Category Archives: About politics, etc / О политике и др

И. Генадиник. Где суд, там абсурд?

Примерно десять лет назад, на основании собственного опыта с покупкой дома в 2000-х годах, я написал критическую статью о нашей судебной системе «Абсурд по вертикали», которую никто не решился напечатать. В ней говорилось:

Столкнувшись с абсурдом, который царит в наших судах на всех уровнях, я просто поразился беспредельности, наглости, безнаказанности, пренебрежением к законности, конституции, правам человека, к самому человеку. Добиваясь своих целей и пытаясь придать видимость законности своих заведомо неправосудных решений, судьи часто прибегают:

1) к искажениям в судебных протоколах показаний свидетелей и других сторон судебного процесса;

2) в мотивировочной части обоснования неправосудного решения судьи сами искажают (и даже придумывают) факты, уже зафиксированные в судебных протоколах, придавая им определённую направленность;

3) придумывают абсурдные выводы, исходя из действительных и искажённых фактов.

И в результате выносят заранее задуманные неправосудные решения, будучи не без основания уверены в своей безнаказанности. Суды более высоких инстанций при этом прикрывают нижестоящих судей при обжаловании неправосудных решений. А Генеральная Прокуратура РБ отказывается возбуждать уголовные дела по ст. 392 Уголовного кодекса РБ (заведомо неправосудное решение) на том основании, что это решение не отменено.

В больнице, где я рассказал, что надеюсь найти законность и справедливость в Верховном суде РБ, надо мной смеялась вся палата. Хотя было не 1 апреля…

Что изменилось за десять лет?

В декабре 2008 г. зарегистрированный в Беларуси фонд, прикрывающийся в своём названии словами о боевом братстве, в лице его директора Коршук одолжил у меня 4,8 млн. рублей под залог грузовика, но ничего не вернул. В декабре 2010 г. суд Партизанского района г. Минска взыскал с фонда 13,9 млн. рублей, но до этого Коршук подарила две грузовые машины, принадлежавшие фонду, другим лицам. Другого же имущества и денег у организации не нашли.

В сентябре 2012 г. я подал заявление в ОБЭП Партизанского района, а затем и в прокуратуру, обвинив Коршук в мошенничестве, но получил ответ, что «целей присвоить деньги не имелось». Видимо, у них своя трактовка ст. 209 УК РБ («Мошенничество»).

Председатель фонда Сивохин в то время находился в заключении. В 2015 г. фонд в его лице пытался взыскать с Коршук стоимость незаконно подаренных машин, но по халатности Сивохина срок исковой давности был пропущен и суд Московского района г. Минска отказал ему.

Итак, вина ответчиков в причинении мне ущерба была доказана. На протяжении девяти лет судебные исполнители тщетно пытались получить с фонда долг. После этого они закрыли исполнительное производство. Тогда я подал иск к Сивохину и Коршук в суд Московского района по ст. 14 Гражданского кодекса РБ (возмещение ущерба). Судья Антипчук отклонил мой иск – на основании показания Сивохина о том, что фонд не объявил себя банкротом и не находится в стадии ликвидации. Это высказывание суд приписал… судебному исполнителю, которого я в исковом заявлении просил вызвать в качестве свидетеля (чего сделано не было). Сивохин заявил, что фонд существует, но уже по другому адресу. Суд даже не поинтересовался, по какому, и не попытался узнать, кто в то время был председателем и директором фонда, какую деятельность вёл фонд, каково было его состояние и т. д. Главное, не было попытки узнать, есть ли у фонда хоть какой-то шанс уплатить долг. Судья сделал всё, чтобы эта информация была скрыта и не помешала ему вынести неправосудное решение. При том, что ответчики не отрицали свою вину в разорении фонда.

Позже судья прислал мне определение о, якобы, моих замечаниях на протокол судебного заседания, которых я не делал. Это доказывает, что он и сам не помнил, что читал и подписывал. Весь ход заседания показал, что судья стремился вынести незаконное решение посредством абсурдных доводов и искажения информации.

В сентябре 2019 г. мою апелляционную жалобу на это решение отклонила коллегия Минского городского суда (председательствующий – Жуковская, судья-докладчик – Угнивенко). «Причины» были такие:

  1. «Фонд не признан банкротом и не находится в стадии ликвидации. Поэтому оснований для взыскания с ответчиков, как руководителей Фонда, в виде убытков долгов Фонда не имеется».
  2. «Доводы жалобы о неполноте судебного разбирательства (необходимости допроса в качестве свидетеля судебного исполнителя, руководителя Фонда, проверки деятельности Фонда) не свидетельствуют о необоснованности вышеуказанных выводов суда».

Надо же придумать такой абсурд! Именно «неполнота», а точнее, умышленное уклонение от выяснения фактов и их искажение, доказывает незаконность решения районного суда.

  1. «Кроме того в судебном заседании данные ходатайства истцом не заявлялись». Но я заявлял их в исковом заявлении. Интересно, сколько раз я должен был о них напоминать?!
  2. Коллегия решила, что, поскольку суд отказал мне в удовлетворении иска по существу, мои доводы о необоснованности применении срока исковой давности не являются основанием для отмены решения. Но они могут иметь решающее значение при дальнейшем рассмотрении дела. Не стала коллегия рассматривать мои доводы о том, что за девять (!) лет судебные исполнители не смогли обнаружить у фонда никаких денег, а затем «потерялся» и юридический адрес. Уже поэтому фонд давно нужно было признать банкротом и ликвидировать.

Похоже, у коллегии была лишь одна цель: оправдать незаконность и неправосудность решения суда Московского района.

Поняв, что судьи «отфутболивают» информацию, которая могла бы опровергнуть их абсурдные выводы, я провёл собственное расследование. Оказалось – мой оппонент соврал, что фонд якобы находится по другому адресу. В Реестре юридических лиц и индивидуальных предпринимателей у фонда значится старый адрес (по которому его фактически уже нет). Этот трюк руководители организации проделали, чтобы правоохранительные органы и кредиторы не смогли их найти. Из протоколов фонда также видно, что у него нет ни бухгалтерии, ни расчётного счета, ни офиса, а Сивохин являлся и председателем, и директором. На суде он всё это скрыл.

Фонд скрывается от исков, не выполняет почти ничего, что требует его устав, а потому должен быть ликвидирован. У меня нет шансов возвращения долга без соответствующего решения суда. Всё это я изложил в надзорной жалобе председателю Минского городского суда Коршуновичу П. И., который даже не потрудился возразить на мои доводы, а просто ответил, что нижестоящие суды всё сделали правильно. Такой ответ можно было бы дать, и не читая моё обращение.

Я написал надзорную жалобу на имя Председателя Верховного суда. Его заместитель Забара А. А., который был докладчиком в судебном заседании по другому моему судебному спору в 2009 г., выдал уж слишком много искажений и абсурда…

1) «В суд с требованием о взыскании с Фонда средств, полученных по договору от 08.10.2014 г., вы не обращались». Такого договора вообще не было (!)

2) «Договоры займа заключались вами с юридическим лицом добровольно на свой страх и риск, поэтому подписанные ответчиками договора займа не могут быть расценены как ущерб». Причинение мне ущерба признали уже четыре суда. И при чём тут страх, риск и юридическое лицо?

3) «Законодательство и устав не предусматривают ответственность руководителя по делам Фонда». Однако вина ответчиков в причинении мне ущерба была доказана материалами дела. Субсидиарная ответственность руководителей организации при их виновности в банкротстве предусмотрена Гражданским кодексом РБ. Несостоятельность фонда доказана, а то, что она не была официально оформлена, является трюком его руководителя.

При этом в ответе Забары не указано, как можно оспорить отказ. В Верховном суде мне кое-что объяснили: нужно позвонить на один из двух номеров телефона и записаться на приём к председателю Верховного суда.

Пятого марта 2020 г. я несколько часов пытался дозвониться, но всё время было занято. Когда же дозвониться удалось, запись была уже закончена, и мне предложили дозваниваться 02.04.2020. Этак можно вообще никогда не дозвониться! Да, высока пирамида власти, и вряд ли многие доберутся до её вершины.

В журнале «Судовы веснік» как-то был напечатан доклад председателя Верховного суда РБ В. О. Сукало: «Объективно можно констатировать рост доверия граждан к судебной системе… Об этом свидетельствует и рекордная цифра (более 270 тысяч) граждан, обратившихся в суды общей юрисдикции». Сейчас обратившихся столько, что к Сукало уже почти невозможно пробиться. Полагаю, что это не рост доверия, а следствие незаконности и неправосудности судебных решений, основанных на абсурдности доводов и искажении фактов.

Илья Генадиник, г. Минск

* * *

От ред. Другая довольно острая статья И. Генадиника была опубликована у нас в сентябре 2019 г. В декабре она заинтересовала движение «Говори правду!» Предлагаем нашим читателям высказать своё мнение, сообщить, интересны ли им дальнейшие хождения автора по инстанциям (или мукам)…

Кстати, 140 лет исполнилось знаменитой скахографической задачетрёхходовке «Весы правосудия (в старое время)», составленной Ильёй Шумовым.

Ей был предпослан библейский эпиграф «Ты, Балтазар, был взвешен на весах и оказался очень лёгким» (Кн. Даниила, гл. V).

Опубликовано 02.04.2020  00:58

З. Вендров. Первая забастовка

Сегодняшняя наша публикация посвящается Юрию Зиссеру, человеку и пароходу. И немного – Юлию Абрамовичу.

ПЕРВАЯ ЗАБАСТОВКА

1

Выше среднего роста, широкоплечий, с окладистой бородой, окаймлявшей полные красные щеки, с уверенной походкой человека, довольного собой и всем миром, Фоля Кравец ничем не напоминал нашего старого знакомого, местечкового еврейского портняжку – голодного, но неунывающего бедняка.

Фоля Кравец был не просто портной. Это был господский портной “мужской и дамский, штатский и военный”, о чем словесно и наглядно возвещали вывески у входа в его мастерскую.

С одной вывески смотрел румяный франт в визитке, полосатых брюках и с цилиндром на голове. На другой молодому человеку улыбалась не менее элегантная дама в зеленом платье с длинным шлейфом и в глубоком декольте, которое даже на вывеске казалось слишком глубоким. Через одну руку красавицы был перекинут дождевой плащ; в другой руке она держала хлыст для верховой езды. Эти предметы давали понять, что здесь шьют всё – от бального платья до дождевого плаща. Бравый военный в николаевской шинели с широкой крылаткой с большим бобровым воротником смотрел зверским взглядом с третьей вывески, – казалось, вот-вот он зарычит: “Смир-р-р-рно!” или “Молчать!” Военный мундир, весь увешанный медалями, и вицмундир с серебряными пуговицами, натянутые на мощные мужские торсы, мирно устроились рядом на четвертой вывеске.

Деловой необходимости в этих вывесках, заказанных Фолей в губернском городе, собственно, не было, они скорей являлись потребностью его художественной натуры, Фоля Кравец в рекламе не нуждался. Каждому не только в городе, но и во всем уезде и так было известно, что у Фоли Кравеца можно заказать из собственной материи или же из материи портного отечественной и заграничной – что душе угодно: от визитки до мундира, от полосатых брюк до армейской шинели, от подвенечных платьев до амазонок, в которых катаются верхом дочери предводителя дворянства. Вывески, занимавшие чуть ли не весь фасад красивого дома Кравеца на главной улице города, представляли собой, собственно, отделку этого дома, точно так же, как резные наличники на окнах, как цветные стеклышки застекленной террасы, как крашеный флюгер на коньке крыши.

Фоля Кравец был по натуре большим поклонником искусства. Его дом походил на музей: всюду глиняные улыбающиеся немцы в колпаках, с кружками пенящегося пива в руках и с зажатыми в зубах длинными трубками; гипсовые итальянские мальчики в заплатанных штанишках, в шапочках набекрень и с папиросками в зубах; фарфоровые собачки, каменные слоники, терракотовые старушки, вяжущие чулки, часы-кукушки, а также картины и гравюры, вроде “Моисей Монтефьоре едет с визитом к английской королеве Виктории”, “Три поколения” и “За наличные и в кредит” – картина с моралью для купцов. Все эти произведения искусства Фоля скупал постепенно, во время своих поездок за товаром в Лодзь, Белосток и Томашев.

Но этим не исчерпывалась его любовь к искусству. Он был еще и меценатом.

Забредут, бывало, в город несколько бродячих актеров, Фоля немедленно устраивал их у себя в доме, поил и кормил, добивался у исправника разрешения на несколько спектаклей “еврейско-немецкой” труппы, брал на себя поручительство за эту труппу перед типографией Яброва, чтоб напечатала афиши. Потом, выхлопотав для спектаклей бесплатно помещение пожарного депо, он сам стоял у дверей и следил, чтобы без билетов больше половины публики в театр не попало. Короче говоря, он делал все, что мог, для того, чтобы труппа не ушла из города таким же манером, как пришла, пешком.

Что касается канторов, то они сами заезжали к нему словно к себе домой. Весь канторский мир – от Литвы до Волыни – знал, что Фоля обеспечит их харчами и квартирой: как самих маэстро, так и их капеллу. Но пусть только какой-нибудь кантор не заедет к Фоле, он наживет себе врага на всю жизнь. Были все основания полагать, что его пение без скандала не обойдется.

Фоля Кравец никого не обходил своей щедростью, будь то захудалый раввин, разносивший по домам свои сочинения, странствующий проповедник, невеста-бесприданница, наездница из бродячего цирка, пьяница-чиновник, жаждущий опохмелиться после многодневного кутежа, талмудтора, вольная пожарная команда, ешибот, городская баня и синагога, – на всё и для всех у мецената находился целковый.

Фоля Кравец мог разрешить себе удовольствие быть меценатом и благотворителем… Помимо того что он обшивал все начальство в городе и всех помещиков на двадцать верст вокруг, он брал еще подряды на обмундирование городовых, тюремных надзирателей, городских пожарных, курьеров воинского присутствия, гимназии и полиции.

Круглый год он был завален работой, владел, можно сказать, целой фабрикой с десятью-двенадцатью рабочими и несколькими учениками, помимо “халупников”, бедных портных, которым он выдавал на дом более грубую работу.

Фоля – свой человек у начальства, доверенное лицо у исправника, – был вхож и к помещикам. А мелкие чиновники, учителя гимназии и обедневшие дворяне, которые шили у него и не всегда могли своевременно покрыть долг, оказывали ему честь и приходили иногда в субботу на еврейскую фаршированную рыбу с русской водкой.

Благодаря близости с начальством Фоля, само собой, стал чем-то вроде общественного деятеля: нужно ли было переделать протокол о подозрительном пожаре, отделаться от призыва, заключить выгодную сделку с общиной на какой-нибудь подряд, попасть в гимназию, – со всеми такими деликатными делами обращались к Фоле. Он всегда мог замолвить словечко где надо, и дело выгорало.

Денег Фоля за услуги не брал. Он их оказывал исключительно потому, что считал это угодным Богу, и потом у него характер такой: он любит оказать человеку услугу. Но “они”, говорил Фоля, не признают богоугодных дел. Они признают только наличные. И Фоля всегда безошибочно угадывал, сколько наличных потребуется для того или иного дела.

– Можете мне поверить, – говорил он, – чужая копейка мне дорога. Но на всякий случай пусть будет несколько рублей лишних, легче столкуемся… Не подмажешь – не поедешь.

Хотя почтенные обыватели в душе не уважали выскочку-портного, в глаза они его все-таки величали реб Рефоэлом и держали себя с ним на равной ноге.

– Он вовсе не портной, если хотите знать, он скорее подрядчик, чем портной, – оправдывали они присутствие портного в их аристократической среде.

– Да он уже, наверно, лет десять иголки в руки не брал. На него люди работают.

– И потом у него всё же широкая натура.

– Сколько одолжений делает, какой заступник перед начальством!..

Так каждый старался найти у Фоли достоинства. Не замечали этих достоинств только рабочие и не щадили его самолюбия ни в глаза, ни за глаза.

Фоля Кравец, единственный в городе, ввел у себя в мастерской сдельщину.

– При сдельщине каждый из вас сам себе хозяин, – уговаривал Фоля рабочих. – Хочешь, посиди часок дольше – и заработаешь лишний пятиалтынный; не хочешь, справляй себе в будни субботу… Ну что вам стоит попробовать? Это для вас же лучше, вот увидите.

И потом Фоля Кравец вообще не такой человек, чтобы кого-либо обидеть.

Однако очень скоро рабочие убедились, что их обижают, и весьма сильно. Заработок уменьшился, у кого на четверть, а у кого на целую треть. Фоля требовал первосортной работы. Чуть что, проведет ножиком по шву, вспорет всё сверху донизу, оторвет рукав или лацкан и бросит рабочему прямо в лицо:

– На, переделай! Фоля Кравец шьет не для деревенских женихов и не для ваших задрипанных евреев – для помещиков он шьет, для начальства. Из моей мастерской я выпускаю работу только первый сорт.

Рис. Менделя Горшмана

За переделки Кравец, разумеется, не платил.

Рабочие ругались:

– Что ему стоит, если я три раза переделаю то же самое? Что он на этом теряет?

– На свое пропитание он, надо надеяться, уже заработал, и на богатые подаяния тоже.

– Благодетель за счет чужого кармана…

– На широкую ногу живет брюхатый, чёрта батьке его!

Шлоймка-Цапля, самый сознательный среди рабочих Фоли, прилежный слушатель лекций по политической экономии в нелегальном кружке, не раз пытался объяснить своим товарищам по мастерской эксплуататорский характер их хозяина, живущего на прибавочную стоимость, которую приносят ему они, рабочие. Однако Зимл Двошин – самый старший из Фолиных рабочих, тощий человек с редкой бородкой, будто из сухой соломы, и слегка прищуренными больными глазами в очках с двойными стеклами – не выносил ученых слов Шлоймки.

– Что ты мне морочишь голову своей латынью? – заговорил он однажды с раздражением, сдвинув очки на лоб. – Эксплуататор-шмататор… Я тебе скажу просто, на родном языке, кто такой Фолька: паршивец, ябедник, пиявка, нахал и подлиза в одно и то же время, в общем, чахотка для нашего брата рабочего – вот тебе и весь Фолька, как на тарелочке, без латыни и без французского.

Зимл встряхнул головой, и очки упали обратно – со лба на нос.

Ребята были довольны:

– Ай да Зимл! Нарисовал Фольку, как на портрете.

Зимл прищурил больные глаза и, вдевая нитку в иглу, с горечью продолжал:

– Пятнадцать лет сижу я вот здесь, у Фольки на столе. И смотрите: что нажил я за эти пятнадцать лет и что нажил вор Фолька. У него большой дом с роялем, с диванами, с картинами, с… холера его знает с чем. А у меня – геморрой, и чахотка, да слепые глаза в придачу. Фолькины лоботрясы учатся в гимназии, как паничи, а мои мальчики бегают босиком в талмудтору; Фолькина жена и в будни ходит разодетая, как барыня, а моей жене даже в субботу нечем тело прикрыть. Мы с Фолькой ровесники – по сорок два года нам исполнилось накануне праздника кущей, – оба в одно время учились ремеслу у Иоши Брайндерса, а вы посмотрите, как я выгляжу и как выглядит Фолька. Он ведь истекает жиром. Ну, прямо-таки истекает. Сытый, гладкий, выхоленный, с животом, с бородой, как генерал. А у меня что?

Зимл с таким остервенением защипал свою соломенную бородку, как будто она, эта бородка, символизировала всю его бедность и беспомощность.

Низко склонившись над работой, Зимл шил некоторое время молча, но мысли его, видно, неотступно вертелись вокруг одного и того же.

– И всё потому, – снова начал он, будто и не прерывал разговора, – всё потому, что этот вор Фолька поехал на год в Варшаву и привез оттуда свежеиспеченную ложь, будто он изучал крой не то в берлинской академии, не то в Бреславле – холера его знает. А если и изучал, так что из того? Поэтому он должен из нас кишки выматывать? Я и теперь еще работаю лучше, чем он, хотя в Варшаву не ездил и про берлинскую академию не врал.

Простые речи Зимла доходили до сознания рабочих лучше Шлоймкиных ученых слов. Завязывался разговор о низком заработке, о придирках хозяина, о сдельщине, которая обратилась против них. “Новую моду завел, никогда о таких вещах не слышали, чтоб его черт побрал!”

Когда Фоля входил в мастерскую, разговор прекращался, но рабочие, чтобы досадить ему, показать, что они его в грош не ставят, дружно запевали:

Ты под окошком бродишь молчали-и-во

Средь ночи и средь бее-ла дня,

Ох, боже, неужели я такой краси-и-вый,

Что ты насмерть влюбилася в меня-а-а?..

– Распелись, заплатных дел мастера! Работали бы лучше, а то как бы вам не уйти в пятницу с пустыми карманами, – шипел Фоля, поводя своей широкой генеральской бородой, и выходил.

Ребята провожали его еще более громким пением:

Сколько можно целова-а-ться, обнима-а-ться…

Время поезду в дорогу отправля-а-ться...

– Чтоб ты желчью подавился! – сказал один из старших учеников, как только за Фолей затворилась дверь.

И все были довольны, будто хозяин слышал эти слова.

2

Фоля избил ученика. Потом толкнул его так сильно, что мальчик упал лицом на утюг, который раздувал, и до крови расшиб нос.

Избиение ученика ни для кого в мастерской не составляло события, из-за которого стоило бы затевать разговор.

Каждого из работавших здесь в свое время били. Во всех мастерских оплеухи и подзатыльники заменяли учебу, а носить воду, таскать помойные ведра, нянчить хозяйских детей – всё это входило в прямую обязанность ученика.

Теперь, однако, вид окровавленного и плачущего мальчика дал выход горькой досаде, ненависти, давно накопившимся в сердцах рабочих против Фоли.

– Попридержите руки, хозяин, – сказал Зимл, вытирая кровь с лица мальчика. – Вы думаете, если он сирота, то его можно до смерти избивать? Кровь не вода, Фоля, запомните это!

Фоля рассвирепел. Он прекрасно знал, что за глаза его рабочие смеются над ним и по десять раз на день желают ему смерти. Когда они начинают назло ему петь, как только он входит в мастерскую, Фоля делает вид, что ничего не замечает. Но указывать хозяину, как вести себя в собственной мастерской, чтоб ему уж и сопливого мальчишку нельзя было отхлестать, нет, этого он не потерпит.

– Я тебя не спрашиваю! – отрезал Фоля. – Новый указчик нашелся! Пока еще я здесь хозяин!

Зимл сдвинул очки на лоб:

– Спросишь, Фоля. Вот увидишь, придется спросить…

Толстая шея Фоли налилась кровью.

– Закрой свой паршивый рот, слышишь, а то я тебя мигом выброшу отсюда! Уже давно собираюсь прогнать тебя к дьяволу. Ты ведь даже не видишь, как нитку вдеть, слепой черт!

Редкая бородка Зимла задрожала.

– У тебя испортил глаза, Фоля, у тебя, не у другого, – раздельно сказал Зимл, щуря свои больные глаза.

– Так хватит портить у меня глаза! Сию минуту убирайся отсюда ко всем чертям! Сию минуту, слышишь, что я говорю! – раскричался Фоля. – Придешь в пятницу, уплачу, что тебе следует. А пока что вон отсюда!

Зимл не ответил. Только бородка его дрожала и растерянный взгляд останавливался то на одном рабочем, то на другом, будто призывая их в свидетели, на что способен вор Фолька. “Неужели на свете полный произвол и никто за меня не заступится?” – говорила без слов его жалкая улыбка.

Вся мастерская молча следила за столкновением между Зимлом и хозяином, и каждый реагировал на него по-своему. Рабочие постарше, низко склонившись над работой и сжав губы, быстро-быстро водили иглой, как бы стараясь своими торопливыми движениями заглушить в себе возмущение и протест, которые вызывали у них собачьи повадки Фоли. Но они твердо знали, что “лучше не вмешиваться”.

Молодые парни, наоборот, отложили работу и с напряжением ждали, чем это кончится. Они знали, что Зимл скажет хозяину всё как есть, в печенку влезет, не постесняется напомнить ему о тех временах, когда они вместе таскали помойные ведра у Иоши. Теперь, однако, стычка зашла слишком далеко, чтобы, как обычно, закончиться ничем.

– Высосал все соки из человека, а потом – вон! – первым вступился за Зимла Шлоймка.

Напряженная тишина, установившаяся после команды Фоли: “Вон отсюда!”, взорвалась. Старшие рабочие опустили свою работу на колени, как будто теперь только сообразив, что столкновение между Зимлом и хозяином кровно касается их всех. Даже жилетник Иойна, которому Фоля то и дело напоминал, что держит его из милости, даже он на какой-то момент перестал строчить на машине и, повернув голову назад, тайком бросал испуганные взгляды то на хозяина, то на Шлоймку с Зимлом.

Фоля почувствовал, что перебранку надо сразу пресечь, а то она может далеко зайти. И хотя в нем бушевала кровь и неудержимо тянуло расквасить морду нахальному парню, он подавил гнев и почти добродушно сказал:

– Когда мне понадобится твой совет, я пошлю за тобой, Шлоймка. А пока заткни глотку и делай свое дело.

Но Шлоймка не захотел “заткнуть глотку”, ведь ему впервые представилась возможность выступить как сознательному рабочему. В одну минуту было забыто всё слышанное от Рипса о важности благоприятного момента в борьбе между трудом и капиталом, вся наука о “классах и массах”, которую он изучал в кружке, совсем испарилась из головы, – Шлоймка помнил только одно: нужно показать эксплуататору Фольке, что рабочими не швыряются.

Побледнев от волнения, он выпалил:

– Чтоб говорить правду, я ни у кого разрешения не попрошу. Говорю вам еще раз: двадцать лет эксплуатировать рабочего, сделать его инвалидом, а потом выбросить на улицу за то, что он заступился за ученика-сироту, – это самая отвратительная форма кровопийства и эксплуатации.

Большие капли пота выступили на и без того лоснящемся лбу Фоли, настолько неожиданной показалась ему наглость парня. Особенно сильное впечатление произвели на него непонятные слова “эксплуатировать”, “эксплуатация”… И хотя он чувствовал, что дело кончится скандалом, он больше уже не мог себя сдерживать.

– Заткни, говорю тебе, свою паршивую глотку, ты, вонючий хорек! А то я тебя возьму за шиворот и вышвырну вон вместе с этим слепым калекой. – Фоля даже стал заикаться от возбуждения.

– Не швыряйтесь так, господин Кравец! Неизвестно еще, захотим ли мы дальше работать у такого эксплуататора, у такого кровопийцы, как вы.

Как на шарнире, Фоля повернулся на каблуках и потом, задыхаясь от ярости, закричал фальцетом, который совсем не соответствовал его крупному жирному телу:

– Если я тебя, паршивый социалист, прогоню, тебе никто работы не даст. Помни: в остроге сгниешь за свою брехню. Вот увидишь…

Вдохновленный мыслью, что он здесь выступает как руководитель рабочих в конфликте с предпринимателем, Шлоймка смело отпарировал:

– Это известно, что Фолька Кравец способен кое-что подсказать, где нужно. Но вы знаете, как поступают с доносчиками? – многозначительно посмотрел он на Фолю, прищурив левый глаз.

Фоля так и подскочил.

– Ты мне угрожаешь? Люди, будьте свидетелями, он грозился меня убить! – взывал Фоля к рабочим и тут только заметил, что никто не работает.

– Что глаза вытаращили, латутники? Занимайтесь делом! С этим облезлым хорьком я и сам справлюсь. Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было, вонючий клоп! – снова набросился он на Шлоймку.

– Почему вы его гоните? Неправду он сказал, что ли? – проронил кто-то из рабочих.

Фоля был сбит с толку. Его растерянный взгляд скользил по лицам рабочих, ища сочувствия, но одни враждебно отворачивались от него, глаза других избегали его, даже у Иойны он не замечал той пришибленности, с которой тот обычно смотрел на хозяина.

Шлоймка почувствовал, что решительный момент наступил.

Повернувшись к рабочим, которые всё еще сидели на столах с подогнутыми ногами, сложив работу на коленях, он заговорил звонким голосом, будто выступая перед большой толпой:

– Товарищи рабочие, если вы хоть капельку уважаете себя, если вы не хотите, чтобы эксплуататор Фолька и все другие эксплуататоры наживались на нашей крови, если вы не хотите, чтобы они избивали ваших младших братьев учеников, то покажите, что вы сознательные рабочие, сейчас же бросайте работу, и пусть Фолька увидит, кто за чей счет живет: мы за его или он за наш.

– Объявим ему забастовку, непременно забастовку! – подхватила молодежь.

Рабочие постарше, хотя и колеблясь, тоже отложили работу и как бы против воли поднялись.

– Делайте что хотите, а я вам не стачечник, – Иойна тайком бросил взгляд на хозяина.

– Отложи работу, а то я тебе утюгом голову размозжу, – неожиданно для всех крикнул Венчик, старший ученик.

– Глядите-ка на него, на этого сопляка! Забастовщик нашелся! Ты накормишь моих детей, что ли?

– Идем, Иойна, не отставай от товарищей. Мы не дадим твоим детям голодать, – положил ему руку на плечо Зимл.

Недовольно ворча, Иойна поднялся с места и снова посмотрел на хозяина, как бы говоря: “Ты же видишь, это не моя вина. С такими бездельниками ничего не поделаешь, они способны убить человека…”

– Подожди же, шелудивый, пес! Я тебе покажу, как устраивать забастовки! Никто и не узнает, где твои кости схоронены, увидишь, паршивый социалист. А вы, латутники, – обратился Фоля к остальным рабочим, – вы еще у моих ног будете валяться, чтобы я вас обратно принял на работу. Вот увидите…

– Провались в преисподнюю, Фолька! – послышался ответ уже с другой стороны двери.

Первая забастовка в городе началась.

3

То, что руководителем забастовки должен быть Шлоймка, само собой разумелось. Но то, что Зимл, которому перевалило за сорок, отец большого семейства, стал правой рукой Шлоймки, самым ярым забастовщиком, было для всех полной неожиданностью.

–- Жить так жить, умирать так умирать, – заявил Зимл. – Или мы согнем бычью шею Фольки, или он согнет наши шеи. Так смотрите же, братцы, подтянитесь, пусть ни один шов у вас не лопнет!

Зимл требовал, чтобы к забастовке присоединились все портные города, не иначе. В субботу они со Шлоймкой пойдут в портновскую синагогу и уговорят подмастерьев объявить всеобщую забастовку. Еще лучше было бы организовать всех рабочих города, не только портных, и пусть они тоже бастуют, пока Фоля не удовлетворит требований своих людей.

Иегуда Пэн. «Старый портной»

– Возьмем, к примеру, наших хозяев, – говорил Зимл. – Они-то давно уже поняли, что надо держаться вместе, по цехам организовались. Зачем, вы думаете, им нужна портновская синагога, синагога красильщиков, мясников, кузнецов, скорняков, шапочников? Каждая профессия, видите ли, имеет свою синагогу. Неужели это только потому, что портные хотят непременно молиться вместе с портными, а шапочники с шапочниками? Нет, браточки, это организация. Хозяевам нужно место, где они могут договориться о своих делах, о том, как лучше выжимать из нас соки – вот что означают их синагоги по цехам. А мы что? Мы справляем субботу каждый сам по себе. Это, браточки, никуда не годится. Общую забастовку объявить, и конец! – требовал Зимл.

А пока суд да дело, он предлагал поставить ребят, которые следили бы за тем, чтобы никто не нанялся к вору Фольке на работу.

– Бить стекла у Фольки, – послышался голос.

– И котелки у штрейкбрехеров, если найдутся такие негодяи.

Но Шлоймка остудил горячие головы.

– Не кипятитесь, ребята! Если вы слишком широко развернетесь, весь фасон испортите. Давайте прежде всего сломим Фолю, тогда маленькие фольки сами сломятся. О том чтобы разбивать головы и стекла, и разговору быть не может. Фолька правая рука исправника, Фолька запанибрата с жандармами, а вы собираетесь у него стекла бить! Он только этого и ждет, чтобы мы разбили у него несколько стекол, и тогда он разобьет нас. Нет, действовать надо спокойно и выдержанно.

Шлоймка уже раз участвовал в забастовке, в Екатеринославе было дело. И он знает, что без выдержки забастовки не выиграешь. К спокойствию и организованности призывал также Ефим Рипс, преподаватель политической экономии в нелегальном кружке, который посещал Шлоймка.

– Легальные методы борьбы, – поучал Рипс, будто читал лекцию в кружке, – привлекут к вам симпатии общества, а это важный фактор в конфликте между трудом и капиталом. Террор же, наоборот, с одной стороны, поссорит вас с прогрессивной частью общества, а с другой стороны – приведет вас к острому столкновению с властью, что в данной ситуации со всех точек зрения невыгодно…

При всем уважении забастовщиков, простых рабочих, к ученому Рипсу, который провел год в Швейцарии и был там знаком с “самыми крупными революционерами”, ни у кого теперь не хватало терпения слушать его лекции в возвышенном стиле.

– О чем тут говорить? – сказал Шлоймка. – Конечно, скандалов не надо устраивать. Вы лучше скажите нам, каким манером прострочить Фольку, чтобы он удовлетворил наши требования?

– Да-да, какую мерку с него снять, чтобы он поскорей задохся. Долго мы продержаться не сможем: нет ни копейки за душой.

– Может быть, нам поговорить с поднадзорным Ноткиным, – предложил Шлоймка, – у него, наверно, опыт в таких делах.

– Поговорить с Ноткиным не мешает, – согласился Рипс, – но только строго конспиративно, чтобы не дошло ни до Фольки, ни до исправника. Предоставьте это мне.

После тайного совещания, как этого желал Рипс, с поднадзорным Ноткиным забастовщики выдвинули такие требования:

  1. Отменить сдельщину и снова ввести понедельную оплату.
  2. Установить десятичасовой рабочий день.
  3. Не заставлять отрабатывать в зимние субботние вечера часы, не доработанные в зимние пятницы.
  4. Не ругать и не бить учеников. Не использовать их для домашней работы. Обучать их ремеслу с самого начала учебного сезона. После третьего года платить им не меньше рубля в неделю.
  5. Всех бастующих принять обратно на работу.

4

Фоля пустил в ход свою близость с начальством, чтобы подавить забастовку.

Исправник послал городового за Шлоймкой и Зимлом. Он принял их поодиночке и по-отечески советовал поскорее стать на работу. Ему известно, говорил он, что коноводами являются они, а за их спиной скрывается нигилист Ноткин. Ему, исправнику, было бы легче легкого всех их скрутить в баранку, а не вести с ними разговоры. Но ему жалко молодых людей… Однако слишком испытывать его терпение он не советует. Здесь не Швейцария и не Екатеринослав, где можно устраивать забастовки. В его городе стачек никогда не было и, пока он здесь хозяин, не будет.

– Не потерплю! – вдруг зарычал он, побагровев.

Если у людей Кравеца есть справедливые претензии к хозяину – хотя он знает Фолю Кравеца и уверен, что он своих рабочих не обидит, – так пусть попросят по-хорошему. Сам исправник готов разрешить их спор “по совести”. Но забастовки, бунты – “не потерплю”. Где угодно, только не в его городе! Что? Это от них не зависит? Хорошо, пусть пойдут домой и подумают: какой климат им больше по душе – местный или сибирский…

– Ступайте!

Околоточный Захаркин старался найти законный повод, чтоб хоть одного из Фолиных рабочих упрятать в тюрьму. Но придраться было не к чему: бастующие сидели каждый у себя дома и никого не тревожили. Только по вечерам они ходили в портновскую синагогу – не арестовать же их за это.

Раввин со своей стороны тоже приложил все старания к тому, чтобы помирить людей Фоли с хозяином. Однажды после вечерней молитвы он послал служку за Зимлом и Иойной и начал их увещевать: ну, что касается тех, так это ведь бесшабашные головы. И Бога не боятся, и людей не стыдятся… Но они, Зимл и Иойна, уже, слава Богу, не мальчики. Им, пожилым людям, отцам семейств, не пристало идти на поводу у босяков. Возможно, конечно, что их претензии к хозяину справедливы, хотя ему трудно себе представить, чтобы реб Рефоэл Кравец кого-нибудь обидел, – это в высшей степени порядочный человек, благотворитель, широкая натура… Допустим, что он в самом деле кого-нибудь случайно обидел – никто из нас не застрахован от греха. Но стачки – это не еврейское дело. Не тот путь… Есть, слава Богу, раввин у евреев, есть судьи, дай им Бог здоровья. В городе достаточно умных людей, светлых голов, людей с совестью. Благодарение Богу, есть на кого положиться. Пусть рабочие Кравца придут к нему вместе с их хозяином, и он, с Божьей помощью, все решит наилучшим образом, и даже платы за это не потребует, хе-хе. Евреи должны сговориться между собой как евреи: пойти к раввину, обратиться к посредникам. Но забастовки, – фу, с души воротит! Не еврейский это путь…

– Да я и сам знаю, – оправдывался Иойна. – Разве я стал бы бастовать? Ведь я теперь пропащий человек. Фоля меня и на порог не пустит. Но что я мог сделать один? Они бы мне голову свернули, если бы я к ним не примкнул.

– Так уж и свернули бы, – не поверил раввин. – Они, конечно, порядочные скандалисты, но голову свернуть – куда там. Все-таки евреи – не Бог весть какие разбойники.

– Но ведь они бросились на меня с утюгом, шуточное ли дело? Пусть он скажет, – призвал Иойна в свидетели Зимла.

– А земная власть? Где начальство, полиция? – всё не соглашался раввин. – Нашлась бы на босяков управа. Благочестивый еврей должен жизнь отдать во имя Бога; а к забастовкам не примыкать.

– Перестань плести вздор, Иойна! – вскипел Зимл. – Голову тебе хотели свернуть… Никто тебе не свернет голову, если ты сам ее не свернешь своими глупыми разговорами. Нашел кому жаловаться, все равно что хозяину… А почему это, ребе, – обратился он к раввину, – если мы не хотим, чтобы наши дети опухали от голода, так мы лоботрясы и босяки? Пожалуйста, добейтесь у реб Рефоэла Кравца, чтобы он из нас не выжимал все соки, чтобы не издевался над учениками, чтоб не плевал Иойне в лицо три раза на день, и мы вам скажем спасибо. Но вы этого не сделаете, ребе! Разве реб Рефоэл способен кого-нибудь обидеть? Упаси Бог… Так что лучше не вмешивайтесь, ребе. Мы с ним как-нибудь сами справимся.

Богатые хозяева, которые стояли рядом и прислушивались к разговору раввина с забастовщиками, пожимали плечами.

– Вот наглый портняжка!

– Если у себя, в собственной мастерской, хозяин уже не хозяин, так ведь это светопреставление.

– Сопливого мальчишку нельзя отхлестать! Видели такое?

– Наступил полный произвол, вот что!

Но не всем богачам города дело представлялось в таком мрачном свете. Некоторые, наоборот, уже заранее радовались провалу забастовки.

– Не беспокойтесь, Фоля Кравец найдет средство, как расправиться с босяками.

– Еще бы! Достаточно ему сказать одно слово исправнику, так им солоно придется!

Но Фоля не нашел средств, тут даже исправник оказался бессильным. Забастовка застала Фолю в самом разгаре предпраздничного сезона, к тому же он был связан контрактами на обмундирование пожарников и городовых всего уезда. Затаив в душе бешеную ненависть к Шлоймке и Зимлу, главным заводилам, с которыми он еще, Бог даст, рассчитается, Фоля на десятый день забастовки согласился удовлетворить требования рабочих.

Конечно, он всех примет обратно. Работы хватит еще для десяти. Шутка ли, такая горячка! Платить понедельно согласен, но вот с десятичасовым рабочим днем Фоля никак не может согласиться. Когда нет работы – пожалуйста, пусть уходят домой хоть в начале вечера, но если случается спешка, он ведь не может смотреть на часы. В субботние вечера не работать? Весь мир работает в субботу вечером… Но если они настаивают – пусть будет так. Фоля не такой человек, чтобы упорствовать по мелочам. Что касается мальчишек, то в этом можно на него положиться. Они и сами знают, что Фоля не злодей какой-нибудь. Если ему и случалось ненароком задеть сопляка, то из-за этого поднимать шум не следует. Какому хозяину не приходится шлепнуть иногда ученика по заслугам. Пожалуйста, пусть Зимл скажет: мало ли оплеух и затрещин проглотили они в учении у Иоши? Но это неважно. Раз говорят, что теперь не то время, что ж, пусть будет так. С сегодняшнего дня, поверьте, он учеников и пальцем не тронет, он и смотреть на них не станет. Но это не научит их лучше работать, будьте уверены… Платить мальчикам начиная с третьего года? В этом опять-таки можно на него положиться, он их не обидит. Фоля не такой человек, чтобы кого-либо обидеть. Конец! Выпьем по рюмочке и сядем за работу.

Бастующие, однако, требовали записанный на бумаге и подписанный обеими сторонами договор. После целого дня пререканий Фоля согласился и с этим требованием.

Первая забастовка кончилась.

(перевод с идиша Ривки Рубиной)

Об авторе

З. Вендров (на фото) – псевдоним ЗалманаДовида Вендровского (05.01.1879 – 01.10.1971). Будущий писатель родился в Слуцке, в семье резника. До 13 лет учился в хедере и иешиве, у частных учителей иврита и русского. К 18 годам переехал в Лодзь. Работал на ткацкой фабрике, учился на стоматолога, пробовал писать стихи и басни. В 1900 г. опубликовал в «Дер юд» пару писем о еврейской общественной жизни в Лодзи, вскоре переехал в Англию. Служил на корабле, перевозившем скот, работал на маленькой фабрике по производству содовой воды, в свободное время усердно изучал английский язык и познакомился с английской литературой. Продавал нотные записи в Англии и Шотландии. Cотрудничал с «Идишер цайтунг» (газетой, издававшейся в Глазго), а также с лондонской «Идишер экспресс». Зарабатывал на жизнь множеством занятий, от преподавания в талмуд-торе до вождения экскурсий по Лондону, от библиотекаря до швейцара на выставке, от мелкого торговца в деревнях до наборщика в типографии.

В июне 1905 г. нелегально приехал в Москву, зарабатывал уроками английского, затем перебрался в Америку. Служил в Нью-Йорке сотрудником «Моргн журнал» и «Американер». Писал для «Фрайе арбетер штиме», был приглашён на постоянную работу в «Гайнт» и «Идишер тагеблат». С 1908 г. до июня 1915 г. жил в Варшаве. В «Гайнт» вёл отдел «Еврейские города и местечки», писал фельетоны, рассказы.

В июне 1915 г. покинул Варшаву. Работал в Москве уполномоченным комитета по помощи евреям, пострадавшим от войны, принимал участие в «Обществе для распространения просвещения», «Обществе здравоохранения евреев» (ОЗЕ), Еврейском историко-этнографическом обществе.

В качестве посланника «Екопо» (Еврейский комитет помощи жертвам войны) совершил трёхмесячную поездку по Уралу и Сибири, исследуя положение галицийских евреев, высланных туда царской армией по подозрению в шпионаже. После Октябрьской революции вернулся из Иркутска в Москву, занимал должность в комиссариате по делам «нацменьшинств».

У литератора вышли книги «Юморески и рассказы» (Варшава, 1911), «Правожительство» в двух томах (изд-во «Иегуда», 1912), «Смех сквозь слёзы». Его рассказы и юморески были переведены на многие языки. Немало переводов есть и на русский язык.

Опубликовано 01.04.2020  13:45

Пир во время «Короны». В Беларуси играют в футбол

Ну а как же нет, когда главный на днях с усмешкой, стоя на коньках, выдал: “лучше умереть стоя, чем жить на коленях”.

Спортивные каналы разных стран, в том числе израильские, стали показывать белорусскую премьер лигу, в которой два дня назад состоялся второй тур. И сейчас многие израильтяне, и не только ивритоязычные, узнают для себя такие экзотические названия, как Городея, Ислочь, Смолевичи, Жодино, Слуцк. Да и Мозырь, Борисов для многих также незнакомы.
Я узнал об этом позавчера вечером, буквально тогда, когда закончились трансляции. Но уже в 6 утра был повтор, а к вечеру снова! И надо же было, что встречались команды двух знаковых для меня городов: Мозыря, практически родного, и Борисова, в котором провел два года военной службы и где сейчас, благодаря фейсбуку, живут ряд хороших знакомых.
Что касается мозырской команды Славия, то во второй половине 90-х, она стала ведущей командой Беларуси, и в 99-м, во время поездки в Беларусь, в Мозыре я познакомился с ее гендиректором Александром Сикорским.
По итогам чемпионата того года команда заняла 2-е место и в первых матчах квалификационного раунда УЕФА 2000 г. встречалась с хайфским Маккаби. Первая игра состоялась в Мозыре 10 августа и закончилась вничью 1:1. У израильтян гол забил Янив Катан (יניב קטן ). Ответная в Хайфе 24 августа. За несколько час. до начала матча, на который чартером прилетели болельщики со всей Беларуси, я приехал в гостиницу, где остановилась мозырская команда, пообщался не только с Александром, но и с др. руководителями клуба, а также известным многие годы белорусским спортивным журналистом и комментатором Николаем Петропавловским, к сожалению, ныне покойным. Здесь его интересные воспоминания. С тех пор у меня сохранился буклет Славии и на иврите, выпущенный Маккаби, посвященный матчу. Она завершилась нулевой ничьей, что позволило хайфчанам пройти дальше за счет гола на чужом поле. Все страницы можно увидеть ниже на снимках.
Валерий Стрипейкис
==============================================================================
“Маккаби” Хайфа – “Славия” Мозырь. На переднем плане יוסי בניון  Йоси Бенаюн  /  מכבי חיפה – סלביה מוזיר
Ошибка в переводе с иврита в самом конце. Конечно, не товарищеские, а официальные матчи. На снимке из Мозыря президент Маккаби Хайфа Яков (Янкеле) Шахар / יעקב (יענקל’ה) שחר

Белорус Андрей Островский, игравший в Маккаби в 2000-2002 – אנדריי אוסטרובסקי
Что касается нынешнего белорусского чемпионата, то на фоне происходящего в мире, он вызывает, естественно, огромное недоумение. Я сделал много снимков с телевизора, просматривая матч в Мозыре, и увидел лишь 2-х младших школьников, сидевших в масках. Интересно было слушать ивритских комментаторов Ави Меллера (אבי מלר )  и  Саги Коэн ( שגיא כהן )  
Борисовский БАТЭ уже многие годы хорошо известен в мире европейского футбола, о мозырской же команде они помнят с тех давних пор. Несколько странно было слышать название МоЖир, в то же время немного рассказали о городе, правда, и здесь ошиблись, сказав, что в нем проживает четверть миллиона, о еврейской общине, которая была уничтожена во времена Холокоста, как и по всей Беларуси. Вспомнили, что город находится близко от Чернобыля, что в нем расположен один из двух белорусских НПЗ, что он на одинаковом расстоянии как до Минска, так и Киева. Что на стадионе 5300 мест, бюджет клуба 2 млн. евро, а БАТЭ 14 и всех клубов лиги 80 млн. И с улыбкой о том, что официально в Беларуси называют 87 (на утро 30 марта официально было 152) заболевших короновирусом.
Для истории останутся снимки матча в Мозыре, в котором борисовчане впервые проиграли на старте два матча подряд, и некоторое количество из Слуцка, где местная команда встречалась с Динамо Брест. Но сначала короткие видеоотчеты об этих двух матчах.

А ранее в день матчей 2-го тура нападающий брестского Динамо Артём Милевский
рассказал об обстановке в чемпионате Беларуси на фоне пандемии коронавируса в мире.

 

“Особо ничем не занимаюсь, смотрю передачи, фильмы, сериалы. Скучно, конечно. Смотрю сейчас все серии про Джеймса Бонда. Весь мир на карантине, опасаюсь и я, и ребята, которые у нас. Принимаем какие-то пилюли, какие-то таблетки, ставим капельницы. Все это очень плохо, все ждут, когда это закончится.

Поскольку у нас ещё не остановили футбол, тренируемся на базе, поэтому нам нет смысла поддерживать какую-то форму дома. Странно, что играем только одни мы. У нас есть контракты и обязательства перед нашим президентом и футбольной лигой”.

А эта история уже известна многим болельщикам в мире.

Как футбольный матч привел к безумному ускорению распространения эпидемии Короны в Италии, где до сих пор погибло 9 200 человек. 19-го февраля на стадионе Сан-Сиро в Милане состоялся матч одной восьмой финала Лиги чемпионов между «Аталанта Бергамо» и испанской «Валенсией».

Игра была перенесена из Бергамо в Милан в соответствии с директивой УЕФА, поскольку стадион в Бергамо вмещает всего 21 300 человек. Бергамо находится в 60 километрах к востоку от Милана и насчитывает 120 000 жителей. Утром 40 000 (!) болельщиков отправились из Бергамо в Милан на автобусах и автомобилях и, конечно же в тесноте.
Этим утром они бродили по городу, прогуливаясь по площади Дуомо и торговым центрам и встречая тысячи китайских туристов, празднующих китайский Новый год. 2 миллиона китайских туристов побывали в Италии за три недели китайского Нового года с 1 по 20 февраля …
После заражения китайцами Бергамские фанаты пошли на игру и кидались в обьятия друг друга и целовались взасос после каждого гола их любимой команды, которая победила Валенсию со счетом 4:0 …. Затем радостные Бергамоты на автобусах и переполненных поездах отправились обратно и облобызали всех, кто встречался на пути.

Эта игра определена эпидемиологами как биологическая бомба, как огромный генератор распределения короны. Поэтому Бергамо является эпидемическим центром Италии, хотя в нем практически нет туристов. 4 члена команды погибли.
И если этого недостаточно, то 2500 фанатов Валенсии, которые пришли на игру, тоже заразились и перевезли с собой эту чуму в Испанию. Вот почему Италия и Испания являются центрами смерти от Короны: 9 200 погибших в Италии и 5000 в Испании.
Эксперты определили игру как “ground zero” по аналогии с Нью-йоркской катастрофой 11-го сентября 2001 г. Разница заключается в том, что в результате катастрофы “близнецов” погибло “всего” 2900 человек. Ответный матч прошел уже без толпы через две недели 10 марта в Валенсии.

Те, кто ничему не научился, были придурошные англичане, которые позволили 3000 фанатов «Атлетико Мадрид» приехать в Ливерпуль две недели спустя, 11 марта, и принести с собой вирус в Ливерпуль на игру с полными трибунами.

Большая фанатка футбола Вика из Борисова, которая “заразила” им
своего парня, прислала свое мнение:
Пока большинство футбольных лиг взяло тайм-аут в связи с пандемией коронавируса, белорусский чемпионат остаётся единственным действующим в мире. Наша лига переживает небывалый интерес к матчам, каналы скупают права на трансляцию. Кто бы мог подумать. Надеюсь, что все люди, посещающие матчи, останутся в живых. Ибо матч Аталанта – Валенсия дал старт массовым заражениям коронавирусом в Италии и Испании. Будет смешно, если к лету где-нибудь в Великобритании люди начнут делать татухи с логотипами «ФК БАТЭ», «Славія Мазыр», «Шахцёр», «Дняпро» и т.д., вместе с тем скупая майки и остальную символику команд).
В принципе, моё мнение — это мнение любительницы футбола, но всё равно сторонней наблюдательницы. Учитывая ситуацию, целесообразнее было бы приостановить наш чемп. Однако, сослагательное наклонение не учитывает обязанностей команд перед спонсорами и рекламодателями. И, если условный «Тоттенхэм» может себе позволить нести убытки в связи с приостановкой АПЛ, то белорусским командам такое решение влетит в копеечку. Некоторые из клубов Вышэйшэй лігі и так латают дыры в бюджете всеми подручными средствами. Возможно, если бы рекламодатели и спонсоры сказали: «Ок, пацаны, давайте вы не будете играть, но и мы пока притормаживаем свои требования», то уверена, что футболисты бы вздохнули с облегчением и ушли на карантин. До кучи показав пример своим фанатам. Но, но, но… В нынешней ситуации командам выгоднее играть, ставя под удар собственных игроков и фанатов. «Ничего личного, это просто бизнес». За свою команду переживаю, да. Но в финансовом плане эти кони выплывут) Пока что, тьфу-тьфу, сообщений о заражениях в МЮ (Манчестер Юнайтед) не поступало. Но, в других английских командах есть. Даже тренер успел переболеть. В любимой команде моего парня (Ювентус) из Италии есть заболевшие. Там, конечно, все под надзором.  
А сегодня она же подослала и линк с веселой историей.
Славия – БАТЭ
 
 
                                                                                                                         שרון פרי ורותם ישראל
                מירי נבו                                                                      מירי נבו ואלי אילדיס 
СлуцкДинамо Брест
От редактора сайта и автора материала
Хотелось бы получить отзывы на этот материал от болельщиков, бывших на матчах в Мозыре, Слуцке, и др. городах. И, конечно, не  только от футбольных фанатов. Возможно отзовутся футболисты Славии, игравшие с Маккаби в 2000, а также те, кто прилетал вместе с командой. Присылайте воспоминания о том время, чем сейчас заниматесь, где живете.  Пишите на amigosh4@gmail.com
Всем здоровья и взаимоподдержки. Особенно это важно в нынешнее время.
Опубликовано 30.03.2020  20:53
*
Добавлено 31.03.2020  14:33

Васіль Жуковіч. НАШЭСЦЕ

Наш аўтар, паэт i шахматыст В. А. Жуковіч – ганаровы грамадзянін Камянецкага раёна, дзе ён нарадзіўся ў 1939 г. Фота з kamenec.by

*

На караблі «Зямля» – паніка,

Як некалі на «Тытаніку».

Вірус нязнаны

Пануе, ліхі;

Наканаваны

Зямлі за грахі…

Дзе Кітай, дзе Італія…

Што яму далі дальнія!

Шлях не шукае,

Швыдкі такі, –

Скрозь пранікае,

Ва ўсе куткі.

Што прыйшоў вяршыць?

Бяду сеяць, жыцці касіць!

Хоча, каб высакосны

Год быў укосны…

Ён – з’ява глабальная,

Ява татальная –

Ужо ў Беларусі:

На нашы сем’і,

На продкаў землі,

Вёсачкі, гарады –

Нашэсце бяды.

Зрэшты, удакладняю:

Бяда бяду даганяе –

Вірусаў тут багата

Крамлёўска-імперскіх, клятых

(Інтэграцыйны вірус,

Як грыб атамны, вырас),

Нігілістычны мясцовы

Вірус на глебе мовы…

Нашым уладам

Да нейкага ладу

Ой як не блізка!

Адмыцца шчэ трудна

Ад нафты расійскай,

Як і палітыка, бруднай!

Што й казаць, бедаў цунамі –

З намі.

Страх жыве у народзе

З панікай на мяжы.

Панікі шэф баіцца.

Чым ад яе адбіцца?

З клюшкаю ён па лёдзе

Зноўку і зноў бяжыць…

Ў часе чумы – забава…

Шэфу якая справа,

Як нам з заразай жыць!

27-29 сакавіка 2020 г.

Апублiкавана 30.03.2020  16:19

Зміцер Дзядзенка. К-ВЕРСІЯ

(камерная сюіта)

Паслядоўнасць частак камернай сюіты склалася напрыканцы XVII стагоддзя ў Нямеччыне:

  1. Алеманда (allemande) — танец, вядомы з пачатку XVI стагоддзя.
  2. Куранта (courante) — ажыўлены танец.
  3. Сарабанда (sarabande) — вельмі павольны танец.
  4. Жыга (gigue) — самы хуткі старадаўні танец.

З. Дзядзенка (фота Уладзіміра Пучынскага)

АЛЕМАНДА. ДАНІЛА

На сцэну выйшаў невысокі таўстун у аранжавым камбінезоне. У камбінезонах такога зыркага колеру зазвычай працуюць дарожныя рабочыя і прыбіральшчыкі вуліцаў: так аўтамабілісты здалёк могуць пабачыць, што наперадзе нехта ёсць. На галаве ў яго была вялікая мужчынская насоўка, завязаная вузламі па краях, каб не звальвалася. Рожкі, якія тырчалі з вузельчыкаў, надавалі яму падабенства з кіношнай Бабай-Ягой у выкананні Георгія Міляра.

Таўстун, перавальваючыся, падышоў да мікрафона, а калі загучала музыка, нечакана стаў даволі грацыёзна прытанцоўваць і спяваць:

Картохи, картохи,

Остались только вздохи.

Я без тебя, картоха,

Не сплю и не ем.

Картоха, картоха,

Мне без тебя так плохо.

Наверно, похудею я

Совсем!

У журы пераглянуліся лысы музычны крытык з тварам Фантамаса і поп-спявак, які нагадваў укормленага Троцкага: традыцыйная бародка-эспаньёлка ў яго сіратліва гублялася паміж абвіслых шчок.

— Хопіць, — прагаварыў поп-Троцкі. — Дастаткова, дзякуем.

Прагляд спевакоў, якія хацелі трапіць у нацыянальны фінальны адбор на конкурс “Еўрабачанне”, цягнуўся ўжо пятую гадзіну, а чарзе прэтэндэнтаў, здавалася, няма ні канца ні краю.

На змену таўстунку на сцэну выйшаў выносісты барадач з гармонікам. Ён нагадваў бы дрывасека, калі б на ім была нейкая іншая вопратка, а не жоўтае акрабатычнае трыко з сіняй літарай S на грудзях.

Псеўда-Фантамас са змрочным выглядам падрыхтаваўся слухаць чарговы твор. На тварах пяці іншых чальцоў журы панавала стома і абыякавасць…

Даніла стараўся сачыць і за журы, і за тым, што робіцца на сцэне — усё ж такі выступалі ягоныя канкурэнты. Ён дзівіўся тым людзям, якія хочуць прадстаўляць Беларусь на міжнародным спеўным конкурсе: вялікая іх частка спяваць не ўмела зусім. Але былі і тыя, хто насамрэч мог упрыгожыць сабой поп-сцэну.

Сам Даніла звярнуў увагу на дуэт — хлопца і дзяўчыну, якія спявалі нейкую просценькую песеньку па-беларуску. Яны былі ў ліку нямногіх, хто выбраў для выканання беларускую мову — большасць спадзявалася на перамогу з песнямі па-ангельску ці па-расейску.

Даніла і сам падрыхтаваў для конкурсу расейскую песню, але цяпер засумняваўся: можа, варта было б спяваць на матчынай? Мама сапраўды ўхваліла б: яна з імі, дзецьмі, гаварыла па-беларуску.

Бацька… Зрэшты, што пра яго згадваць? Жыццё яго зламала.

Задумаўшыся, хлопец не адразу заўважыў, як побач з ім прысеў незнаёмы мужчына. Доўгія валасы да плячэй, дарагі замшавы пінжак колеру іспанскіх цытрынаў, парфюм з насычанымі скуранымі нотамі… Гэта быў не проста прадстаўнік творчай багемы — на гэтым чалавеку было вялікімі літарамі напісана: “Я ДАСЯГНУЎ ПОСПЕХУ”.

На сцэне тым часам штосьці спяваў чарговы канкурсант у чорных строях. Змрочны вобраз быў дапоўнены гэткім жа змрочным макіяжам на ўвесь твар. Праўда, усё вусцішна-гатычнае ўражанне псаваў высокі хлапечы дыскант, якім хлопец спяваў пра няшчаснае каханне да самай смерці.

— Гэта ж ты выступаў са скрыпкай, як той Рыбак? — з добразычлівай усмешкай пацікавіўся сусед у Данілы.

Хлопец кіўнуў.

— Няблага, — паблажліва пахваліў доўгавалосы. — Але гэтага недастаткова. Па-першае, цяпер ты такі вобраз не прадасі — гэта імідж Рыбака. Па-другое, сёлета ты конкурс усё адно не выйграеш, нават калі пройдзеш у фінал.

— Чаму гэта не выйграю? — ваяўнічая цікаўнасць прагучала ў голасе Данілы.

Не адказваючы, доўгавалосы засунуў руку ў кішэню джынсаў, павольна, як у кіно, дастаў адтуль жуйку і закінуў яе ў рот.

— Таму што пераможцу ўжо вызначылі, — абыякава прагаварыў ён, гледзячы на сцэну.

А Данілу ад гэтых словаў раптам стала горача, нясцерпны агонь дапякаў яго знутры. Хлопец адчуў, як пачырванелі ягоныя шчокі.

Ён агледзеўся наўкола, але было бачна, што ніхто не прыслухоўваецца да іх размовы.

— І журы… журы перад намі тут разыгрывае спектакль? — голас у маладога чалавека зрываўся, нібыта ў пакрыўджанага дзіцяці, якому бацькі абяцалі пайсці ў нядзелю ў заапарк, а замест гэтага засталіся дома.

— Не, журы таксама пра гэта пакуль не ведае, — доўгавалосы па-ранейшаму глядзеў на сцэну, а не на суразмоўцу. І ён падкрэслена паўтарыў: — Пакуль.

Потым выцягнуў з унутранай кішэні пінжака кардонны прастакутнік і перадаў яго Данілу:

— Прыходзь заўтра… не, паслязаўтра а пятнаццатай па гэтым адрасе. Пагаворым, падумаем, ці можаш ты стаць пераможцам нацыянальнага адбору ў наступным годзе.

Хлопец глянуў на візітоўку — там была напісаная назва вядомага прадзюсарскага цэнтра. Імя, адрас, тэлефон — здаецца, усё без падману.

Калі Даніла ўзняў галаву ад візітоўкі, ягоны нядаўні сусед ужо няспешна сыходзіў.

Без развітання.

На сцэне ў гэты час бадзёрым рэчытатывам нешта пра сінявокую Беларусь расказваў лысы пенсіянер у пацяганым пінжаку, пад якім быў апрануты цёплы швэдар. Дзед чытаў тэкст з паперкі, якую трымаў у руках — ці то не спадзяваўся на сваю памяць, ці то баяўся забыць тэкст ад хвалявання.

***

Адрас, напісаны ў візітоўцы, прывёў Данілу на ціхую вуліцу недалёка ад цэнтра Менску. Калісьці, у далёкія савецкія часы, гэты раён займалі замежныя дыпламаты. Недалёка ад іх сялілася і тагачасная эліта — партыйныя босы і “крэпкія гаспадарнікі”.

У атачэнні гэтых пастарэлых і быццам злёгку падслепаватых савецкіх дамкоў будынак прадзюсарскага цэнтра блішчэў шклом і металам.

У гэты раён Даніла не хадзіў, хаця зарабляў вулічнымі канцэртамі непадалёк — каля Камароўскага рынку. Там, у падземным пераходзе, заўжды было тлумна. Усе беглі, спяшаліся, штурхаліся…

Тут было ціха — быццам бы і не цэнтр горада.

На рэцэпцыі брунэтка з высокімі скуламі завучана пасміхнулася наведніку і спыталася:

— Вы да каго?

— Мне прызначана на пятнаццатую. Да Аляксандра Віктаравіча, — разгубіўшыся, прагаварыў хлопец і назваў прозвішча, пазначанае ў візітоўцы.

Дзяўчына прапанавала пачакаць, а сама настукала на тэлефоне нумар і паведаміла пра наведніка, пасля чаго прапанавала Данілу падняцца па лесвіцы на другі паверх — там яго сустрэнуць.

Чырвоная дарожка, пакладзеная пасярод шырокай мармуровай лесвіцы, вывела маладога чалавека ў хол, дзе яго ўжо чакаў нядаўні знаёмец.

— Вітаю, вітаю! Сёння без скрыпкі? Ну, гэта правільна — запісвацца мы сёння не будзем. Пайшлі пагаворым.

Кабінет Аляксандра Віктаравіча ніколькі не нагадваў працоўнае памяшканне. Электракамін у сцяне, шафкі з разьблёнымі дзверкамі, нізкі часопісны столік замест традыцыйных цяжкавагавых сталоў, канапа, мяккія фатэлі — сапраўдны пакой для адпачынку, а не офіс.

Гаспадар прапанаваў наведніку сесці на канапу і сам прысеў побач:

— Музычная адукацыя ў цябе якая?

— Музшкола, — адказаў Даніла. — Далей вучыцца не атрымалася.

— Гэта не страшна — галоўнае, што ў цябе ёсць патэнцыял, — абнадзеіў прадзюсар. — Курыш?

— Не.

— І правільна, табе не варта, у цябе голас. А мне можна, — Аляксандр Віктаравіч дастаў цыгарэту з пачка, пстрыкнуў запальнічкай і з асалодай зацягнуўся. Потым дастаў з шафкі і паставіў на часопісны столік каля канапы бутэльку каньяку і два кілішкі:

— Давай за знаёмства! Што, і не п’еш? А гэта голасу не пашкодзіць, калі не злоўжываць. Ведаеш, грамаў пяцьдзясят каньяку перад канцэртам могуць нават дапамагчы — і нервы супакоіш, і голас разагрэеш.

Ён зрабіў невялікі глыток каньяку і працягнуў:

— Я цябе слухаў, і зразумеў, што мы з табой зможам не толькі выйсці ў фінал “Еўрабачання”, але і заняць там якое-небудзь з верхніх месцаў. Трэба толькі табе прадумаць правільны імідж. Але гэта ўжо мая сфера адказнасці! Ты не хвалюйся.

Нечакана Даніла адчуў, што гаспадар паклаў руку яму на калена. Як трактаваць гэты жэст, хлопец не ведаў. З аднаго боку, гэта панібрацкі-паблажлівае стаўленне да яго з боку прадзюсара. З другога — хто ж не чуў, што ў сферы шоў-бізу нетрадыцыяналаў значна больш, чым дзе яшчэ…

— Я не па гэтых справах, — набычыўшыся, прагаварыў Даніла і скінуў руку Аляксандра Віктаравіча са свайго калена. — Лепш вярнуся ў пераход каля Камароўкі.

Прадзюсар з непаразуменнем паглядзеў на сваю руку, якая цяпер упіралася ў канапу, і нечакана рассмяяўся:

— Ты што, думаеш, я з гэтых, з “галубнякоў”? Не, пацан, давай адразу расставім кропкі над “і” — я гатовы ўкласці ў цябе грошы, але за гэта ты будзеш гарбець і пацець. І толькі на сцэне! А капрызы за свае грошы буду агучваць я.

КУРАНТА. СЫМОН

— Жыве Беларусь! Жыве Беларусь!

Пяцёра чалавек стаялі каля ўезду на тэрыторыю рэстараннага комплексу, трымаючыся за рукі, і скандавалі лозунг. Дзве жанчыны пенсійнага ўзросту — Ніна і Ганна, падлетак-ліцэіст Арцём, мужчына Алег з мулявінскімі вусамі ды ён, Сымон.

Яшчэ гадоў з пяцьдзясят таму яго называлі б маладым мужчынам. Але цяпер час нібыта запаволіўся, і чалавека пасля дваццаці, а то і трыццаці гадоў яшчэ доўга працягвалі называць хлопцам. Вось і ён трапляў у гэтую катэгорыю — паміж хлопчыкамі і мужчынамі. Хлопец, малады чалавек.

Разам з Алегам яны пачуваліся асноўным фізічным падмацаваннем групы. Ніна і Ганна ўвасаблялі няўрымслівы, апантаны дух. Арцём быў іхным Гаўрошам — ім апекаваліся і выхоўвалі.

Месца, дзе стаяла іх вахта, ведала ўся Беларусь. Курапаты — месца масавых расстрэлаў у сталінскія часы.

Але нядаўна каля гэтай сумна вядомай мясціны пабудавалі рэстаранна-забаўляльны комплекс — з гучнымі песнямі, петардамі ды іншымі зямнымі радасцямі.

Тыя, каму размяшчэнне рэстарана паблізу месца расстрэлаў не спадабалася, цяпер дзяжурылі на ўездзе ў комплекс і раздавалі яго наведнікам улёткі з тэкстам пра масавыя сталінскія расстрэлы. Раздаваў іх і і Сымон.

Дзяжурыць пачалі з лета, але ўжо даўно наступіла восень з яе сцюдзёнымі вятрамі, а не хацеў здавацца ніводзін бок — ні вахта, ні ўладальнікі забаўляльнага комплексу.

Часцей за ўсё наведнікі рэстарана бралі ўлёткі і праязджалі на тэрыторыю комплекса. Некаторыя спыняліся і заводзілі гутарку з пікетоўцамі. Вось і цяпер мужчына з паголенай галавой, які прыехаў на БМВ, спыніўся, пакруціў у руках нягеглы аркуш, які ўручыў яму Арцём, і запытаўся:

— А рэпрэсіі тут пры чым?

— Вы чулі пра Курапаты? — пытаннем на пытанне адказаў хлопец. Астатнія ўдзельнікі вахты паціху падцягваліся да аўтамабіля.

— Ну, чуў, — з лёгкай нотай раздражнення адказаў кіроўца “бумера”.

— Дык вось яны, насупраць, — махнуў падлетак, паказваючы ў кірунку расстрэльнага ўрочышча.

— Тваю ж маць! — прысвіснуў мужчына. — Яны тут зусім ах…елі? Я ж не ведаў…

Развярнуўшы машыну, ён яшчэ раз спыніўся і, апусціўшы акно, крыкнуў групцы:

— Дзякуй, што папярэдзілі! Сам не паеду і сябрам скажу. Жыве Беларусь!

— Жыве Беларусь! Жыве Беларусь! — скандавалі яны ўслед “бумеру”.

Адна з жанчын, Ганна, паправіла акуляры на носе і, звярнуўшыся да Сымона, з задавальненнем сказала:

— Адразу бачна разумнага чалавека. Не тое, што гэтыя жыдкі рэстаранныя.

— Ай, няправільна так казаць, — хуценька запярэчыла ёй Ніна. — Пры чым тут нацыянальнасць?

Але Ганна лёгка здавацца не збіралася:

— А што, хіба не? Як прозвішча ўладальніка? Во-ось! У іх уся нацыя такая — дзеля грошай на мараль наплююць.

— Ёсць яўрэі, а ёсць жыды, — падтрымаў яе Алег. — Тыя яўрэі, якія ў нас жылі, яны ўсе ў 90-х у Ізраіль з’ехалі. А тут цяпер адны жыды засталіся — без сумлення і гонару. Ведаеш, чым адрозніваецца ўкраінец ад хахла? Украінец жыве ва Украіне, а хахол — там, дзе лепш. Во і з жыдамі тая ж гісторыя!

Алег сыта рагатнуў з уласнага досціпу.

Сымон моўчкі слухаў іхныя размовы, ён ужо прызвычаіўся да такога. Стаяць цэлымі днямі без размоваў — нуднавата: машыны прывозілі наведнікаў у рэстаран не дужа часта. Таму ў перапынках і пачыналіся размовы пра колішнюю веліч беларусаў у Вялікім Княстве Літоўскім, пра салодкае жыццё ў няспраўджанай Беларускай Народнай Рэспубліцы, пра тое, як яўрэі зрабілі рэвалюцыю і расстрэльвалі людзей у ЧК і НКВД.

— Ты паглядзі толькі на іхныя прозвішчы: Ратэнберг, Рапапорт, Берман, — гарачыўся Алег.

— Там жа былі і іншыя — расейцы, латышы, беларусы, палякі, — слаба пярэчыў Сымон.

— Былі, вядома, ва ўсякім народзе ёсць юды, — далучалася да размовы Ганна. — Гэта як латышскія стралкі ў Леніна: пакуль латышы змагаліся за незалежнасць краіны, некаторыя здраднікі дапамагалі захопнікам. Імі і прыкрываліся, а потым іх жа і расстрэльвалі.

— Дык жа габрэі побач з намі жылі сотні гадоў, яны нам не чужыя, — спрабаваў давесці сваё Сымон.

— Хлопец, гэта ўсё прапаганда! — Алег паблажліва хлопаў яго па плячы. — Яны жылі сваімі кагаламі і гета, як цяпер туркі ці курды жывуць у Берліне. Ці сталі тыя туркі сваімі для немцаў? Не, бо яны трымаюцца сваёй культуры, не асімілююцца з мясцовымі… Вось татары — тыя сталі нашымі, прынялі нашую мову, свае кітабы па-беларуску пісалі.

Вечарэла, вецер стаў больш халодным. Пагрэцца бегалі па чарзе ў машыну Алега, прыпаркаваную недалёка.

Каля рэстарана стаялі Ганна, Сымон і Арцём, калі на дарозе паказаўся “мерсэдэс”. Не зніжаючы хуткасці, ён ляцеў у бок комплексу.

Арцём, як самы малады і шустры, кінуўся наперарэз машыне, каб уручыць улётку. Аднак кіроўца не спыніўся, а толькі ў апошні момант скінуў хуткасць. Падлетак з працягнутай улёткай апынуўся на капоце аўто.

“Мерсэдэс” спыніўся, і збялелы хлопец скаціўся на зямлю. З пасажырскага месца выскачыў невысокі чалавечак у сінім пінжаку, у якім пікетоўцы пазналі ўладальніка рэстарана. Ён гістэрычна закрычаў:

— Дзібіл! Што ты пад машыну лезеш?!

На дапамогу Арцёму ўжо беглі не толькі Сымон з Ганнай, але і Ніна з Алегам, якія перад тым грэліся ў машыне.

— Нельга тут ехаць з такой хуткасцю, — крычала Ганна. — Гэта парушэнне, якое правакуе ДТЗ. Дзе ДАІ? Я выклікаю!

— Ты цэлы? — Сымон прытрымліваў Арцёма, якому дапамог падняцца з зямлі.

Той патупаў нагамі, памахаў рукамі:

— Здаецца, цэлы. Пашанцавала.

— Але дактарам паказацца трэба абавязкова, — загадным тонам прагаварыла Ніна. — Хай зафіксуюць траўмы, будзем у суд падаваць.

Міліцыя на выклік прыехала хутка — быццам дзяжурыла за бліжэйшым паваротам. Лейтэнант, пад носам якога тапырыліся раскудлачаныя вусы, доўга і няспешна запісваў паказанні і пашпартныя звесткі ўдзельнікаў ДТЗ (Арцёма і кіроўцы “мерсэдэса”), потым сведкаў. Паабяцаў разабрацца і з’ехаў.

— Не будзе нічога з гэтага, — гледзячы ўслед міліцэйскай “джылі”, прагаварыў Алег.

— Як не будзе? — горыч і крыўда праціналі голас Арцёма.

— Выкіне ён гэтыя пратаколы. Або засуне куды-небудзь у шуфляду — маўляў, забыўся… Паехалі ў лякарню — хай цябе там дактары абследуюць, — рашуча сказаў Алег і рушыў да сваёй машыны.

Сымон пайшоў следам за імі, пра нешта пагаварыў з Алегам, а потым вярнуўся да Ганны і Ніны. Жанчыны выглядалі валькірыямі і кідалі пагрозлівыя позіркі ў бок рэстарана. Гнеў і раз’ятранасць дадавалі ім моцы.

— Я адыдуся ненадоўга, — Сымон напалову папрасіў, напалову папярэдзіў.

Пасля яго адыходу жанчыны пастаялі моўчкі, потым Ганна цяжка ўздыхнула:

— Мала нас пакуль што. Шмат яшчэ давядзецца нам ваяваць з цёмнымі сіламі, Ніначка. Але за намі праўда, за намі будучыня!

Раптам за забаўляльным комплексам рэзка пасвятлела: нечаканае полымя ўзвілася над рэстаранным плотам.

— Пажар, здаецца! — голас Ніны дрыжаў ад хвалявання.

— А вось і я, — захопленыя вогненным відовішчам, жанчыны нават не заўважылі, як вярнуўся Сымон.

— Трэба пажарнікаў выклікаць, — няўпэўнена прагаварыла Ніна.

— Не трэба! — абарвала Ганна. — Гэта ім Божая кара за ўвесь той здзек, які яны са сваім рэстаранам учынілі каля тысяч нявінных ахвяраў.

— Ага, не трэба, самі хай выклікаюць, — пагадзіўся Сымон і чамусьці паднёс далоні да носа.

Рукі патыхалі бензінам. Каністра, узятая ім у Алега, гарэла пад плотам.

САРАБАНДА. ЗОСЬКА

— Алачка, запрасіце да мяне Федарчука, — пачула сакратарка па гучнай сувязі і звыкла пасміхнулася, хаця ведала, што шэф гэтага ўсё адно не пабачыць.

Федарчук займаў пасаду памочніка шэфа. Менавіта яму той давяраў выконваць самыя далікатныя даручэнні. Але калі дужа далікатных даручэнняў не было, то Федарчук без лішніх словаў выконваў і іншыя пажаданні Самога.

— Выклікалі, Уладзімір Андрэевіч? — тхарыны твар памочніка з’явіўся ў дзвярах.

— Мне ўвечары трэба быць на сустрэчы, — гаспадар кабінета раптам зразумеў, што забыўся, дзе прызначаны прыём, і з прыкрасцю скрывіўся. — Ну, Алачка ведае, дзе там прызначана… Карацей, мне трэба суправаджэнне. Затэлефануй у тое агенцтва і скажы, каб падабралі эскорт. Толькі глядзі, каб быў вышэйшы шык! Каб не толькі вачыма лыпала і ногі рассоўвала, а і пагаварыць магла. Інгліш — абавязкова.

— Усё зраблю як мае быць, — запэўніў Федарчук. — Скажу, што гэта для самога Панкова — там у ляпёшку расшыбуцца!..

Калі ўвечары Панкоў сядаў у свой “бэнтлі”, эскортніца была ўжо там. Ён агледзеў яе, ацэньваючы: даўганогая бландынка, макіяж ёсць, але не вульгарны — ніякіх празмернасцяў.

У эскорт-агенцтве ведалі яго густ і добра рабілі сваю працу.

— Паехалі, — сказаў Панкоў кіроўцу, а потым звярнуўся да сваёй спадарожніцы: — Цябе як клічуць?

— Аманда, — не прагаварыла, а неяк выдыхнула яна, закаціўшы вочы.

— Давай без гэтых сваіх б…дскіх штучак, — твар Панкова скрывіўся так, быццам ён пакаштаваў цытрыну без цукру. — Не люблю. Ты ж не на парнасайце цыцкамі гандлюеш.

— Святлана, — ужо нармальным голасам сказала дзяўчына.

— Так значна лепей… Ты ўжо са мной ездзіла? Мне твой твар нейкім знаёмым падаецца.

— Не, не ездзіла, — голас яе прагучаў халодна, адстаронена. Аднак потым дзяўчына авалодала сабой і прыветна дадала: — Але, магчыма, буду ездзіць пазней, калі вам захочацца.

— Ну, не дзьміся, — сказаў Панкоў. — Ты ж адукаваная? Тады ты павінна ведаць, што пекла — гэта іншыя. Вось, магчыма, я і ёсць для цябе прадстаўнік пекла. А табе давядзецца цярпець…

— Сартр памыляўся, — дзяўчына дастала цыгарэту і пачакала, пакуль спадарожнік паднясе ёй запальнічку. Дзьмухнуўшы струмень дыму, яна нарэшце працягнула: — Сваё пекла, як і сваё неба, кожны носіць з сабой. Толькі не ўсе гэта адразу заўважаюць.

— А ў нас будзе-такі не сумны вечар! — з задавальненнем канстатаваў Панкоў.

…Недзе паміж васьміногам на грылі і стэйкам-рыбаем ён зразумеў, што гэтую дзяўчыну ён проста так не адпусціць, а забярэ да сябе на ўсю ноч.

І не пашкадаваў пра сваё рашэнне: у сэксе яна была настолькі ж вынаходлівай і няўрымслівай, як у інтэлектуальных спрэчках. Панкову гэтым і падабаліся разумныя ды адукаваныя эскортніцы.

Стомленыя сэксам, яны разам ляжалі ў ложку, дзяўчына даверліва паклала галаву на мужчынскую руку.

Панкоў дапаліў і пацікавіўся:

— Што ж цябе такую прыгожую і разумную ў эскорт-службу занесла? Я ж бачу, што вышэйшая адукацыя ў цябе ёсць. Магла б на жыццё галавой зарабляць, а не п…дой. А, Святлана?

Ад гэтых словаў дзяўчына наструнілася, быццам у чаканні ўдару.

— Ды ладна, можаш не адказваць. Гэта я так… Проста для падтрымання размовы.

— У нас была дружная сям’я, — дзяўчына загаварыла спярша няўпэўнена, але потым больш разняволена. — Тата, мама, трое дзяцей — я і два браты. Тата быў прадпрымальнікам, марыў даць нам добрую адукацыю — адправіць вучыцца ў Лондан…

Яна замаўчала, занурыўшыся ва ўспаміны.

— А што ж не атрымалася?

Але дзяўчына працягнула распавядаць, нібы не чула пытання:

— Тады мяне клікалі не Святланай, а Зосяй. Я цяпер часам шкадую гэтую наіўную даверлівую дзяўчынку з такім птушыным імем. Яна верыла ў тое, што людзі добрыя. Што ўсіх можна любіць, і гэтая любоў уратуе свет, прачыніць дзверы туды, дзе пануюць мір і дабро…

— Зося? — гмыкнуў Панкоў. — Рэдкае імя. Бяры яго сабе назад — гэта больш арыгінальна, чым Святлана… Дык што з Лонданам не склалася?

— Зараз пакажу, — дзяўчына нечакана спрытна скацілася з ягонай рукі, злезла з ложка і пайшла да сваёй сумачкі, пакінутай недзе каля дзвярэй пакоя.

Панкоў з задавальненнем сачыў, як яна круціць клубамі пры кожным кроку. Магчыма, у яго яшчэ дастане моцы, каб працягнуць асваенне Камасутры.

Аднак калі дзяўчына павярнулася, яе нядаўні каханак не мог паверыць сваім вачам: у яе руках быў пісталет, накіраваны проста на яго.

— Ты што, дурная? — гістэрычныя ноты ў голасе паказалі, наколькі моцна ён спалохаўся. — Гэта табе не жарты.

Чорная руля зброі здалася яму празмерна вялікай.

— А я і не жартую, — у замарожаным дзявочым голасе немагчыма было разабраць ніякіх пачуццяў. — Гэта ты давёў майго бацьку да банкруцтва.

ЖЫГА. ЛЯВОН

Лявон павярнуўся на спіну, сунуў у рот цыгарэту і пстрыкнуў запальнічкай. Ён абыякава маўчаў. Ціканне насценнага гадзінніка толькі падкрэслівала цішу, якая апанавала спальню.

Лена павярнулася да яго тварам і пачала асцярожна пагладжваць густы падрост на грудзях:

— Ну, не перажывай. Я ўсё разумею: табе не дваццаць годзікаў, праца, стрэсы, сям’я… Не атрымалася цяпер — атрымаецца наступным разам.

— Наступнага разу не будзе.

Жанчына моўчкі глядзела, як Лявон падымаецца і пачынае апранацца. У няяркім святле начніка ён падбіраў сваю вопратку, якую кінуў на падлогу каля ложка.

— Зусім не будзе? — урэшце азвалася яна.

— Зусім.

— Знайшоў сабе кагосьці яшчэ? Ці вырашыў цалкам вярнуцца ў сям’ю — да жонкі і траіх дзяцей?

— Ты маю сям’ю не чапай! — вызверыўся Лявон.

— Ага, гэта ж я была часова, а сям’я — гэта вечныя каштоўнасці, як банк “Імперыял”, — з амаль непрыхаваным здзекам згадала Лена даўнюю рэкламу.

Лявон засяроджана нацягваў шкарпэткі.

Жанчына паднялася і, наблізіўшыся да яго са спіны, абхапіла ў абдоймы.

— Што здарылася? — гарачы шэпт у самае вуха.

Яе каханак памаўчаў. Ён відавочна вагаўся, ці варта неяк тлумачыць і ўвогуле нешта гаварыць у адказ на гэтае няпростае пытанне.

— У мяне праблемы. Вялікія праблемы, — урэшце прагаварыў ён, так і трымаючы ў руках адну ненадзетую шкарпэтку.

— У бізнэсе?

Ён кіўнуў.

— Гэта ж толькі грошы. У адным месцы страціш — у іншым знойдзеш, а? — Лена спрабавала суцешыць як магла. Расчапіўшы абдоймы, яна пачала гладзіць Лявона па галаве, па спіне.

— Каб жа… — цяжкі ўздых вырваўся з яго горла і быццам знёс нейкую загароду, без якой словы лінулі на волю шырокай плынню.

— У мяне хочуць адціснуць бізнэс. Ёсць такі Панкоў. Ён прыйшоў да мяне і прапанаваў прадаць кампанію — хацеў маю аб’яднаць са сваёй. Ну, я-то на рынку ўжо дзесяць гадоў, у мяне сталая кліентура, у мяне рэпутацыя… А ён хто? У яго ўвогуле інтарэсы былі ў іншай сферы, але цяпер ён вырашыў пашырыць бізнэс. І мая фірма яму стала муляць… Я прадаваць адмовіўся, прапанаваў: “Калі хочаш — можам аб’яднацца і быць суўладальнікамі”. Але тут ужо ён закруціў носам.

Лявон так і не павярнуўся да каханкі — ён працягваў сядзець, прамаўляючы свой маналог процілеглай сценцы.

— Каб я ведаў, чым гэта абернецца, я б свой бізнэс прадаў яму яшчэ тады. Але розум прыходзіць па шкодзе… З падачы Панкова да мяне зачасцілі праверкі і ўрэшце павесілі нявыплату падаткаў. Цяпер я ўжо сам прапанаваў яму купіць маю фірму, але ён адказаў, што раней трэба было думаць. А я ад яго, маўляў, ніякай літасці не дачакаюся, хоць бы нават надумаўся яму чаравікі цалаваць…

— Дык заплаці ты ім гэтыя падаткі!

— І спі спакойна? — гмыкнуў мужчына. — Не-е-е, не для таго на мяне іх навесілі, каб я мог іх заплаціць. Там недаплачаных падаткаў напісалі столькі, што мне не хопіць грошай на іх выплату, калі я прадам увесь свой бізнэс.

— І што ты будзеш рабіць?

Лявон нацягнуў нарэшце шкарпэтку і падняўся. Калі ён павярнуўся да Лены, яго позірк быў халодны і рашучы:

— Мне трэба знікнуць. Так каб мяне доўга шукалі, але ўсё адно не знайшлі. Спадзяюся, Панкову хопіць маёй фірмы, на сям’і ён злосць спаганяць не будзе.

— Значыць, асядзеш дзе-небудзь у Бельгіі?

— Ці ў Аргенціне, — перасмыкнуў ён плячыма. — Кажуць, там нават Гітлеру з Борманам удалося схавацца — няўжо ў мяне не атрымаецца?

…Калі дзверы шчоўкнулі, назаўсёды адзяляючы Лявона ад яе, Лена пайшла на кухню. Праз вакно яна бачыла, як знаёмая постаць выйшла з пад’езда і села ў выкліканую таксоўку. “Нават не азірнуўся”, — з горыччу канстатавала яна.

***

Сям’я Зяблікаў была дома, калі ў дзверы нехта пазваніў, а потым стаў бухаць кулаком.

Даніла апусціў смык і прыслухаўся.

Зоська перастала круціцца перад люстэркам, дзе яна разглядала новую сінюю сукенку, і прыслухалася.

Сымон адклаў кнігу і прыслухаўся.

— Іду, іду, — Марыля здзівілася: хто гэта так нецярпліва рвецца да іх у госці.

Праз імгненне дзеці пачулі роспачны мамчын крык. Ён узляцеў на высокай ноце і рэзка абарваўся — гэтак сама нечакана, як і ўзнік.

Сымон, Зоська і Даніла выскачылі са сваіх пакояў — самлелую маці трымаў на руках іх сусед. На недаўменныя позіркі ён прагаварыў непаслухмянымі вуснамі:

— Бацька павесіўся…

Апублiкавана 30.03.2020  00:30

Вирус или «Беларусалим»?

Решил кое-что написать о книге Павла Северинца «Беларусалім. Золак» («Беларусалим. Рассвет») и о реакциях на неё. Пожалуй, не лучшее время, но не коронавирусом же единым… И без меня есть кому выступить за или против карантина в стране. Пока в Беларуси вроде никто от COVID-19 не умер, но в конце февраля 2020 г. в США и Израиле тоже не было умерших. А сегодня в РБ вирусоносителей больше, чем тогда насчитывалось в двух странах, вместе взятых. Что наводит на грустные мысли о ситуации, которая может возникнуть у нас недели через четыре…

Меня тошнит от шуточек «первого лица» – будь то о Жириновском и водке, будь то о тракторах или хоккее как «лучшем антивирусном лекарстве». Не исключаю, что после таких шуточек многие люди (я о жителях столицы, которых вижу каждый день) «забивают» на взаимное дистанцирование в общественных местах, например в магазинах и транспорте.

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»? Наверно, в своё время переоценил я «несоветскость» Лукашенко. Фраза, произнесённая испанской коммунисткой Долорес Ибаррури, была знакома чуть ли не всем советским людям, но что произошло после звучных слов 1936 года (ещё и лозунг «Но пасаран!» вошёл в обиход)? Республиканская Испания проиграла войну Франко, народ, в понимании коммунистов, зажил «на коленях», да и сама Ибаррури предпочла смерти эмиграцию… И померла полвека спустя.

В общем, «cмелые» заявления власть предержащих как-то не утешают. Остаётся надеяться на Б-га и доблестную санслужбу (которая, впрочем, объективно не способна заменить собой все госведомства и закрыть все амбразуры)… а может, нас выручит тёплая весна, вирус снизит активность, и мы окажемся в «оке тайфуна». Или, как в российском мультфильме 2009 г., из будущего прилетит Алиса Селезнёва с вакциной?

Так вот, о «Беларусалиме». Летом 2017 г. на belisrael появился отрывок из первой части, осенью того же года «Беларусалім. Золак» вышел отдельной книгой, состоялась её пышная презентация в конференц-зале минского отеля…

Весной 2018 г. Белорусский ПЕН-центр замутил очередной конкурс, дабы оценить и премировать художественные книги, впервые вышедшие в 2017 г. Там было два приза: основной (1000 евро) и «утешительный» (кажется, дорогая шариковая ручка). Кому отдать основной, решали голоса литераторов; за «утешительный» могли голосовать и читатели. Литераторы имели право назвать три книги, достойные премии… я выделил следующие:

  1. «Прыступкі да Храма Святога Духа» (Людміла Паўлікава-Хейдарава). Мінск: Галіяфы.
  2. «Вялікая пралетарская сэксуальная рэвалюцыя» (Зміцер Дзядзенка). Мінск: А. Н. Янушкевіч.
  3. «Беларусалім. Золак» (Павел Севярынец). Дніпро: Середняк Т. К.

Именно в таком порядке.

Всего в жюри вошли 100 человек; 32 голоса было отдано за роман Альгерда Бахаревича «Сабакі Эўропы», 23 – за творение П. Северинца (но «рядовые читатели» предпочли «Беларусалім»). В конце мая 2018 г. мы с женой присутствовали на церемонии награждения Бахаревича и Северинца.

Книги-«конкурентки»

Зачем я всё это рассказываю? Дело в том, что в 2020 г. нашлись люди, возжелавшие доказать: роман Северинца плох и вреден, а голосовавшие за него в 2018 г. ошибались. В фейсбуке с 10 по 23 марта с. г. публиковался целый «сериал» от бывшей сотрудницы газеты «Літаратура і мастацтва», критикессы Анастасии Грищук, где «Беларусалім. Золак» разбирался «по косточкам». Было где-то 15 язвительных публикаций – я сбился со счёта… С глумом вроде «Боже, за какие грехи ты послал нам Северинца?» (17.03.2020)

Выводы г-жа Грищук сделала такие:

Перевод на русский:

Дочитала, отписалась, выспалась, но ощущения самые отвратительные. Это какой-то фанатичный белорусскоязычный шансон. Пока даже не разобралась, из-за какой грани шедевра более противно – из-за содержания или формы.

Свобода слова должна быть, и эта книга должна быть. Но ведь мозги у людей тоже быть должны быть. Иначе – белорусская христианская диктатура. Хотя какая она христианская…

Знаете, сначала было смешно, а теперь просто страшно. Какое-то безнадёжное отчаяние. Как катком проехали. Я не понимаю, почему книгу поддержали люди прогрессивные, свободолюбивые. Неужели не видно, что автор книги не думает ни о какой Беларуси? Достаточно пары страниц, чтобы понять, с каким презрением он относится к народу. У меня впечатление такое: есть раздутые до неба амбиции, а обосновать их наличие нечем. В таком случае человек обращается к иррациональному – тут имеем дело с Богом. Схожая история была с анекдотическим «читайте сердцем».

П. Северинец и его оппонентка Зоя Кедрина Грищук. Фото автора + из fb.

По мне, если произведение не нравится, напиши рецензию, ну две. Обильный «урожай» постов о «Беларусаліме» (порой и с переходом на личность автора) свидетельствует либо о некоторой зацикленности, либо… Здесь остановлюсь, чтобы не множить сущности.

Вот кто в 2018 г. голосовал за «Беларусалім. Золак» в рамках упомянутого конкурса «Кніга году»:

Александр Адамкович, Анатолий Астапенко, Антоний Бокун, Сергей Ваганов, Светлана Вранова, Дмитрий Дашкевич, Галина Корженевская, Андрей Ким, Надежда Ким, Анатолий Кудласевич, Нина Листота, Вольф Рубинчик, Пётр Рудковский, Олег Рукаль, Виктор Сазонов, Константин Северинец, Александр Томкович, Любовь Владыковская, Наталья Харитонюк, Сергей Чигрин, Анна Шевченко, Алексей Шеин, Дарья Шеина

Кого-то я уважаю больше, кого-то меньше, с кем-то вовсе не знаком. А вот бывший секретарь белорусского комсомола, ныне – видный литературовед Александр Федута не только знает всех, но и наслышан об их (нашем) подходе к присуждению премии: «Они поддержали, потому что даже не пробовали начать читать. Полное доверие автору».

Экс-начальник управления общественно-политической информации администрации президента в который раз соврал. Я готов подтвердить где угодно и когда угодно, что перед голосованием в мае 2018 г. прочёл полный текст книги «Беларусалім. Золак», отдав свой голос за книгу П. Северинца в здравом уме и трезвой памяти.

Дальше – больше. Ольга Мазурова ответила Федуте: «Думаю, по крайней мере половина из тех, кто проголосовал (список здесь), читать пробовали. Но если кто-то и прочёл целиком, то единицы». А. Ф.: «У меня из этого списка вопрос лишь к Сергею Ваганову. Я знаю его как человека со вкусом и очень сомневаюсь, что он отдал свой голос в силу читательских впечатлений. Были, наверное, какие-то внелитературные соображения. Остальные, я посмотрел, – партийные. Не в смысле БХД, а в смысле взглядов. Со взглядами не спорю, но ведь книга действительно не того уровня».

Что сказать? «Чья бы корова мычала»? (В 1990-х годах товарищ бегал по партейкам, умудрившись стать коммунистом накануне развала Советского Союза, когда КПСС деградировала на всех парах.) Повторить вслед за В. С. Высоцким: «Я ненавижу сплетни в виде версий»? Кстати, с Федутой мы состоим в одном творческом союзе, но общих дел, помимо участия в съезде СБП, у меня с ним не было… Надеюсь, и не будет.

Для тех, кто после вопиющего казуса 2006 г. сохранил доверие к «видному деятелю» (мне неприятно, к примеру, что его лживые комменты одобряла Ольга Маркитантова). В политизированную организацию я входил, ни много ни мало, 30 лет назад. Простившись с юными пионерами на рубеже 1980-90-х, не вступал ни в какие комсомолы. Ратую за развитие в Беларуси парламентаризма и партийной системы, однако, имея диплом политолога, от присоединения к той или иной партии всегда уклонялся. Полагаю, что мои коллеги, вступившие в ОГП, БНФ и проч., утратили независимость, необходимую в профессии (впрочем, это их выбор). Я же могу себе позволить критику в адрес любого «босса» – и позволял… А в «Катлетах & мухах» слово давалось как «левым», так и «правым». Пусть кто-нибудь объяснит, в чём заключается «партийность» моих взглядов.

Наверное, в государственных языках Синеокой не стал бы лишним неологизм «фядуціць/федутить» (=заниматься инсинуациями, особ. в политических и литературных вопросах). Но ближе к делу.

По условиям конкурса члены жюри не обязаны были обосновывать свои предпочтения, и права, наверное, Наталья Харитонюк, которая в 2020 г. вежливо «отшила» даму, пытавшуюся выяснить, почему Н. Х. в 2018 г. голосовала так, как голосовала. И всё же… скажу несколько слов о «Беларусаліме» и собственной «мотивации».

Книга довольно объёмная (почти 400 страниц убористым шрифтом, писалась более 10 лет), и лёгким чтивом её не назовёшь. Автор попытался воспользоваться приёмами фантастики, детектива, но более всего – христианской/экуменической проповеди. Такого явления в белорусской литературе ещё не было; с другой стороны, получился «микст», и не все части одинаково интересны… Кое-где писатель оборачивается публицистом (впрочем, это не упрёк, иначе пришлось бы забраковать прекрасную книгу Джорджа Оруэлла «Памяти Каталонии», неплохие «израильские» романы Григория Свирского).

Обнаружив в книге моего давнего знакомого достоинства и недостатки, я поддержал её, потому что достоинств, как ни крути, больше. П. С. создал свой оригинальный мир, похожий и не похожий на современную Беларусь. В этот мир веришь, как веришь в реальность Москвы из булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Да и кое-что шахматное есть в нём.

«Охранник культурного наследия» Антон Астапович в рамках того же обсуждения с участием Грищук и Федуты высказался так: «Поддержали по принципу – он же от режима пострадавший». Здесь он не совсем неправ, однако правоты в моём случае – процентов на 10. Да, я учитываю личность автора (совсем отделить её от произведения невозможно), и скорее прочту книгу пострадавшего. А прочтение, как уже было сказано, для меня необходимое – но не достаточное – условие, чтобы нечто поддержать. Я ведь не работаю на «Радыё Свабода», где порой хвалят, не прочитав!

Ниже предлагается фрагмент из произведения П. Северинца в переводе с белорусского. Книга не гениальна (потому, между прочим, и 3-е место в моём списке), но и отнюдь не бездарна. Пророческий, кстати, вышел отрывок – замгоссекретаря Совета безопасности РБ действительно оказался причастен к «тёмным делам», что постепенно выясняется в 2019–2020 гг. Жизнь имитирует литературу? 🙂

По замыслу автора, «Чёрный квадрат» – зловещая и таинственная корпорация, стремящаяся навязать своё господство в Беларуси. Ей противостоят «объединённые христиане», но в первой книге трилогии победить им не удаётся…

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

29.03.2020

* * *

Ещё не пикнуло двенадцать на табло в его кабинете, а за столом все были в сборе.

Начальник гэбэ, генпрокурор, заместитель Совета безопасности, главный пограничник – и только что отштампованный Зверь.

Тимур проверил свои часы и немного успокоился. По крайней мере, внутри всё под контролем. Боятся, гниды. Все, как штыки. Знают, что сбор днём у него – это ЧП. Не пошевелятся. Молчат, лишь гэбист на стуле ёрзает, других осматривает. Что ты вертишься, обалдуй.

Обвёл взглядом – все опустили глаза. Гарем, да и только.

Поднялся и молча, медленно, тяжело начал обходить квадрат стола – словно ещё кого-то ждали. Затылки каменные, неподвижные, только гэбист косится. Напряглись. Биту бы сюда, да как Аль Капоне в фильме «Неприкасаемые» – посносить им бошки.

Министр обороны уже восемь лет по будням, день в день, в рабочее время заезжает к замужней секретарше своего подчинённого, командира дивизиона, забирает её в 15.00 из дома (в приёмной в это время «шеф на совещании»), везёт в гостиницу «Беларусь», оттопыривает в одном из номеров – и ровно в 16.00 водитель забирает министра, а спустя минут 15-20 наша Инесса Арманд: подмылась, расчесалась, пешедралом гордо чешет на свою улицу Чичерина. Восемь лет, Тимур!

Генпрокурор, мажор, зять врачихи урода, юрфак, нос в кокаине. С окладом тысяча триста баксов в месяц он полгода назад оформил на жену коттедж на улице Рябиновой за два с половиной миллиона. Я ему столько не плачу. Холера, тогда кто?

Кто – выясняет его сосед, похотливый главный гэбист, и уже который месяц выясняет, твою мать. Может потому, что у самого геморрой, летает в самую дорогую проктологию в Европе, в Вену, и аккуратно платит по 40-50 тысяч за недельные сеансы… А затем арендует целый горнолыжный спуск на альпийском курорте за $30 тысяч в день.

У заместителя Совбеза, ещё советского кадра, запачканного в делишках Урода, десятка два фирм и фирмочек, гроздьями висят – на детей, племянников, тёщу, стоматолога тестя, да куда ж тебе столько лезет, валуй ты… Прёт и прёт, не брезгует даже бетонными плитами со стройки подведомственного госпиталя, запер неделю назад 14 штук на дачу дочери под Логойском. Зверь, который присматривается к его креслу, полушутя пугает на входе: «У!» – и тот шугается, прикрывается ладонями между ног.

Пни, дубовые пни, тянут все соки из этого болота, сгниют сами, но не дадут места другому.

В полной тишине обошёл целый круг, вдруг сгрёб годовой отчёт «Чёрного квадрата» и грохнул на середину, в бездну полировки.

– По результатам года мы стали главным налогоплательщиком в государстве.

Тишина.

– А вчера хохляцкая спецура депортировала моих четверых людей, которые занимались группой фанатиков. Там всё кубло, инфа только косвенная, нужна группа на месте, и вот тебе на. Двое сотрудников после ДТП на Партизанском по-прежнему в госпитале. Никто не задержан.

Совбезник поднялся, гэбист покосился на Зверя.

– Очевидно, кто-то сливает информацию Владимирову.

И тихо-тихо, чтобы холодок прошёл по коже:

– А вы здесь сидите… как пни.

Не шевельнутся.

– Первое. Все эти оптовики на рынке опиума для народа… Игоревич, ну это же ваш невидимый фронт, ёж вашу двадцать, сколько можно… Мафия с крестами на пузе. Оборзели в последнее время. Надо прижать. Всё, что есть у нас – коттеджи, вытрезвители, педофилия, гомосятина, би, транс, неправильно оформленные бумаги на строительство и регистрацию их… лавочек, всё мне на стол до двенадцатого, ноль-ноль времени. Плачу поштучно.

Второе. Религиозные фанатики. Экстремисты, паспортисты, шизонутые – подчёркиваю, ре-ли-ги-оз-ны-е, – полный список сюда. Их всех через агентуру, паблики, форумы – всех необходимо загнать в Полоцк, на открытие нашего комплекса. Зажжём им там… файер-шоу. Там и накроем всех кучей. Сейчас всех туда, в массовку.

И третье. Владимиров.

Помолчал. Тишина – жуткая.

– Личного материала недостаточно. Мне надо абсолютно всё на него, его замов, подзамов, полузамов, крышевателей, крадунов, наркодилеров, участковых, до последнего мента. Товарищ Владимиров работает против нас, а значит, против интересов государства, понимаете? Всё, что касается системы эмвэдэ – до двенадцатого, ноль-ноль, мне. Контора, прокуратура, жалобы на ментовский беспредел, всех, у кого на них зуб – зубы рядочком вот сюда, на мой чёрный, мать его, квадратный стол.

*

Свет Верхнего города под солнцем зиял на всю стену. Машины и люди кишели внизу, как черви. Собор. Ратуша. Костёл. Обломки костей в грязной ране, которую он только что нанёс этой земле с высоты тридцатого этажа.

И Тимур почувствовал, как где-то далеко внизу, с ударом грузового лифта, в давно застывшем бетонном котловане башни произошла стыковка тверди, точки опоры – с рычагом его силы, которая перевернёт мир.

(Павел Севярынец. «Беларусалім. Золак». Дніпро, 2017. С. 278–280. Перевёл В. Р.)

Так рекламируется продолжение романа – «Беларусалим. Сердце света». Планировалось к выходу в апреле 2020 г., но?..

Опубликовано 29.03.2020  21:47

Наталля Агарэлышава разважае пра сінагогі Гомельшчыны

Выкарыстанне патэнцыялу былых і існуючых сінагог Гомельшчыны: гісторыя, праблематыка, магчымасці

Для беларускіх мястэчак пачатку ΧΧ ст. былі характэрныя царква, касцёл і сінагога (часам – і мячэць), якія звычайна стаялі ў цэнтры. Паводле этнічнага складніка пасля беларусаў на другім месцы былі габрэі, якія складалі 14,1% (каля 1,2 млн. чалавек) ад усяго насельніцтва [1]. Даследчык Бэн-Цыён Пінчук прадставіў дадзеныя аб тым, што ў 1897 г. габрэйскае насельніцтва дамінавала (складала звыш 80% насельніцтва) у 462 мястэчках ва ўсёй рысе аседласці [3].

Усе змянілася пасля 1940-х гг., калі габрэйскае насельніцтва пацярпела ў час Халакоста (з тых, хто застаўся на акупаванай тэрыторыі, загінула каля 96% – статыстыка Яд Вашэм, 1991 г.). У апошнія дзесяцігоддзі існавання Савецкага Саюза ў беларускіх габрэяў з’явілася магчымасць з’ехаць у Ізраіль або іншыя краіны. Але засталося матэрыяльнае ўвасабленне габрэйскай культуры – сінагогі, вакол якіх некалі круцілася ўсё жыццё абшчыны. Што ж такое сінагогі і як яны выкарыстоўваюцца цяпер? Сінагога – гэта любое памяшканне, прызначанае для грамадскай малітвы, якая заўсёды была і застаецца яе галоўным прызначэннем. Аднак у Талмудзе сінагога толькі адзін раз названа «домам малітвы» (бейт-тфіла). Як правіла, яе функцыі значна шырэй – з старажытных часоў і па сённяшні дзень яна завецца «дом сходу» (бейт-кнесет), ці ў больш звыклай для нас грэчаскай версіі – «сінагога» (συναγωγή). У адпаведнасці са сваёй назвай, сінагога з’яўляецца месцам адукацыі, правядзення сустрэч, сходаў, розных урачыстасцяў як для ўсёй абшчыны, так і для яе асобных чальцоў [4].На сённяшні час у Беларусі дзейнічае каля дзесяці сінагог, з іх тры – у г. Мінску [5]. Будынкаў сінагог, якія не выконваюць свае першапачатковыя функцыі, захавалася каля 70, і выкарыстоўваюцца яны пад розныя гаспадарча-бытавыя патрэбы: складскія памяшканні, рамонтныя майстэрні, крамы, жытло і г.д. І гэта – у лепшым выпадку, бо некаторыя з іх проста пустуюць і стаяць у руінах [2, 5]. Я вырашыла разгледзець сінагогі Гомельшчыны – вобласці Беларусі, дзе іх захавалася менш за ўсё. Навізна даследавання – у тым, што сінагогі Гомельшчыны дагэтуль падрабязна не вывучаны і не апісаны (аднак ёсць асобныя публікацыі пра жыццё габрэйскіх суполак Беларусі).

Мал. 1. Касцялянскі А. Р. Сінагога ў Нароўлі. 1927 г. Нацыянальны мастацкі музей Рэспублікі Беларусь (фота аўтаркі). Будынак страчаны.

Падчас даследвання я высветліла, што сінагогі, якія дзейнічаюць у першапачатковым будынку, знаходзяцца ў самым г. Гомелі.

Мал. 2. Былы будынак сінагогі «Рош-Піна» у Гомелі, дзе зараз знаходзяцца ўсе габрэйскія суполкі горада (фота аўтаркі)

Так, будынак сінагогі «Рош-Піна» (год пабудовы – 1870) пасля ўсіх выкарыстанняў і перабудоў усё ж такі вярнулі габрэйскай суполцы Гомеля. Зараз асноўны карыстальнік будынка – грамадскае аб’яднанне «Гомельская абласная габрэйская суполка “Ахдут”». Па адрасе вул. Чырвонаармейская, 1а, зараз знаходзяцца дзве сінагогі: «Бейт Якаў» (артадаксальны іўдаізм) і «Кадзіма» (рэфармісцкі іўдаізм). Акрамя гэтага, у будынку размешчаны наступныя габрэйскія суполкі: супольная бібліятэка, клуб «Менора», грамадскае аб’яднанне «Гомельскі абласны габрэйскі дабрачынны цэнтр “Хэсэд Бат’я”», грамадскія аб’яднанні «Сахнут» і «Кэшэр», моладзевае аб’яднанне «Тхія», гарадская арганізацыя Беларускага саюза габрэяў – ветэранаў Вялікай Айчыннай вайны, габрэйскі навучальна-інфармацыйны цэнтр, культурна-гістарычнае таварыства «Арыэль», габрэйская нядзельная школа, дзіцячы садок-школа «Атыква», танцавальны гурток, ВІА «Мішпаха», хор «Аідышэ Лід», праграмы «Умелыя ручкі» і «З рук у рукі» і іншыя [9]. Тут можна зрабіць выснову, што ў абласным цэнтры існуе моцная габрэйская суполка, намаганнямі якой атрымалася не толькі захаваць і вярнуць будынак сінагогі, але і ўключыць у супольнае жыцце каля 1000 габрэяў горада [6, 9].

Зусім іншая сітуацыя склалася ў населеных пунктах, дзе засталіся будынкі былых сінагог, а габрэйскія суполкі невялікія (і дзе жывуць пераважна габрэі сталага ўзросту). Так, будынак сінагогі ў Калінкавічах да нядаўняга часу быў заняты пунктам аховы грамадскага правапарадку, але цяпер ахоўнікам перадалі новы будынак, а стары пустуе. Габрэйская супольнасць г. Калінкавічы збіраецца ў хаце, пераробленай унутры пад сінагогу (на той жа вуліцы) [10].

Мал. 3. Былы будынак сінагогі ў Калінкавічах, у якім да нядаўняга часу быў размешчаны пункт аховы грамадскага правапарадку, зараз пустуе (фота аўтаркі)

У гарадскім пасёлку Парычы будынак былой сінагогі займае дзіцячая бібліятэка, а ў Чачэрску – малітоўны дом хрысціян-баптыстаў.

Мал. 4. Былы будынак сінагогі ў г.п. Парычы, зараз – дзіцячая бібліятэка (фота: globus.tut.by)

Мал. 5. Былы будынак сінагогі ў Чачэрску, гісторыка-культурная каштоўнасць, зараз – царква хрысціян-баптыстаў (фота: globus.tut.by)

Дарэчы, гэта адзіны будынак сінагогі на Гомельшчыне, які мае статус гісторыка-культурнай каштоўнасці з часткова захаванай аўтэнтычнай архітэктурай [2, с. 142, с. 144]. Кіраўнік праекта «Гісторыя габрэяў у Беларусі» у Тэль-Авіўскім універсітэце, доктар гістарычных навук Л. Смілавіцкі (паводле нашых звестак – кандыдат гістарычных навук, або PhD. – belisrael) піша, што ў г. Рэчыцы захаваўся будынак былой сінагогі насупраць гарвыканкама, але навукова гэта не падцверджана [7].

Таксама былі выяўлены асноўныя праблемы выкарыстання будынкаў былых сінагог:

1. Зніклая памяць (пра габрэйскую культуру і спадчыну сярод беларусаў);

2. Выпадкі неталерантнасці і вандалізму (Калінкавічы, Гомель);

3. Адсутнасць запыту на выкарыстанне будынкаў былых сінагог у першапачатковым выглядзе (невялікая колькасць наведвальнікаў габрэйскіх суполак у Калінкавічах і Парычах, адсутнасць суполкі ў Чачэрску).

У сувязі з гэтым паўстаюць пытанні інтэрпрэтацыі былой/сённяшняй матэрыяльнай габрэйскай спадчыны. Прааналізаваўшы сітуацыю з сінагогамі Гомельшчыны, я бачу наступныя шляхі яе вырашэння:

• Вывучыць па розных крыніцах (навуковыя публікацыі, архівы, сайты габрэйскіх суполак і арганізацый) метамарфозы, што адбываліся з сінагогамі Гомельскай вобласці ў перыяд 1945-2000 гг.;

• Вывучыць сітуацыю са станам існуючых і перабудаваных сінагог «на месцы»;

• Высветліць адносіны да гэтых будынкаў як мясцовага насельніцтва, так і габрэйскіх суполак (падрыхтаваць апытальнікі і правесці інтэрв’юіраванне).

Таксама мае быць праведзены SWOT-аналіз:

Унутраныя фактары Strengths (моцныя бакі):

– багатая і драматычная гісторыя габрэяў у Беларусі (у тым ліку – і ў Гомельскай вобласці);

– прысутнасць габрэйскіх суполак Гомельшчыны ў сацсетках (Фэйсбук, Укантакце, Аднакласнікі, Інстаграм);

– зацікаўленасць сярод габрэйскіх суполак матэрыяльнай спадчынай свайго народа

Weaknesses (слабыя бакі):

– абмежаваная інфармацыя пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны;

– адсутнасць адзінага сайта пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны (у т. л. пра сінагогі);

– няма фінансавых укладанняў з боку ўладаў;

– адсутнасць рэкламнай прадукцыі пра габрэйскую спадчыну на «месцах»

Знешнія фактары Opportunities (магчымасці):

– магчымасць вывучаць архіўныя і іншыя крыніцы для далейшай інтэрпрэтацыі матэрыялу;

– магчымасць папулярызацыі габрэйскай спадчыны на тэматычных выставах, кірмашах, этнафэстах і г.д.;

– магчымасць дапамогі з-за мяжы (Ізраіль, ЗША і г.д.)

Threats (пагрозы):

– выпадкі і спробы вандалізму;

– адсутнасць зацікаўленасці і інфармаванасці сярод мясцовага насельніцтва, уладаў і г.д.

 

Пасля гэтага можна вывучыць станоўчыя прыклады выкарыстання будынкаў былых сінагог на патрэбы мясцовай супольнасці. І тут самы яскравы прыклад – праца Беларускага камітэта ICOMOS па выкарыстанні будынка былой Ашмянскай сінагогі [8].

А далей ужо можна прапанаваць наступны набор дзеянняў:

• Распрацоўка турыстычнага маршруту «Па слядах былых штэтлаў Гомельшчыны»;

• Здымкі фільма/рэкламнага роліка пра жыццё былых штэтлаў Гомельскай вобласці ў фокусе з сінагогамі як «сведкамі» матэрыяльнай габрэйскай культурнай спадчыны;

• Развіццё зацікаўленасці мясцовых супольнасцяў у вывучэнні гісторыі Палесся (можна на базе краязнаўчых музеяў);

• Распрацоўка рэкламнай прадукцыі пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны.

Н. Агарэлышава, г. Мінск

Крыніцы

  1. Беларусы: Т. 4: Вытокі і этнічнае развіццё. Мінск: Ін-т мастацтвазнаўства, этнаграфіі і фальклору, 2001, 221 с. – 4 т.
  2. Синагоги Беларуси. Каталог существующих зданий /сост. А. Еременко, М. Райхинштейн. – Иерусалим, 2019, 148 с.
  3. Pinchuk,B. C. How Jewish Was the Shtetl? // Polin. 2004. №17. P. 112.
  4. https://toldot.ru/articles/articleshtml?fbclid=IwAR01hK7jUuWBalwZB_qVqrbvCdQA0bHnt5XHIT_iR_HHbjUu7TkGV7DF_GQ
  5. https://globus.tut.by/type_tn_sinag_dejstv.htm
  6. https://toldot.ru/blogs/toldotplus/toldotplushtml
  7. http://nashkraj.info/evrejskie-adresa-rechitsy/
  8. https://nash-dom.info/54337
  9. Матэрыялы інтэрв’ю №№ 1 і 2 з прадстаўнікамі габрэйскіх суполак г. Гомеля.
  10. Матэрыялы інтэрв’ю № 3 з прадстаўніком габрэйскай суполкі Калінкавічаў.

От редактора belisrael.info

Автор этого материала,, в феврале закончившая магистратуру ЕГУ в Вильнюсе ,за непродолжительное время сотрудничества с сайтом проделала большую работу и стала одной из самых энергичных.  В тоже время она очень нуждается в финансовой поддержке. Я же за последние пару мес. на помощь людям и оплату хостинга сайта до 2023 г. потратил около 3000 долларов. И в это очень тяжелое для многих время, обращаюсь к каждому, независимо от места жительства и кому небазраличен сайт и люди, которые тратят массу усилий и времени, оказать посильную помощь Наташе Огорелышевой. С ней можно связаться ч-з стр. в фейсбуке или напишите на адрес сайта amigosh4@gmail.com.

Не забывайте, что есть также и др. достойные люди, кому требуется помощь.  Для связи с ними также пишите на адрес сайта.

Заранее благодарю каждого неравнодушного.

Другие материалы автора:

Н. Огорелышева. Мое видение коронавирусной инфекции

О коронавирусе рассказывает художник Ирина Панькова

Зачем и почему в Беларуси проводятся еврейские фестивали

Наталья Огорелышева. Акварельное путешеcтвие в Рим

Наталья Огорелышева. Учимся жизни, глядя на еврейские кладбища

Наталья Огорелышева о евреях полесского местечка Копаткевичи

Трагедия петриковских евреев

Опубликовано 26.03.2020  15:23

В. Рубинчик. Как эпистолярить?

«Если хочешь в чём-то убедить человека (пусть даже чиновника), поговори с ним лично», – с этим правилом я скорее согласен, чем нет. Но! Не всегда есть время напроситься на приём; кто-то из «важных людей» вообще не ведёт личных приёмов; часть вопросов можно выяснить/решить и «путём взаимной переписки».

Cейчас, в разгар сами-знаете-чего, личные встречи вообще cтановятся рискованными, а зачастую просто отменяются (отменился даже скромный турнир по шахматам среди членов Союза белорусских писателей, намеченный было на 22.03.2020). И вот на этом не очень весёлом фоне захотелось поделиться своим эпистолярным опытом – теми примерами, когда удавалось кое-чего достичь.

Возможно, среди читателей найдутся те, кто упрекнёт меня в «гордыне» – мол, добился малого, а хвалится! На самом-то деле я не считаю полученные результаты великим успехом, о котором следует звонить на всех перекрёстках, не претендую на гранты под проекты типа «Рубинчик-помоги», «языковая инспекция» и т. п. Это, по большому счёту, приватная публикация для приватных людей – за исключением одного эпизода, о котором ниже (в нём я всё ещё надеюсь на поддержку «гражданского общества»).

В языке идиш есть такая поговорка: «а litvak tut tshuve nokh far der avejre» («литвак кается, ещё не согрешив»). Дабы дополнительно укрепить собственные позиции, сошлюсь на п. 19 из военного билета – «наименование воинской должности и военно-учётной специальности». Там у меня красивым почерком написано: «Писарь делопроизводства».

Кто-то летит в космос, кто-то строит бизнес, а положение писаря-политолога обязывало писать и записывать… Поймите и простите 🙂

  1. Железная дорога

В конце 2016 г. перед отправлением по маршруту «Минск – Рожанка» приметил в зале ожидания столичного ж/д вокзала нечто необычное… С 2013 г. пассажиры проходят в зал через арку, на которой изображены гербы и выписаны названия городов Беларуси (вот здесь можно посмотреть).

Вместо правильного «Шчучын» я узрел на арке надпись «Шучын». Рассказал миру об этой ошибке – и не только об этой – в одной из серий своих «Катлет & мух». Ничего не изменилось. Тогда решил обратиться к руководству минского отделения БЖД, что и произошло весной 2017 г. Обращений по моей невнимательности было 2 (два) – привожу первое:

Паважанае спадарства!

Летась маю ўвагу прыцягнула дэкаратыўная канструкцыя на ўваходзе ў залу чакання вакзала станцыі «Мінск-Пасажырскі». Парадавала, што на гэтай своеасаблівай арцы пазначаны назвы найбуйнейшых населеных пунктаў Беларусі, дый сама ідэя добрая. Але, на жаль, некаторыя назвы паказаны з памылкамі. Вось тое, што я разгледзеў, у алфавітным парадку:

Гольшаны (трэба: Гальшаны)

Жіровіцы (трэба: Жыровіцы)

Карелічы (трэба: Карэлічы)

Чаусы (трэба: Чавусы)

Шучын (трэба: Шчучын)

Для ілюстрацыі дасылаю файл з выявай («Шучын»). Нарматыўнае напісанне прапануецца ў адпаведнасці з даведкавым выданнем «Назвы населеных пунктаў Рэспублікі Беларусь».

Мяркую, калі памылкі заўважыў я, то іх заўважылі і сотні іншых наведвальнікаў галоўнага вакзала краіны. Буду ўсцешаны, калі сёлета вы паправіце згаданыя надпісы.

З найлепшымі зычэннямі…

Довольно скоро пришёл весьма позитивный ответ от зам. начальника отделения Ивана Ивановича Грибанова:

И, главное, в апреле 2017 г. надписи с ошибками действительно были исправлены.

  1. Министерство культуры

Летом 2017 г., во время «литературной» экскурсии «по еврейским местам Минска», меня слегка удивило, что никто из участников (в том числе и экскурсовод) не знал, где в довоенной столице БССР находилась редакция идишского журнала «Штерн». А ведь дом на улице Революционной, 2 пережил войну – и даже адресация не изменилась.

Осенью 2017 г., когда в рамках «(Не)расстралянай паэзіі» выпало читать лекции о Моисее Кульбаке и Изи Харике, поделился со слушателями идеей: «установить бы мемориальную доску на здании, где находилась редакция, в которой работали оба писателя». Никто не возражал, и я подготовил обращение в два министерства: культуры и информации.

Добры дзень, паважаныя міністры!

Звяртаюся да вас з прапановай – магчыма, не зусім звычайнай. На маю думку, заслугоўваюць увекавечання ў Мінску літаратурны часопіс «Штэрн», які выходзіў у нашым горадзе на мове ідыш у 1925–1941 гг., а таксама вядомыя паэты і празаікі, якія працавалі ў рэдакцыі часопіса «Штэрн».

Прапаную павесіць памятную дошку на будынку, дзе звыш 10 гадоў знаходзілася рэдакцыя названага часопіса, і згадаць на ёй некаторых творцаў. Ідэя гэтая не новая, на пачатку 2000-х гадоў у гутарцы з Аркадзем Шульманам яе выказваў пісьменнік Рыгор Львовіч Рэлес (1913–2004) – гл. дадаткі 1-2. Тэкст на дошцы мог бы выглядаць так:

SHTERN

Па гэтым адрасе (або: У гэтым будынку) ў 1930–1941 гг. знаходзілася

рэдакцыя ідышамоўнага часопіса «Штэрн» («Зорка»), у якой працавалі

Зэлік Аксельрод (1904–1941) ZELIK AKSELROD

Майсей Кульбак (1896–1937) MOJSHE KULBAK

Ізі Харык (1896–1937) IZI KHARYK

ды іншыя знакамітыя пісьменнікі.

Сем словаў, якія тут падкрэслены, варта перадаць квадратнымі літарамі. Як вы ведаеце, мова ідыш мела афіцыйны статус у БССР 1920–1930-х, і надпісы на ёй дапамогуць выявіць «дух часу». Калі будзе патрэба, то я падрыхтую надпісы на ідышы квадратнымі літарамі. Маю сертыфікат, які пацвярджае гэтае ўменне (гл. дадатак 3).

Чаму іменна Аксельрод, Кульбак, Харык? Вышэйзгаданы Р. Л. Рэлес, які сам друкаваўся ў часопісе «Штэрн», аргументавана пісаў пра іх як пра вядучых майстроў краснага пісьменства на ідышы ў БССР 1930-х гадоў – напрыклад, у сваёй кнізе 1997 г. («В краю светлых берез», Мінск, выдавец Э. С. Гальперын; с. 315–320). Дадам, што многія творы Аксельрода, Кульбака і Харыка актуальныя ў ХХІ ст. Некалькі фактаў:

У 2006 г. у маскоўскім музеі асабістых калекцый пры Дзяржаўным музеі выяўленчага мастацтва імя А. С. Пушкіна была праведзена выстаўка з выкарыстаннем вершаў Зэліка Аксельрода: гл. www.lechaim.ru/ARHIV/168/palitra.htm

Песні на словы Ізі Харыка ў арыгінале і ў перакладах сёлета з поспехам выконвалі народная артыстка Грузіі і Расіі Тамара Гвердцытэлі, беларуская спявачка Святлана Бень…

Раман Майсея Кульбака «Зельманцы», створаны ў Мінску ў 1930–1935 гг. (упершыню публікаваўся акурат у часопісе «Штэрн»), дагэтуль карыстаецца папулярнасцю, пра што сведчыць і яго нядаўняе перавыданне на беларускай мове (Мінск, 2015, пераклад з ідыша Віталя Вольскага; выдавецтва «Папуры», серыя «Мая беларуская кніга»).

Выснова: дошка з імёнамі трох літаратараў у цэнтры горада прыцягне дадатковую ўвагу да айчыннай літаратуры і павялічыць каштоўнасць сталічнага будынка па вул. Рэвалюцыйнай, 2 як турыстычнага аб’екта. Апрача таго, такая дошка была б данінай памяці асобам, якія загінулі ад куль НКУС.

У выпадку, калі прапанова зацікавіць вас (або аднаго з вас), гатовы перадаць у падначаленыя вам міністэрствы (ці ў адно з іх) доказы таго, што: а) рэдакцыя часопіса «Штэрн» у вышэйпазначаны перыяд знаходзілася іменна па адрасе Рэвалюцыйная, 2; б) трое названых літаратараў сапраўды ў ёй працавалі. Гатовы таксама абмеркаваць далейшыя крокі, у тым ліку звязаныя з фінансаваннем праекта.

Звярнуўся менавіта да вас, бо міністэрства культуры ў пэўнай ступені курыруе літаратараў, а міністэрства інфармацыі – перыядычныя выданні. Хочацца стаць сведкам вашых высілкаў, скаардынаваных для добрай справы.

Приложения 1-3, упомянутые в письме

* * *

Мининформ, возглавляемый «большим любителем» еврейской культуры, прислал отписку. Более конструктивной была реакция минкульта РБ, сотрудница которого даже позвонила мне домой и кое-что объяснила (в частности, откуда в письме замминистра взялась таинственная «Бярозаўка» :))

В результате я подготовил нечто вроде научного обоснования. Увы, с конца 2017 г. по обстоятельствам личного характера я не мог в полную силу заниматься продвижением идеи. Оно было доверено Белорусскому фонду культуры, и летом 2018 г. БФК получил копию решения Мингорисполкома…

Итак, позволение на установку доски, хоть и с «обрезанной» надписью, дано уже почти 2 года назад. Мне не известно об усилиях еврейских организаций, направленных на реализацию проекта. Зато минский художник Андрей Дубинин ещё в 2018 г. сделал эскиз доски:

Если кто-либо из общественных активистов захочет довести дело до конца (здесь основной вопрос, по-видимому, финансовый) – милости прошу.  (Когда закончатся все коронавирусные пертурбации, ясное дело.)

  1. Администрация Фрунзенского района

В декабре 2017 г. побеспокоил руководство крупнейшего района столицы (предварительно, как и в первом случае, обозначил проблему в «Катлетах & мухах» – и тоже без толку):

Добры дзень! На тэрыторыі Фрунзенскага раёна сёння бачыў два паказальнікі з памылкамі. Адзін з іх, змешчаны на вул. Прытыцкага (трэці слуп перад паваротам на вул. Нёманскую, насупраць будынка па адрасе «вул. Нёманская, 2»), мае надпіс «вул. Жабрака», а між тым правільна «ВУЛ. ЖЭБРАКА». На маю думку, акадэмік, кіраўнік беларускай Акадэміі навук у 1940-х гг. Антон Раманавіч Жэбрак заслугоўвае, каб яго прозвішча пісалі правільна.

На другім паказальніку (таксама вул. Прытыцкага, прыпынак «вул. Альшэўскага» ля «BonHotel», насупраць Кальварыйскіх могілак) пазначана «Beiruta st.», але ж правілы транскрыпцыі патрабуюць, каб «вул. Берута» перадавалася так: «BIERUTA ST.»

Калі б памылкі назіраліся ў глухім завулку, я б, можа, і не стаў вас турбаваць. Але ў дадзеным выпадку яны зафіксаваныя на ажыўленай магістралі, дзе паказальнікі штодзённа бачаць тысячы людзей. Прашу паправіць…

Зробленыя мною фатаграфіі дадаюцца.

Ответ пришёл в январе 2018 г… Не без опечаток, но такова жизнь:

Главное, что в начале 2018 г. поменяли указатель возле «BonHotel», а несколько месяцев спустя – и тот, что отсылал на «вул. Жабрака» (его вообще убрали от греха подальше :)).

  1. «Минсктранс»

В январе 2019 г. обратился в «Минсктранс», предложив исправить при объявлении остановки 33-го троллейбуса «вуліца Альшанская» на правильное «вуліца Альшэўскага». Руководство оперативно откликнулось…

Счёл нужным ответить «целый гендиректор» – Леонтий Трифонович Папенок. Любопытно, что в Минске таки есть улица Ольшанская, но в другой части города…

Л. Т. Папенок (фото отсюда)

* * *

Сделаю пару довольно банальных, но небесполезных выводов:

1) В 2010-х годах сотрудники государственных организаций склонны были отвечать на белорусскоязычные обращения по-белорусски. Вопросики от «перспективного», по мнению А. Шрайбмана, политика вроде «Почему ни один документ в госучреждении не дублируется по-белорусски? Почему ни один чиновник не разговаривает со мной по-белорусски, когда я к нему на этом языке обращаюсь?» (февраль 2018 г.) представлялись мне демагогичными два года назад, да и до сих пор так представляются.

2) Трудно изменить Конституцию, избирательную систему и т. п., тем не менее частные, локальные успехи достижимы и в нашем авторитарном царстве-государстве.

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 26.03.2020  07:15

Н. Огорелышева. Мое видение коронавирусной инфекции

Честно? Я не хотела про это писать. Совсем. Но идет уже не первая неделя истерии, и поэтому молчать я уже не могу.

Почему истерии? Потому что все сразу стали инфекционистами, эпидемиологами, вирусологами и зачем-то бактериологами. Потом подключились экономисты, аналитики и маркетологи и стали прогнозировать, как обвалятся курсы валют и какие убытки понесет мировая экономика в связи с эпидемией. Особый вид истерии – фразы типа «Мы все умрем!» и «Мир рухнет!».

Знаете, почему я спокойна? Потому что это все уже было, и кроме того, повторяется столько, сколько живет человечество на земле. Но я ни в коем случае не призываю расслабиться и ничего не делать, я просто хочу донести кое-какие понятия и написать о личном видении эпидпроцесса.

Почему я имею на это право? Потому что, проработав 12 лет в санслужбе, да еще в эпидотделе, мне приходилось работать с более серьезными инфекциями. Сталкивалась я с ними и раньше, во время своей студенческой практики. Например, когда кормила возбудителей холеры сахарами. Именно так, потому что они – сладкоежки и помимо известной всем глюкозы не прочь полакомиться и другими сахарами.

А потом была долгая работа в санслужбе и выходы в очаги инфекционных заболеваний и не менее интересная практика в инфекционной больнице по несколько раз в год. Интересно, что я никогда и ничем не заражалась, потому что меры профилактики так просты, что иногда даже говорить о них надоедало. И совсем не смешно было, когда люди отмахивались от фразы «Все время мойте руки!», а мы обнаруживали в туалетах детских учреждений отсутствие мыла и туалетной бумаги и узнавали, что уборщица мешает дезраствор голыми руками, у завхоза нет запаса дезсредств, а во время эпидемии гриппа нет достаточного количества масок. Да, за это тоже мы составляли протоколы, за что нас все ненавидели.

Поэтому, когда вдруг грянула коронавирусная инфекция, то я не думаю, что мои бывшие коллеги не были к ней готовы. Дело в том, что эпидемиологи всегда должны быть готовы к любой инфекции! Вообще к любой, и все время ждать заноса из-за рубежа. Эпидемиологи – это вообще сумасшедшие люди, ведь даже тогда, когда нет подъема инфекционных заболеваний, они «играются», т.е. проводят учения для лечебной сети и населения. Я вот могу гордиться тем, что два раза изображала больную чумой, и за мной приезжала настоящая противочумная бригада и уносила меня на носилках.

Что ж тогда можно сказать про коронавирус, которого все так резко испугались и выдвигают прямо-таки противоположные точки зрения? Если скажу – ничего нового, вы мне не поверите. Но это так и есть, и сейчас я постараюсь объяснить, почему. Самое главное, запомните, что это – вирус, а не бактерия! Т.е., здесь микробиология и бактериология могут отдыхать, а знания вирусологии очень даже пригодятся. Не чувствуете разницы? А вы представьте себе, что вирус меньше микроба (бактерии) в сотню раз и его можно увидеть только через электронный микроскоп. Теперь почувствовали разницу? Поэтому массово пить таблетки «от всего» не нужно, тем более, это ни в коем случае не нужно делать без врачебных рекомендаций! И все эти советы типа «это лекарство точно поможет победить эпидемию» нужно «отметать» сразу. Даже если это самый компетентный врач из ю-туба. Ведь кому он дает советы? Лично вам? А вы знаете, что каждый человеческий организм уникален и неповторим, а нарушить в нем гармонию – дело нескольких секунд? Вот когда вам врач назначит конкретное лечение, тогда и будете искать по аптекам конкретное лекарство. Кстати, сейчас можно сделать он-лайн заказ из аптек (для Беларуси актуальна эта ссылка .

Также не нужно бояться любого повышения температуры и думать, что до вас таки «добрался» коронавирус. Несмотря на то, что к нам «пришла» эта инфекция, никто не отменял сезонную цикличность ОРЗ, ОРВИ и других капельный инфекций. Это касается и гриппа. Ведь если по нему не объявлен карантин, то это не значит, что инфекции нет вообще. Всегда возможны единичные случаи, даже летом. Теперь о происхождении коронавируса. Он из семейства РНК-вирусов, включающего на январь 2020 года 40 видов, объединенных в два подсемейства. Страшно? Но это значит, что из этих 40 видов кто-то где-то с ними уже встречался. Более того, «мы имели честь» работать с вирусом этого семейства, SARS-CoV, возбудителем атипичной пневмонии, в 2002 году. Панику и истерию того года я также помню. А в это время нам поступали сведения о всех прилетевших в Беларусь ежедневно. Неважно, с температурой или без – санитарно-карантинные пункты вокзалов и аэропортов ежечасно собирают сведения о всех пассажирах. И независимо от эпидситуации. Откуда я это знаю? Да у меня подруга и сейчас там работает.

Теперь самое главное: как не заболеть коронавирусной инфекцией? Про лечение писать не буду, т.к. не имею права, а вот профилактика здесь должна помочь. То, что происходит сейчас, называется «эпидпроцессом», т.е., распространением инфекционных заболеваний среди людей. Структура эпидпроцесса такова: источник (возбудитель) – механизм передачи (в нашем случае – воздушно-капельный и контактно-бытовой) – восприимчивый организм. И понятно, что здесь главная задача – прервать эту цепочку. Судя по моим друзьям, многие это уже делают, и правильно! Меньше со всеми общаются, не целуются, уходят во фриланс и добровольный карантин. А еще нужно проветривать жилые помещения по несколько раз в день на 30-40 минут, пить иммуностимуляторы и не бояться обращаться к врачу. Одно радует – что наконец-то все научились быть руки! Это вообще мечта любого эпидемиолога.

Про одевать/не одевать маску – это каждый решает сам. Если знаете, что предстоит находиться при большом скоплении людей – то лучше не рисковать. Хотя лучше в это скопление не попадать. Я сейчас про общественный транспорт, где действительно возможен тесный контакт. А по поводу того, можно ли заразить членов своей семьи – так вы уже проэпидемичены, т.е., если живете вместе долгие годы, то вполне могли «поменяться» вирусами и возбудителями друг друга. Но чтобы не принести домой новой инфекции – лучше пока не ходите на общественные мероприятия. Понятно, что сейчас индустрия спорта, развлечения и туризма терпит убытки, но вам какое до этого дело? Для вас главное – собственное здоровье и здоровье своей семьи.

Знаете, почему я вначале писала, что это все не ново? Потому что такова жизнь, как бы банально это ни звучало. Как только человечество справляется с одним видом возбудителей, тут же на смену приходят новые. Звучит ужасно, но и вирусы, и бактерии также хотят жить, поэтому и «рождают» новые формы и приспособления. Тут можно вспомнить, как после Второй мировой войны на человечество хлынул весь поток инфекционных заболеваний, т.к. у выживших был подорван иммунитет. Но после были победы и над чумой, и над холерой, и над брюшным тифом, и над малярией на Полесье. Тогда только зарождались санстанции, а моя бабушка лично обрабатывала полесские болота акрихином. Нельзя сказать, что их заболеваний сейчас нет, но человечество их «прибило» конкретно, и регистрируются они в эндемичных (характерных для каждой инфекции) регионах земного шара.

Но по поводу эндемичных районов хочу остановиться подробнее. Потому что формула «китайцы+итальянцы+еще неизвестно кто = коронавирус» – не работает! Носителем инфекции может быть любой, контактировавший с заболевшим или с фактором передачи. Это про то, как на второй день своей работы я попала в афганскую семью, где были случаи сальмонеллеза. И знаете, где они его подхватили? Они банально купили и съели творог с Комаровского рынка. Поэтому национальность не равно территория и уж тем более, определенный вид инфекции, запомните, пожалуйста. А что касается коронавируса, не волнуйтесь – переживем! И главное – не паникуйте, потому что стресс убивает гормоны радости и счастья, что может неблагоприятно отразиться на иммунитете. А оно вам сейчас надо? Конечно, нет! Вот вам для поддержания духа моя личная профилактика с куркумой и семейное фото медицинских реликвий «Предупрежден – значит защищен»

 

И напоследок – полезные ссылки: здесь можно отследить эпидситуацию с коронавирусом по миру , она дублируется и здесь , тут же – рекомендации для пожилых людей, вопросы и ответы о коронавирусе,  а также ВОЗ-овские рекомендации

Наталья Огорелышева, Минск

*

От редактора belisrael.info

Рекомендую послушать совсем свежую беседу:

Доктор Евгений Комаровский о коронавирусе: как не заболеть, нужен ли карантин и носить ли маски

Опубликовано 24.03.2020  23:15

 

 

 

 

 

 

Урывак з рамана Андрэя Федарэнкі

У нашага даўняга чытача і аўтара, мінчаніна Андрэя Федарэнкі, нарадзілася новая кніга – цэлы раман. Ёсць часопісны варыянт, у «Дзеяслове» №№ 102 і 103 (2019), а ёсць кніжны, каторы ў 2020 г. убачыў свет у «Мастацкай літаратуры». Раман атрымаў ужо добрую прэсу, і мы не маглі не папрасіць аўтара выбраць для belisrael урывак з твора… Чытайце на здароўе!

Андрэй Федарэнка

Урывак з рамана “Жэтон на метро”

Цяпер наўрад ці хто помніць манаграфію з крыху зацягнутай назвай “Пейзаж як элемент вечнасці ў беларускай літаратуры ад Мялеція Сматрыцкага да Уладзіслава Сыракомлі. Частка 1”; не знайсці яе і ў інтэрнэце, хаця ў свой час яна нарабіла многа шуму ў літаратурных і гістарычных колах; калі б тады існавалі сацыяльныя сеткі, яна б іх “парвала”. Асабліва літаратары былі ў захапленні. Нарэшце тое, чаму большасць з іх прысвяціла жыцці – апісанне прыроды – было на належным узроўні ацэнена і арыгінальна, таленавіта і даходліва пададзена. Усе ў адзін голас прызнавалі, што гэтая смелая навуковая праца яшчэ і з падтэкстам, нясе палітычную афарбоўку; пагаворвалі, панізіўшы голас, што нібы нават спецслужбы ёю цікавяцца, – і не дзіва, бо што такое ў часы сацыяльнай стабільнасці пісаць пра птушачак-траўку-кветачкі? – прыхаваны выклік сістэме; пры хаценні любы пейзаж, любое на першы погляд нявіннае апісанне, калі ўмеючы яго падабраць і падаць, у прамым сэнсе выклікае непажаданыя асацыяцыі: напрыклад, гнеў прыроды лёгка праектуецца на народны гнеў, майстэрскае апісанне завеі, ветру, навальніцы можа разумецца як рэвалюцыйныя выступленні мас, а любаванне кветкамі і траўкаю міжволі наводзіць на думку аб недаўгавечнасці таго ці іншага правадыра, які рана ці позна ў зямлю сыдзе і прахам стане, пакінуўшы пасля сябе толькі гэтую траву, ды кветку, ды шапаценне лісця над галавой.

Аўтар манаграфіі, выкладчык Самусенка А.Ф., і без таго лічыўся вальнадумцам, а пасля манаграфіі ўвогуле стаў ледзь не дысідэнтам, хадзіў героем, ганарыўся – носа не дастаць. Аднак жыццё не стаяла на месцы. Падзеі шпарка развіваліся тады. Змянілася палітычная сістэма, зніклі, як і не было іх, учарашнія правадыры, спецорганам стала не да Самусенкі і не да яго манаграфіі. Тэхніка імкліва пайшла ўгару. Студэнты пачалі пад’язджаць да ўніверсітэта на машынах, карысталіся пейджэрамі, потым мабільнымі тэлефонамі, затым – па ўзрастаючай – смартфонамі, айфонамі, айпэдамі, планшэтамі і іншымі гаджэтамі. На гэтую моладзь ужо не дзейнічаў крытэрый заможнасці: багаты той, у каго многа кароў і цялушак.

Самусенка яшчэ стараўся не адстаць, нават пачаў выпісваць у нататнік і завучваць на памяць новыя словы: мэйнстрым, вэндзінг, дэдлайн, клінэр, мэрчэндайзер, месэдж, хэдлайнер, фрыгалізм і харасмент, але, дайшоўшы да “стартапа”, хапіла розуму гэтую справу кінуць. І суцяшэннем яму было, што нішто так хутка не старэе, як неалагізмы, і гэтыя нібыта абавязковыя цяпер словы могуць выпасці з ужытку яшчэ раней, чым саха, каса і бык Мікіта. Ужо смяюцца з нядаўна модных баксаў, пэйджэраў, дыскет, і ніхто не дасць гарантыі, што хутка не пачнуць смяяцца з хайпа, біткойна, рэп-батла і стартапа.

Раптам усё яму абрыдла. Адны й тыя ж з году ў год лекцыі, семінары, разборы – вось як парася разбіраюць – адных і тых жа пісьменнікаў. Ён сяк-так дацягнуў да пенсіі і адразу ж, як колісь казалі, выйшаў у адстаўку, з намерам спакойна працаваць над манаграфіяй. Свабода, незалежнасць, мора вольнага часу агаломшылі яго, узнеслі як на арэлях ці як на марской хвалі. Ён адчуў даўно забытую радасць (апошні раз такая была ў далёкім дзяцінстве), і да таго гэта было здорава, што нясцерпна захацелася ёю з кім-небудзь падзяліцца, выліць душу. І тут здарылася першая непрыемнасць. Менавіта цяпер, калі яму гэта так трэба было, аказалася, што пагаварыць няма з кім. Ва ўніверсітэце, дзе ён быў спачатку старшынёй, потым членам прыёмнай камісіі, ад сяброў-знаёмых не было адбою; увесь час яму званілі, пісалі, чакалі, прасілі сустрэцца; яго немагчыма было пабачыць аднаго – заўсёды хтосьці пад ручку, адводзіць убок, інтымна нешта нашэптвае. Цяпер, калі ён страціў працу і адна­часова пасаду, усё скончылася, і настала нейкае імгненнае, а таму асабліва прыкрае забыццё. Ніхто не прыязджаў, не званіў, не пісаў; на яго пісьмы па e-mail не адказвалі, тэлефонныя званкі скідваліся, а калі хто, заспеты знянацку, адгукаўся, дык чамусьці быў у гэты момант страшэнна заняты і знаходзіў самыя розныя прычыны, каб хутчэй развітацца. Якраз стаяла лета, мо людзі на самой справе былі занятыя дачамі і адпачынкамі, і не да яго ім было, – але ён успрыняў гэта як здраду. Тады ж упершыню і ўзнікла ў яго ўніверсальнае слова на ўсе выпадкі: “памаглі”.

– Не, не проста так мне ўчынены байкот, – казаў ён жонцы.

– А што здарылася? Чаму?

– Памаглі.

– Як? Хто? – занепакоілася жонка.

– Я ведаю хто, – з хітрай усмешкай чалавека, якога не абдурыш, адказаў ён.

Жонка паціснула плячамі. А муж, наваспечаны пенсіянер, ганарлівы, задзірысты, няўрымслівы, нічога лепшага не прыдумаў, як са зларадствам павыдаляць з кампутара e-mail’ы тых, хто яму не адпісваў, а з тэлефона– нумары тых, хто яму не адказваў. Тэлефон служыў яму як гадзіннік, а кампутар – замест газеты.

І далей пайшло як на арэлях ці як на хвалях: угару – уніз, радасць – непрыемнасць. Радасць, бо з дачкою ўсё было ладна: разумная, прыгожая, канчала журфак; непрыемнасць – шалапутны, бесталковы сын, старэйшы за дачку, – як у шаснаццаць гадоў атрымаў правы, павязаў на галаву бандану і сеў на байк, так, здавалася, да трыццаці пяці гадоў не здымаў з галавы банданы і не злазіў з байка, нідзе не працаваў, вёў лёгкае жыццё, а дзе лёгкае жыццё, там, само сабою, алкаголь, наркотыкі; то ён завязваў, то зрываўся, то яго пазбаўлялі правоў і адбіралі матацыкл, то вярталі назад.

Самусенка заўсёды адчуваў нейкую віну перад ім, з горыччу думаў, што мо таму яго Юрка такі, бо ён, бацька, усё жыццё памагаў уладкоўваць чужых дзяцей, а на роднае дзіця забыўся. Вось зноў узнялі ўгару арэлі – удачлівая дачка выйшла замуж за француза і паехала з ім у Парыж, – і адразу ж абрынулася хваля ўніз, на гэты раз не непрыемнасцю, а бядой: трагічна загінуў сын, разбіўся-такі ў аварыі на сваім матацыкле насмерць. Тут раптам адразу ўспомнілі пра Самусенку здрадлівыя сябры-знаёмцы, пачаліся званкі, пасыпаліся спачуванні, роспыты: што, ды як, ды чаму.

– Не сам – памаглі! – казаў Самусенка.

– Як – памаглі?

– Так. Перадазіроўка!

Ён неяк са смакам, ледзь не з гонарам вымаўляў гэтую “перадазіроўку”, нібыта яе трэба было разумець як “мой сын загінуў геройскай смерцю на полі боя: прыкрыў сваім целам варожы дзот”. Толькі-толькі пачалі з жонкаю звыкацца да ціхай, спакойнай адзіноты – і зноў уніз паляцелі арэлі: роўна праз год пасля сына, дзень у дзень, 11 верасня, па-народнаму – на Галавасека, раптоўна не стала жонкі. Пахавалі яе побач з сынам. На могілках людзей было яшчэ больш, чым на сынавым пахаванні, знаёмых, сяброў, радні, нават дачка з зяцем з Парыжа прыехалі, і ўсе звярталі ўвагу, што Самусенка нават не плакаў, наадварот, трымаўся аж занадта цвёрда і на роспыты зноў адказваў загадкава:

– Памаглі!

– Як гэта – памаглі? Дактары, ці хто?

– Не, не дактары. Я ведаю хто.

Насамрэч у выпадку з сынам, калі ён казаў “памаглі”, ён меў на ўвазе, што гэтых адмарожаных байкераў за іх начныя гонкі ніхто не любіць, часта ім ад душы жадаюць хутчэй скруціць шыю, – атрымліваецца, загінуць Юры “памагла” канцэнтрацыя нелюбові да яго; а што да жонкі, тут Самусенка надумаўся, што студэнты, якіх ён некалі так бязлітасна і неабачліва рэзаў, таксама наўрад ці жадалі яму шчасця, хутчэй за ўсё ціхенька пракліналі і такім чынам “памаглі” набліжэнню яго бяды.

І Самусенка зажыў поўным бабылём. З часам ён нават як бы крыху здзічэў, а праз год зусім загнаў сябе ў фізічную і духоўную рэзервацыю. Ён звёў да мінімуму ўсе жаданні, замяніў іх звычкамі і рэжымам. Адзіныя вакенцы, праз якія ён пазіраў у свет, былі кнігі, кампутар, тэлевізія і дзве прагулянкі ад дома да метро, зранку і ўвечары. Адзінокі, стары, нікому непатрэбны, ён туляўся па кватэры і па вуліцы прыгорбленым ценем. На свой знешні выгляд ён махнуў рукою, галіўся раз на тыдзень і, калі пазіраў у люстэрка, заўсёды дзівіўся, чаму так хутка пачало расці шчацінне. Зрэдку выбіраўся на могілкі і хадзіў па дарожках між крыжоў, не ведаючы, што ён тут робіць. Была ў яго дача, і туды ён прыязджаў не часцей, чым раз на год, – нічога не саджаў, траву не касіў, стаяў, тупа глядзеў на лапухі і зноў дзівіўся, як імгненна ўсё прыйшло ў заняпад без жончыных рук.

З людзей ён ні з кім не кантактаваў. Быў у яго сусед, жыў праз вуліцу, былы яго студэнт, паэт, таксама адзінокі; з ім Самусенка не супраць быў бы пасябраваць, але паэт быў яшчэ больш эгаістычны, чым ён сам, заўсёды насцярожаны, нібы некалі раз і назаўсёды нечым напалоханы, – праўда, быў ён выдатны, пранікнёны лірык.

Ад самоты Самусенка нават падумваў завесці сабе сабачку ці ката, калі б не гідлівасць да іх паху. Хутчэй бы ўжо брытанскія вучоныя прыдумалі, а японскія сканструявалі такога робата, ці што, вельмі падобнага на ласкавага ката, але якога не трэба было б выгульваць, які не ліняе і не ходзіць па патрэбе.

Раз зімой, перад Новым годам, ён вырашыў з’ездзіць да “Еўраопта”, купіць з машыны ў знаёмага палешука вэнджанага сала і салёных памідораў у вядзерцы, якія вельмі любіў, а заадно, каб крыху развеяцца, паглядзець на елку. Доўга, па-старэчы, апранаўся: абгарнуў шыю шалікам, адзеў падараванае зяцем-французам моднае паліто (прыціснуўшы шалік падбародкам да грудзей), нацягнуў пальчаткі, насунуў на галаву шапку, не забыў пра кіёк. На вуліцы было здорава, сонечна, марозна. Мароз і снег фільтравалі нават гарадское паветра, і здавалася яно чыстым, бадзёрым. Каля прыпынку сабачка ў камізэльцы купаўся ў гурбе снегу.

Самусенка пад’ехаў на тралейбусе два прыпынкі, задумаўся, ледзь не забыў выйсці, а калі выйшаў, забыў прайсці наперад і зрабіць заўвагу жанчыне-кіроўцы за тое, што рэзка тармозіць на светлафоры. Ён няспешна ішоў да “Еўраопта”, механічна, думаючы пра сваё, не прапускаў, як сабака, ніводнага слупа, чытаў абвесткі з махрамі тэлефонных нумароў (“продам волосы”, “куплю квартиру”), і калі адыходзіў ад слупа, спахопліваўся, што не помніць, што ён толькі што чытаў.

Каля “Еўраопта” стаяў білборд з дзвюх палавін; на адной – хакеісты з клюшкамі і надпіс па-беларуску: “Падтрымаем родную каманду!” – на другой – дзяўчынка гадоў дзесяці і надпіс: “Заплаці аліменты!” Усё было б цудоўна і кранальна, калі б мастак-калажыст не перастараўся і на яго плакаце дзяўчынка, замест таго, каб выклікаць спагаду, выйшла развязна-какетлівай, з недвухсэнсоўнай усмешкай, – здавалася, вось-вось яна падміргне і пакліча ўказальным пальчыкам. Насустрач сярэдзінай тратуара ішоў нападпітку мужчына ў шапцы набакір, у расхлістаным кажусе, і спяваў па-беларуску:

– Толькі з табою мне хочацца быць! Толькі з табою!

Самусенка саступіў яму дарогу і з зайздрасцю падумаў: “І не баіцца, не саромеецца”.

– Шчасце, і гора, і радасць дзяліць – толькі з табою! – не сунімаўся п’яніца; з рота ў яго разам з песняй выходзіла пара.

Самусенка стаяў і глядзеў яму ўслед, пратыкаючы снег кійком. Зайздрасць не адступала. Гэты мужчына быў ненамнога за яго маладзейшы, а такі вясёлы і шчаслівы. Што ў гэтага чалавека ёсць такое, чаго няма ў яго? Адна на ўсіх вуліца, снег, блізкі Новы год, марозік; значыць, можна быць шчаслівым ад мінімальнага, даступнага кожнаму набору маленькіх радасцяў. Чалавеку добра – ён спявае. Як людзі развучыліся адкрыта радавацца; мала таго, само слова шчасце выводзіцца з ужытку, як і слова гора, дарэчы. Не модна ні радавацца, ні бедаваць, застаецца нешта сярэдняе: ні шчасце, ні гора, а абстрактны “поспех”. “Што самае галоўнае ў жыцці?” – “Дабіцца поспеху”, – нават малое дзіця скажа. А што такое поспех – ніхто і не ведае. Вось гэты палескі дзяцюк, таксама яго былы студэнт, у якога цяпер ён купляе сала, паспяховы ён? Гледзячы на яго, ён ні аб чым не шкадуе. Гадоў дваццаць пяць яму, здаровы, вясёлы, просты, галоўнае, не зайздрослівы, што на розуме, тое і на языку. Самусенка і раней любіў з ім пагаварыць, а на гэты раз яшчэ больш затрымаўся, панаракаў на старасць, паскардзіўся на адзіноту.

Вярнуўшыся дамоў, вострым сцізорыкам парэзаў на скрылёчкі сала, памідоры, сеў за стол і пачаў есці, адшчыкваючы пальцамі чорны хлеб, марудна варушачы сківіцамі, гледзячы перад сабой, – еў і адчуваў, як пакрысе пачынае адпускаць яго, нібы прачынаецца ён. Апамятаўся, калі нічога не засталося ні ад сала, ні ад памідораў, ні ад вялікай лусты хлеба. Тады ён сабраў са стала крошкі і высыпаў у рот. А з галавы ўсё не йшоў шчаслівы п’яніца.

Пасля таго выпадку Самусенка пачаў адтаваць. Ён зразумеў, што жыццё не канчаецца ні ў яго ўзросце, ні ў любым іншым узросце.

* * *

Чытайце на нашым сайце іншыя творы А. Федарэнкі:

Бляха” (англ., бел.)

Пеля” (бел., рус.)

Созерцатель” (рус.)

Путешествие” (рус.)

Монголия” (рус.)

Апублiкавана 22.03.2020  18:57