6-я сечавая дывізія палкоўніка Марка Бязручкі – былога царскага капітана, ураджэнца Бярдзянскага павета, які яшчэ ў 1908 годзе скончыў Адэскую пяхотную вучэльню. Зрэшты, дывізія – гэта гучна сказана. Уся яна налічвала не больш за тысячу чалавек. Дый трымаліся хаўруснікі адчужана, скоса пазіраючы адно на аднаго. Сардэчнасці ў адносінах паміж палякамі і ўкраінцамі не было. Затое праз два тыдні ў Кіеў прыбыў Пятлюра і, па сваёй завядзёнцы, прыняў парад сечавікоў. Парады ён проста абажаў – як кожны цывільны, што ніколі не служыў нават радавым.

А за Дняпром, проста пад Кіевам, ужо праходзіў фронт. Галоўнай забавай кіяўлян было хадзіць вечарамі на дняпроўскія схілы і глядзець, як у сутонні каля Бравароў шугалі артылерыйскія снарады. Увесь Левы бераг яшчэ не быў забудаваны, і панарама адкрывалася куды больш грандыёзная, ніж сёння. Да Кіева снарады палявых гармат не даляталі – далёкая страляніна здавалася чымсьці накшталт феерверка. У Купецкім садзе (каля цяперашняй філармоніі, у якой тады быў Купецкі сход) нават пастаянна грала музыка. Так і запомнілася польская акупацыя – у асноўным вечаровымі канцэртамі пад акампанемент далёкай арудыйнай перастрэлкі ды працуючымі тэатрамі. А яшчэ зеніткамі, расстаўленымі проста на дняпроўскіх стромах.

Ёсць такі раздзел у польскай гісторыі: «Цуд на Вісле». Ён адбудзецца пазней, калі чырвоныя пагоняць з Кіева палякаў і спыняцца толькі пад Варшавай. А гэта быў «цуд на Дняпры» – вычварная вайна, не дужа падобная да вайны, і акупацыя, што нагадвала веснавы паказ мод у выглядзе новай польскай формы.

Ды раптам цуд скончыўся. Чырвоная армія перайшла ў контрнаступ, і палякі здалі Кіеў, як і занялі, без бою, падпсаваўшы пад канец рамантычную легенду пра сябе. Яны ўзарвалі дом губернатара і найстарэйшы ў горадзе Ланцуговы мост, пабудаваны яшчэ за Мікалаем І. Яшчэ два моста яны пашкодзілі, каб затрымаць чырвоных, пасля чаго 10 чэрвеня адбылі на гістарычную радзіму, прыхапіўшы з сабою і Сымона Пятлюру.

Але ж як так выйшла, што Сымон Васільевіч апошні раз з’явіўся ў Кіеве, па сутнасці, у польскім абозе?

Як Пятлюра з Польшчай пасябраваў

Перш чым вырушыць у апошні паход на Кіеў, Пятлюра 21 красавіка 1920 года заключыў у Варшаве саюз з начальнікам Польшчы Юзафам Пілсудскім. Ён прызнаў уключэнне ў склад Польшчы Галічыны, а таксама правы польскіх памешчыкаў на землі, якімі тыя валодалі на Правабярэжнай Украіне да 1917 года. Паводле варшаўскай дамовы, Правабярэжжа заставалася за Украінскай Народнай Рэспублікай, аднак, паколькі польская арыстакратыя да рэвалюцыі была тут найбуйнейшым землеўладальнікам, атрымлівалася, што распаяваныя надзелы пасля перамогі над бальшавікамі зноў трэба будзе забраць у мужыкоў і вярнуць тым, хто ўладаў імі з часоў польскай экспансіі ва Ўкраіну ў ХVІІ стагоддзі.

Цяжка сказаць, як Пятлюра збіраўся выконваць гэты пункт. Усё саманабытае сяляне ўжо лічылі сваім. Хіба што польскія войскі прымусілі б іх вярнуць майно гвалтам. Бо ў самога Пятлюры на пачатку 1920 года ўся армія разам з абозамі і шпіталямі налічвала 7 тысяч чалавек і 10 гармат!

Аднак, заключаючы варшаўскую дамову, Пятлюра быў шчаслівы – упершыню яго прымалі ў іншай дзяржаве як лідара цэлай краіны! З ганаровай вартай і ўсімі ўшанаваннямі, належнымі паводле пратаколу. Гэта быў яго першы і апошні замежны візіт.

Пятлюраўцы ваявалі разам з палякамі супраць галічан

Хрэшчатык, травень 1920 г. Польскае войска ўступае ў Кіеў, арганізавана абыходзячы трамвай

Галічыну Пятлюра палякам проста не мог не «завяшчаць». Галіцкая армія ў гэты момант пасля чарговай зрады стала ЧУГА – Чырвонай Украінскай Галіцкай Арміяй. Пятлюраўцам нават выпадала біцца з галічанамі. Пра гэты факт афіцыёзныя ўкраінскія гісторыкі маўчаць – чарговы раз робяць выгляд, што такога не было.

А вось як апісвае гэты эпізод у мемуарах, што выйшлі ў ЗША, камандзір палка Чорных запарожцаў Пятро Дзячэнка – у 1920-м пятлюраўскі палкоўнік: «5 сакавіка… Ад камісара ды галічан даведаліся, што горад Бэршадзь заняты 3-м галіцкім корпусам. Перад світанкам полк падышоў да сяла Усце, якое знаходзіцца за два кіламетры ад Бэршадзі. Галічане чакалі ворага, бо засады былі выстаўлены, але не дачакаўшыся, паснулі сном праведнікаў… Усяго полк узяў: 4 гарматы, 4 гарматныя скрыні са снарадамі, 2 цяжкіх кулямёты, 15 вазоў і звыш 120 коней. Загадаў выстраіцца галічанам і прапанаваў ім перайсці да нас. Да 50 стральцоў пагадзіліся. Па дарозе камандзір галіцкай батарэі кінуўся наўцёкі. Некалькі казакаў пусцілі сваіх коней за ім следам. Ужо ў сяле загналі ў пастку, але ён саскочыў з каня і пачаў уцякаць гародамі. Трапным стрэлам паклалі яго на месцы».

Пазней некалькі брыгад ЧУГА, калі чырвоныя пачнуць адступаць, перабягуць на бок палякаў. А іншыя – застануцца ў чырвоных. Такая во рэчаіснасць той вайны.

Асаблівай радасці ад таго, што ваяваць даводзіцца поруч з палякамі, у арміі Пятлюры не было. Традыцыйны гістарычны вораг раптам стаў «сябрам». Як пісаў пазней у кнізе «З палякамі супраць Украіны» генерал-харунжы арміі УНР Юрый Цюцюннік: «Яшчэ большай неспадзяванкай для шырокіх колаў украінскага грамадства было тое, што кіраўніцтва ўкраінскім паланафільствам захапіў не хто іншы, а той самы Сымон Пятлюра, які з пачатку 1919 года дэкламаваў “кары ляхам, кары!” з “Гайдамакаў” Шаўчэнкі».

На практыцы гэты халадок у стасунках братоў па зброі выліўся ў тое, што пятлюраўцы скрозь намагаліся нешта ўкрасці ў хаўруснікаў. Той жа Дзячэнка ўспамінаў пра подзвігі сваіх чорных запарожцаў: «Увесь час па шляху праходзілі абозы польскай арміі. У польскім абозе поўна гусей, курэй і свінняў. Відаць, што ўсё гэта не куплялася. Хлопцы-казачаты паводле свайго звычаю пачалі паляваць на ўсё, што кепска ляжала на польскіх вазах. Толькі і чуваць было “пся крэў” ды смех казакоў, калі ўдавалася нешта сцягнуць».

Уваскрэслая Польшча супраць новай Расіі

Патрыятычны польскі плакат 1920 г. «Гэй! Хто паляк – у штыкі!!»; сатырычны савецкі плакат на тую ж польскую тэму

У адрозненне ад Грушэўскага, Пятлюры і іншых «прафесійных» украінцаў, палякі ў 1918 – 1920 гг. праявілі бясспрэчны прафесіяналізм у «разбудове дзяржавы». Польшча ўваскрэсла пасля Першай сусветнай вайны літаральна з небыцця – з трох частак, якія належалі Расійскай, Германскай і Аўстра-Венгерскай імперыям. Амаль паўтара стагоддзя палякі жылі без сваёй дзяржавы. Нават чыгуначныя пуці ў новай краіне былі розныя: у былой «рускай Польшчы» – шырокія, у астатніх частках – еўрапейскія, вузейшыя. Давялося і іх перашываць пад адзін стандарт. Але памяць пра славу старой Польскай дзяржавы, імпэтны правадыр Юзаф Пілсудскі і мноства грамадзян, гатовых ваяваць за ідэю вялікай Польшчы, вярнулі Варшаву на геапалітычную карту Еўропы.

Пасля сыходу немцаў з Расіі ў канцы 1918 года канфлікт новай Польшчы з чырвонай Расіяй быў непазбежны. Палякі хацелі аднавіць Рэч Паспалітую ў максімальных гістарычных межах – з Літвой, Галіччынай, Валынню і Беларуссю. А бальшавікі марылі пра сусветную рэвалюцыю пад лозунгам «Даеш Варшаву!», які намаўлялі крычаць чырвонаармейцаў перад атакай.

Створанае з ветэранаў Першай сусветнай вайны, якія ваявалі ў арміях трох імперый, польскае войска ўяўляла з сябе грозную сілу. У яго было шмат зброі, баепрыпасаў, аэрапланаў і заходніх інструктараў – пераважна французаў. Характэрна, што першую ў гісторыі бамбардзіроўку Кіева з паветра, паводле савецкіх звестак, правялі менавіта палякі 19 красавіка 1920 года. Праўда, выглядала гэта даволі смешна: прыляцела колькі «этажэрак», панакідала лёгкія бомбы, але нічога не разбурыла – адно напалохала.

Чырвоная Армія ў 1920 годзе, наадварот, была надта знясілена двухгадовай грамадзянскай вайной. Яна страціла многа найбольш актыўных байцоў і камандзіраў, стамілася, перажыла эпідэмію тыфу. Дэфіцыт асабовага складу быў настолькі востры, што ў чырвоныя часці, якія перакідвалі на польскі фронт, уключылі нават былых белагвардзейцаў з арміі Дзянікіна, што здалася пад Наварасійскам. Тым не менш гэтае воінства знайшло ў сабе сілы перайсці ў контрнаступ. Здачу Кіева палякамі прадвызначыў прарыў 1-й Коннай арміі Будзённага, якая пераправілася цераз Днепр у раёне Екацярынаслава, дзе яе ніхто не чакаў. Апасаючыся абыходу з поўдня, польскія войскі ачысцілі Правабярэжжа. А з Беларусі вырушыў у наступ на Варшаву Заходні фронт Міхаіла Тухачэўскага. Аднак узяць сталіцу Польшчы не ўдалося. Вайна скончылася нічыёй і Рыжскім дагаворам 18 сакавіка 1921 года, паводле якога Галічына і Валынь засталіся пад Польшчай. Мала хто памятае, што ў якасці суб’екта міжнароднага права яго падпісала не толькі РСФСР, але і УССР – Украінская Сацыялістычная Савецкая Рэспубліка (менавіта ў такім парадку стаялі тады словы ў яе назве). Савецкі Саюз з’явіўся толькі на год пазней. У асадку апынуўся Пятлюра. Яго УНР знікла з карты, а сам ён ператварыўся ў эмігранта. Як напісаў прыкладна ў той час украінскі паэт і дыпламат Аляксандр Алесь:

Ці не маці для нас

І для ўсіх УНР?

Манархіст ты ці левы эсер,

Друг ці вораг ты – мера адна…

І стаіць УНР, як карова дурна.

Пераклаў з рускай і ўкраінскай В. Рубінчык паводле: Олесь Бузина. Чудо на Днепре (14.05.2010)

Ад перакладчыка

Ладную частку спадчыны яркага кіеўскага аўтара Алеся Бузіны (нар. 13.07.1969, забіты 16.04.2015) складае публіцыстыка з дамешкам іроніі, звернутая ў мінулае. На «беларускай вуліцы» нечым падобным займаўся і займаецца Сяргей Крапівін, на «яўрэйскай» – Міхаэль Дорфман. Пераклад нарыса пра польскую акупацыю Кіева прымеркаваны да стагоддзя падзеі.

Далёка не ўсё ў тэкстах Бузіны мне блізка, аднак «чырвоныя рысы» ён не перакрочваў. У 2017 г. абурыла тое, што яго кнігі былі выдалены з мінскай міжнароднай выставы (не без удзелу «Нашай Нівы», якая занесла іх у разрад «антыўкраінскай літаратуры»). Зусім не спадабаліся і адказы «вялікай гуманісткі» на пытанні расійскага карэспандэнта:

– Вы ведаеце, хто такі Алесь Бузіна?

– Каторага забілі?.. Але тое, што ён казаў, таксама ўзмацняла злосць.

 – То бок такіх трэба забіваць?

– Я гэтага не кажу. Але я разумею матывы людзей, якія гэта зрабілі.

No comments.

* * *

Да пяцігоддзя забойства літаратара выданне «Эхо Киева» апублікавала цытаты з артыкулаў А. Бузіны 2010-х гг. Па-мойму, і яны заслугоўваюць перакладу на беларускую. Напрыклад:

Любое грамадзянскае процістаянне калі-небудзь выдыхаецца. Тады людзі азіраюцца наўкол і пытаюць сябе: «За што ж мы білі адно аднаго?» Дзеля чаго ўсе гэтыя ахвяры?

«Хто заплаціць за кроў?» – пісаў кіяўлянін Булгакаў. Ніхто не заплаціць. Значыць, не ліце яе. Ні сваю, ні чужую. Не адмыецеся, якія б «шляхетныя» ідэі вы ні вызнавалі.

Мяне пытаюцца, на чыім я баку сёння. Адказваю: на баку ЗАКОНА і МІЛАСЭРНАСЦІ. Гэта не слабадушнасць. Гэта мая фамільная традыцыя. Мой прадзед па кудзелі – царскі афіцэр – адмовіўся ўдзельнічаць у Грамадзянскай. Мой дзед па мячы – у 1919 г. сышоў ад чырвоных, але і да іншых колераў смуты не прыстаў. Затое адваяваў сваё ў Айчынную.

Апублiкавана 25.04.2020  18:45

Прощайте, Зорин, Баух, Кабаков…

Всё чаще покидают нас творческие люди, прославившиеся в ХХ веке. Постараемся их помнить – перечитывать их книги, пересматривать фильмы.

* * *

31 марта ушёл Леонид Зорин (1924, Баку – 2020, Москва).

«Был слишком брезглив, чтобы быть терпимым»

«Напишите комедию в стихах, как Грибоедов!» — предлагает Костик Соеву в «Покровских воротах». «Он плохо кончил!» — парирует автор сатирических куплетов.

Леонид Генрихович Зорин (настоящая фамилия Зальцман – belisrael) писал стихи, пьесы и прозу. К его детской стихотворной пробе пера благосклонно отнесся Максим Горький. Театральный дебют Зорина состоялся в Малом театре, а впоследствии спектакли по его пьесам не только регулярно ставились, но и запрещались: в последний момент цензура могла снять со сцены уже готовую постановку. Причина понятна — отменное чувство иронии и острое слово радовали читателей и зрителей и раздражали власти.

Дело в том, что Зорин был не просто писателем, а еще и писателем-литературоведом. Он с отличием окончил филологический факультет Азербайджанского государственного университета имени Кирова (сейчас — Бакинский государственный университет), а после — в 1947 году — Литературный институт имени Горького. Он не просто иронизировал и высмеивал или серьезно говорил о любви и смерти. Он делал это с оглядкой на традицию. Так стоит ли удивляться, что публика обожала его тексты, цитаты из них тут же становились пословицами. Читатели и зрители могли не распознать литературной игры, но подсознательно чувствовали вес зоринских слов и фраз. Они любили его пьесы «По московскому времени», «Друзья и годы», «Энциклопедисты», «Варшавская мелодия», «Карнавал», романы «Старая рукопись», «Странник», «Злоба дня».

Как бы ни шутил Леонид Зорин про Грибоедова, фильм «Покровские ворота», снятый Михаилом Казаковым в 1982 году по одноименной пьесе драматурга, абсолютно точно стал «Горем от ума» ХХ века. Он буквально весь до последней реплики эпизодического персонажа вошел в язык, рассыпавшись на мемы. «Афоризм примиряет нас с правдой, даже делает ее живописной», — сказал как-то Леонид Зорин.

«Лента.ру» собрала лишь некоторые из ставших афоризмами высказывания Леонида Зорина.

* * *

Скромный автор стремится не солгать. Большой — ставит целью сказать правду.

Всякий роман поэта с властью кончается плохо, и в особенности когда он кончается хорошо.

Профессия публична, а чувство интимно. Лишь у безумцев, пошедших в политику, их профессиональные чувства требуют публики и подмостков.

Мы ценим правила, а любим исключения.

Дурной человек с хорошим характером предпочтительнее, чем хороший — с дурным.

Бойтесь убежденных людей, бегите от аскетов и праведников — они никогда вас не пожалеют.

Счастье то, что не выясняют. Его чувствуют…

Драматург Леонид Зорин (у микрофона) и шахматист Михаил Ботвинник. Фото: Михаил Пазий / PhotoXPress

Ваши беды не трогают никого? Это не худшее. Они могли радовать.

Мало кто слышит крик, но все ловят шепот.

Был слишком брезглив, чтобы быть терпимым.

Нетерпимость придает мысли законченность.

Любая идея дешевле жизни. Даже идея о ценности жизни.

Для примитивных организмов трупный яд сладок.

Жизнь — это маленькие победы и окончательное поражение.

Источник

* * *

13 апреля не стало Эфраима (Ефрема) Бауха (1934, Бендеры – 2020, Петах-Тиква)

Писатель, переводчик и руководитель израильского Пен-клуба Эфраим Баух – личность легендарная. В интервью Jewish.ru (2015 г.; мы приводим отрывки – belisrael) он рассказал о русской и ивритской литературах и о мостике, который он между ними построил.

– Я родился в Молдове. Папа был блестящим юристом, знал много языков, в том числе иврит и эсперанто, учился во Франции. В начале войны он успел вывезти нас из Бендер, а сам погиб под Сталинградом. Когда после войны мы вернулись домой, мама, работавшая секретарем в банке, на скудные гроши умудрилась нанять раввина, чтобы тот меня научил читать каддиш. Но ребе был учителем еще в старых ешивах и заставлял меня заучивать целые главы из пророка Исайи. В одиннадцать я знал наизусть всю книгу Экклезиаста. Знал иврит, но скрывал это. Помню, как слушал по радио новости о создании государства Израиль. Помню, как мама вошла и сказала: «Убили Михоэлса». Настали ужасные времена, разворачивалось «дело врачей». Помню, как ввели смертную казнь. Много лет спустя, в 2003-м, я приехал на то место, где стоял наш дом. И увидел рядом с этим местом камень, на котором было написано, что именно здесь были расстреляны евреи города Бендеры. А мы даже и не знали этого, вернувшись туда после войны.

– Это правда, что вас усиленно вербовали органы?

– Да, я же отлично учился на геологическом факультете Кишиневского университета, получал сталинскую стипендию, и однажды меня пригласили на встречу. И человек с вонюче-сладкой улыбочкой начал объяснять, что я должен им «помогать». «Что, быть стукачом?» – спросил я. «Ну, зачем вы так грубо…» – ответил он. Потом они приезжали ко мне на «Победе» с занавесками на окнах, требовали, чтобы я подписал бумаги о сотрудничестве. Но я не согласился и ничего подписывать не стал. И в результате не попал в аспирантуру. Потом меня пригласили работать в газету «Молодежь Молдавии»: писал-то я с 15 лет. Когда в 1953 году меня за две книжки стихов приняли в Союз писателей, оказался в Переделкино, в Доме творчества, где попал в круг Вознесенского, Богуславской, Туровской, Межирова, Шкловского… Даже с Райкиным познакомился. Они все были поражены, узнав, что я свободно читаю на иврите. Они же помогли мне поступить на высшие литературные курсы. А брат моей жены был сионистом, они изучали иврит в одной из первых таких групп в Ленинграде, и когда случилась эта история с самолетом (см. «Самолетное дело» – Прим. ред.), их арестовали, хотя они в ней не участвовали. Он просидел в тюрьме три года. И как только вышел, тут же уехал в Израиль вместе с моими родителями. А я успел поработать на киностудии, но уже начал готовиться к отъезду.

– И что стало последним толчком?

– Думаю, «они» о моих планах знали. В 1976 году мою книгу отказались печатать, и в январе 1977 года мы с женой Аллой подали документы на выезд. Выехать удалось уже 5 июня. Это была тяжелейшая дорога, таможенники всячески издевались над нами. Только 7 июля мы пересекли границу СССР.

Помню, когда уже в Израиле вышли из самолета, была дикая жара. «Знал, что здесь жарко, но чтобы так…» – сказал я. Сразу пошел работать: издавал брошюры, газеты для советских евреев. До меня здесь уже выходил журнал «Сион», первым редактором был Давид Маркиш (писатель, сын Переца Маркиша, расстрелянного по делу Еврейского антифашистского комитета. – Прим. ред.). Но у него был недостаток – он не любил работать… Мне предложили стать редактором. Потом я занялся переводами: переводчиков тогда было крайне мало, а я переводил с листа, без подстрочника. Очень много переводил и этим зарабатывал.

– Есть ли вообще такой феномен как израильская ивритоязычная литература?

– Конечно. Литература на иврите возникла во второй половине XIX века, и надо сказать, что первые израильские писатели приехали именно из России: Бялик, Альтерман, Гольдберг, Шлёнский, Бренер. Кстати, Гольдберг перевела на иврит «Войну и мир», а Шлёнский – «Евгения Онегина». Да, иврит, на котором они говорили в России, был более громоздок. Сейчас он чище, более гибкий. И всё же основа – язык Танаха. Был период, когда влияние русской литературы и поэзии очень ощущалось. Бялик – это же просто ивритский Пушкин!

– В чем особенности стиля ивритоязычных писателей? Не излишне ли он велеречив?

– Нет, не думаю, его не сравнить с патетикой русского языка. Иврит – язык более экономный. Но вся эта литература выросла из Библии. Отсюда и стиль, и разнообразие тем. Библия ведь очень лаконична. И в литературе это ощущается. И еще… Еврей всегда на крайних позициях. И писатель – или левый, или правый. Нет середины. Взгляды совершенно полярны.

Э. Баух

– Сейчас идет новая волна репатриантов. Многие предпочитают этого не замечать, даже Дина Рубина сказала, что не видит никакой новой волны… Есть какой-то потенциал у русскоязычной литературы в Израиле?

– Волна есть, и она большая. Что же касается потенциала… Конечно, это эмигрантская литература. Да, в ней есть нечто интересное, связанное именно с Израилем. Писателям из бывшего СССР приходится нелегко, даже Дина Рубина вначале зарабатывала на жизнь мытьем полов. И в литературу вошла не здесь, а в России. И Игорь Губерман ездит по всему миру, хотя понимает, что нет для него лучше места для жизни, чем Израиль. Григорий Канович живет здесь и продолжает писать на литовском и русском.

– Плавильного котла не будет?

– Нет. Вот я ощущаю иврит как родной язык. Я издал книгу стихов на иврите. Сам перевел на иврит то, что написал на русском. И думал сначала, что полностью растворюсь в стране. Но это невозможно! Я жил в России, я впитал традиции русской классики. И не надо растворяться. Надо оставаться собой! Я приехал в 43 года, а сейчас мне 82… Я прожил две жизни. Пусть так и будет.

Источник

* * *

18 апреля скончался Александр Кабаков (1943, Новосибирск – 2020, Москва)

Александр Абрамович Кабаков родился в эвакуации. Его отец был военным инженером, так что детство писателя прошло в военных городках в Орше и в Капустином Яру, где был расположен первый советский ракетный полигон. «После этого надо было где-то учиться – и был выбран Днепропетровский университет, потому что там были ракетные специальности, а я был под большим влиянием отца… Инженер из меня вышел, впрочем, плохой, – рассказывал Кабаков в интервью Татьяне Бек. – Я долго, насколько это возможно для человека умственного труда, вел растительный образ жизни. Я долго ничего по-настоящему не умел. Начинал и бросал. Мне было скучно дописывать. Не любил работать. Был патологически ленивым. Сейчас-то я очень много работаю – работаю за то, что недоработал в молодости».

С 1972 года Кабаков профессионально занимается журналистикой, работал корреспондентом газеты «Гудок», заместителем главного редактора «Московских новостей», с 1995 года он колумнист «Коммерсанта», публиковался и в других серьезных изданиях.

Как писатель Кабаков впервые заявил о себе в 1975 году, когда начал печатать в «Литературке» юмористические рассказы. Но знаменитым Александр Абрамович проснулся только через тринадцать лет, когда вышел его роман «Невозвращенец». С тех пор он выпустил более десяти книг. Писатель представляет своего читателя как «интеллигентную горожанку, замученную училку, инженершу и ее мужа, если он есть» и считает себя очень счастливым человеком: «всё сбылось с троекратным превышением!»

А. Кабаков, 2011 (фото Д. Рожкова отсюда)

Александр Кабаков был председателем жюри премии «Русский Букер-2006». По произведениям Александра Кабакова сняты фильмы «Десять лет без права переписки» (режиссёр В. Наумов, 1990) и «Невозвращенец» (режиссёр С. Снежкин, 1991). Книги Кабакова изданы во многих странах мира, в том числе в США, Франции, Германии, Италии, Испании, во всех скандинавских странах, Японии и Китае.

Источник

См. также интервью с А. Кабаковым в журнале «Лехаим», 2010 г.

От редактора belisrael

Вспомнил и подготовил В.Р., Минск

Не забывайте о поддержке активных авторов сайта, которые тратят немало своего времени ради поддержания высокого уровня публикуемых материалов. Адреса для связи с ними приводились не раз.

Опубликовано 19.04.2020  13:25

Зміцер Дзядзенка. «Што ж ты дрыстануў, спадарок?» (бел./рус.)

«Што ж ты дрыстануў, спадарок?»

Зміцер Дзядзенка

Гога расплюшчыў вочы і пацягнуўся. Яркія сонечныя промні прабіваліся нават праз шчыльныя фіранкі, паказваючы, што ўжо даўно пачаўся дзень.

Нахабнае сонца Гогу не бянтэжыла: калі прачнуўся, тады і раніца. А зранку ён спяшацца не любіў, нават калі ранак пачынаўся пасля дванаццатай гадзіны. Прыняўшы душ, ён павольна, шоргаючы тапкамі, зайшоў на кухню і ўключыў апошні альбом Свідрыгайлы Докшыцкага — гэта быў яго ўлюбёны спявак. Мужны барытон хрыплавата завёў:

Я сам табе падставіў левы бок —

Дык што ж ты дрыстануў, спадарок?

Ах, якія гэта былі песні! У іх было ўсё: і рызыкоўны блатны фарт, і туга па маме, і вера ў сапраўдных карашоў… Свідрыгайла Докшыцкі быў зоркай блатной песні, ён бясконца мільгацеў на канцэртах і ў разнастайных тэлешоў. Яго новы альбом «Што ж ты дрыстануў, спадарок?» ужо месяц трымаўся на вяршынях музычных чартаў.

Падпяваючы, Гога стаў смажыць сабе яечню — надзейны мужчынскі сняданак. Спяваў ён фальшыва, але ж хіба гэта галоўнае ў песні? Галоўнае ж, каб настрой быў! А на якім месцы павінна быць “до” альбо “сі” — справа дзясятая.

У юнацтве Гога быў рафінаваным інтэлігентам. Ён нават закончыў прэстыжны гістарычны факультэт Гомельскага ўніверсітэта і адпрацаваў належныя два гады настаўнікам у школе, дзе вучыліся дзеці эліты Буда-Кашалёўскага раёна.

Аднак у душы кожнага рафінаванага інтэлігента і вытанчанага эстэта заўжды ёсць месца няголенаму басяку. У Гогі блатная рамантыка ўзяла верх над “Лебядзіным возерам”, пагатоў што ў Буда-Кашалёве на аматараў творчасці Чайкоўскага паглядалі насцярожана — як Мікалай Першы на дзекабрыстаў.

За гады настаўніцтва Гога навучыўся імгненна і беспамылкова адшукваць слабое месца ў ахвяры, калі аглядаў, каго з класа выклікаць адказваць хатняе заданне. Праводзячы пальцам па радках класнага журнала, ён навучыўся чакаць і трымаць паўзу. А выслухоўваючы прэтэнзіі ад бацькоў сваіх вучняў, ён канчаткова пераканаўся, што маса людзей не вартая павагі.

Урэшце Гога апынуўся на сцяжыне крыміналу і стаў кілерам. Не апошнюю ролю ў гэтым згулялі і папулярныя песні Свідрыгайлы Докшыцкага, якія несліся літаральна з кожнага кухоннага камбайна…

У гэтую раніцу ў кілера не было ніякіх пільных справаў. Седзячы за сталом у адных майтках, ён задуменна тыкаў відэльцам у яечню, палітую кетчупам, і шчасліва мычаў ва ўнісон з рытмічным матыўчыкам: “Для мяне шчэ не сабралі аўтазак”.

Раптоўны званок у дзверы прагучаў дысанансам. Гога нікога не чакаў, таму насцярожыўся і выключыў музыку.

Зірнуў у вочка — за дзвярыма стаялі два мужчыны пры парадзе: шэрыя італьянскія касцюмы, гальштукі — у аднаго чырвоны, у другога сіні. Тым не менш нават праз гэтую спецвопратку менеджараў у абодвух, быццам німбы, над плячамі праступалі пагоны з вялікімі зоркамі.

Яны цярпліва чакалі на лесвічнай пляцоўцы, пакуль Гога накідваў на сябе махровы халат. Баяцца яму не было чаго: слядоў пасля сябе ён не пакідаў. А калі б яго прыйшлі арыштоўваць, дык гэта яўна былі б не гэтыя госці — выглянцаваныя і дагледжаныя, як манекены ў вітрыне на цэнтральным праспекце.

Калі Гога адчыніў дзверы кватэры, наведнікі ветліва сказалі яму “дабрыдзень” і без дазволу зайшлі, уладна пасунуўшы яго з дарогі.

— Георгій Валянцінавіч, — звярнуўся да гаспадара сіні гальштук.

— Спадар Гога, — перапыніў яго напарнік. — Вы зразумелі, хто мы, таму не будзем марнаваць час, а паспрабуем дамовіцца. Не хочацца вам замінаць снедаць, таму давайце пройдзем на кухню: вы будзеце даядаць сваю яечню, а мы раскажам у двух словах, чаго мы хочам ад вас.

З гэтымі словамі абодва, як завадныя салдацікі, прайшлі на кухню, дзе ўжо астыў сняданак Гогі.

Есці ўжо не хацелася. Гаспадар пераставіў талерку ў ракавіну і запытальна зірнуў на няпрошаных гасцей:

— Ну?

— Мы ведаем, чым вы зарабляеце на жыццё, — зноў загаварыў сіні гальштук. — І ў нас ёсць для вас замова.

Гога раскрыў рот: пачутае настолькі не змяшчалася ў яго галаве, што яна пагражала раскалоцца, як спелы кавун.

Другі з гальштукаў тым часам падхапіў эстафету:

— Мы ведаем вашую біяграфію, спадар Гога, і разлічваем, што вы не згубілі тыя патрыятычныя ідэалы, якія прывялі вас у свой час на студэнцкую лаву гістфака. Вы, безумоўна, памятаеце, што сёлета наша краіна святкуе стагоддзе Вялікай Перамогі. І ў гэтую слаўную гадавіну асабліва непрыемна, што сярод нас застаюцца адшчапенцы, якія зневажаюць памяць продкаў і кладуць чорны цень на слаўнае імя нашага народу. У той вайне, як вядома, загінуў кожны другі жыхар нашага краю. І іхны попел грукае ў нашыя сэрцы, калі хтосьці добраахвотна называе сябе “нацы”. Такія людзі нявартыя таго, каб дыхаць адным з намі паветрам, нават калі яны спрабуюць падступна схавацца за нейкімі хітрымі прыстаўкамі — напрыклад, “грамар-нацы”… Вы згодны?

Гога не мог вымавіць ні слова і толькі пераводзіў позірк з аднаго свайго госця на другога. І замест дзвюх пар вачэй бачыў бязлітасна наведзеныя на яго чатыры рулі надзейнага пісталета “Глок”. Не было ў яго выбару — трэба было пагаджацца.

— Бачу, што згодны, — прагаварыў наведнік. — Вось тут грошы і партрэт чалавека, які ганьбіць нашу памяць.

Невядома адкуль у яго руках з’явіўся дыпламат, і мужчына асцярожна паклаў яго на стол — якраз на тое месца, дзе яшчэ нядаўна стаяла ў Гогі талерка з яечняй.

…Толькі пасля сыходу гасцей кілер адчыніў дыпламат і ўзяў фотку, якая ляжала паўзверх акуратна ўпакаваных пачкаў грошай. Хвіліну ён тупа узіраўся ў няголены мужчынскі твар, пасля чаго прамармытаў: “Што ж ты дрыстануў, спадарок?”

З фатаграфіі на яго глядзеў вядомы сотням тысяч і такі шанаваны Гогам Свідрыгайла Докшыцкі.

Зміцер Дзядзенка / Еўрарадыё

* * *

«Чего ж ты дристанул, мой панок?»

Змитер Дяденко

Гога открыл глаза и потянулся. Яркие солнечные лучи пробивались даже через плотные шторы, показывая, что уже давно начался день.

Нахальное солнце Гогу не смущало: когда проснулся, тогда и утро. А спозаранку он спешить не любил, даже если утро начиналось после двенадцати часов. Приняв душ, он медленно, шаркая тапками, зашёл на кухню и включил последний альбом Свидригайлы Докшицкого – это был его любимый певец. Мужественный баритон хрипловато завёл:

Я сам тебе подставил левый бок –

Так чего ж ты дристанул, мой панок?

Ах, какие это были песни! В них было всё: и рискованный блатной фарт, и тоска по маме, и вера в настоящих корешей… Свидригайло Докшицкий был звездой блатной песни, он бесконечно мелькал на концертах и в разнообразных телешоу. Его новый альбом «Чего ж ты дристанул, мой панок?» уже месяц держался на вершинах музыкальных чартов.

Подпевая, Гога стал жарить себе яичницу – надёжный мужской завтрак. Пел он фальшиво, но ведь разве это главное в песне? Главное же, чтобы настрой был! А на каком месте должно быть «до» или «си» – дело десятое.

В юности Гога был рафинированным интеллигентом. Он даже окончил престижный исторический факультет Гомельского университета и отработал надлежащие два года учителем в школе, где учились дети элиты Буда-Кошелёвского района.

Однако в душе каждого рафинированного интеллигента и утончённого эстета всегда есть место небритому босяку. У Гоги блатная романтика взяла верх над «Лебединым озером», тем более что в Буда-Кошелёве на любителей творчества Чайковского посматривали настороженно – как Николай Первый на декабристов.

За учительские годы Гога научился мгновенно и безошибочно отыскивать слабое место у жертвы, высматривая, кого из класса вызвать отвечать домашнее задание. Проводя пальцем по строкам классного журнала, он научился ждать и держать паузу. А выслушивая претензии от родителей своих учеников, он окончательно убедился, что масса людей не стоит уважения.

В конце концов Гога оказался на тропе криминала и стал киллером. Не последнюю роль в этом сыграли и популярные песни Свидригайлы Докшицкого, доносившиеся буквально из каждого кухонного комбайна…

В то утро у киллера не было никаких неотложных дел. Сидя за столом в одних трусах, он задумчиво тыкал вилкой в яичницу, политую кетчупом, и счастливо мычал в унисон с ритмичным мотивчиком: «Для меня ещё не собран автозак».

Внезапный звонок в дверь прозвучал диссонансом. Гога никого не ждал, а потому насторожился и выключил музыку.

Глянул в глазок – за дверью стояли двое мужчин при параде: серые итальянские костюмы, галстуки – у одного красный, у другого синий. Тем не менее даже через эту спецодежду менеджеров у обоих, словно нимбы, на плечах проступали погоны с большими звёздами.

Они терпеливо ждали на лестничной площадке, пока Гога накидывал на себя махровый халат. Бояться ему не было чего: следов после себя он не оставлял. А если бы его пришли арестовывать, это явно были бы не такие гости – отглянцованные и ухоженные, как манекены в витрине на центральном проспекте.

Когда Гога открыл дверь квартиры, посетители вежливо сказали «добрый день» и без разрешения вошли, властно оттеснив его с дороги.

– Георгий Валентинович, – обратился к хозяину синий галстук.

– Господин Гога, – прервал его напарник. – Вы поняли, кто мы, поэтому не будем терять время, а попробуем договориться. Не хочется вам мешать завтракать, поэтому давайте пройдём на кухню: вы будете доедать свою яичницу, а мы расскажем в двух словах, чего хотим от вас.

С этими словами оба, как заводные солдатики, прошли на кухню, где уже остыл завтрак Гоги.

Есть уже не хотелось. Хозяин переставил тарелку в раковину и вопросительно взглянул на непрошеных гостей:

– Ну?

– Мы знаем, чем вы зарабатываете на жизнь, – снова заговорил синий галстук. – И у нас есть для вас заказ.

Гога раскрыл рот: услышанное настолько не умещалось в его голове, что она угрожала расколоться, как спелый арбуз.

Второй из галстуков тем временем подхватил эстафету:

– Мы знаем вашу биографию, господин Гога, и рассчитываем, что вы не утратили те патриотические идеалы, которые в своё время привели вас на студенческую скамью истфака. Вы, безусловно, помните, что в этом году наша страна празднует столетие Великой Победы. И в эту славную годовщину особенно неприятно, что среди нас остаются отщепенцы, оскорбляющие память предков и бросающие чёрную тень на славное имя нашего народа. В той войне, как известно, погиб каждый второй житель нашего края. И их пепел стучит в наши сердца, когда кто-то добровольно называет себя «наци». Такие люди не заслуживают того, чтобы дышать с нами одним воздухом, даже если они пытаются коварно спрятаться за всякими хитрыми приставками – например, «граммар-наци»… Вы согласны?

Гога не мог произнести ни слова, лишь переводил взгляд с одного своего гостя на другого. И вместо двух пар глаз видел безжалостно наведённые на него четыре дула надёжного пистолета «Глок». Не было у него выбора – надо было соглашаться.

– Вижу, что согласны, – проговорил посетитель. – Вот здесь деньги и портрет человека, позорящего нашу память.

Неизвестно откуда в его руках появился дипломат, и мужчина осторожно положил его на стол – как раз на то место, где ещё недавно стояла у Гоги тарелка с яичницей.

…Лишь после ухода гостей киллер открыл дипломат и взял фотку, лежавшую поверх аккуратно упакованных пачек денег. Минуту он тупо вглядывался в небритое мужское лицо, после чего пробормотал: «Так чего ж ты дристанул, мой панок?»

С фотографии на него смотрел известный сотням тысяч, такой почитаемый Гогой Свидригайло Докшицкий.

Перевёл с белорусского WR по рукописи, предоставленной автором

Опубликовано 16.04.2020  06:50

Д. Симонов. Время собирать камни

Наследие еврейских авторов – выходцев из Беларуси до сих пор является предметом культурологических и политических дискуссий. Предлагаю читателям краткий обзор событий и тенденций, связанных с этой темой. Информационными поводами к публикации послужили выставка «Шрага Царфин. Ведущий к свету» в Национальном художественном музее Республики Беларусь (6.12.2019 – 01.03.2020) и мастер-класс «Путешествие в мир белорусских местечек» Минского общества еврейской культуры имени Изи Харика (МОЕК), состоявшийся 9 февраля 2020 г. в рамках этой выставки.

Афиша к выставке

Елизавета Мальцева – руководитель МОЕКа 

Во всем мире, а особенно в интеллектуальных кругах Центральной и Восточной Европы, не прекращаются дискуссии о национальных корнях Парижских художественных школ. Речь идет о «Плавучей прачечной» “Бато-лавуар” (Модильяни, Пикассо и др.), а также об «Улье», где в состоянии гремучей смеси творческо-личных отношений взаимодействовали Шагал, Сутин, Кикоин, Кремень и другие еврейские художники с белорусской «пропиской», русская «Маревна», болгарин Паскин, японец Фужита (иногда пишут Фузита) и другие фигуры художественного андеграунда начала ХХ века. Впоследствии к кругу белорусских парижан примкнул Ш.Царфин.

Полемика актуальна для анализа Витебской, Лондонской, Нью-Йоркской, Лодзинской и других «школ». Указанная проблема поднимается в беседе с Юрием Крупенковым и Юрием Абдурахмановым о русско-советской, белорусской, французской и еврейской школах живописи. Так, Ю. Крупенков акцентировал внимание на формально-стилистической преемственности большинства белорусских художников советского периода с академической и реалистической традицией XIX века. В своих лекциях и экскурсиях Ю. Абдурахманов, куратор многочисленных проектов, посвященных еврейскому художественному наследию Беларуси (в том числе упомянутой выставки в НХМ), отмечает особую эмоциональную и чувственную отзывчивость еврейских художников из черты оседлости. Однако, на наш взгляд, они в этом смысле не сильно отличаются не только от принципиально космополитичного В. Стржеминьского (Владислав Максимилианович Стржеминский, также Стшеминьский, 1893, Минск — 26 декабря 1952, Лодзь — русский, польский и белорусский художник-авангардист, теоретик унизма в абстрактном искусстве) или «беспринципной» Н. Ходасевич-Леже (которую с легкой руки О. Лукашевича – автора сериала о белорусских художниках Парижской школы могут принять за хасидку), но и «сапраўдных беларусаў» М. Филипповича, М. Севрука, А. Сергиевича, российско-имперского мистика Д. Стеллецкого (Дмитрий Семёнович Стеллецкий, 1875, Брест-Литовск, — 1947, Париж — русский скульптор, живописец, иконописец и театральный художник) и т.д.

Искусствоведческая позиция Абдурахманова связана с его скептическим отношением, с одной стороны, к академической, реалистической, натуралистической традициям, а с другой стороны, к любому беспредметному искусству, а также концептуализму, перформенсам и т.д. как к недостаточно выразительным средствам для отражения мировосприятия человека ХХ века.

Юрий Абдурахманов 

В свою очередь, топ-менеджер белорусской редакции «Радио Свобода/Свободная Европа» Ф. Вечёрка и квазиоппозиционный депутат В. Воронецкий на очередном «Мова-фэсце», проходившем 22.02.2020 в минском культурном хабе ОК-16, напомнили о вновь обострившемся споре «славян между собою» за наследие Шагала и других белорусских парижан. Последние видятся как культурные супергерои, заложившие, наряду с представителями идишистско-гебраистской литературы и татарской народной культуры, краеугольные камни в фундамент мультиэтнического самосознания новой органически целостной белорусской нации. Выбор персоналий, вероятно, связан с их сравнительной «безопасностью» – они вряд ли могут быть использованы антибелорусскими силами в качестве инструмента.

Присутствовавший на «Мова-фэсце» российско-украинский философ сравнил наблюдаемый процесс национально-романтического воссоздания государственности с позитивным мифотворчеством, характерным для периода становления государственных наций стран Западной и Восточной Европы XVII – начала ХХ вв.

В российском искусствоведении присутствуют субъективистские отсылки живописного наследия Витебска начала ХХ века к традиции «Мира искусства». Белорусский искусствовед Абдурахманов видит источник вдохновения Шагала в позднем русском лубке (в свою очередь связанном с традицией западноевропейской гравюры) и тем самым оппонирует белорусофильским притязаниям на региональную исключительность уникальной среды порубежья, сводимой в наиболее вульгарных интерпретациях к влиянию белорусской деревни. В защиту этнографически-регионалистской версии источников творчества Шагала можно сравнить его работы с иллюстрациями к Агаде и другим еврейским религиозным и светским книгам.

Говоря о связи оригинального творчества местных гениев с окружающей их языковой, культурно-природной, социально-экономической, политико-правовой, архитектурно-ландшафтной средой, нельзя не отметить влияния линий и фактур специфического известного шагаловского пейзажного ландшафта на современный облик исторического центра Витебска. Впрочем, этот облик во многом определяется православными новоделами, возникшими в постсоветский период на месте своих предшественников, уничтоженных во время советской бомбардировки 1943 г. и хрущевской борьбы с культовыми зданиями.

Современным Смиловичам с точки зрения сохранения памяти об этнонациональных истоках творчества Сутина и Царфина повезло еще меньше. (О современных радостях и трудностях продвижения наследия Царфина и Сутина читайте в материале И. Ганкиной). Можно согласиться с Абдурахмановым, что слава Шагала затмевает даже более ценимого критиками и арт-рынком Сутина, не говоря уже о куда менее известном Царфине. В его представлении творчество искренне безумствующих гениев однозначно более ценно, чем гениальный пиар-менеджмент шагаловской семейной корпорации, сравнимый по результативности с высшими достижениями апостолов сюрреализма и поп-арта (С. Дали, Э. Уорхола и др.) При этом творческая и человеческая биография Царфина выглядит куда более загадочной, чем истории жизни не только Шагала, но и Сутина. Как свидетельствуют родственники Царфина, участвовавшие в церемонии открытия выставки, а также персонажи документального фильма З. Котович по сценарию Абдурахманова, а также развернутые устные комментарии последнего, художник отличался экстравагантным даже по критериям той эпохи отношением к своему творчеству. Согласно фильму, Царфин был совершенно не способен говорить ни о чем, кроме своего понимания живописи. Однако по другим свидетельствам как раз свое оригинальное видение отношения «мир – воспринимающий его субъект» Царфин тщательно скрывал и мистифицировал. Из фильма мы не узнаем о маниакальном стремлении к уничтожению отдельных, каким-то произвольным образом отобранных произведений (некоторые из них были восстановлены реставраторами и дилерами на потребу арт-рынка буквально из обрезков). Это роднит Царфина с Сутиным, резавшим и сжигавшим свои работы 1926–1929 гг., и коренным образом отличиется от действий позднего Шагала, который креативно решал четко определенные финансовые и маркетинговые задачи.

Еще более шокирующими и сенсационными выглядят утверждения специалистов, в том числе Абдурахманова, о наличии в некоторых работах Царфина трудноразличимых архитектурных и биоморфных изображений, которые хорошо заметны только с применением особого освещения и увеличительных инструментов. Возможно, эти особенности художественного языка обусловлены мистическими поисками Царфина, принятием им какой-то своеобразной версии католицизма и т.д.

Недостаточно изученной биографии художника присущи вполне голливудские драматизм и героизм, связанные с неоднократными переездами: Смиловичи–Эрец-Исраэль–Берлин–Париж–Гренобль–Испания и т.п.; с участием в Первой мировой войне в рядах трансиорданского еврейского легиона; во французском Сопротивлении, где он отвечал за изготовление фальшивых документов и организацию перехода евреев и других беженцев в Швейцарию. Представляют интерес его особые отношения с бытовым окружением и художественной средой, творческие искания и влияния. Достаточно напомнить о его долговременном «воздержании» от выставочной деятельности и нежелании продавать свои произведения. Он весьма трепетно подходил к размещению продаваемых знакомым коллекционерам картин; известно, к примеру, что он иногда отказывался продать свою работу за большую сумму, когда его не устраивали условия развески. В этом смысле есть претензии к их экспозиции в НХМ.

Итак, уже созрели условия для подробного искусствоведческого анализа работ Царфина с использованием разнообразных инновационных методов и современных технических средств, что, между прочим, может повысить капитализацию его наследия. В настоящее время формирование рынка произведений Царфина тормозится уникально-маниакальной политикой ведущего коллекционера, который отказывается их не только продавать, но и популяризировать, экспонировать, репродуцировать, исследовать и т.п. По-видимому, ведущую роль в изучении и популяризации художника могла бы взять на себя израильская культурная общественность, но на сегодняшний день имя Царфина в Израиле малоизвестно. В Беларуси, несмотря на приобретение нескольких его работ «Белгазпромбанком», интерес к творчеству художника только начинает формироваться. С другой стороны, продвижение на западные рынки требует дополнительных усилий.

Разумеется, в широких возможностях беллитризации и кинематографического освоения судьбы художника заключена опасность излишней дальнейшей вульгаризации, как это случилось с Шагалом, Малевичем и Сутиным. В то же время особенности его творческой манеры открывают широкие возможности для экспонирования с использованием технологий виртуальной и дополненной реальности.

Скорбящие в голубом. Холст, масло. Начало 1960-х гг. 80,7х54. Коллекция группы компаний А-100

Девушки в цветах. Холст, масло. 1950-е гг. 81х60. Коллекция фонда «Наследие и время»

Фрагмент картины

Церковь св. Ронана в Локронане. Холст, масло. 1968 г. 81х60. Частная коллекция

Фрагмент этой работы: портал церкви со статуей святого и фантастическим животным за ним.

Беседующие (по версии Ю.Абдурахманова – «Смиловичские евреи»), 1952 г. Картон, гуашь, масло. 33х24. Музей «Пространство Хаима Сутина» в Смиловичах

Гора Гран-Моль (Савойский пейзаж) – около 1970 г. Картон, гуашь и масло. 65х50. Коллекция группы компаний А-100

(Все фото работ Ш. Царфина предоставлены Ю. Абдурахмановым).

От анализа художественного наследия Царфина перейдем к судьбе идишистской литературы. Автор внимательно наблюдал за мастер-классом, проходившим в НХМ в рамках выставки.

Ведущие. Перед началом 

Идишистская литература, являющаяся основным объектом изучения для участников многолетнего проекта «Идиш: язык, традиции и культуру познаем вместе», находится и в более выигрышном, и в более уязвимом положении, чем произведения пластического искусства белорусских евреев; популяризация литературы и произведений пластического искусства зависит от принципиально различных факторов. Представляется, что живая традиция книжников народа Библии может несколько отличаться от доминирующих трендов современного мифотворчества. Как указала ведущая мероприятия Инесса Ганкина, наиболее созвучен работам Царфина художественный мир М. Кульбака, интерес к творчеству которого резко возрос на фоне возврата в культурно-научный оборот наследия белорусских литераторов – жертв сталинизма.

Инесса Ганкина

Участники мастер-класса обозначили проблемы стилистической и смысловой адекватности воспроизведения и восприятия оригинальных текстов, вобравших в себя богатый этнокультурный и социально-политический материал, и их переводов на разные языки. Некоторые особенности текста неизбежно ускользают от внимания читателей, критиков и даже переводчиков в силу понятных объективных обстоятельств. Тем большее значение имеют усилия энтузиастов, и тем более возрастает их ответственность за возвращение культурного наследия и исторической памяти. Если эти задачи и не отрефлексированы всеми участниками процесса, то остро ими ощущаются. Носители языка и бытовой культуры штетлов зачастую стремятся к активному взаимодействию с научно-культурным истеблишментом, преодолевая институциональные и статусные барьеры между профессионалами и дилетантами, о чем на мастер-классе говорила руководитель проекта Светлана Трифсик.

Светлана Трифсик 

В ходе работы над текстами участники группы анализируют существующие переводы и предлагают свои собственные интерпретации идишистских текстов. При этом обнаруживается различие в диалектах идиша с точки зрения словарного запаса, иноязычных включений, произношения, смысла отдельных выражений и т.д. Послевоенное поколение, к которому принадлежат все члены группы, не могло получить образование на родном языке, но все они слышали идиш дома в детстве от мам, бабушек или соседей.

С другой стороны, полученное высшее образование и общий кругозор позволяют проводить анализ текста с обращением к немецкому, польскому, английскому, французскому, украинскому и другим языкам. Реальное русско-белорусское двуязычье участников позволяет идентифицировать славянизмы в текстах на идише.

Слушатели

Алесь Астраух – составитель идиш-белорусского словаря

В то же время при анализе текстов из-за ограниченности специальных знаний в профессиональном сообществе возникает дилема «деревьев и леса», связанная с общим для историков, филологов, искусствоведов, исследователей-дилетантов и активистов недопониманием различных и разнообразных аспектов смысла рассматриваемых текстов. Становится очевидной насущная необходимость комплексного подхода к изучению этих и сопутствующих материалов, введение в оборот новых источников и т.д. Здесь вновь приходится говорить о роли и распределении ответственности, а также сотрудничестве восточноевропейских, американских и израильских элит, но уже в ином качестве, поскольку пласты литературной и фольклорной традиций разных народов, сложившиеся к концу XIX – началу XX вв., их взаимопроникновение и перемешивание образуют плодотворный субстрат для дальнейшего развития. И чем более осознанным будет отношение к этим явлениям, тем более ярким видится грядущий расцвет. Восстановление, переосмысление и начавшаяся переоценка разнонаправленных и противоречивых тенденций прошлого видятся из Минска особенно перспективными в контексте актуальной культуры Израиля, нуждающейся в более осознанном отношении как к ашкеназской, так и другим ее ветвям. Хорошей иллюстрацией к последнему тезису являются прозвучавшие в оригинале и в русском переводе отрывки из рассказа Авраама Карпиновича о Хане-Мерке – торговке рыбой из довоенного Вильно, живом носителе и интерпретаторе народных пословиц, поговорок и проклятий. Этот материал был блестяще представлен на мастер-классе Михаилом Цейтлиным и Давидом Либерманом, а их смысловой анализ фольклорного материала позволил слушателям понять особенности еврейской ментальности.

Михаил Цейтлин 

Михаил Цейтлин и Елизавета Мальцева

Давид Либерман и Светлана Трифсик

Образ Ханы-Мерке в формально-тематическом смысле отсылает к главе «Лондон, почему ты не сгоришь?» из «Мальчика Мотла» Шолом-Алейхема, где изображена незабываемо яркая Броха с ее богатым набором проклятий. В рассказе о Хане-Мерке идет речь о ее сотрудничестве с руководителем отдела языка и литературы довоенного Еврейского исследовательского института, профессором Максом Вайнрайхом, о ее романе с сотрудником института – фольклористом-этнографом. Все герои рассказа Карпиновича – реальные жители Вильно, погибшие в годы Второй мировой войны.

Мы нуждаемся в максимально трезвом отношении к разноязыкому литературному наследию (Бялика, Ахад ха-Ама, Зингера, Агнона, Бабеля, Суцкевера и т.д.). При этом воспринимать его во всей полноте совсем «без гнева и печали» не представляется реальным, а эмоциональное отношение к эстетическим характеристикам «идеологически сомнительных» и противоречивых произведений является залогом неослабевающего интереса к ним. Действительно, в какой мере великие произведения таких основоположников идишистской литературы как Менделе Мойхер-Сфорим и Шолом-Алейхем, не без основания отождествляемые с традициями критического реализма и поднимающие темы языка, религии, эмиграции, благотоворительности, коррупции, просвещения, секуляризации, эмансипации, войны, революции, торговли женщинами и др., являются энциклопедией жизни в черте оседлости? В этом смысле примечательна просионистская утопия, представленная в небольшом рассказе из сборника сороковых годов «Дом в семь окон» американской писательницы Кади Млодовски (Молодовской) – уроженки Беларуси, впервые переведенном на русский участниками проекта. В рассказе описывается до поры до времени счастливая жизнь Башке, дочки еврейского скотопромышленника, ее мужа – успешного коммерсанта и знатока Торы, заканчивающаяся драматичным разрывом семейных связей и переселением главной героини вместе с детьми в Эрец-Исраэль. Современный читатель постоянно размышляет о будущей печальной судьбе евреев Восточной Европы, оказавшихся последовательно во власти двух тоталитарных режимов. С другой стороны, развод Башке и ее отъезд напоминают о разрушении семьи в эпоху еврейской эмиграции из СССР. Кстати, на мастер-классе в НХМ прозвучало юмористическое детское стихотворение Млодовски (Молодовской) «Мантл» («Пальто») в исполнении Елены Левиковой.

Елена Левикова 

Несмотря на кажущуюся простоту этого текста, его адекватный поэтический перевод представляет собой сложную задачу из-за «сопротивления материала». Это же касается русских переводов классического стихотворения Кульбака «Звездочка» (1916), приобретшего в силу особенностей русской поэтической традиции, не свойственные ему изначально «слащавые» черты. Компромиссный с точки зрения соотношения смысла и формы белорусский перевод А. Хадановича позволил успешно разрешить эти противоречия на другой лингво-культурной почве. В рамках мастер-класса этот перевод не только прозвучал в прекрасном исполнении Давида Либермана, но и стал основой небольшого интерактива, посвященного истории насильственной эвакуации населения Беларуси из прифронтовой полосы в годы Первой мировой войны. В этой связи хочется напомнить о трагическом поэтическом тексте З. Аксельрода «Беженцы», где фигурирует отрезанная казаками еврейская голова, которая присутствовала в переводах тридцатых годов, но исчезла в поздних переводах на русский. Творчество и биография Кульбака также требуют не только ритуальной демонстрации заинтересованности, но и конкретного анализа. В этой связи обращаем внимание на уже опубликованные белорусские переводы модернистской прозы Кульбака («Панядзелак», «Мэсія з роду Эфраіма», перевод С. Шупы), а также на готовящийся перевод его последнего романа «Зелменяне» (переводчик А. Дубинин).

Участники мастер-класса в НХМ могли оценить звучание подлинника прозы Кульбака в исполнении Елены Левиковой и качество перевода, прочитанного Михаилом Цейтлином и Инессой Ганкиной. К сожалению, в определенных молодежных еврейских кругах Беларуси наблюдается скептицизм по отношению к творчеству М. Кульбака (основанный на знакомстве с не самыми удачными его произведениями и более ранними советскими переводами автора), что отличается от позиции местной белорусскоязычной элиты.

После мастер-класса. Слева направо: Д. Либерман, Е. Левикова, А. Астраух, С. Шупа, С. Трифсик, Ю. Абдурахманов, Е. Мальцева, И. Ганкина, М. Цейтлин

Подводя промежуточные итоги, следует отметить расширяющееся присутствие еврейского компонента в культурной жизни страны – от выставок современных израильских фотографов до обращения к местному культурному наследию. Но от знакомства с еврейским наследием до включения его в актуальный культурный ландшафт современной Беларуси – «дистанция огромного размера».

Дмитрий Симонов (г. Минск), специалист по социокультурным коммуникациям,

участник проекта «Идиш: традиция и культура – познаем вместе»

Опубликовано 12.04.2020  21:17

Небольшие уточнения внесены 14.04.2020  14:54