Category Archives: Они оставили свой след в истории

К юбилею Исаака Болеславского

Девятого июня 2019 г. исполнится 100 лет со дня рождения знаменитого гроссмейстера Исаака Ефремовича Болеславского (родился в украинском местечке Золотоноша, умер 15.02.1977 в Минске). По случаю юбилея предлагаем вниманию читателей статью, опубликованную в журнале «Шахматы в СССР» № 2, 1941. Если не ошибаемся, в сборниках автора, маэстро Саломона Флора (1908–1983), она не перепечатывалась, да и в интернете её до сих пор было не найти, хотя некоторые рассуждения Флора о творчестве Болеславского попали в известную книгу Алексея Суэтина «Гроссмейстер Болеславский» (Москва, 1981).

Благодарим за помощь при подготовке публикации минчанина Юрия Тепера.

Примерно так выглядел герой статьи незадолго до войны; шарж Ю. Гомбарга

С. Флор

О ТВОРЧЕСТВЕ БОЛЕСЛАВСКОГО

Одной из приятнейших неожиданностей ХII всесоюзного чемпионата был, несомненно, успех чемпиона Украины Болеславского. В этом серьезнейшем чемпионате Болеславский показал себя как большой мастер.

Молодой, хрупкий на вид, он отстал в первой половине турнира лишь по той причине, что проводил свои партии с исключительной быстротой, тратя особенно мало времени на обдумывание в дебюте.

Быстрая игра Болеславского доказывает, что у него есть талант. Давно известно, что лучшие шахматисты мира быстро ориентируются в положениях на доске, и превосходно проводят блитц-партии. Это умение особенно ярко проявилось у чемпионов мира и ведущих гроссмейстеров в молодые годы. Юный Капабланка был непобедим в блитц-партиях.

Даже сейчас, будучи уже в возрасте 52 лет, Капабланка изумительно быстро ориентируется в позициях. В начале своей шахматной карьеры Капабланка не был знаком со словом «цейтнот» и проводил дебюты так же молниеносно, как Болеславский. По-моему, наличие таланта проявляется и в том, насколько быстро шахматист оценивает позицию. Приятно смотреть, как летают по доске фигуры, когда партию анализируют гроссмейстеры. Есть, однако, и такие шахматисты, которые благодаря упорному изучению теории и выдержке в практической игре достигли мастерского класса. Однако, при совместном анализе с ними становится ясным, что настоящий талант у них отсутствует. Выдающийся шахматист как скрипач чувствует позицию «кончиками пальцев». И этим правильным чувством позиции, судя по всему, обладает Болеславский.

Однако, нужно ли использовать умение быстро охватывать позицию для того, чтобы без всякого обдумывания делать дебютные 15-20 ходов? Я не сторонник такого способа игры. Когда 15-20 ходов делаются без обдумывания, это означает, что игра ведется «по известным образцам». А в каждой партии нужно стараться мыслить самостоятельно.

Шахматная игра находится в настоящее время на высоком уровне. Важна каждая стадия партии, но самой важной является, пожалуй, дебют. Если в результате дебюта один из противников получает хорошее положение, у него есть надежда на выигрыш. Если же, наоборот, выходишь из дебюта, имея худшую позицию, то на успех мало шансов, хотя бы и оставалось много времени на обдумывание. Поэтому-то манеру Болеславского – проводить дебютную часть партии в темпе блитц – нельзя рекомендовать.

Во второй половине XII чемпионата Болеславский начал играть серьезнее и вдумчивее, и успех не заставил себя ждать.

Несомненно, что среди одаренных советских молодых мастеров Болеславский является одним из талантливейших. Несмотря на его юность, у него уже есть несколько крупных достижений. Когда молодой мастер добивается успехов, злые языки приписывают это, обычно, случаю. Когда же после нескольких успехов случается неудача, они утверждают, что этот результат и есть настоящее мерило его таланта. С подобными трудностями приходится бороться каждому мастеру на пути к признанию.

Успех Болеславского в XII чемпионате многие также расценивали как случайность. Но еще одна убедительная победа в чемпионате Украины 1940 г. подтвердила, что Болеславский является мастером большого класса. Украина, занимающая видное место в советском шахматном движении, может гордиться своим чемпионом.

Стиль Болеславского агрессивен, но это вообще свойственно молодым мастерам. Всё же Болеславский, пожалуй, слишком уж агрессивен. Как шахматист он еще не сформировался, но с годами его стиль, несомненно, стабилизируется. В игре Болеславского ясно чувствуются предприимчивость, энергия и остроумие, свойственные молодой гвардии советских мастеров. Болеславский прежде всего – прекрасный тактик, но как стратег он еще не вполне на высоте.

Однако, эти особенности его стиля, конечно, не постоянны. Юный мастер, обладающий таким большим шахматным талантом, будет, конечно, развиваться и усиливаться во всех стадиях партии. Знакомясь с партиями, игранными Болеславским в чемпионате, приходишь к убеждению, что он разбирается в современной позиционной игре, хотя еще и не вполне ею овладел. Например, в партии со Смысловым он перешел в эндшпиль, надеясь использовать пешечное преимущество на ферзевом фланге. Однако, его надежда не осуществилась, так как он не проявил достаточного знакомства с эндшпильной техникой и достиг лишь ничьей.

Болеславский – Смыслов

Преимущество позиции Болеславского совершенно ясно. Прежде всего у него перевес на ферзевом фланге. Это обстоятельство существенно особенно здесь, поскольку у черных имеется сдвоенная пешка. Она образовалась уже по дебюту (защита Каро-Канн: 1.е4 с6 2.d4 d5 3.Kc3 de 4.K:e4 Kf6 5.K:f6+ ef) и не представляет невыгоды до той поры, пока служит защитой для позиции короткой рокировки, обеспечивает опорные пункты для черных фигур и препятствует вторжению белых фигур (пункты е5 и g5!)

Однако, в эндшпиле наличие этой сдвоенной пешки может дать решающий перевес белым. В позиции диаграммы сдвоенная пешка представляет невыгоду еще и потому, что она продвинута уже до f4 и отнимает важное поле у черного коня. Помимо этого белые фигуры расположены активнее. Всё это должно было повести черных к проигрышу.

Без преувеличения можно сказать, что любой мастер должен был бы довести эту позицию до выигрыша. Достижение в подобном эндшпиле лишь ничьей должно быть отмечено как определенный неуспех.

Задача белых, логически рассуждая, довольно проста: они должны все свои фигуры расположить выгоднейшим образом. Кроме коня, остальные фигуры их расположены удачно. Так же оценивал позицию и Болеславский, сыграв 26.Кg5. Однако, этот ход позволил Смыслову после 26…Ле7 защитить 7-ю горизонталь, затем сыграть h7-h6, обеспечивая «форточку» для короля, и добиться защитимой позиции.

По моему мнению, правильным и отвечающим требованиям позиции было продолжение 26.Kd4! с централизацией коня. После 26.Kd4 грозит Kb5. Если черные сыграют 26…Се5, то все же последует 27.Kb5, и в ответ на 27…С:с3 белые могут продолжать 28.bс! Если же черные сыграют 26…а6, то белым следует лишь продвинуть пешки на а4 и b4, так как ход 26…а6 еще больше ухудшает позицию черных.

В партиях против Ботвинника и Рудаковского Болеславский добился многообещающих позиций, но вел атаку слишком стремительно.

Ботвинник – Болеславский

Напряженная и трудная для обеих сторон позиция. Положение черных производит более благоприятное впечатление, так как у белых ощутимая слабость на g3, и они ничего активного предпринять не могут. Черным следовало попытаться усилить нажим на пешку g3 и в нужные момент провести h5-h4.

Борьба должна была бы сейчас по-существу лишь начаться. Однако, после хода Ботвинника 30.а3 Болеславский решил, что должен предпринять энергичное контрнаступление на королевском фланге в ответ на планируемое белыми продвижение на ферзевом. Но ход 30…h4? оказался удавшейся попыткой самоубийства. Последовало 31.gh Фh6 32.Лg5! Ф:h4 33.Лfg2 Ce8 34.Л:f5 с выигранной позицией у Ботвинника.

Ход 30…h4 доказывает, что Болеславский переоценил свою позицию. Действительно, трудно одним ходом превратить положение на диаграмме в проигранное. Черным следовало лишь добиться наиболее активного расположения своих фигур. Заслуживало, например, внимания продолжение 30…Сf8 с идеей перевести слона на е7, где он расположен лучшим образом, так как защищает коня и может быть в нужный момент переброшен на ферзевый фланг. В дальнейшем черные могли сдвоить ладьи по линии g.

Наступление белых на ферзевом фланге было не столь уж опасным, так как у них связаны руки ввиду наличия слабости на g3. Кроме того, нельзя с уверенностью утверждать, что вскрытие игры на ферзевом фланге оказалось бы к выгоде белых. Ни один зрелый стратег не допустил бы на месте Болеславского, даже будучи в цейтноте, ошибки 30…h4, избавляющей белых от слабости на g3 и дающей им возможность сыграть Лg5.

Во встрече с [Владимиром] Макогоновым, как и в других партиях, молодой чемпион Украины показал, что ему не чужда алехинская техника ведения атаки. Он часто жертвует пешку в интересах быстрого развития, как это делает и Алехин. В возникающей напряженной борьбе искусство Болеславского в ведении атаки выявляется во всем блеске. Смелым принадлежит мир! Вот боевой лозунг Болеславского. Это подтверждает и его блестящая партия против Котова.

Болеславский – Котов

В позиции диаграммы чемпион Украины решился на жертву пешки посредством 17.е5. После 17…de 18.fe K:e5 19.Cf4 черные, по мнению Болеславского, попадают под неприятную связку. Правда, после 19…Cd6 ничего решающего не видно, но всё же не приходится порицать белых за эту жертву, так как это дело стиля. Один мастер жертвует в подобных позициях пешку, другой не так легко решается на это, если не может рассчитать до конца все последствия. Всё же следует заметить, что жертва на е5 основана не на точном расчете, а значительно больше на интуиции. Чутье Болеславского подсказывало ему, что в этой позиции что-нибудь обязательно должно найтись. Трудно предположить, что, играя 17.е5, он имел в виду что-либо неопределенное.

Партия продолжалась следующим образом: 17.е5 Ке8 18.f5. Снова остроумная жертва пешки, корректность которой подтвердил и последующий анализ. 18…К:е5 19.fe fe 20.Cg5? Подтверждается, что жертва не была рассчитана до конца. Здесь Болеславский упускает изящное продолжение 20.Сd5!, оправдывавшее жертву пешки. Всё же белые красиво выиграли эту партию, правда, не без помощи противника.

Эта партия интересна тем, что показывает, как охотно Болеславский жертвует пешки. Однако, после остроумной жертвы, которая оказывается правильной и при последующем анализе, Болеславский иногда упускает правильное продолжение атаки. Это показывает, что он жертвует интуитивно, а затем лишь начинает искать правильное продолжение.

В партиях, например, такого мастера, как Ботвинник, это не могло бы быть. Если Ботвинник решается на жертву, то она всегда точно и далеко рассчитана. К стилю Болеславского гораздо ближе примыкает стиль Шпильмана. В партиях этого большого мастера атаки также частенько встречаются жертвы, основанные скорее на чувстве позиции, чем на расчете. При сегодняшней технике защиты жертвы Шпильмана не всегда оправдываются. В этих случаях он обычно жалуется, что в настоящее время нельзя больше жертвовать, что шахматы уже не доставляют ему удовольствия и т. д. Нет, мастер Шпильман, жертвовать можно, но нужно только, как вы сами назвали свою книгу, – «Правильно жертвовать!»

Я уверен, что Болеславскому обеспечены дальнейшие успехи. Однако, для этого ему следует побольше играть в шахматы. Выдвинуться в первые ряды мастеров можно только благодаря практической игре, трудолюбию и углубленному изучению теории. У Болеславского есть предпосылки для того, чтобы стать гроссмейстером.

Мне часто бросают справедливый упрек в том, что мой дебютный репертуар ограничен и несколько односторонен. Указывается, например, что я почти всегда начинаю партию ходом 1.d4. Некоторым оправданием может служить для меня то, что начало 1.d4 наиболее современно и что применяя его, на мой взгляд, легче добиться успеха.

Не меньший упрек может быть брошен и Болеславскому, который все партии в XII чемпионате начинал ходом 1.е4. Подобная односторонность заслуживает, конечно, порицания. Если Болеславский (аналогично другим мастерам его стиля) полагает, что начало 1.d4 не дает простора для фантазии и для проявления искусства в ведении атаки, то он ошибается. Приведу лишь один пример и напомню о знаменитой 6-й партии матч-реванша Алехин – Эйве, которую можно назвать своеобразным гамбитом Муцио в ферзевом дебюте (1.d4 d5 2.с4 с6 3.Кс3 dc 4.e4 e5 5.C:c4 ed 6.Kf3).

Поэтому я хочу посоветовать Болеславскому и другим шахматистам – убежденным сторонникам 1.е4 – всё же испытать ход 1.d4. Применение современных дебютов приведет к тому, что Болеславский и другие мастера атакующего стиля будут и в открытых партиях играть осторожнее. Болеславский не должен понимать меня превратно: я отнюдь не собираюсь давать ему совет вообще играть боязливо и осторожно. Нет, это означало бы перегнуть палку. Но больше осторожности и меньше азарта ему бы не повредили. Очень приятно, конечно, играть красиво, но, участвуя в турнире, не нужно забывать и о спортивной стороне и об ответственности за свои партии. Когда мастер играет 1.d4, то это еще не говорит о том, что он стремится к ничьей. И даже, избирая 1.е4, Болеславский не всегда мог избежать своеобразных «гроссмейстерских ничьих».

Кое-кто из молодых советских мастеров допускает ошибку, когда вообще стыдится ничьих. Чтобы избежать ничьих, зачастую предпочитают даже пускаться в авантюры, заканчивающиеся поражением. Конечно, это отрицательно сказывается на окончательном турнирном результате. Я, как опытный практик, нисколько не стыжусь ничьих. Две половинки составляют очко – вот мой принцип в любой турнирной борьбе.

Поскольку Болеславский почти исключительно играет 1.е4, он не овладевает очень важным для современных шахмат искусством доводить до победы даже маленькое преимущество, искусством создавать в неприятельском лагере слабые пункты и использовать их. Дело в том, что игра в открытых началах носит иной характер. Необходимо изучить также и искусство лавирования и перегруппировки фигур. И этим искусством, вытекающим исключительно из практики, труднее овладеть, применяя исключительно 1.е4.

В миттельшпиле Болеславский чувствует себя увереннее всего.

Трудно упрекать Болеславского в недостатке техники в эндшпиле, так как у него отсутствует достаточный опыт. Нужно дать молодому мастеру возможность померяться силами с признанными гроссмейстерами.

***

Об успешном выступлении И. Болеславского за белорусскую команду на Спартакиаде 1963 г. читайте здесь:

Опубликовано 04.06.2019  17:00

Поддержите сайт и его активных авторов

********************************************************************************

Геннадий Несис 5 июня, 23:14

Мой отец, Ефим Несис, также был первокатегорником, представителем знаменитой шахматной школы – украинской. В юности его партнером и другом был удивительный человек, и замечательный гроссмейстер Исаак Болеславский. Встречались они и после войны. В нашей семье существует легенда, что первый в жизни апельсин я получил из рук Исаака Ефремовича, вернувшегося в конце 40-х годов с какого-то крупного международного соревнования, и по дороге домой заглянувшего к своему старому другу в Ленинград.  

ПАМЯТИ ГИЛЕЛЯ БУТМАНА (1932-2019)

Из плеяды отважных

Скончался один из основателей сионистского движения в СССР, знаменитый правозащитник Гилель Бутман

Уходят люди, рисковавшие жизнью за нашу свободу. Вот не стало и Гилеля Бутмана…

По образованию Гилель Израилевич был юристом. С 1957 года по 1960 год был следователем Ленинградского уголовного розыска. Уволили его «за связь с еврейской буржуазной националистической организацией».

Ещё в конце пятидесятых годов познакомился с подпольными сионистами старшего поколения, сообщает Википедия. Начал изучать иврит в 1958 г. у Лии Лурье (1912—1960).

5 ноября 1966 года Бутман с единомышленниками (Зеэв Могилевер, Соломон Дрейзнер, Давид Черноглаз, Арон Шпильберг…) основал Ленинградскую подпольную сионистскую организацию. Участвовал в распространении еврейской литературы и в издании газеты «Итон».

В 1969 год Марк Дымшиц предложил Бутману бежать вместе с семьями на прогулочном самолете из Еревана в Израиль. Гилель отказался рисковать своей семьей только ради побега, но на заседании сионистского комитета Ленинградской подпольной организации предложил свой план, в котором Марк Дымшиц должен был играть роль летчика захваченного самолета, если советские пилоты откажутся его вести. Отличие плана Гилеля Бутмана от плана Марка Дымшица в том, что главным был не захват самолета ради побега, а давление западных держав на правительство СССР с требованием разрешить свободный выезд советских евреев в Израиль. Поэтому речь шла о захвате большого лайнера с последующей пресс-конференцией в Стокгольме. Гилель Бутман назвал свой план «Операция “Свадьба”».

30 апреля 1970 года Андропов в порядке информации доложил ЦК КПСС о существовании в Ленинграде сионистской организации. 15 июня 1970 года Бутман вместе с другими сионистскими активистами был арестован. Проходил обвиняемым по т. н. Второму ленинградскому процессу — делу подпольной сионистской организации. Дело рассматривалось с 11 по 20 мая 1971 года в Ленинградском горсуде судьёй Н.С.Исаковой. 20 мая 1971 года был приговорён к 10 годам заключения в лагере строгого режима (статьи 17, 64 «а», 70-1, 72, 189-1 УК РСФСР). Срок заключения отбывал в Дубравлаге (Мордовия), позднее в Пермлаге (Пермская область). Состоял в сионистской коммуне заключённых.

Из заключения писал заявления о нарушении прав заключённых, некоторые из которых попали в самиздат.

В 1979 году в СССР неожиданно освободили досрочно целый ряд заключённых-сионистов и дали им разрешение на выезд в Израиль с семьями. Среди них был и Бутман, который к этому моменту провёл в заключении девять лет.

В том же году семья Бутманов поселилась в Иерусалиме. Освоив израильское законодательство, Бутман поступил на работу в Управление государственного контролёра Израиля в Иерусалиме, где проработал юристом до выхода на пенсию. Некоторое время был пресс-секретарём Организации Узников Сиона.

23 сентября 1992 года по постановлению Президиума Верховного Суда РФ приговор судебной коллегии по уголовным делам Ленгорсуда от 20 мая 1971 года и Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР от 20 июля 1971 года в части осуждения Бутмана Г. И. по ст.ст. 17, 64 «а», 70 ч. I, 72 УК РСФСР отменены, дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Скончался в Иерусалиме 22 мая 2019 года от рака на 87-м году жизни. Свою болезнь скрывал даже от друзей.

Гилель Бутман написал две книги воспоминаний, которые вышли в Израиле по-русски, а позже — на иврите в авторизованном переводе Шломо Эвен-Шошана. Книги Бутмана служат ценнейшим материалом для исследователей правозащитного движения, нарушений прав человека в СССР и истории евреев России.

Источник

* * *

Предлагаем также раздел из книги Юлия Кошаровского (1941-2014) «Мы снова евреи», в котором более подробно показана роль Гилеля Бутмана в ленинградской сионистской организации.

ЛЕНИНГРАД

До революции 1917 года столицей российской империи был Санкт-Петербург–Петроград. Он был заложен царем-реформатором Петром Первым в устье полноводной Невы в 1703 году «назло надменному соседу» – шведам…

Столица строилась пышно и величаво и с годами стала самым красивым городом Российской империи, «Северной Венецией», средоточием российской военной, научной, культурной и деловой элиты. После пролетарской революции, в условиях голода и полной дезорганизации городских служб и социально-экономической деятельности, жители не были готовы расстаться со своими революционными традициями – народные возмущения следовали одно за другим. В этих условиях руководители большевистского переворота сочли за благо перенести столицу в более безопасное место – Москву. С тех пор роль Петрограда–Ленинграда постепенно снижается, однако, он по-прежнему славен своей старой, укорененной интеллигенцией.

В 1970 году в Ленинграде проживало немногим более 3,3 миллиона человек, из которых 156 тысяч официально идентифицировали себя как евреи, что ставило Ленинград на второе после Москвы место по численности еврейского населения. Отдельные семьи жили здесь на протяжении поколений, но подавляющее большинство обосновалось уже после революции 1917 года. Как и в Москве, еврейское население Ленинграда не было сконцентрировано в определенных местах. Как и в Москве, тысячи евреев собирались на еврейские праздники, и в особенности на «Симхат Тора», возле Большой синагоги. Стали возникать небольшие группы, в которых молодые евреи могли более свободно выразить свои чувства и обменяться мнениями.

В Ленинграде были свои сионисты-ветераны и Узники Сиона. Гедалия Печерский, дантист по образованию, в 1953-56 годах был председателем центральной ленинградской синагоги. Он потерял этот пост в 1956 году за то, что слишком энергично отстаивал религиозные права евреев и возможность преподавания иврита в синагоге. Несмотря на увольнение, он продолжал бороться, пока не был арестован в 1961 году и приговорен к двенадцати годам лишения свободы. Его освободили в 1968 году в возрасте 67 лет. Немедленно после освобождения он подал документы на выезд и в октябре 1970 года получил разрешение. Другой Узник Сиона, Натан Цирюльников (1910), был арестован и обвинен в том, что получал из-за границы книги на иврите. Он признал, что получал книги и настаивал на своем праве обучать своих детей ивриту. Цирюльников был освобожден в 1969 году.

Одним из организаторов молодых ленинградских евреев был Гилель Бутман. Выпускник Ленинградского юридического института, он еще в 1960 году приступил к самостоятельному изучению иврита. Через несколько лет он начал преподавать его другим. Помимо изучения иврита в его группах обсуждались вопросы еврейской культуры и истории. Бутман поддерживал интенсивную переписку с израильтянами. В 1965 году члены его групп начали собирать деньги на размножение пленок с еврейской музыкой и книг по еврейской истории. К этому времени Бутман пришел к выводу, что для успешной борьбы за свободу выезда и против насильственной ассимиляции необходима организация (Гилель Бутман, «Ленинград-Иерусалим с долгой пересадкой»; Библиотека «Алия», 1981, стр. 32). И он создает такую организацию − с уставом, программой, членскими взносами, структурой и дисциплиной.

«Когда же было начало? − писал он в своей книге. − Формально 5 ноября 1966 года… Был серый, промозглый день поздней осени. Ветер пронизывал насквозь, и мы тесно прижались друг к другу. По одну сторону стола я, Соломон Дрейзнер и Рудик Бруд… По другую – Арон Шпильберг, Давид Черноглаз и Владик Могилевер. Арон – инженер, Давид – агроном, Владик – математик, аспирант университета. Все недавно закончили институты… Сегодня объединяются две ранее почти незнакомые четверки и создают организацию…» Через несколько строк, словно отвечая на чей-то упрек, Бутман продолжает: «Многие диссиденты в СССР пришли к выводу, что нет необходимости в создании нелегальных организаций в СССР, что это прямая, короткая и гарантированная дорога в лагерь. Мне же сегодня представляется, что создание нашей организации было полностью оправдано, в первую очередь результатами ее деятельности. Если подходить к проблеме с точки зрения безопасности участников, то лучше не создавать организаций.… Если же главное – эффективность, то организация, по-моему, это оркестр, который способен исполнять партитуру, непосильную для солиста. Что же касается ответственности, то практика показала, что если двое знакомы друг с другом и оба не нравятся КГБ, их обвинят в организационной деятельности, и их не спасет то, что они не приняли совместной программы, не разработали устава, не платили взносов. Мне приходилось в лагерях встречать таких членов “организаций”, которые только на суде впервые увидели друг друга в лицо».

Программа организации была устной, и в ней было всего два, но весьма весомых пункта: борьба за свободную эмиграцию в Израиль и пробуждение еврейского национального самосознания, прежде всего среди молодежи. Программу приняли единогласно и договорились, что устав организации примут позже. Установили членские взносы – три рубля с человека… Решили, что каждая четверка будет действовать самостоятельно, а координировать их деятельность будут два специально выбранных человека. Ими стали Соломон Дрейзнер и Давид Черноглаз.

Организация занялась изготовлением и распространением «Экзодуса». Затем, благодаря переезду Шпильберга в Ригу и его организационной деятельности на новом месте, литературу стали завозить и оттуда.

«Наверное, не меньше полугода, – писал Бутман (указ. соч., с. 123), – стучала на печатной машинке пенсионерка, с которой договорился Владик Могилевер, наш первый ответственный за “литературу”… А результат – двадцать один экземпляр… и минус 210 рублей из кассы организации. Членские взносы за полгода ушли за один раз… Но уже перед Шестидневной войной мы получили их (экземпляров) больше сотни. И не заплатили за это ничего, если не считать нервных клеток». Книги пришли из Риги, целый чемодан. Инициатором их доставки был Аарон Шпильберг. В дальнейшем сотрудничество рижской и ленинградской организаций расширялось и углублялось благодаря сложившимся между ними доверительным отношениям.

Количество ульпанов продолжало расти, вокруг них стали возникать мини-сообщества – завязывались дружеские связи, вместе справлялись еврейские праздники. Особенно отмечали ученики День Независимости Израиля. «Если в 1967 году мы начинали с двух ульпанов, то в 1969-1970 учебном году только группа, которую я представлял в комитете, организовала пять ульпанов», – писал Бутман (указ. соч., с. 35).

Первые два года встречи устраивались в парках, на спортивных площадках или на квартирах дальних родственников. Рамки деятельности расширялись, КГБ не реагировал, и члены организации стали собираться на квартирах друг у друга. «К сожалению, тот, кто долго не обжигался ни на молоке, ни на воде, перестает дуть и на то, и на другое… сперва мы, правда, закрывали телефоны подушками, потом перестали делать и это», – писал Бутман.

В 1970 году в ленинградской организации насчитывалось уже шесть групп, около 40 членов, и с ними была связана автономная группа в Кишиневе. Функционировала широкая сеть ульпанов. «В каждой группе – свой библиотекарь, ибо, кроме “Экзодуса”, стихов Бялика, фельетонов Жаботинского и стихов неизвестного поэта под псевдонимом М.Д. (Михаил Давыдович Байтальский, “Придет весна моя”, Ю. К.), появилась масса литературы… Библиотекари следят за кругооборотом литературы, они выдают ее членам групп, а те – своим знакомым. Все, как в настоящей библиотеке… Часть литературы привозили, а часть издавали сами. Печатали на машинках, размножали фотоспособом…» (указ. соч., с. 92). Отвечавший за литературу Могилевер стал задыхаться от объема работы. Тогда был создан редакционно-издательский совет – РИС. Редакционную часть взял на себя Лев Коренблит, техническую – Виктор Богуславский.

Помимо изготовления самиздата организация уделяла внимание поиску путей его наиболее эффективного распространения. Рассматривалась даже возможность разбрасывания листовок во время демонстраций на первое мая или седьмое ноября. Перебрав несколько вариантов – с пороховой ракетой, воздушными шарами и прочее – последовательно отказались от всех, разумно решив, что это слишком рискованно. Наилучшим местом распространения самиздата были ульпаны, ставшие «той магистралью, по которой боль Бялика и ярость Жаботинского переливались в еврейские сердца». Поскольку идеология организации не ставила своей целью изменение существующего строя, ульпаны помогали удержать наиболее динамичную часть еврейской молодежи от участия в демократическом движении: потенциальные гинзбурги и даниэли, пройдя через них, решали: хватит, пора заняться собственными делами (см. указ. соч., с. 114-115).

После того, как на ВКК было принято решение издавать газету «Итон», ленинградскому РИСу добавилось работы. «Итон» был, главным образом, рижско-ленинградским предприятием. Отбор статей происходил на РИСе, распечатка и размножение – в Риге, переплет – в Ленинграде. Редактором «Итона» стал рижанин Иосиф Менделевич, которому тогда едва исполнилось 22 года.

Осенью 1969 года Бутману рассказали о бывшем военном летчике, пытавшемся самостоятельно изучать иврит. Бутман пригласил его в один из своих ульпанов. Марк Дымшиц, а это был он, окончил летное училище в 1949 году, в пору особенно сильного антисемитизма. Эта пора полностью освободила его от иллюзий по отношению к стране Советов. Отслужив 11 лет военным летчиком, он ушел (или его «ушли») из армии. Устроиться в Ленинграде по специальности не смог, заочно окончил сельскохозяйственный институт и пошел работать инженером в один из институтов. Дымшиц уже давно пришел к выводу, что его место в Израиле. Он понимал, что его не отпустят и, будучи человеком волевым и целеустремленным, строил фантастические планы побега.

Встреча Гилеля Бутмана и Марка Дымшица оказалась судьбоносной. Однажды Марк заявил Гилелю: «Не фантазировать надо, а просто улетать». «Как?» – удивился Гилель. «Захватить самолет», – спокойно сказал Марк, и было ясно, что все давно им обдумано (указ. соч., с. 127).

Ленинградская организация успешно функционировала в течение четырех лет – вплоть до июньских арестов 1970 года по «самолетному делу».

* * *

Биография Г. Бутмана на сайте «Сахаровского центра»

Опубликовано 24.05.2019  14:33

СМЕХ И СЛЕЗЫ ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМА

Доброжелательное приветствие на идиш «Мир вам!» стало известно буквально на весь мир после того, как великий еврейский писатель Соломон Наумович Рабинович, родившийся на украинской земле, взял его в качестве творческого псевдонима.

  

Памятники Шолом-Алейхему в Киеве (1997) и Москве (2001)

Шолом-Алейхем, как вспоминали современники, был очень веселым человеком. Недаром он завещал своим близким в годовщину его смерти читать на могиле один из своих юмористических рассказов. «Смеяться полезно. Врачи советуют смеяться…» — один из рецептов жизни и творчества писателя, а его творческое кредо звучит как парафраз Гоголя: «Видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы».

Значение литературного наследия Шолом-Алейхема не только в еврейской, но и в мировой культуре поистине огромно. Он сумел передать полноту и выразительность, юмор и лиризм языка идиш. Писатель творил свой собственный мир, населяя его евреями всех разновидностей, какие только водились в России на рубеже столетий. Каждый характер — полнокровная личность, с ее неповторимым своеобразием. Имена некоторых его героев превратились у евреев в имена нарицательные. Писатель стал проводником юмора простых местечковых жителей, тяжелая жизнь которых всегда сопровождалась улыбкой и песней, которые никогда не сдавались. Преломляясь сквозь призму этого здорового, добродушного юмора, безрадостная «черта оседлости» принимает особый колорит, ее старосветские обитатели, озаренные лучами искрометного смеха писателя, приобретают особую глубину и значительность. Юмор, легкость изложения, умение сказать о сложном просто, о грустном – весело – то, что во все времена привлекает читателя в произведениях Шолом-Алейхема.

Биография мастера сама по себе увлекательнее любого рассказа. Несмотря на взлеты и падения, удачи и потери, его жизнь точно так же была наполнена добрым юмором. Недаром писатель сказал: «Неважно, как поворачивается к тебе жизнь, ты должен продолжать жить, даже если она тебя убивает».

Ранние годы Шолом-Алейхема достаточно подробно описаны в автобиографическом романе «С ярмарки», оставшемся, к сожалению, неоконченным. Будущий писатель родился 2 марта 1859 года в городе Переяславе Полтавской губернии (теперь Переяслав-Хмельницкий, Киевская область) в патриархальной еврейской семье. Вскоре родители переехали в село Вороньково близ Киева. Семью преследовали невзгоды – вскоре отец разорился, а когда мальчику было 13 лет, умерла его мать. Впрочем, Соломон оставался любознательным и общительным подростком, продолжал прилежно учиться, любил сочинять смешные истории.

Приблизительно в это время произошел забавный случай, после которого Соломон уже не сомневался в своем умении шутить и заставлять окружающих смеяться. После смерти матери мальчика отец Соломона женился снова – так в доме появилась мачеха, весьма эксцентричная и несдержанная особа. Когда ей что-то не нравилось и она бывала в ударе, злые слова, слетавшие с ее языка, вились и текли, как масло, без остановки, на одном дыхании – все сплошные ругательства. Однажды Соломон решил записать в алфавитном порядке все «плохие» слова, которые ему доводилось слышать от мачехи, и назвал он свой дневник «Лексикон». Над составлением этого своеобразного словаря автору пришлось немало попотеть и несколько раз переписывать его. Отец, видно, заметил, что мальчик над чем-то усиленно трудится. Как-то вечером он подошел, заглянул через плечо сына, затем взял рукопись и перечитал ее всю, от первой до последней буквы. Но, мало того, он показал «труд» Соломона жене! Чего можно было ожидать от этой дамы в данном случае? Ругани и проклятий, естественно. Однако свершилось чудо. Когда мачеха прочла «Лексикон», на нее неожиданно напал безудержный смех. «Она так хохотала, так визжала, что казалось, с ней вот-вот случится удар…» – вспоминал позже писатель. Это было спасением, и спасение даровал смех.

В 15 лет Соломон произвел свой, можно сказать, второй литературный опыт. Вдохновленный «Робинзоном Крузо» Даниэля Дефо, юноша написал собственную версию романа на родном языке. Тогда же он твердо решил стать писателем и взял знаменитый псевдоним – Шолом-Алейхем, что в переводе с идиш означает «мир вам». Молодой человек был достаточно образован: получил основательное еврейское образование дома, под наблюдением отца, а также в русской гимназии в Переяславе, куда семья вернулась после того, как обеднела.

К 17 годам он стал вполне самостоятельным: сначала подрабатывал всем, что подворачивалось под руку, но в конце концов ограничился работой репетитора по русскому языку. Благодаря работе юноша и познакомился со своей будущей спутницей жизни. На протяжении трех лет молодой учитель давал частные уроки дочери богатого еврейского предпринимателя из местечка Софиевка Киевской губернии Ольге Лоевой. По классике жанра между ними вспыхнуло чувство. Вопреки недовольству своего отца, в 1883 году Ольга стала женой Шолом-Алейхема и впоследствии родила ему шестерых детей.

С 1883 года писатель, ранее творивший на иврите и русском языке, начал писать исключительно на идиш, всячески способствуя его литературному признанию. В то время вся еврейская литература выходила на иврите – «высоком» языке. Идиш же, разговорный, «народный» язык простых евреев, считался жаргонным и нелитературным. Шолом-Алейхем в корне поменял эту традицию.

После смерти тестя в руки Шолом-Алейхема перешло немалое наследство, однако финансовая жилка, видимо, не была самой сильной стороной писателя. Он не смог выгодно вложить и приумножить капитал. Сперва он финансировал литературный альманах на идиш «Еврейская народная библиотека», выплачивая молодым авторам сумасшедшие гонорары, затем занимался биржевыми спекуляциями в Одессе, где окончательно и прогорел.

Кстати, об Одессе. Жизнь и творчество Шолом-Алейхема было тесно связано с этим городом. Он вместе с семьей поселился там в 1890 году и начал работать в газетах «Одесский листок» и «Одесские новости». Писатель так и остался в нашей памяти неразрывно связанным с культурным образом Одессы, с его прославленной юмористической составляющей. Когда Шолом-Алейхем переехал в Одессу, город уже шутил вовсю, но все же во многом его талант сотворил особый одесско-еврейский юмор. Именно одесским страницам Шолом-Алейхема обязаны мы тем, что даже спустя столетие одесский юмор и еврейский юмор стали почти синонимами. Интересно, что до приезда в Одессу Шолом-Алейхем писал в основном сентиментальные повести с мелодраматическими сюжетами. Только в Одессе впервые блеснул драгоценными гранями его смешливый гений. Роман «Менахем-Мендл» стал первым образцом одесской темы в еврейской юмористике.

Юмористика Шолом-Алейхема лирична, в ней все «от первого лица». Его герои произносят монологи, осмысливая жизнь, изумляясь ее невзгодам и абсурдам, которые открываются в этом осмыслении, и сама способность ТАК видеть и говорить рождает улыбку, тот самый высокий элитарный юмор, о котором сказано: «горьким смехом моим посмеюся». Шолом-Алейхема называли «еврейский Марк Твен» и «еврейский Чехов». Интересно, что никогда Марка Твена и Чехова не сравнивали между собой, они очень разные писатели. Но в Шолом-Алейхеме есть и энергичный задор первооткрывателей-американцев Марка Твена – разве мальчик Мотл не соединяет в себе Тома Сойера и Гека Финна в одном лице? Есть у Шолом-Алейхема и та печальная улыбка, с которой смотрел на «русские сумерки» Чехов.

Именно в этот период были опубликованы рассказы «Будь я Ротшильдом», «На скрипке», «Дрейфус в Касриловке», «Немец», представляющие собой образцы этого особого юмора, «смеха сквозь слезы», который стал известен в мировой литературе как «юмор Шолом-Алейхема» и полнее всего проявился в повести «Мальчик Мотл».

Об одном из произведений писателя хочется сказать особо. В 1894 году Шолом-Алейхем издал повесть «Тевье-молочник», ставшую первой из широко известного цикла. Главный герой Тевье, бедный еврей из местечка, имеющий грубоватую внешность и нежную душу, стал одним из любимых типажей писателя. Жизнь Тевье, его семьи, его дочерей очень тяжела, тем не менее повесть пропитана особой добротой. В монологах главного героя есть место и шуткам, и тонкому юмору местечковых историй, и народным традициям, и общению с Б-гом, и трагедии гонения евреев, и сарказму. Трагичная история еврейской семьи, философское отношение героя к жизни с долей грустного юмора заставляет каждого читателя задуматься о своем месте в этом мире, и может быть по-другому воспринимать свою жизнь. Все так и есть – «и смех, и слезы»…

«Тевье-молочник» обрел не только литературную, но и сценическую славу – достаточно вспомнить спектакль Соломона Михоэлса, американский мюзикл «Скрипач на крыше», телепостановку с Михаилом Ульяновым, «Поминальную молитву» московского театра «Ленком» с Евгением Леоновым…

К началу ХХ века литературный дар Шолом-Алейхема получил должное признание, и уже в 1903 году вышло первое собрание сочинений в четырех томах. Он был известен как сложившийся писатель с мировым именем, организовывал публичные выступления, в том числе за рубежом. Литературные вечера, на которых он читал свои рассказы, пожалуй, и были его любимым жанром. Его жажда деятельности и творчества была поистине неиссякаема.

Революционные события в России и особенно прокатившиеся по империи погромы вынудили Шолом-Алейхема с семьей уехать. Он обратился с письмами к Льву Толстому, Чехову, Короленко, Горькому, приглашая их принять участие в задуманном им сборнике в помощь пострадавшим от кишиневского погрома. Сборник вышел под названием «Помощь».

В 1905-1907 годах писатель жил во Львове, бывал в Женеве, Лондоне, других европейских городах, в конце 1906 года приехал в Нью-Йорк, где был горячо принят еврейской общиной. В 1908 году он выехал в большое турне с чтением своих рассказов по городам Польши и России. Во время этих путешествий Шолом-Алейхем заболел туберкулезом легких и на несколько месяцев слег в постель, после чего по настоянию врачей отправился на курорт в Италию.

В том же году в связи с 25-летием творческой деятельности Шолом-Алейхема в Варшаве был создан юбилейный комитет, выкупивший все права на издание его произведений и вручивший их писателю. Параллельно в Варшаве начало выходить многотомное собрание сочинений, так называемое «Юбилейное издание», а в 1909 году петербургское издательство «Современные проблемы» выпустило собрание сочинений Шолом-Алейхема на русском языке, тепло встреченное публикой. Максим Горький тогда написал ему, что восхищается его повестью «Мальчик Мотл», назвал его «летописцем черты оседлости», и предложил совместное издание сборника еврейских писателей на русском языке.

В эти годы увидел свет роман «Блуждающие звезды» – высшее достижение писателя в этом жанре. Его герои Лео и Роза были с детства влюблены друг в друга, но мечта о театральной славе вырвала их из привычного мира и в конце концов разлучила. Оба становятся знаменитостями, окружены ореолом славы, но им – «блуждающим звездам» – уже не суждено вновь полюбить. Роман выдержал огромное количество изданий на идиш, русском, английском, испанском, французском, немецком и даже китайском языках.

 

Книги Шолом-Алейхема в переводе на белорусский (1992, 1998)

Своеобразным литературным комментарием к процессу Бейлиса стал роман Шолом-Алейхема «Кровавая шутка», в сценическом варианте – «Трудно быть евреем». Сюжет основан на мистификации: два друга-студента, еврей и христианин, ради шутки на спор обменялись паспортами. В итоге христианин с еврейским паспортом становится жертвой кровавого навета и проходит мучительные испытания. Писатель очень хотел опубликовать роман и в русском переводе, но из-за цензуры при его жизни этого не случилось, и на русском языке роман появился лишь в 1928 году.

Первая мировая война застала Шолом-Алейхема на одном из немецких курортов, и, как русский подданный, он был выслан из Германии. Однако из-за военных действий вернуться в Россию было уже невозможно, и он снова отправился в Америку.

Поначалу американская пресса, и не только еврейская, всячески приветствовала писателя-эмигранта, но со временем его практически перестали печатать – по официальной версии по причине «нехудожественности». Один из издателей объяснил Шолом-Алейхему, что он «недостаточно бульварен для Америки».

Психологию американского «потребителя» Шолом-Алейхем в шутливой форме описал в одном из писем. Писатель, поправившись на десять фунтов, шутит, что если дело так пойдет и дальше, он через год будет весить 330 фунтов, а с таким весом ему успех в Америке был бы обеспечен: « Не надо ничего писать, надо только дать анонс: «Чудо чудес! Приходите! Валите толпами! Смотрите! Удивляйтесь! Самый крупный юморист в мире! Весит 330 фунтов! Шолом-Алейхем – вход один доллар… Не прозевайте!»

Американский этап в творчестве Шолом-Алейхема, несмотря на существующие проблемы и тяжелую болезнь, был крайне насыщенным. В 1915-1916 годах он интенсивно работал над автобиографическим романом «С ярмарки», в котором дал эпическое описание отцовского дома, своего детства, отрочества. Этот роман Шолом-Алейхем считал своим духовным завещанием: «Я вложил в него самое ценное, что у меня есть, — сердце свое. Читайте время от времени эту книгу. Быть может, она … научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа».

В этот же период Шолом-Алейхем опубликовал вторую часть своей уже ставшей знаменитой повести «Мальчик Мотл» — «В Америке». Шолом-Алейхем устами сироты Мотла, сына кантора, рассказывает о жизни евреев-эмигрантов в Америке. Иногда иронично, порой юмористически рисует писатель быт и нравы бывших касриловских обитателей, нашедших приют в «благословенной» Америке. Также в 1915 году была написана комедия «Крупный выигрыш», в некоторых сценических вариантах она называлась «200 тысяч». В основу пьесы, которая впоследствии вошла в репертуар многих театральных коллективов, положен сюжет внезапного обогащения и связанных с этим изменений человеческого характера и уклада жизни – согласитесь, очень современный сюжет.

Cцена из спектакля «200000» по Шолом-Алейхему, постановка Белорусского государственного еврейского театра (1943). Cправа налево – Моисей Сокол, Григорий Герштейн, Юдифь Арончик.

До последних дней Шолом-Алейхем мечтал, что, когда кончится война, он с первым же пароходом вернется домой. Однако этому так и не суждено было произойти. Шолом-Алейхем умер от обострения туберкулеза 13 мая 1916 года в Нью-Йорке. Ему было 57 лет. Похоронили писателя на бруклинском кладбище Маунт-Небо в Сайпрес-Хилз.

Проводить его в последний путь пришло невероятное количество людей. Вот как описывает эти похороны американский литератор и общественный деятель Морис Самюэль в своей книге «Мир Шолом-Алейхема»: «Десятки тысяч людей, наводнивших в те дни улицы Нью-Йорка, можно назвать «плакальщиками» в полном смысле этого слова: они скорбели неподдельно, не напоказ. И не показная, а неподдельная скорбь побудила сотни профсоюзов, братств, объединений, сионистских клубов, благотворительных обществ в воскресный день 14 мая 1916 года в срочном порядке созвать своих членов и послать 15 мая своих представителей на кладбище. Неподдельная скорбь побудила все без исключения американские города, из которых можно за ночь добраться до Нью-Йорка, прислать свои делегации на его похороны. Эти люди оплакивали не только Шолом-Алейхема, но и часть своей жизни, которая уходила от них».

Шолом-Алейхем до конца своих дней оставался романтиком-народником, безмерно любящим «простых» людей, и они всегда отвечали ему взаимностью. Ведь все произведения классика, затрагивающие самые грустные социальные темы, близкие каждому простому человеку – бедность, унижение, дискриминацию – всегда несли в себе примиряющую ноту доброго юмора и живительный свет надежды. Поистине «Мир вам!»…

В те дни газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала завещание великого писателя. Главное пожелание Шолом-Алейхема заключалось в том, чтобы его имя ассоциировалось у всех только со смехом. А еще в завещании он написал: «Где бы я ни умер, пусть меня похоронят не среди аристократов, богачей и знати. Пусть меня похоронят там, где покоятся простые евреи-рабочие, настоящий народ, дабы памятник, который потом поставят на моей могиле, украсил простые могилы вокруг меня, а простые могилы дабы украшали мой памятник — как простой честный народ при моей жизни украшал своего народного писателя».

Источник: газета «Еврейский обозреватель», 2016

Опубликовано 07.03.2019  15:29

К 4-летию убийства Немцова (9.10.1959 – 27.02.2015)

Фильм Владимира Кара-Мурзы (мл.)

               НЕМЦОВ

«Немцов» — фильм-портрет. О Борисе Немцове вспоминают люди с разными взглядами и разным отношением к 1990-м и к нынешней власти: те, кто был рядом, когда он занимался наукой и делал первые шаги в политике, когда занимал высокие посты и считался преемником Бориса Ельцина, когда стал одним из лидеров российской оппозиции. В фильме представлена уникальная хроника, в том числе из семейных архивов. В этом фильме нет смерти. В нем — только жизнь одного из самых ярких политиков современной России.

Фильм был впервые показан 9 октября 2016 года на Форуме Бориса Немцова в Берлине. Российская премьера состоялась 30 ноября 2016 года в Нижнем Новгороде. Показы фильма прошли более чем в 30 российских городах, в других странах Европы и в Северной Америке.

Автор и режиссёр: Владимир Кара-Мурза (мл.)
Исполнительный продюсер: Ренат Давлетгильдеев.
66 мин. Россия, 2016.

Фильм снят при поддержке «Открытой России».

Смотрите также

Опубликовано 27.02.2017  22:22

 

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (103)

Эвенкі, шалом-алейхем! Але ж я не пра Эвенкію, я пра Тутэйшыю. На словах культура – найважнейшы стратэгічны рэсурс і бла-бла-бла. На справе… Cёлета дзяржаўную ўстанову «Гродзенскі гарадскі цэнтр культуры» ўзначаліў нядаўні намеснік начальніка УУС Гродзенскага аблвыканкама – і праўда, не мастаку ж А. Сураву яе давяраць! $-)

Гэтая вестка – не толькі аб тым, як жывецца лаяльным «сілавікам» у сучаснай РБ (часам яны ператвараюцца ў медыябосаў), а і пра заробкі ў сферы дзяржаўнага кіравання культурай. Загадчыку цэнтра сёлета абяцалі плаціць «ад 370 бел. рублёў», г. зн. ад 175$ на месяц; насамрэч, прафесіянальны менеджар з мінімальнай самапавагай наўрад ці пойдзе на гіпатэтычныя 250-300$, а экс-міліцыянту з пенсіяй «па выслузе гадоў» акурат нармальны прыварак. Ну, а памерці культурцы ў абласным горадзе – паводле задумы стваральнікаў гэтай сістэмы – не дадуць энтузіясты… :-<

Забяспечыўшы сабе апору ў выглядзе вайсковай пенсіі (праўда, палову яе абяцае аддаваць на развіццё раптоўна збяднелай «Хартыі»), упарта хоча зрабіцца прэзідэнтам краіны Мікола Статкевіч, дарма што яго, скарэй за ўсё, не зарэгіструюць перад наступнымі «выбарамі» праз непагашаную судзімасць. Аблом ужо адбыўся ў ліпені 2015 года… Перад тым я дзякуючы Марыне Адамовіч запісаўся быў у Статкевічаву ініцыятыўную групу – больш для таго, каб падтрымаць палітвязня, чым для дасягнення рэальных палітычных мэт.

Рэдка згаджаюся з аўтарамі сцёбна-скандальнай «БелГазеты» («нам хуліганаў не трэба, мы самі хуліганы»), але тут Янка Грыль слушна адзначыў: «Так, падпалкоўнік заслужана любімы радыкальна-апазіцыйным электаратам, але ён – акцёр адной ролі: сабраць у цэнтры Мінска 200-300 пратэстоўцаў на несанкцыянаваную акцыю, сказаць што-небудзь гучнае, потым звесці ўсіх куды-небудзь далей. Усё гэта можна зрабіць і без рэгістрацыі кандыдатам». Альтэрнатыўнае меркаванне – на сайце «Народнай грамады» (незразумела, праўда, як адсутнасць выбараў спалучаецца з наяўнасцю «перадвыбарнай сітуацыі», якая быццам бы прывядзе да «найвышэйшай палітызацыі грамадства»).

Пра тое, як беларусаў цікавяць без-пяці-хвіляў кандыдаты Алена Анісім, Сяргей Скрабец, Мікалай Статкевіч, ускосна можна даведацца паводле адной дэталі – дынамікі наведвання іхніх старонак у беларускай «Вікіпедыі» за апошні месяц. Адноснае падвышэнне цікавасці (пасля амбітных заяў А. А. і М. С. – ажно да 18-32 наведванняў на дзень! :)) – і зноў стагнацыя… Нейкія шансы ў іх меліся б, калі б назіраўся ўстойлівы рост штодня, ці прынамсі штотыдня.

Так, напоўніцу ўключыўшы сучасныя медыятэхналогіі (каб не сказаць «медыязброю»), у прынцыпе, і пустое крэсла за год можна «раскруціць» да прэзідэнцкага фатэлю – успомнім аднаго расійскага ФСБ-шніка на рубяжы вякоў – ды хто з названых беларускіх актывістаў мае да той медыязброі доступ? Таму ў выпадку рэгістрацыі як Анісім, так і экс-вязень Скрабец (хацеў вярнуцца ў парламент, дзе шчыраваў у 2000–2004 гг., аднак летась не трапіў нават у дэпутаты гарсавета), а тым болей Мікола з АГП або «засвабодавец» Юрась вырачаны будуць граць ролю падтанцоўкі… Зрэшты, Алена Мікалаеўна нават не хавае таго, што на перамогу не разлічвае. Яе мэта – чарговы раз папіярыць сваё таварыства белмовы… напрыклад, у эфіры тэлеканала АНТ надоечы прагучала, што ў ТБМ 6000 сяброў, маўляў, далучайцеся. Дапамагаюць ёй з піярам тутэйшыя русафілы русацяпы, якія ўсё спрабуюць нацягнуць на цётку Алену адказнасць за публікацыі ў газеце «Новы час» (фармальна – выданні мінскай суполкі ТБМ), дзе нібыта праслаўляліся чачэнскія тэрарысты. І гэты феерычны наказ тутэйшага «палітолага» (?) Алеся Ш. пад загалоўкам «Анісім павінна пакаяцца!»: «Анісім як народны абраннік з аднаго боку, як чалавек і жанчына з другога боку, павінна была заявіць пазіцыю» :0)

Чытаў я тыя артыкулы Міколы Дзядка. Ён не ўсхваляў небезвядомых чачэнцаў, ён паказваў розныя аспекты іхніх лёсаў – больш складаных, чым падаецца ў прапагандных мэтах. Каментуючы біяграфію Шаміля Басаева, Дзядок напісаў: «Безумоўна, забойства мірных грамадзян і захоп у закладнікі бяззбройных не могуць быць апраўданыя нічым: ані барацьбой за веру, ані нацыянальна-вызваленчымі матывамі». Праўда, тут жа агаварыўся: «Стварыць з чалавека пудзіла — лёгка. Разабрацца ў матывах яго ўчынкаў — нашмат цяжэй. У жорсткім і крывавым канфлікце, дзе абодва бакі дазваляюць сабе забіваць бяззбройных і прыкрывацца грамадзянскімі асобамі, пошук больш вінаватага і менш вінаватага — справа маральна няўдзячная». От няма ў мяне ахвоты разбірацца ні ў тым, хто ў 1990-х больш злачынстваў нарабіў на войнах, расійцы або чачэнцы, ні ў іхніх матывах… Галоўнае, канстатую, што скандал вакол публікацый інтэрнэт-выдання быў раздзьмуты на пустым месцы; Дзядок і «Новы час» не заклікалі да гвалту/варожасці, гэтаксама як у свой час – «рэгнумаўцы», а на ўласнае бачанне кожны мае права.

Паслухаў інтэрв’ю, якое Жанна Нямцова зрабіла з Дар’яй Жук. Паслясмачча так сабе, але рэжысёрка – якая, нагадаю, з 1996 г. жыве ў ЗША, а ў Беларусі бывае набегамі наездамі – даволі трапна злавіла перамены ў настроі беларусаў, асабліва маладых. Людзі гойсаюць па ўсім свеце, авалодваюць заходнімі мовамі, і расійская культурна-палітычная прастора ім ужо не настолькі вабная, як тое было ў 1990-х.

Не шмагла не адгукнуцца на гутарку Галіна Айзенштадт, жыхарка Ізраіля, згаданая ў 101-й серыі: «Лукашэнка пасля нядаўняй сустрэчы з Пуціным сказаў, што трэба будзе спытацца ў рускіх і беларусаў, ці хочуць яны аб’ядноўвацца. З гэтага можна зрабіць выснову, што разглядалася пытанне і аб правядзенні адпаведнага рэферэндуму. І няўжо ў Беларусі народ выступіць супраць?… Беларусь жа толькі знешне незалежная, але эканамічна цалкам залежыць ад Расіі. Так што практычна яна ўжо з’яўляецца яе часткаю».

Гэта другі раз, калі згадваю ў «Катлетах & мухах» допісы Г. А., і, хутчэй за ўсё, апошні (бо аўтарка занадта прадказальная, дый няма яе ў Сінявокай амаль 20 год). Проста закарцела паказаць, да чаго даводзіць шматгадовая праца на беларускую службу «Радыё Свабода» і рэгулярнае спажыванне інфатрэшу ад расійскіх дзяржаўных каналаў. Дзеці! Не рабеце ні таго, ні другога.

Але, на жаль, у РФ не толькі тэлепрапагандысты малююць Беларусь як цалкам залежную, «практычна частку». На днях са здзіўленнем даведаўся, што на два мае артыкулы ў расійскім часопісе «Диаспоры» за 2002 г. спасылаюцца і ў навуковых зборніках сярэдзіны 2010-х гадоў… З аднаго боку, прыемна; з другога, вядучая супрацоўніца інстытута ўсходазнаўства Расійскай акадэміі навук магла б і ведаць, што даследчыка з Беларусі не варта адносіць да «айчынных» (дарэчы, ніколі не вучыўся я ў Расіі – толькі ў Мінску). З трэцяга… можа, спадарыня Насенка-Штэйн мела на ўвазе, што мы суайчыннікі па дахадзяжнай «Саюзнай дзяржаве» Расіі і Беларусі, нібыта заснаванай у 1999 г.?

Пані Чысцякова з Уральскага дзяржаўнага педагагічнага ўніверсітэта проста назвала мяне «расійскім сацыёлагам» (?! – у часопісе было ясна пазначана: «аспирант Республиканского института высшей школы Белорусского государственного университета, г. Минск») Дый сваім артыкулам пра яўрэяў Беларусі канца ХХ – пачатку ХХІ стагоддзяў я, здаецца, не даваў падстаў сцвярджаць, што многія з іх (нас) былі «рускія паводле культуры». Паводле перапісаў насельніцтва 1999 і 2009 г. рускую мову большасць беларускіх яўрэяў сапраўды ўважала за родную, ды мова – далёка не ўсё для этнакультурнай ідэнтыфікацыі. Дадам: пагатоў для палітычнай…

Між іншага, улетку 2013 г. ад трохдзённага візіту ў Смаленск з яго «Еўраоптамі» ў мяне засталося ўражанне, што Беларусь менш залежыць ад Расіі, чым наадварот 😉 Але давайце зараз па… зюкаем пра менш спрэчныя рэчы.

150 гадоў таму ў Калінкавічах нарадзіўся, а 100 год таму памёр Іосіф-Хаім Дарожка, пісьменнік і настаўнік. «З імем Дарожкі звязана арганізацыя новай яўрэйскай школы ў Калінкавічах, дзе вывучаўся іўрыт». – пісала І. Герасімава пазалетась (можна пачытаць тут). Цікава, ці адзначаць яго юбілей у родным горадзе? У тым жа 1869-м годзе ў Беразіно з’явіўся будучы рэвалюцыянер Аляксандр Гельфанд, aka Парвус… Апрыёры гэта менш сімпатычны чалавек – настолькі хітрамудры, што «двойчы народжаны», мог з’явіцца і ў 1867-м – але таксама зямляк і заслугоўвае памяці.

 

I.-Х. Дарожка, А. Гельфанд. Здымкі з іўрыцкай кнiгi, прысвечанай Калінкавічам, i wikipedia.org

Цікавы пісьменнік нарадзіўся 140 год таму ў Слуцку і пражыў доўгае, напружанае жыццё (17.01.1879 – 01.10.1971) – Залман Вендраў, ён жа Давід Вендраўскі. Жыў і ў Польшчы, і ў Вялікабрытаніі, і ў ЗША – а памёр у СССР, за Сталіным паспеўшы і ў лагерах пасядзець. Ягоныя апавяданні перакладаліся з ідыша на рускую – прачытайце, калі знойдзеце. Таксама ёсць сумневы ў годзе нараджэння – некаторыя пішуць «1877». Яго параўноўвалі з «ветэрынарам», добрым доктарам яўрэйскай літаратуры…

А вось яшчэ 150-гадовы юбілей, ужо такі адсвяткаваны, – другога чэмпіёна свету па шахматах Эмануэля Ласкера (24.12.1868 – 11.01.1941), які хоць і нарадзіўся па-за межамі Беларусі (на «польскай» тэрыторыі Германіі), але заязджаў да нас не раз… Хочаце больш падрабязнасцей, прачытайце мой артыкул «Эмануіл Ласкер і Беларусь» – у часопісе «Роднае слова», Мінск, № 1, 2019. На часопіс з яго рубрыкай «Беларускія шахматы» можна падпісацца – або на папяровую версію, або на электронную. Альбо, гэта опцыя для самых крутых, на абедзве.

Кніга выбраных апавяданняў З. Вендрава, кніга выбраных партый Э. Ласкера (з партрэтамі герояў). Крыніцы: amazon.com & oz.by

Пасля мінулай серыі з залы паступіла пытанне, хто такі «мізантраполаг»? У першым набліжэнні – той, хто вывучае мізантропаў або проста цвердалобых мудакоў, гэткая трактоўка сустракалася ў літаратуры. Аднак я не паважаў бы сябе, каб не паспрабаваў развіць паняцце… Карацей, гэта мізантроп, які займаецца антрапалогіяй. Дапускаю, што такіх у навуцы большасць, што вывучэнне чалавекаў у масе так ці іначай вядзе да мізантропіі. Разам з тым не магу пагадзіцца з калегам Макарэвічам, які следам за Эдгарам По заявіў, што на Зямлі мінімум 80% насельніцтва – ідыёты… Я думаю, толькі 78%; у крайнім выпадку – 79,5.

«Вольфаў цытатнік»

«На гісторыю глядзім праз акуляры літаратуры, мастацтва… У нас як упруцца ў нейкае прозвішча, дык будуць яго скланяць на ўсе лады, хоць за ўвагай застаюцца вартыя большай увагі». (Максім Танк, 1990-я гг.)

«Я ўмею маляваць, перамаўляцца і чытаць, а апрача гэтага, не ўмею практычна нічога. У крайнім выпадку магу адкрыць халадзільнік… Калісьці, у маладыя гады, я хацеў стаць карыкатурыстам. А ў выніку стаў карыкатурай» (Карл Лагерфельд, 1933–2019)

«Карыснае практыкаванне – спачатку боль, потым асалода. Бескарыснае практыкаванне – спачатку асалода, потым пустэча» (mankubus, 11.02.2019)

«Магчыма, ва ўрадзе і ёсць людзі, знаёмыя з матэматыкай, але яны, ствараецца ўражанне, добра маскіруюцца. Відаць, апасаюцца, што выганяць са словамі нам вялікія матэматыкі не патрэбны”» (Юрый Пшоннік, 18.02.2019).

«Украіне патрэбны непалітычны прэзідэнт. То бок патрэбны ўкраінскі Гавел. І нават калі Зяленскі з’яўляецца пародыяй на Гавела, усё роўна гэта лепей, чым бізнэсовец постсавецкага ўзору» (Станіслаў Бялкоўскі, 19.02.2019).

«21 лютага адзначаецца Міжнародны дзень роднай мовы… Толькі і размоваў у беларускім сеціве, што пра мову родную! Што каму баліць, той пра гэта і кажа. Было б здорава перанесці моўнае пытанне са сферы абароны ў сферу актыўнага ўжывання» (Дар’я Ліс, 20.02.2019).

Вольф Рубінчык, г. Мінск

23.02.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 24.02.2019  01:17

***

Водгукi

На жаль, у нашай усходняй суседкі «фантомныя болі» не праходзяць. Я гатовы з Вамі згадзіцца, што ў бліжэйшыя пару гадоў няма падстаў хвалявацца наконт пагроз незалежнасці Сінявокай, але Расія – па-ранейшаму той шчупак, які патрэбны, каб карась не спаў (у шапку). Прынамсі, уявіць, што ў 2091 г. расійскія афіцыйныя асобы будуць удзельнічаць у святкаванні стагоддзя нашай незалежнасці, як у 2005 г. шведскія ўдзельнічалі ў святкаванні нарвежскага юбілею, – даволі цяжка.

П. Рэзванаў, Мінск

Дадана 26.02.2019  13:31

***

Siarhei Sparysh , 27 февраля в 17:13

Несколько комментариев:

” Мікола Статкевіч, дарма што яго, скарэй за ўсё, не зарэгіструюць перад наступнымі «выбарамі» праз непагашаную судзімасць”
Ну, это будет отличной демонстрацией того, что в стране нет честных выборов и отличным дополнительным стартом для протестной кампании. Нормальный вариант. Как будто, если соизволят не нарушать закон и зарегистрируют, то внезапно соизволят и посчитать голоса.

“ён – акцёр адной ролі: сабраць у цэнтры Мінска 200-300 пратэстоўцаў на несанкцыянаваную акцыю, сказаць што-небудзь гучнае, потым звесці ўсіх куды-небудзь далей. Усё гэта можна зрабіць і без рэгістрацыі кандыдатам”
Автор паксвиля почему-то “забыл” о крупных акциях, организатором или одним из организаторов которых был Н. Статкевич. Интересно, почему?

“(незразумела, праўда, як адсутнасць выбараў спалучаецца з наяўнасцю «перадвыбарнай сітуацыі»”
Всё довольно просто: готовится очередной цирк с целью оставить у власти надоевшего всем придурка. Это напрягает многих. Кроме того, не забываем про фон: экономические/социальные проблемы
и угроза независимости.

“Пра тое, як беларусаў цікавяць без-пяці-хвіляў кандыдаты Алена Анісім, Сяргей Скрабец, Мікалай Статкевіч, ускосна можна даведацца паводле адной дэталі – дынамікі наведвання іхніх старонак у беларускай «Вікіпедыі» за апошні месяц.”
Посмотрите статистику посещений сайта Н. Статкевича, например. Посмотрите любой интернет-опрос о том, за кого люди будут голосовать на “выборах” или какого кандидата поддерживают. Даже если опрос проводится каким-нибудь Лебедько, единственный альтернативный луке кандидат с заметным положительным рейтингом – это Н. Статкевич. Остальные – в границах арифметической погрешности.

Да, эти опросы могут говорить только о внутреннем ранжировании в среде “альтернатив” луке. Но они говорят весьма однозначно.
Есть большой спрос на альтернативу. И есть одна реальная альтернатива – Н. Статкевич.

Поэтому умоляю: не говорите “Анисим, Статкевич, Лебедько, Птибурдюков и пр.”. Есть Статкевич и есть все остальные, которых нет.

Siarhei Sparysh,  27 февраля в 17:18

Добавлю личные наблюдения. Когда работал на заводе, то в разговорах о политике часто звучал такой рефрен: “оппозиция – кучка пидорасов”. Но если разговор длился больше минуты, люди начинали вспоминать: но Статкевич – нормальный мужик. Потом могли вспомнить Некляева, изредка кого-то другого. Часто путали их. Бывало, что Статкевич оказывался поэтом (“нормальный мужик, но он поэт, поэтому президентом не станет”), а Некляев – бывшим офицером милиции. То есть далеко не все в народе достаточно информированы (ВНЕЗАПНО в стране, где СМИ под плотным колпаком ГБ).

Но имя Статкевича – в ряду первых всегда.

 

Израиль Рухомовский. Моя жизнь и моя работа

(отрывки)

Израиль Рухомовский, прозванный «еврейским Челлини», родился в 1860 году в городке Мозырь Минской губернии, в 1892-м переселился в Одессу, в 1903-м — в Париж. Выходец из небогатой местечковой семьи, он со временем стал очень искусным и успешным гравером и ювелиром. Взлет в его карьере был связан со знаменитой подделкой — «тиарой Сайтоферна», купленной Лувром в качестве артефакта из скифского кургана. Именно после этой истории Рухомовский с семьей переехал в Париж, где в 1928 году написал на идише свои мемуары. Мы публикуем избранные главы из его неизданной книги в переводе Израиля Пикмана, под редакцией Ирины Ганелес.

 Я иду в хедер

Я помню, как к нам пришел Хацкеле-меламед. Он говорил охрипшим голосом, и лицо его было желтым, как воск. Учитель открыл молитвенник и показал букву «А». Сверху на молитвенник упали копейки. Мне сказали, что ангел бросает мне деньги, чтобы я хотел учиться. Потом меня завернули в отцовский талес и на руках отнесли в хедер. Нас, учеников хедера, ребе вечером водил к беременной женщине читать ей молитву перед сном — кришму. Мы повторяли слово в слово за ребе. В конце молитвы выкрикивали слова: «Да будет свет!», «Доброй ночи…» За это каждому давали конфету, а в бедных семьях — по орешку. У Хацкеля я учился ивриту и молитвам. И вот я уже дорос до более высокого класса.

Следующего моего ребе звали Иван, потому что он был николаевский солдат. Хорошим ребе был этот Иван. Его жена тоже была хорошая женщина с голубыми глазами. Я не знаю, за что они меня полюбили. У Ивана я начал изучать Пятикнижие. Как и все николаевские солдаты, ребе умел хорошо выговаривать букву «р» и читал текст Пятикнижия (Хумиша) нараспев. В ту зиму наш хедер был далеко от нашего дома и мне сшили тулупчик из белой овчины, который подвязывался пояском. А к пояску прикреплялся кувшинчик, куда клали еду на целый день. Вечером мы занимались при свете грошовой свечки, которую каждый мальчик приносил с собой в хедер. Сегодня вспоминается, как я засыпал во время занятий — голова падала и так сладко дремалось. Бац! — удар. Ребе толкает в бок со словами: «Босяк, во время учения мальчик не должен спать!» Поднимаешь испуганное лицо, с трудом открываешь глаза и забываешь, где находишься… Еле дождешься 8–9 часов вечера — и ты свободен! Радостные идем домой. Мороз крепчает. Снег скрипит под сапогами. Банда учеников вываливается из всех хедеров после изнурительного дня, как освобожденные каторжники. Ребята несут фонари-самоделки, изготовленные из промасленной бумаги. При каждом неосторожном шаге свечка падает, и фонарь сгорает. Мальчик горько оплакивает свою потерю, а остальные ребята смеются. Но однажды эти молодцы увидели, что им навстречу идет «мертвец» в белом саване. Как мыши, они разбежались с криком. История была такова. На лестнице повесили сушить белье. Корова стала чесать голову, и лестница с бельем, падая, зацепилась за рога. Корова не смогла вытащить голову и вместе с лестницей и бельем пошла гулять.

<…>

Мозырь. Рыночная площадь и Спасская гора. Фотография начала XX века

Веселый бедняк

Почти каждая еврейская община имела своего «знаменитого» шута — веселого бедняка. На свадьбах он был заводилой, выполняя роль свадебного шута. Он забавлял всех шутками, прибаутками и частушками. На праздник Пурим он был основным артистом и режиссером праздничного спектакля. Исполнителю роли Мордухая он напялил порванный меховой колпак, воском приклеил бороду и пейсы, в уши заткнул куски ваты. Царя Артаксеркса он нарядил в корону, изготовленную из старой шляпы, на которую наклеил картинки, вырезанные из игральных карт. На шею повесил цепь от часов-ходиков, к которой была прикреплена «медаль» — крышка от кастрюли. Артаксеркс был подпоясан поясом, на котором болтался «меч», сделанный из дощечки. Вот вам, пожалуйста, «настоящий царь».

У царицы Эсфирь (ее играл, естественно, тоже мужчина) лицо было повязано платком (чтобы спрятать бороду). На голове был платок в больших цветах, а на плечах широкая турецкая шаль. Поверх лапсердака было надето платье. Из-под платья виднелись огромные грязные сапоги, но кто это обязан смотреть вниз — лишь бы вверху было все красиво. Самую большую роль в спектакле, роль Амана, наш шут исполнял сам. Речь состояла из наполовину еврейских, наполовину польских слов. В голосе можно было услышать целую гамму оттенков, подчеркивающих властность и ярость его персонажа: упаси Б-же — настоящий Аман. По сравнению с шутом современные артисты могли бы служить у него истопниками. На праздник Симхестойре наш шут появлялся в высоком поломанном цилиндре, а за пазухой у него были украденные калачи.

На праздник урожая — «Кучки» — он приглашал прихожан к обряду благословления, имея в руках вместо лимона соленый огурец, а вместо лавровой ветви — березовую хворостину. За ним бежала ватага ребятишек, и он им командовал: «Конец празднику, ломайте кущи». Дети радовались этой возможности, а женщины, глядя на это, качали головой, приговаривая: «Гуляй, голытьба, посмотрим, что ты завтра будешь кушать». В течение года он совершал целый ряд таких проделок, которые будоражили весь наш маленький городок. Если у вас есть время и терпение, я вам перескажу несколько историй про него. Наш молодчик — веселый бедняк — был зол на одного богача. Он нанял несколько рабочих и сказал, что хочет заново перекрыть крышу «своего» дома. Рано утром, когда все еще спали, он привел рабочих к дому богача и велел им разобрать крышу… «В чем дело? Кажется, что стучат на крыше?» — «Да, большой шум». Вскакивают с постелей, выбегают на улицу: «Г-споди, ой, ой!» На крыше сидят рабочие и ломают ее. «Сукины дети, что вы там робите? Вон с крыши, собачьи дети!» — «А где хозяин, что нас нанял?» Попробуйте ответить им… Он уже «смылся». Сразу поняли, чья это была работа. Но попробуй накажи этого байструка, этого гультая. Чего ему бояться, бедняку. Посадить его в тюрьму? Так у него же есть жена и дети…

В другой раз, рассказывали, выкинул такой трюк. Это было перед Пасхой. У него, как всегда, не было денег, чтобы закупить, что нужно дома к празднику. И вот он пустил по городу слух, что переплывет разлившуюся в половодье реку, и продал билеты на это зрелище. А так как он считался хорошим пловцом, это не вызвало удивления, но каждый хотел сам увидеть, каким способом он будет переплывать реку, что может выкинуть такой байструк? Не жалко потратить пару копеек на билет, но посмотреть, как это будет… На интересное зрелище всегда находятся охотники. Наш молодчик снимает с себя лапсердак и стремительно прыгает в воду, по самую шею. Все замерли. Он поворачивает голову к собравшемуся народу и кричит: «Слушайте, евреи! У меня есть жена и дети. Если вы хотите, чтоб я утонул, я пойду дальше». — «Вернись, вернись, чтоб тебе пусто было! Ох, какой гультай! Он нас неплохо одурачил! Ах, какая наглость, посмеялся над всем городом!» А в душе были все рады, затея всем понравилась, и никто не пожалел истраченных пары копеек. А веселый бедняк получил возможность купить к Пасхе мацу и немного вина.

Особенно он издевался над приезжими торговцами. Зимой при хорошей санной дороге они привозили на базар продавать дрова. Наш шутник сторговал все дрова и приказал отвезти их на кладбище. Там он распорядился, чтобы продавцы у каждого памятника положили по нескольку поленьев дров. Пока они этим занимались, он исчез с кладбища. Когда продавцы спохватились, что их обманули, они затеяли между собой драку, доказывая друг другу, у кого было больше дров.

На базаре были мясные лавки. Они стояли вдоль берега: одна половина была на земле, вторая повисала на сваях. Когда река разливалась, вода доходила до пола. В одной из лавок пол был поломан и сквозь дыру была видна вода. Наш бедняк нанял работника и велел вычерпать воду из ямы. Работник был небольшого ума, не понял, что вода поступает из реки, и начал выливать воду через порог. Эту работу он бы делал и по сей день…

Еще один маленький рассказик, и мы вернемся к нашей «микве». Как обычно, наш шутник отирался на базаре, и вот он услышал, как один недотепа спрашивает: «Где живет цирюльник?» «Идем со мной. Я парикмахер», — сказал бедняк и ведет к себе домой. Усаживает в сенях, берет горшок с разведенным мелом, который каждая хозяйка держит для подбеливания печки, обильно намазывает щеткой из рогожи этим мелом бороду, говорит ему: «Обожди, я наточу бритву» — и уходит, оставляя его зимой в холодных сенях. Недотепа ждет и ждет, а мел замерзает у него на бороде. Стучит, зовет «парикмахера». Где там! Короче, недотепа в таком виде должен был идти искать парикмахера.

Однажды на базар крестьяне привезли продавать в мешках мякину. Наш веселый бедняк скупил эту мякину, повел продавцов к бане и велел им высыпать мякину в микву. Что знает непосвященный? Они увидели темную яму, им сказали сыпать, они так и сделали.

А мякина ведь легкая, и она плавала на воде. Он велел им утопить мякину…

Вы сами понимаете, что эти несчастные провалились в микву. Шутник исчез, а продавцы еле-еле вылезли оттуда, мокрые как курицы.

<…>

Первая заработанная пятирублевка

Когда в доме не осталось предмета, на котором можно было бы гравировать, я заказал у «мишамзника» большую палку. Ице Голдшмид подарил мне маленькую деревянную колодку, куда вставлялась эта палка. Потом, когда вся палка была заполнена гравировкой, ее нужно было очистить, освобождая место для последующей гравировки. Папин напильник был старым и стертым, у меня не хватало сил, чтобы нажимать на него, но у нас был сосед, здоровенный детина, он приходил помогать мне.

Вот так, с большими мучениями, мне удавалось гравировать орнаменты и рисунки. Когда я уже почувствовал уверенность в работе, то с помощью моей сестры выписал наложенным платежом из Варшавы штихели и напильники. У «мишамзника» заказал отлить формочки. У токаря изготовил ручки и, с Б-жьей помощью, начал становиться резчиком печатей. У богатых панов я стал зарабатывать небольшие деньги и со временем начал считаться хорошим мастером. Однажды даже один помещик пригласил меня в свое имение, я у него все серебро отгравировал. Паненки делали мне комплименты, угощали ягодами красной смородины. Я стеснялся их и, наверное, был краснее самих ягод… Утешением было то, что я принес домой целых пять рублей — первый заработок! Я почувствовал себя настоящим богачом.

К этому времени, в 15–16 лет, меня уже считали приличным парнем и, конечно, присылали сватов. Пророчили хорошее приданое. Говорили о двух-трех сотнях рублей, но отец хотел пятьсот. Я помню, как однажды пришел к нему знакомый «ишувник» (деревенский житель. — Прим. перев.) и, не стесняясь, в моем присутствии сказал: «Реб Хацкул! Сколько вы хотите за вашего парня?» Отвечает ему отец: «Пятьсот рублей». «О, так много!» И сразу ушел. Вот здесь надо отдать должное моему отцу: «Такой удалой парнишка, со всеми хорошими качествами, бен-йохет (единственный сын. — Прим. перев.), освобожденный от призыва, с собственным двух­этажным домом, — это настоящая находка, на каждой улице не валяется. Это, пожалуй, очень дешево — пятьсот рублей. Скажите сами, не так ли?»

В Дамановичах, маленьком еврейском местечке в трех часах езды на волах от города Мозыря, находился водочный завод. Там работал бухгалтером очень порядочный еврей — реб Шавел Алукер. Хозяин имения, хоть и ненавистник евреев, тоже был о нем высокого мнения. Все начальники, когда приезжали с ревизией на завод и заставали Шавела, стоящего у стены, облаченного в молитвенные атрибуты, должны были ждать, пока он кончит молиться: «Ничего не поделаешь, может все гореть, он с места не сдвинется». Разговаривал он тихо. Ни разу грубого слова не слетало с его уст. Милостыню он дарил так, чтоб никто не заметил. А чистюля был: сапоги блестели, борода причесана, пейсы завиты. Его супруга Злата была также чистехой и умницей. К тому же знатного происхождения: из семьи раввинов и ученых. Как бы бедны они ни были, но все это не было на виду, нужда не выпирала. Пять девушек было. Как-то выкручивались: шили, вязали чулки для помещицы, держали корову, делали творог и взбивали масло. Отвозили в Мозырь. Их молочные товары славились своей чистотой и качеством.

Эстер-Рише, мамина подруга, ездила в Дамановичи покупать молочные продукты. Она знала эту семью и предложила маме посвататься к ним. Мама поехала с подругой как будто купить творог и масло и увидела, как дочь Алукера доставала тесто из дежки и пекла хлеб. Затем выкатала лист теста и нарубила лапшу. Маме девушка пришлась по сердцу. Вернувшись домой, она рассказывала, как девушка «изящными ручками» подбрасывала хлеб в воздух, как нарезала лапшу до тонкости шелка, и что девушку зовут Мэра. Не знаю почему, но имя Мэра мне очень понравилось. И, слава Б-гу, 49 лет, по сей день, имя Мэра в моем сердце. Я не выпускаю слово «Мэра» из уст, и каждый раз что-то мягкое и теплое звучит в этом имени — Мэра.

<…>

Я делаю тиару

В то время очаковец дал мне большой заказ: своего рода корону — тиару из золота. В связи с тем, что тиара наделала в свое время много шума во всем мире, особенно в мире археологии, стоит мне об этом рассказать.

Тысячелетия тому назад в Крыму жил народ, наполовину греки, наполовину варвары, — скифы. Их царя звали Сайтоферн. Тиару как будто город Альбия подарил царю. На тиаре была изображена греческая легенда о городе Трое, которая описана в «Илиаде» Гомера. Тиара Сайтоферна, как ее впоследствии называли, имела форму высокой остроконечной ермолки и состояла из трех частей. Верхняя сделана из ажурных греческих орнаментов. На самой ее верхушке лежит змея, скрученная в спираль; голова торчит высоко, а в конце змеи тоже головка.

Под средней частью по кругу тиару окаймляет крепостная стена города Альбия с восемью башнями. На стену нанесен древнегреческий текст о том, кто и кому дает тиару. Значение этого текста я узнал позднее.

Над стеной — история Трои. <…>

Нижняя часть тиары, богато украшенная орнаментами, отображает жизнь скифов: принесение в жертву их лошадей, которых не режут, а душат веревками вокруг шеи; их охоту в лесу на различных животных: грифонов, львов, оленей и зайцев; как они обучают детей стрелять из лука, как гонятся с собаками за животными, а также их хозяйство в поле: лошадей, коров, овец, коз. Одежда скифов, их обувь сделаны из кожи, обшитой мехом. Форма их одежды взята с большой вазы, находящейся в Петербурге, в Эрмитаже.

В нижней части тиары 27 фигур и множество полевых растений. Для того чтобы создать такую серьезную вещь, очаковец дал мне много русских и немецких книг с рисунками старых барельефов, находящихся в крупных музеях.

Над выполнением колоссальной композиции я трудился целых семь месяцев. И получил за это 1800 рублей. Впервые в моей жизни я сразу получил столько денег. Я тут же купил два лотерейных билета и надеялся на самый крупный выигрыш. Учитывая имеющиеся сбережения, у меня стало три тысячи рублей. Значит — почти богач.

<…>

Тиара Сайтоферна в Лувре. Открытка начала ХХ века

Узнаю, что тиара попала в Лувр

Спустя некоторое время захожу я однажды на фабрику «Жако». И директор говорит мне с улыбкой: «Знаете, куда попала ваша тиара? Можете принять от нее привет!» Он показывает мне газету «Фигаро» из Парижа и зачитывает большую статью о том, что музей Лувр имел счастье купить шедевр, тиару скифского царя по имени Сайтоферн. Ее нашли в земле Крыма, и возраст ее более двух тысяч лет. К этой статье дали фотографию тиары в натуральную величину, а также перевод на французский язык надписи, которую я на ней сделал в древнегреческом стиле, сам не зная, что она означает. За эту дешевку Лувр уплатил двести пятьдесят тысяч франков, а некоторые говорят — целых полмиллиона.

Эта история была для меня величайшим сюрпризом: с одной стороны, меня радовало, что моя работа выставлена в таком большом окне — подумать только, в парижском Лувре, самом крупном музее мира! С другой стороны, меня огорчало, что другие обогащаются за счет моего труда, а мне платят гроши. Я прячу этот номер «Фигаро» и думаю, что раньше или позже правда всплывет на поверхность, и мир узнает ее.

В мире археологии много говорили об этой тиаре. В петербургском Эрмитаже были очень недовольны, что из России ускользнул такой редкий экспонат. Слухи все же расходились, что тиара — именно моя работа. Развернулась дискуссия между археологами всего мира. Многие из них не верили в возможность сделать такую вещь в наше время. Зачастили ко мне профессора из Одессы и петербургского Эрмитажа, спрашивали, моя ли это работа. Я им отвечал: пока своими глазами не видел эту тиару, не могу знать. Вот так понемножку страсти улеглись, и больше об этом не упоминали. Тиара так и осталась на «своем» престоле в Лувре и ждала меня…

Мы опять переехали на новую, шикарную квартиру, с балконом, с большим двором и ухоженными деревьями. Купили новую мебель; от прежней нищеты следа не осталось. Дети ходили в школу искусств, у них были большие успехи. На стенах тоже переменили декорации: вместо старых детских рисунков появились серьезные эскизы, головки и целые классические фигурки, а также скульптурные работы — руки, ноги, орнаменты. Мой салон принял совсем другой вид — настоящее художественное ателье.

<…>

 Рахмастривский раввин

Несмотря на то что Одесса — город безбожников, там были довольно верующие евреи и даже хасиды. Однажды ко мне пришли два хасида и сказали, что раввин реб Мотеле Рахмастривский, большой любитель красивых изделий, слышал обо мне и просит, чтобы я приехал к нему. Я им говорю: «Встреча с рабби — для меня не особый почет, но раз вы говорите, что он знаток прекрасного и хочет видеть мои изделия, то пусть приедет ко мне». Хасиды прямо остолбенели от таких слов и такого нахальства. Раввин не имел другого выхода, как поступиться своей честью и приехать ко мне. Он явился со своим попечителем и, желая доказать мне, что он тоже художник, привез показать как свою работу пресс-папье в виде двух переплетенных змей. Я сразу догадался, что эта вещь сделана методом гальванизации и он купил ее уже в готовом виде. «Да, — подумал я, — нашел кого дурачить». И спрашиваю: «Как это живые змеи позволяют сделать из себя плетенку? А кроме того, как можно держать некошерную вещь?» Раввин говорит: «Я могу при помощи наговора усыплять живую змею». Думая, что я ему поверил, он стал рассказывать мне много других глупых историй. Но надо сказать, что из всех этих сказок я понял, что он разбирается в гальванопластике и знает, как пользоваться новыми методами фотографии, цинкографии. Конечно, делал он это чужими руками. В общем, раввин затеял начать с моей помощью «дело». Он заказал сделать маленький медальон с десятью заповедями и другие мелочи, с которых легко можно сделать гальванические копии и продавать богатым хасидам как свою собственную работу, выполненную с Б-жьей помощью. И каждый год, когда он прибывал в Одессу стричь свою паству, он заказывал мне именно такие работы. На каждой вещи он приказывал ставить свое имя и адрес, причем по-русски. Он у меня просиживал целые дни поздно, до вечерней молитвы, причем никогда не творил полуденную молитву. Но одно у него нельзя было отнять: он был большим любителем и интересовался каждой вещью, тем, как я ее сделал. Однажды он засиделся очень долго, и Мэра хотела угостить его чаем. Он сказал, что целый день отказывается от еды, но в два часа ночи выпивает полстакана молока (а животик у него порядочный). Ни одного слова он не мог написать по-древнееврейски. Позже он выехал в Иерусалим и оттуда мне в Париж присылал заказы с претензией, что благодаря его авторитету я возвеличился, а потому должен делать скидки в ценах. Как вам нравится такое нахальство? Лишь несколько лет тому назад, когда «западная цивилизация» пробила себе дорогу на восток, арабы стали делать в Израиле погромы и так избили нашего раввина, что он умер от побоев. Так он стал настоящим мучеником.

<…>

Тиара Сайтоферна ныне экспонируется в Музее декоративного искусства в Париже как шедевр ювелирного дела конца XIX века

Нет человека без покровителя

Однажды, это было перед праздником Пурим, приносят мне телеграмму из Парижа. На адресе указана моя фамилия, но улица и дом не наши. Возвращаю телеграмму и говорю, что это не мне. Рядом стоит Мэра. «Прочти сначала, — говорит она, — может быть, это действительно нам?» Беру и читаю: буквы французские, а слова русские. Словом, я кое-как разобрался, что телеграмма из редакции «Матен» из Парижа: «Так как говорят, что тиара Сайтоферна, которая в Лувре, ваша работа, редакция “Матен” просит немедленно выслать все чертежи и документы, касающиеся этого». Ты права, Мэра, речь идет обо мне! Ну, милая женушка, давай потанцуем. Наш сын наверняка попадет в Париж. От неожиданности, от молнии, которая нас ослепила, мы совсем опешили. Короче, назавтра и на следующий день посыпались письма и газеты из Парижа. Крупнейшие газеты, такие, как «Фигаро» и другие, просили меня, каждая в отдельности, только с ней иметь дело, каждая предлагала деньги на расходы для поездки в Париж. «Матен» напечатала мой портрет, найденный у моего знакомого в Одессе. В Одессе шум и гам. Все обо мне писали, говорили. А Париж интересовался мною долгие месяцы. С каждым днем все больше представителей из заграничных газет приезжало и все расспрашивали, расспрашивали. Чем больше я молчал, тем интереснее было им узнать, каковы мои дальнейшие намерения.

Французский консул в Одессе получил возможность через фабрику «Жако» узнать, кто я и кем являюсь. Через своего секретаря он пригласил меня к себе и спросил, желаю ли я ехать в Париж. Отвечаю: «Что касается “желаю ли” — ясно, желаю, но дело, очевидно, затянется. У меня, — говорю, — жена, долгие ей годы, а также полдюжины детей. Надо их кормить. А деньги на дорогу? Да и сама жизнь в Париже тоже будет стоить». Консул говорит: «Не волнуйтесь, мы обо всем позаботимся, но делайте поменьше шума. Никто не должен знать, что вы едете в Париж».

Взято из ЛЕХАИМ  МАРТ 2011 АДАР 5771 – 3(227)

Опубликовано 27.01.2019  18:53

Татьяна Разумовская. Сестры

Блокада для меня не дальнее историческое событие, а тот реальный ужас, который чудом пережила моя семья – никто не погиб от голода и под обстрелами. Чудом и исступленной, самоотверженной преданностью моих родных друг другу.

Лиля, Мирра, Лева, примерно 1934 год

Когда началась война, моему папе было 15 лет, его сестре Лиле – 20, а старшей Мирре – 25. Повзрослев в одночасье, они взяли весь страшный быт, всю ответственность за жизнь родителей на себя.

Лиля, студентка филфака, сразу же бросила университет, окончила краткие курсы медсестер и до демобилизации 1946 года проработала медсестрой в Ленинградском госпитале. Из своего пайка она ела только супы, а все каши и весь хлеб копила, чтобы раз в неделю передать Мирре – для семьи. Первую порцию хлеба, которую она прятала у себя под матрасом, украли. И она стала носить хлеб в мешочке, подвешенном на шее под халатом.

Это было мучительно: от запаха хлеба ее шатало, он только усиливал грызущее чувство голода. Когда в июне 1942 Мирра, папа и бабушка эвакуировались из города вместе с детским домом, она впервые за долгие месяцы стала есть свой паек. И поначалу истощенный организм отказывался принимать твердую пищу.

…После войны Лиля окончила университет, стала учителем литературы, счастливо вышла замуж, родила детей. Муж ее был замечательным хирургом, и дом всегда был, что называется “полная чаша”. Лиля до конца дней сохранила активность и ясность ума, но осталась одна маленькая странность: как бы ни был холодильник забит едой, она не могла уснуть, если в доме случайно не оказывалось хлеба…

Мой дед, умный, блестящий интеллектуал, авторитет во всем в довоенное время, как-то растерялся в новой нечеловеческой ситуации. Он был крупным мужчиной и больше других страдал от голода. Он почти обезножил, двигался с трудом, и голод задел также его психику: в самые страшные месяцы блокады он запоем вслух вычитывал рецепты блюд из дореволюционной поваренной книги.

Жизнь семьи возглавила Мирра. Не жалуясь, не позволяя себе перед родными отчаяния, она брала на себя всё самое тяжелое: выносила отхожее ведро, заменившее семье туалет, приобрела буржуйку, отыскивала дрова, выменивала вещи на еду, находила сотни путей поддержать семью. И всегда держалась бодро, подпитывая дух близких своим оптимизмом.

В январе 1942 мой папа, поднявшись на свой третий этаж с ведром воды, упал и больше не вставал. Врач, приглашенная за пайку хлеба, выйдя из комнаты, сказала бабушке: “Ваш мальчик не болен, он голоден”. И добавила: “Ему осталось 2-3 дня”.

И тогда Лиля в госпитале сдала кровь.Откуда силы взялись? Она была слаба от голода, от тяжелой работы, от недосыпа – но за это полагался кусочек сливочного масла. Это масло бабушка растопила на буржуйке и по чайной ложке вливала сыну в рот, он был уже в забытьи.

направление в стационар

А Мирра, обегав город, сумела добыть для отца и для брата направление в недавно открытый стационар, где подкармливали “ценных специалистов”. Она отвела туда отца, а брата, закутанного в одеяла, снесла на руках вниз и отвезла на саночках.

Вот тут начинается нестыковка воспоминаний моих родных. Сохранилось направление в стационар для двоих: Самсона Львовича Разумовского, “ценного специалиста”, и его сына Льва Разумовского, находящегося на последней стадии дистрофии.

Но я помню рассказ тети Мирры, как деда приняли в стационар, а папу она оставила на саночках у крыльца, и сама спряталась за сугробом, уповая на чудо, на то, что его не оставят умирать у порога. И это чудо случилось – папу взяли в стационар. Но в его блокадных воспоминаниях этот эпизод – как он лежал в санях у крыльца – отсутствует.

Что же произошло? Поскольку мне уже не у кого уточнить, как же оно было на самом деле, попробую логически восстановить ситуацию.

Когда Мирра привела в стационар отца и привезла брата, деда приняли туда как нужного для города инженера высочайшего класса. А взять мальчика, несмотря на направление, отказались, мотивируя тем, что стационар – только для “ценных специалистов”. И тогда Мирра, не сдаваясь, оставила брата у крыльца. Возможно, положив сверху направление. А папа этого не запомнил, потому что большую часть времени был без сознания. Это только мои домыслы…

В стационаре деда и папу подкормили и поставили на ноги. И папа, еще лежачий, свой сахарный песок не ел, а ссыпал в баночку – для Мирры и бабушки.

Когда их с дедом выписали, Мирра стала искать возможности вывезти брата из города, было понятно, что второй блокадной зимы он не переживет. Она нашла детский дом, готовящийся к эвакуации, устроилась воспитателем и туда же записала бабушку – воспитателем младшей группы, а папу – воспитанником.

Бабушка и дедушка, 50-е годы

 

      Лева на фронте 1943, февраль                                     Лева, конец сороковых

По “Дороге жизни” детский дом выехал в Горьковскую область, в деревню Угоры, где было и трудно, и скудно с едой, но голодная смерть уже не грозила. Оттуда в 1943 году папа ушел на фронт.

В документальной повести “Дети блокады” папа написал:

“Милые мои сестры! В дни тяжелых испытаний, на грани жизни и смерти, каждая из вас отдавала свои душевные и физические силы для спасения меня от голодной смерти. Каждая жила и действовала в соответствии со своим характером, спецификой своего существа: Лиля – упорно, стоически, бескомпромиссно; Мирра – энергично, изобретательно, рискованно, все положив в пасть Молоху, вплоть до риска собственной жизнью и безопасности – чтобы я жил. Сумел ли я ответить за подаренную мне жизнь?”

             Лиля, 1946                                                                  Мирра, 1946

Светлая память моим родным!

ЛЕВ РАЗУМОВСКИЙ. “БЛОКАДА. КРУЖКА КИПЯТКА”, 1981

Опубликовано 27.01.2019  10:30

Предыдущие публикации Татьяны Разумовской здесь  и здесь

Наталья Михоэлс о 1937 годе

2019-01-13 13:38:00

“Отречение от близких становилось реальным фактом”. Дочь Соломона Михоэлса Наталья о 1937 годе

Наталья Соломоновна Вовси-Михоэлс (1921—2014) – театровед, дочь театрального актера и режиссера Соломона Михоэлса (1890-1948), автор книги «Мой отец Соломон Михоэлс» (1997). Текст приводится по изданию: Вовси-Михоэлс Н. Мой отец Соломон Михоэлс. Воспоминания о жизни и гибели. – М.: Возвращение, 1997. – 237 с.ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОДНаступил тридцать седьмой год. Увлекательные беседы во время наших ночных посиделок стали прерываться тяжелыми паузами — прислушивались к каждому неожиданному шороху на лестнице. Толпа гостей заметно поредела, и, когда папа сообщал по телефону: «Мы идем», ни о каких двадцати четырех и даже двенадцати тарелках не могло быть и речи. Отец не уходил к себе вниз, боясь, что за ним придут и нам не удастся попрощаться. Мы сидели, ужинали и разговаривали, как обычно, но обострившийся слух наш был постоянно прикован к входной двери и при каждом стуке мгновенно воцарялось молчание. Ежедневно приходили известия о все новых и новых арестах друзей и знакомых. Напряжение усиливалось, попытки поддержать непринужденную беседу терпели фиаско, фразы повисали в воздухе. Даже Ася, подавленная событиями, на время утратила вкус к развлечениям, и, если не было спектакля, они с папой целые вечера просиживали наверху.

Как-то за довольно ранним ужином, протекавшим в тягостном молчании, папа потребовал бумагу и стал что-то деловито писать. Через пару минут он положил перед нами листок и попросил каждого расписаться. Бумага гласила: «Сей ужин съеден в ночь на 24 октября 1937 года. Настоящим выносим благодарность Нине, которая своим кашлем оживляла шумную беседу во время ужина». Но иногда нервы сдавали и при очередном стуке двери часа в три ночи папа звал меня в коридор и, весь как бы напружинившись, произносил: «Ну вот, кажется, идут…» В один из таких вечеров он попросил меня не отрекаться от него, если его заберут. «Да ты что, папа!» — с ужасом выдохнула я и уткнулась ему в плечо. Так мы и стояли у входной двери в ожидании стука или звонка. Но тогда его время еще не пришло.

Эта папина чудовищная просьба «не отрекаться» от него не была случайностью. И уж меньше всего он мог предположить, что я так могу поступить. Но отречение от близких становилось реальным фактом биографии многих незрелых умов. Школьников учили следовать примеру доблестного героя-пионера Павлика Морозова. Именем юного доносчика назывались школы, улицы, Дома пионеров. У всех нас постепенно опрокидывалось сознание. Естественное, казалось бы, явление — поддержка близких в минуту опасности — становилось подлинным героизмом. Фраза, сказанная отцом, была данью времени. А. Солженицын, по-моему, очень точно отметил: «…именно этот год сломил душу нашей воли и залил ее массовым растлением».

Я училась тогда в седьмом классе, и всех нас из пионеров переводили в комсомол. Перевод совершался автоматически, с соблюдением единственной формальности — от каждого требовалось заявление с просьбой о приеме его в комсомол. Как раз в эти дни мы решили всем классом собраться на квартире одного мальчика, родители которого были арестованы. Назавтра меня вызвал к себе секретарь школьной комсомольской организации.
— Вот ты, — сказал он мне, — в комсомол собираешься, а у тебя друзья — дети репрессированных родителей. Ты сначала подбери себе друзей, а потом мы тебя и в комсомол примем.
И он протянул мне мое заявление.
— Я не выбираю себе друзей по этому признаку, — ответила я и, порвав заявление, вышла из кабинета.
И тут лишь я поняла, что наделала. Шутка ли сказать — порвать заявление в комсомол!
Надо немедленно бежать к папе! Меня охватил настоящий страх, колени дрожали, ноги стали ватные, я с трудом тащилась на Малую Бронную. Страх был так велик, так всепоглощающ, что в первые минуты мне показалось, что в голове все помутилось, мысли путаются. И даже такой само собой разумеющийся вопрос — кто же донес на меня? — не пришел в голову. Узнала я об этом много лет спустя от своей соученицы.

Путь до Малой Бронной показался мне бесконечным. То я видела, как меня в наручниках тащат вниз по лестнице, то рисовался арест отца, которого обвиняют в нелояльном воспитании дочери, и я начала трястись, что меня еще, чего доброго, оставят на свободе, а заберут как раз его. Добравшись кое-как до театра, я первым делом осмотрелась, нет ли поблизости «черного ворона». Машины не было, а в окне кабинета я заметила папу. Целого и невредимого! Когда я, задыхаясь, влетела к нему в кабинет, то после совершения традиционного поцелуйного обряда — так уж у нас было заведено: сколько бы раз в день мы ни встречались, папа всегда целовал нас в обе руки и щеки, а мы его в правую руку и лоб — он спросил, что со мной стряслось.

Я жестом показала то ли на стенку, то ли на телефон — знакомый каждому советскому человеку условный знак, означающий, что кто-то может услышать. Папа понимающе кивнул, и мы вышли из театра.
— Мы пойдем в кафе, там меня ждут Тышлер и Левидов. А по дороге ты мне все расскажешь.
Мы медленно шли по Горького в «Националь». Я в сотый раз повторяла свой рассказ, а папа все переспрашивал: «А он что сказал?», «А что ты сказала?», «Неужели взяла и порвала?» — и, улыбаясь, удовлетворенно кивал головой.
Усевшись за столик с Тышлером и Левидовым и заказав кофе с коньяком, он обратился к своим друзьям со словами:
— Давайте выпьем за мою дочь. Она совершила сегодня акт гражданского мужества.
Все торжественно выпили. Я сияла от гордости. Однако, в чем состоял этот «акт», он никому, даже Асе, не рассказал. Время вынуждало к скрытности. Кто смел открыто высказывать свои взгляды? Даже жене. Даже детям.

В те годы мы отдавали дань времени тем, что не ложились спать в ожидании ареста. Спустя десять лет, в сорок седьмом году, отец, не таясь (не потому, что можно было, а потому, что уже иначе не мог), открыто протестовал против Нининого вступления в комсомол. Один из аргументов меня потряс: «Ты еще поплатишься за это!» Что значит поплатишься? Однако и это пророчество отца сбылось. В 1953 году после сообщения ТАСС об «убийцах в белых халатах» Нину выгнали из комсомола за «активное сокрытие антигосударственной деятельности отца». Решение вынесли на высочайшем форуме — собрании городского комитета комсомола, так как более низкие инстанции не хотели «с этим связываться». Мы были парии, «неприкасаемые».

У Надежды Мандельштам я прочла, что лето тридцать седьмого года они с Осипом Эмильевичем жили «на деньги, полученные от Катаева, Жени Петрова и Михоэлса». Этого я не знала, но, в принципе, как ни старался отец скрыть от нас свое отношение к происходящему, его поведение было весьма красноречивым. Зимой 1937 года сняли с должности директора ГОСЕТа Иду Лашевич. Ида Владимировна была женой известного коммуниста, посаженного по обвинению в меньшевизме, ревизионизме, троцкизме и прочих смертных грехах. Кругленькая, розовощекая, суматошная Ида Владимировна тоже была коммунисткой, что и способствовало ее назначению на место директора театра — не члены партии не могли занимать подобную должность.

Отец уже прекрасно понимал, что механизм срабатывает по неизменной схеме: увольнение — исключение из партии — арест, поэтому в день, когда уволили Иду Лашевич, отец вернулся из театра сумрачный и молчаливый. Наспех поужинав, он сказал, что уходит и не знает, когда вернется. Пришел он около четырех утра. На следующий день повторилось то же самое. Так продолжалось больше недели: чернее тучи уходил он после спектакля и возвращался лишь под утро. Я ничего не спрашивала. А спустя дней десять он тихо сообщил мне: «Взяли Иду Лашевич. После того, как я ушел». И тут он рассказал, что сразу после увольнения он отправился к ней домой. Лашевичи жили в доме правительства на улице Серафимовича. Купив папиросы и водку, отец явился к ней со словами: «Я пришел к вам как мужчина к мужчине. Будем коротать ночь за приятной беседой, попивая и покуривая».

«Я боялся, — рассказывал отец, — что за ней придут, когда она будет совсем одна. Ведь это так страшно — уходить одному. Недаром говорят: на миру и смерть красна. Но мой расчет оказался неверным — я считал, что после четырех уже не приходят, а ее забрали в шесть утра». В эту ночь, после ареста Иды Лашевич, папа совсем не спал. Мы расхаживали с ним по длинному узкому коридору в квартире на Тверском бульваре. Отец курил одну папиросу за другой, главным образом помалкивал, а я разгуливала вместе с ним, совершенно забыв, что завтра в школу, что Эля, увидев свет в коридоре, может обрушиться на меня со скандалом, что уже светает… Меня переполняли гордость от папиного доверия ко мне и гордость за него самого — такого мужественного, благородного, совсем как герой повести «Один в поле не воин» Шпильхагена, которую я тогда читала. В эти минуты я не думала, что нам обоим после бессонной ночи предстоит нелегкий трудовой день. Мы были вместе, и мне все было нипочем. Единственный страх, который преследовал меня в годы самой ранней молодости, — это что папу заберут на улице и мы никогда больше не увидимся.

* * *
Но время шло. Уцелевшие, вернее, временно уцелевшие продолжали отстаивать свое право на «труд и подвиг». Композитор Прокофьев, встретив как-то Михоэлса, сказал: «Теперь нужно только работать. Только работать! В этом спасение!» В те годы, 1937—1938, Прокофьев еще мог найти спасение в работе, хотя официальный поход на искусство уже начался. В январе 1936 года в «Правде» появилась редакционная статья «Сумбур вместо музыки», разгромившая оперу Шостаковича «Леди Макбет», а вслед за этим была напечатана беспардонная критика его балета «Светлый ручей». С тех пор на долгие годы музыка Шостаковича оказалась под запретом как «формалистическая». Отбросив привычное ханжество, власти впервые выступили против не «соцреалистического» стиля в искусстве, начав с самого отвлеченного из всех видов искусства — музыки.

Прокофьева эта кампания почему-то не коснулась. Лишь в 1948 году его имя прозвучало рядом с именем Шостаковича в известном постановлении «О формализме в искусстве». Невзирая на государственные заботы, у товарища Сталина нашлось время собственноручно подписать приказ (!), запрещающий исполнение музыки композиторов-«формалистов» Шостаковича, Прокофьева и многих других. Барственного, надменного Прокофьева ежедневно вызывали на собрания Союза советских композиторов, где он подвергался критике со стороны наиболее безграмотных и бездарных коллег. Особенно усердствовал некто Захаров — специалист по частушкам и горький пьяница. Прокофьев сидел спиной к нему, не оборачиваясь, только шея его заметно багровела. Не выдержав травли, Прокофьев заболел тяжелой гипертонией. Инсульт следовал за инсультом. 5 марта 1953 года, в один день со Сталиным, Прокофьев скончался. Ему было 63 года. Это была та же медленная форма уничтожения, что и в случае с Таировым.

Взято отсюда

О связях Михоэлса с Беларусью читайте здесь 
Опубликовано 14.01.2019  13:10

СТО ЛЕТ КАК НАЙДУСА НЕТ…

Валянціна Найдус (Варшава)

Пясняр гродзенскай зямлі

Сямейным гняздом чатырох пакаленняў служыў Кусцін, які знаходзіўся за 23 кіламетры ад Гродна і няпоўныя 3 – ад Кузніцы. Гэта быў адзін з маёнткаў польскай шляхецкай сям’і Сержпутоўскіх. Кусцін межаваў з былымі каралеўскімі ўладаннямі, да якіх належала і Кузніца. Надзеленая каралевай Бонай у 1546 г. правамі горада, Кузніца не дарасла да прыстойнага горада, так і засталася мястэчкам. Кусцін абавязаны Сержпутоўскім невялічкім маёнткам і рыбнымі сажалкамі…

Юзаф Сержпутоўскі, які ў 1870 г. выставіў Кусцін на продаж, павінен быў улічваць, што яго родавы маёнтак пяройдзе ў рукі царскага чыноўніка ці афіцэра. 22 снежня 1870 г. Кусцін купіла Соф’я Паўлаўна Ханенка, дачка чыноўніка восьмага рангу (калежскага саветніка). Але не мінула і двух гадоў, як прадстаўнік новай гаспадыні прадаў Кусцін 27 кастрычніка 1872 г. генерал-маёру Апалону Фамічу Кардашэўскаму. Пазней удава генерала таксама вырашыла прадаць Кусцін, а набыў яго калежскі саветнік Мікалай Мікалаевіч Апехцін. Афармленнем гэтай справы ў гродзенскага натарыуса заняўся Ісаак Найдус, які тады быў арандатарам.

У другой палове 1860-х гадоў Ісаак Найдус ажаніўся з прыгожай і багатай дзяўчынай з в. Граева, якая мела добрую на той час адукацыю, ведала шмат моваў, была нядрэннай піяністкай. Шлях да сямейнага жыцця быў няпросты. Дзяўчына рашуча перапыніла свае заручыны з багатым прэтэндэнтам у жаніхі і аддала перавагу экзатычнаму ў яе асяроддзі юнаку-земляробу, які прывабіў сваім вясёлым і дасціпным норавам. За першыя дзесяць гадоў шлюбу яна нарадзіла пяцёра дзяцей, а праз некалькі гадоў – яшчэ двое.

Спачатку арандатар туліўся ў двух пакоях з каморкай і агульнымі сенямі ў невялікай драўлянай хаце. Калі сям’я пабольшала, а новыя гаспадары так і не пасяліліся ў Кусціне, Ісаак перайшоў у двор. Сваю ж кватэру адступіў сястры і швагру, якія ўцяклі з Падолля з прычыны антысеміцкіх настрояў.

Асаблівую ўвагу Ісаак Найдус звяртаў на адукацыю дзяцей і пляменнікаў. У адным з пакояў арганізаваў школьны клас, запрасіў студэнта за настаўніка. Вясной дзеці экстэрнам здавалі ў дзяржаўнай школе экзамены і залічваліся ў наступны клас. Ва ўзросце 13 гадоў атрымлівалі пасведчанне аб сканчэнні школы. Дзяўчат аддавалі ў жаночую гімназію, бо адукацыя была для Найдуса свайго роду відам пасагу. Хлопцы ж павінны былі набываць практычную спецыяльнасць, каб забяспечыць жыццё. Старэйшы сын Герман, бацькаў памочнік і пераемнік, папаўняў свае веды ў галіне жывёлагадоўлі і земляробства; двое наступных – Давід і Шымон – у чатырнаццацігадовым узросце былі аддадзены вучнямі ў аптэку ў Гродне. Абодва ў 1913 г. атрымалі ступень магістра ў галіне фармацэўтыкі і хіміі ў Санкт-Пецярбургскай ваеннай медыцынскай акадэміі…

Не пагадзіўся з воляй бацькі толькі самы малодшы – Лейб (па-беларуску – Лявон). Нарадзіўся ён у 1890 г. Розніца ва ўзросце са старэйшым братам была 20 гадоў, з іншымі – 15 і 16. У сям’і не было ўжо дзяцей школьнага ўзросту, апрача малодшай сястры, каб наладжваць навучанне дома. Лейба аддалі вучыцца ў Гродна ў пачатковую школу. Калі яму споўнілася 11 год, бацька аддаў яго ў Радамскую гандлёвую школу. Але хлапчук, які вырас сярод прыроды, не змог прыстасавацца да гарадскога жыцця і школьнай дысцыпліны, да таго ж ён не збіраўся стаць гандляром. Бацька пераводзіць яго ў рэальную школу ў Беласток. Ішоў 1905 год. Лейб аказаўся вельмі ўражлівы на вольналюбныя ідэі і чарговы раз «вылятае» з школы ў Беластоку, а затым у Коўне. Пазней паступае ў Віленскую сярэднюю рэальную школу. Тут пачынае праяўляцца яго літаратурны талент. У 1907 г. ён публікуе свой першы верш. У 1911 г. пакідае школьную лаўку, каб цалкам прысвяціць сябе літаратурнай дзейнасці – насуперак волі бацькі і яго жаданню даць сыну якую-небудзь практычную спецыяльнасць. Лейб абвясціў, што з літаратуры таксама можна жыць. Калі ж прыціскала бяда, вяртаўся ў Кусцін.

Ужо на пачатку кароткай, але бліскучай літаратурнай кар’еры перад ім паўстала прынцыповае пытанне: на якой мове пісаць? Адказ быў не з лёгкіх. У двары жыла польская сям’я конюха. З ганка можна было зазірнуць у пакоік стрыечнай сястры-яўрэйкі. Блізка па суседству жыла сям’я беларусаў. Непадалёку знаходзіліся таксама беларускія вёскі Вызгі і Даўгасельцы. Крыху далей – польскія вёскі Кавалі і Мерашкоўцы. Няпоўныя тры кіламетры было да Кузніцы з касцёлам на плошчы, царквой на ўзгорку і дзвюма-трыма бажніцамі. У 1878 г. у Кузніцы пражывала 1103 жыхары, з іх 38 праваслаўных, 438 католікаў, 630 іудзеяў, а паводле перапісу насельніцтва 1897 г. у Кузніцы налічвалася ўжо 1803 жыхары, з іх 445 католікаў, 438 іудзеяў, астатнія праваслаўныя і інш. Шматнацыянальная была наша ваколіца, шматверная, шматмоўная і рознакультурная… Лёня з кожным суседам размаўляў на іх мове. Добра ведаў іх песні, але свае вершы пісаў на яўрэйскай мове (тут і далей цытаты падаюцца ў польскім перакладзе).

Žydowskie piesnie ukochałem,

Gdzie miesza się z radością ból.

Але няшмат у яго вершах пранізлівага болю. Яны напоўнены радасцю жыцця, часам думкамі-летуценнямі, меладычныя і пявучыя, як квітнеючы сад у маі над Нёманам.

У паэзіі Найдуса не сустрэнеш вобраза шынкара з прыдарожнай карчмы, гандляра «мылам і павідлам», не знойдзем таксама рухавага гандлёвага агента ці шаўца-латніка, прасякнутага водарам старой скуры.

Уласны шлях паэт бачыць у сталым імкненні да шчасця:

Z dalekiej dali

Cel mój lśni,

Migoce szczęście z wieszczych snów,

Majakiem stoi u mych dróg.

Пра меладычнасць паэзіі Лейба Найдуса сведчыць хоць бы ўрывак з верша «Дождж і сонца» (пераклад Н. Тэнэнбаўма):

Deszcz i slónce, deszcz i slónce

W dali na błękicie nieba,

Kolorowy most niebieski –

Do wiecznego szczęścia droga.

Але наш гарольд не зведаў шчасця асабістага, шчасця сямейнага. На сухоты захварэла яго каханая. Выратаваць дзеўчыну не ўдалося…

На пачатку першай сусветнай вайны праходныя войскі амаль знішчылі Кусцін. На патрэбы арміі забралі коней, інтэндантура – кароў. Хатняя птушка пайшла пад нож вайсковых кухараў. Рэшткі курэй і дзве маладыя кароўкі забралі марадзёры. Рыбу глушылі і выцягвалі з сажалак. Знішчаны быў будынак гарбарні. Не працавала валюшня. Разбураўся непапраўлены дом, пацёк дах. Было ціха і сонна ў маёнтку, не чуваць было дзіцячых галасоў. Такім убачыў і апісаў стары маёнтак паэт падчас свайго апошняга візіту на радзіму.

Паэма «Вяртанне дамоў» сведчыць пра балеснае расчараванне, пра сумневы ў сваім юнацкім аптымізме. Сваю смерць паэт жадаў спаткаць у месячную ноч, у садзе, на лаўцы пад дрэвам. Але сталася зусім інакш. Лейб Найдус памёр 23 снежня 1918 г. у Гродне ад дыфтэрыі, якой заразіўся падчас падарожжа ў перапоўненым халодным вагоне цягніка. Доктара не выклікаў, мяркуючы, што гэта звычайная ангіна. І калі сябар, літаратурны крытык Абрам Зак, на саначках адвёз яго ў шпіталь, было ўжо позна. Падвяло сэрца. У пахавальнай працэсіі бралі ўдзел тысячы яго прыхільнікаў.

(пераклаў з польскай мовы Янка Войніч; тут артыкул падаецца ў скароце)

Крыніца: Беларусіка = Albaruthenica. Кн. 4. Мінск, 1995.

Л. Найдус; перевод его стихотворения «Дождь и солнце» на белорусский язык, сделанный Максимом Танком в 1994 г.

Леон Найдус – сын гродненской земли

В старой, разрушенной части Гродно, на берегу речки Городничанки, есть небольшая улица Найдуса, которая в начале ХХ века называлась Песчаной. Даже не каждый старожил города объяснит сегодня, кто же этот человек, чьим именем назвали улицу. А между тем, это имя известного в мире еврейского поэта, который родился, жил и умер в нашем городе. Говорят, что в Париже, на еврейском кладбище, есть памятник, поставленный гродненским землячеством замученным и уничтоженным в годы гитлеровского нашествия землякам. На цоколе памятника высечен барельеф молодого гродненского поэта Л. Найдуса. Он умер после 1-й мировой войны, но бывшие гродненцы чтят его потому, что он воплощает вечные ценности своего народа.

На ул. Найдуса в Гродно, октябрь 2018 г. Фото В. Рубинчика

Леон (Лейб) Найдус родился 6 ноября 1890 г. в Гродно. Детство его прошло в небольшой родительской усадьбе Кустин, в трёх километрах от Кузницы Белостоцкой. Здесь он вдохнул и дальше понёс в жизнь, взял в своё творчество какую-то интимную связь с природой, тонкое чувство, любовь к ней и грусть «о зелёном королевстве Пана».

В доме, вокруг которого росли крупные густые кусты сирени, барбариса (может, поэтому усадьба и называлась Кустин), почётное место занимали книги и пианино. Родители мечтали, чтобы их семеро детей были образованными и трудолюбивыми, любили книги, природу, музыку, сказки. Отец Леона, доброжелательный, интеллигентный человек, учил детей уважать еврейские, белорусские, польские традиции. Вообще, все жители этой местности жили в согласии и утверждали, что они «тутэйшыя» («местные»). Их объединяли работа на земле и специфический местный говор. Отличали их храмы – церковь, костёл, синагога – куда шли эти люди в праздничные дни.

Когда Леон окончил в Гродно общеобразовательную школу, он поехал учиться в коммерческое училище в Радоме, но купеческая карьера не вызвала у него интереса. Отец перевёл его в Белостокское реальное училище, откуда в 1905 г. его исключили за участие в молодёжном революционном движении и социалистические взгляды. Юноша хотел учиться, но из Ковенского училища его исключили в 1907 г. по той же причине. В 1908–1911 гг. он учился в Виленской средней реальной школе.

Здесь, в Вильно, Леон начал писать стихи на польском, русском, еврейском языках. Окончив школу, он приехал в Гродно и начал постоянное сотрудничество с еврейским журналом «Жизнь и знания». Стихи Найдуса на русском языке были напечатаны в журнале «Полевое панно» и в иных русских журналах, которые издавались в Гродно и Вильно. Cвоё первое стихотворение на еврейском языке он напечатал в 1907 г. в варшавском журнале «Роман-газета». С того времени Леон сознательно писал на языке родителей, и его имя часто встречается на страницах еврейской печати в Вильно и Варшаве.

Первая книга стихов Л. Найдуса «Лирика» была напечатана в 1915 г. в Вильно. В 1918 г. в Гродно вышла вторая книга стихов «Флейта Пана». В этом же году он подготовил к изданию сборник «Интимные песни», который издали уже после смерти поэта, в 1919 г., его друзья.

Стихи Л. Найдуса были популярны особенно среди молодёжи. В них – восхищение природой, радость от существования нерушимой связи с ней, утончённое чувство её красоты. Всё то, чего так не хватало еврейской литературе того времени. Творчество Найдуса – это синтез традиционного, народного и новых поисков европейской литературы, романтизма и чуткой впечатлительности еврейского юноши, чьи психика, мировоззрение формировались среди природы и простых людей Наднеманья. Стихи Найдуса занимают особое место во всемирной еврейской литературе, они вошли в школьные учебники, их изучали дети в еврейских школах, их пели в школьных хорах. Поэт мечтал донести людям знания о литературе, поэтому ездил по местечкам, встречался с учителями, с еврейской интеллигенцией, выступал перед ними с лекциями, знакомил со своей поэзией. Он открыл читателю поэтов мира: переводил на еврейский язык стихи Ш. Бодлера, П. Верлена, Э. Ростана, А. Мюссе, Г. Гейне, И. Гёте, П. Шелли, познакомил с творчеством А. Пушкина, М. Лермонтова. Смерть прервала его работу над переводом «Евгения Онегина».

Поэт заболел дифтерией и умер 28 декабря 1918 г. в Гродно. На кладбище его проводило множество людей. В пятую годовщину смерти поэта на его могиле был открыт памятник. Но в 1950-е годы кладбище было разрушено и ликвидировано, на его месте был построен стадион. Нет уже могилы поэта, который рассказывал о красоте наднёманских пейзажей. Нет и памятника. Нет даже маленькой шильдочки. Но пришло время – и разбудило инициативу гродненской общественности, кстати, не только еврейской. Вскоре было создано еврейское культурно-просветительное общество имени поэта Леона (Лейба) Найдуса. И хотелось бы надеяться, что это начало новой жизни поэта – жизни в Отчизне.

И. А. Карпюк

Материал для этой статьи был взят из архива писателя Алексея Никифоровича Карпюка (1920–1992). Статья переведена с белорусского по книге «Памяць. Гродна» (Минск, 1999) для belisrael.info.

Опубликовано 23.12.2018  20:38

Запомним живым… Мультипликатор Давид Черкасский (1931-2018)

О, ес!

Давид ЧЕРКАССКИЙ: “Данелия мне сказал: “Мало тебя, что ли, на шару ставила раком наша страна? Закрой глаза, отдайся этому колумбийцу и получи 500 долларов”

ДМИТРИЙ ГОРДОН. «БУЛЬВАР ГОРДОНА» 16 МАЯ, 2006 00:00
Все, за что бы ни брался знаменитый режиссер-мультипликатор Давид Черкасский, он делает радостно и гениально. Весело творит, уморительно острит, гусарски ухаживает за дамами, напропалую кутит…
Дмитрий ГОРДОН

Все, за что бы ни брался знаменитый режиссер-мультипликатор Давид Черкасский, он делает радостно и гениально. Весело творит, уморительно острит, гусарски ухаживает за дамами, напропалую кутит… При одном только упоминании его имени коллеги-аниматоры невольно расплываются в улыбке, да что там коллеги – Черкасского любят все. Когда на недавнем международном фестивале мультипликации “Крок”, президентом которого уже много лет прославленный режиссер является, таксист спросил его: “Куда ехать?”, Давид Янович озадаченно развел руками: “Куда угодно – я везде нарасхват!”. При ближайшем рассмотрении он оказывается очень похож на своих отважных героев – любящего присочинить капитана Врунгеля, предающегося философским размышлениям доктора Айболита, поиздержавшихся в гульбе пиратов из “Острова сокровищ”… Ненавязчиво автор дает понять детям и взрослым: не будьте паиньками, не приспосабливайтесь к власть имущим, не унывайте – “и за энто режиссенто вас сниманто в киноленто. О, ес!”. По-моему, все в этой жизни ему удавалось легко: Черкасский не напрягался, не мучился, не пытался надувать щеки. Выдавая на-гора одну ленту за другой и получая за них международные призы, он успевал выпить и погулять, еще раз выпить и еще раз погулять. Разгильдяй, фантазер и насмешник, он прибил над рабочим столом огромный гвоздь, на который, как в сортире, цеплял все, что приходило в его голову. В общем, всем своим образом жизни утверждал небезызвестный постулат, который гласит: “Хорошее поведение – последнее прибежище посредственности”. Как видим, его старания не пропали даром… Хотя Давид Янович (откликается также на прозвища Дод, Яныч и Иваныч) не накопил за долгую жизнь денег и живет в квартире на непрестижной киевской окраине Троещине, свою старость он называет роскошной. Еще бы, в 74 года маэстро не только читает без очков и демонстрирует в улыбке собственные, а не вставные зубы, но и катается на горных лыжах, ходит в тренажерный зал, танцует рок-н-ролл… Ну и, конечно же, продолжает обольщать женщин. С дамами Черкасский настолько галантен, что даже к жене, с которой прожил четверть века, до сих пор обращается на вы. Любопытствующим объясняет такой феномен просто: “Мы еще недостаточно хорошо друг друга знаем”. Кстати, исследователям его творчества еще предстоит ответить на сакраментальный вопрос: почему в жизни Давида Черкасского женщин было великое множество, а вот в его фильмах нет ни одной, за исключением злобной сестры Айболита Варвары? Впрочем, режиссер-мультипликатор надеется еще это упущение исправить. Неисправимый оптимист, он считает, что “быть все время в дерьме украинское кино не может”.

“Я РЕШИЛ, ЧТО МНЕ ДАДУТ ГОДА ТРИ, НО ЯВИЛАСЬ КОМИССИЯ ИЗ ЦК, И СТАЛО ЯСНО, ЧТО МЕНЯ РАССТРЕЛЯЮТ”

– Давид Янович, при жизни человеку у нас редко обычно говорят, насколько он талантлив, хорош и умен, – лишь в некрологе добрых слов не жалеют. Я тем не менее хочу, чтобы вы жили долго, поэтому не стану дожидаться, пока вас официально объявят гениальным мультипликатором. По-моему, все и без меня знают: вы неподражаемый, удивительный, замечательный… Другой просто не мог создать культовые мультики, которые обожают и дети, и взрослые…

– Дима, вы так много обо мне сказали… Если честно, в том добром и очаровательном человеке, которого вы тут описали, я себя не узнал… Раньше вообще вздрагивал, когда обо мне говорили “гениальный”, хотя сейчас… привык. Конечно, это слово обязывает, ну да ладно: говорят – пусть говорят, гениальный так гениальный. На этом и остановимся.

– Насколько я знаю, вы окончили Киевский инженерно-строительный институт. Как же вас занесло в мультипликацию, какая между этими двумя сферами: строительством и искусством – связь?

– Как это ни странно, мультипликатором я хотел быть с детства. Помню, еще до войны папа повел меня в кинотеатр, где показывали мультипликационный фильм “Барон Мюнхгаузен”. Мне так понравилось – я просто обалдел! Тогда картинки у нас делали “под Америку” – так и Дисней начинал. Вот и я рисовал примерно в этом же духе… Потом – цепочка случайностей. Я почему-то затеял у себя дома большую мультипликационную картину – забавные сценки, уйма персонажей. Неделю над ней пыхтел, а только закончил – звонит приятель: “Ты знаешь, на “Научфильме” создают студию анимационных картин”.


Давид Янович – украшение любой, даже самой яркой компании. С Романом Виктюком, Владимиром Быстряковым и другими в очереди за супом

– Будто специально для вас…

– Самое поразительное, однако, не это. Когда я пришел на студию, у кабинета директора уже сидели человек 30 художников в обнимку с картинами, но на мое счастье Григорий Семенович Александров, который тогда возглавлял “Научфильм”, ничего в мультипликации не понимал…

– Это с директорами бывает…

– Посмотрев на мои картинки, он сказал: “О-о-о, да это же то, что нам нужно”. В общем, меня взяли, а всем художникам дали от ворот поворот. Ну а дальше пошло-поехало: оказалось, что рисунки архитекторов, их манера идеально подходят для мультипликации, и я стал приглашать своих друзей из строительного института. Так появились Володя Дахно, Алла Грачева, Рэм Пружанский – в общем, все наши. Можно сказать, на студии возникла целая архитектурная мастерская…

– Тем не менее вас пытались с мультипликацией разлучить, даже увольняли с работы. За что?

– В 61-м году я решил встретить Новый год на месте прежней работы, в “Проектстальконструкции”. На праздничный вечер пришло человек 300, но так как пили мы тогда очень мало, часам к трем ночи веселье иссякло, народ потянулся к выходу. Ну а поскольку я люблю шумные компании, поспорил с друзьями, что через минуту всех развеселю. Залез на стул, разделся догола и с криком: “Ап!” спрыгнул. Объективности ради, скажу, что не всем моя выходка понравилась. Некоторые особо впечатлительные натуры удалились, но большая часть общества осталась довольна, и праздник обрел второе дыхание.

Вскоре по Киеву поползли упорные слухи, что кто-то в “Проекстальконструкции” лег на стол голышом и у него на животе играли в карты. Когда они дошли до студии, комитет комсомола объявил мне выговор. Возможно, тем дело и кончилось бы, но вскоре на “Научфильм” нанесли визит проверяющие из райкома. Директор при их виде так разволновался, что потребовал исключить меня из рядов ВЛКСМ.

Следующим этапом был товарищеский суд с участием представителя горкома… Я уже решил, что мне дадут минимум года три, но явилась комиссия из ЦК, и стало ясно, что меня расстреляют. На суде говорили, что своим внешним видом Черкасский развращает детей и не имеет права работать на идеологическом фронте, республиканская газета опубликовала обо мне разгромную статью с красивым названием “Плесень”.

В конце концов, меня уволили за аморальное поведение. Выставили за дверь с треском, потом тихо взяли назад, в осветители, а через год я без лишнего шума опять влился в славные ряды мультипликаторов. Правда, после этого конфуза мне никогда не предлагали вступить в партию, но я не особо рвался протирать на партсборищах штаны. Да и некогда было – каждый год делал по фильму.

“В МОЕМ ВОЗРАСТЕ “НА ЛЮБОВЬ” ЖЕНЩИН УЖЕ НЕ ВОЗЬМЕШЬ”

– Вы неизменно шли в авангарде мультипликации, хотя одно время критики считали, что ваша манера напоминает армянских кинематографистов, югославских…

– Ну, армянских тогда еще на свете не было – это сейчас мультипликация у них потрясающая (на мой взгляд, Роберт Саакянц – просто гений), а вот на югославов мы действительно чем-то были похожи, хотя в то время не видели их работ вообще. Это же был 59-й год, железный занавес… Для начала нас повезли на “Союзмультфильм” – посмотреть, что это такое и как выглядит. В коридорах студии пахло целлулоидом, ходили полупьяные художники…

– Запах искусства!

– Ой, мы смотрели на них как на богов. Мэтры приходили на работу к 10-ти, потом базарили, точили карандаши – это был их ритуал. В 11 один из них сладко потягивался, поднимался из-за стола и шел через дорогу. Там он мечтательно смотрел на пруд с лебедями и поворачивал налево, к будочке. Чем она была замечательна? Тем, что ты бросал туда двугривенный и получал полстакана портвейна. За первым к будочке отправлялся второй художник, потом третий… Освободившиеся еще более мечтательно смотрели на пруд с лебедями… Когда от будочки отходил последний мультипликатор, к ней снова направлялся первый… В общем, к трем часам они были пьяны в стельку, но как работали! Гениально – лучшего я просто не видел!

Мы приобщились к высокому искусству, смотрели фильмы Диснея. Через неделю нас привезли в Киев и бросили в реку: плывите! Наши руководители Ирина Борисовна Гурвич и Ипполит Андроникович Лазарчук – шикарные были люди! – не стали с нами нянчиться, а сразу предложили снять двухчастевый фильм “Приключения Перца”. Ну а поскольку мы понимали, что так, как на “Союзмультфильме”, не сделаем, пошли своим путем. У нас была очень своеобразная мультипликация, мы сверкали, затмив даже москвичей с их традициями. С нами носились как с писаной торбой, наши работы везде хвалили. Скажу по-еврейски: разве это могло не нравиться?!

– Давид Янович, а это правда, что ваш отец был сталинским наркомом?

– Ну, не совсем наркомом – заместителем украинского наркома юстиции. С сыном ему повезло – в детстве я был на редкость удачный мальчик. Когда только родился, врач меня осмотрел, вздохнул и сказал, что это не самый лучший товар в мире, – успокоил, одним словом, маму. По мере сил я старался оправдать эту характеристику. Когда меня отдали в садик, на следующий день я отковырял от тапочки пуговичку и засунул себе в нос…

– Зачем?

– Если бы я знал… К счастью, погибнуть врачи мне не дали: наша семья была тогда прикреплена к Лечсанупру на Пушкинской. Потом я сражался с приятелем и проглотил гвоздик. Прислушиваясь к внутренним ощущениям, подошел к маме и спросил: “Если человек проглотит гвоздь, что с ним будет?”. Она “успокоила”: “Как что? Сдохнет!”.

– Добрая мама!

– Но она же не думала, что ее сын такой проворный… Я к соседке тете Рае: “Где тут у вас можно лечь, чтобы тихо умереть?”. Тетя Рая забила тревогу. В это время папа, как всегда, был на совещании – при Сталине их проводили по ночам. В разгар заседания к нему в кабинет вошел секретарь и сказал: “Товарищ Черкасский, ваш сын гвоздем удавился”. Бедный папа упал в обморок. В общем, пришлось нас двоих в больницу везти. Отца откачали, мне сделали рентген…

– И как доставали железку?

– Никак – выяснилось, что гвоздь идет шляпкой вниз. Чтобы его обволокло, мне давали кушать кашку, кормили вареной морковкой с котлетами, и он как-то рассосался, исчез или незаметно выпал.

В больнице мне понравилось: чисто, красиво, и через неделю меня привезли туда снова – на этот раз я проглотил металлический шарик от детского бильярда… Когда он грохнулся об унитаз, только чудом фаянс не разбился… Провожал меня медперсонал со слезами на глазах и очень просил родителей впредь не давать ребенку ничего длинного, мелкого и круглого…

– Отец до вашего триумфа дожил?

– Да!

– Он понимал, что вы занимаетесь серьезным делом?

– Думаю, до конца так этого и не осознал, хотя и смягчился, когда я начал приносить зарплату. Правда, она у нас была невелика, но все равно какие-то деньги… На вопрос: “Чем художника радует творчество?” – у нас на студии отвечали так: “Во-первых, возможностью приходить на работу, во-вторых, зарабатывать мало денег, в-третьих, получать удовольствие от процесса, что компенсирует отсутствие денег, а в-четвертых, делать “халтуру”, которая дает много денег и совсем не дает удовольствия”. Сейчас, слава Богу, я вроде бы зарабатываю прилично.

– Неприличный вопрос: прилично -это сколько?

– Так, что хватает на главное: на женщин (в моем возрасте “на любовь” их уже не возьмешь), на выпивку и на друзей…

“ОТДЕЛЬНЫХ КВАРТИР У НАС НЕ БЫЛО, ПОЭТОМУ ВСЕ САМОЕ ЛУЧШЕЕ ПРОИСХОДИЛО В ПОДВОРОТНЯХ”


– Кстати, о женщинах. Вам, если не ошибаюсь, 75 лет – возраста мы ж не скрываем…


“Худенькие барышни меня не интересуют – женщина должна быть крупной и выше меня”. С Русланой Писанкой

– Боже упаси – 74. Не будем опережать события!

– С виду добропорядочный человек респектабельной еврейской наружности, на прожженного ловеласа и бабника не похожи, тем не менее общие друзья рассказывали мне, что в Киеве в свое время практически не осталось красивых женщин, которые бы избежали вашего, скажем так, пристального внимания. Это правда?

– Большей частью – легенды и сплетни, которые, как вы понимаете, я распускаю о себе сам. Возвращаются же они ко мне, прибавив в масштабах и обрастая подробностями.

Мое понимание красоты очень своеобразное. Худенькие, мелкие барышни меня не интересуют – женщина должна быть высокой, крупной, полной, выше меня….

– Рубенсовских форм?

– Конечно. Как говорил великий знаток и ценитель прекрасных дам Боря Каменькович: “Неважно, какая женщина, – главное, чтобы она была схвачена в талии”.

– Вам, значит, нужна талия и немножко ниже?

– Не так… Талия и очень много ниже, в разные стороны. Размер эдак 54-56, легкий целлюлитик… Такая, знаете ли, рябь по утреннему морю…

– Раньше, я слышал, киевлянок снимали прямо на Крещатике. У крупных ценителей этого дела там были свои излюбленные точки, где прямо на улице они охмуряли, или, как говорили в то время, клеили красавиц…

– Да-а-а (мечтательно), сейчас так уже не говорят. В годы моей молодости все выглядело очень романтично. Тогда на Крещатик вываливал весь киевский бомонд: ходили туда-сюда смешливые барышни, прогуливались стиляги – очень красивые хлопцы, бродил люд попроще (одетый вроде бы без претензий, но и серым его не назовешь, потому что глаза у всех были бешеные).

– Процесс обольщения – это, по-вашему, искусство?

– Конечно. У меня, например, лучше всего получалось, когда поднимался по улице Ленина – ныне Богдана Хмельницкого… Здесь была уйма интеллектуалок с хорошими фигурами.

Поскольку дам я любил выше себя, завидев подходящую, забегал вперед, становился перед ней и был уже вроде наравне. (Если за женщиной семенишь и заглядываешь ей в лицо, ничего не выйдет). Однажды, знакомясь с девушкой, я так неудачно ее повернул, что непривычно оказался внизу. Задрав голову, сказал: “Здравствуйте!”, но она смерила меня взглядом и тут же отрезала: “До свидания!”.

– Как же происходил процесс знакомства, заигрывания?

– Как говорится, у каждого Додика своя методика, но есть и общие правила. Ни в коем случае нельзя задавать даме вопросы, на которые можно ответить односложно: “да” или “нет”. Говорить надо, во-первых, с напором, во-вторых, не останавливаясь, а в-третьих, если получится, следует выбросить подлежащие, чтобы красавица слышала русскую речь, но не понимала: чего же он хочет? Конечно (улыбается), твои глаза показывают, чего… На губах – легкая улыбка, но главное – говорить, говорить и так тихо-тихо пододвигать ее к подворотне.

– А к подворотне зачем?

– Молодой человек (с пафосом), отдельных квартир тогда почти не было, поэтому в наше время все самое лучшее происходило в подворотнях.

– Хотите сказать, что пользовали девушек…

-…везде!

– Везде – это где? В телефонных будках, на склонах Днепра?

– О-о-о (закатывает глаза), склоны Днепра – самый драматичный вариант, потому что в самое неподходящее время, как назло, скатывался вниз. Пробовал даже ямочки делать для ног – не помогало, скользил все равно. Однажды мы так увлеклись, что перевернулись и тихо съехали. Люди “забивали козла”, и они просто обалдели, увидев, что к ним летит пара вниз головой. Красиво было, молодость!

– Каков, интересно, был при таких знакомствах процент удачи?

– Из 20-30 женщин, которых я из толпы выхватывал, примерно 10 соглашались прийти на свидание.

– То есть один к двум?

– Иногда один к трем – по-разному… Из них шесть приходили, и как правило, две встречи увенчивались победами…

– Сразу?

– Да! В общем, если десяток ежедневно просеивал, неделя была заполнена.

– Стоп: каждый день вы отправлялись на свидание к следующей?

– Конечно! Это теперь стало сложнее. Все-таки возраст, а тогда все зависело только от вдохновения…

Дима, вам не стыдно задавать мне такие вопросы? Мне скоро 75 лет!

“РАЗЪЯРЕННЫЕ ТЕТКИ КРИЧАЛИ: “ДО КАКИХ ПОР К АБРАМОВИЧУ БУДУТ ХОДИТЬ РАЗНЫЕ СИФИЛИТИКИ?”

– Я просто поражаюсь, когда при таком ритме жизни вы занимались мультипликацией?

– Сам не знаю. Я ведь навалял очень много. У нас, мультипликаторов, есть своя мерка – на одну часть (10 минут) отводилось восемь месяцев, и нормально. Федор Савельевич Хитрук, например, сделал за свою жизнь шесть или семь частей, Юра Норштейн что-то около того…

– Потрясающий режиссер…

– Да. Двух гениев я уже назвал, добавлю в эту компанию Эдика Назарова – он тоже потрясающий… У меня же во “Врунгеле” – 13 частей, в “Докторе Айболите” – 7, в “Острове сокровищ” – 11… Итого порядка 40-ка.

– Вернемся к дамам. При таком образе жизни у вас, думаю, нередко возникали проблемы со здоровьем. Мне, например, рассказывали, что, оказавшись как-то в командировке в Одессе, вы не на шутку занемогли и попали к чудо-доктору со странной фамилией Абрамович…


В свои 74 года Давид Янович по-прежнему сексапилен

– Не знаю даже, стоит ли об этом… В Одессе был другой смешной случай. Меня послали туда спасать художественную картину, которую почти завалили. Жил я в гостинице “Аркадия”, где дежурной была роскошная женщина, мечта поэта. Каждую ночь, чтобы посторонние не проходили в номера, она ложилась прямо в коридоре на втором этаже. Я возвращался со съемки в три часа, подсаживался, и рука, конечно, искала, где бы остановиться.

И вот она (что значит начитанная, романтичная одесситка), помня, что меня как-то не по-русски зовут, с придыханием говорила: “Не надо, Рауль!”. Это было очень смешно…

– Фидель, Рауль – какая, в конце концов, разница… А что же Абрамович?

– В картине, которую я снимал, принимали участие 250 лучших местных девиц. Естественно, один роман плавно переходил в другой, а закончилось это безумие визитом на угол улиц Ленина и Маркса, где жил этот замечательный Абрамович. Прием почему-то был мне назначен на 12 часов ночи.

– Как я понимаю, этот господин был венерологом? Или, чтобы вас не смущать, назовем его дерматовенерологом?

– Дима, ну если ты на переднем крае, там, разумеется, свистят пули, и естественно, иногда попадают осколки. Ну а поскольку все происходило то ли в 76-м, то ли в 77-м году, это было чревато…

В общем, представьте себе: старый дворик, бывший доходный дом – хороший, трехэтажный… Симпатичный фасад, внутри мраморная лестница, которая, правда, немножко уже покосилась…

Поднимаюсь по ней к двери, на которой штук 20 звонков… Мне сказали: нужен нижний… Нажимаю кнопку и слышу: приближаются быстрые лапоточки. Дверь открыл сморщенный хлопчик, росточком метр 20 или метр 50. На вид ему было лет 96 – как я понимаю, этот эскулап пользовал еще Беню Крика и всю портовую Одессу. Не глядя на меня, он скомандовал: “Пошли!”. Идем мы по длинному коридору, а справа и слева открываются двери, и выскакивающие оттуда разъяренные тетки кричат: “До каких пор к Абрамовичу будут ходить разные сифилитики? Прячьте детей! Абрамович, убирайся в свой Израиль!”… За окном ночь, а тут борщом пахнет, котлетами…

– Коммуналка!

– Наконец, мы оказались в крохотной комнате, где, конечно же, стояло пианино, на нем, разумеется, лежала скрипка, а под ним спал мальчик – бодрствующим я его так ни разу не видел. Абрамович протянул мне стаканчик: “Мочитесь!”, посмотрел на содержимое и вытащил свой шприц, еще кованный, весь в амурах. Когда он всадил его в мою бедную задницу, я аж подпрыгнул: “Ой!”. Доктор лишь ухмыльнулся: “А мне вас не жалко!”.

На следующий раз все повторилось: нижний звонок, строй орущих теток и бабок, “эти сифилитики”… В комнате в конце коридора Абрамович скомандовал: “Снимите брюки”. Когда я снял, он удовлетворенно хмыкнул: “А, это вы!”…

– По дырке от укола узнал?

– Ну да! За все это время он ни разу на меня не посмотрел – взгляд его упирался в район моего живота. Когда в меня вонзилась игла, снова я не удержался от “Ой!” и снова услышал, что ему меня не жалко… На третий день доктор посмотрел на стаканчик с мочой и сказал: “Все, она такая чистая, что можете выпить. А теперь поговорим о гонораре”.

Одесса… Дима, о чем вы меня спрашиваете?

“КОЛУМБИЙЦУ Я СКАЗАЛ, ЧТО ИЗ ПОЛЬШИ, ЧТОБЫ В СЛУЧАЕ ПРОКОЛА ВСЕ ВАЛИТЬ НА ПОЛЯКОВ”


– Знаменитый кинорежиссер Георгий Данелия в кругу друзей на бис рассказывает историю о том, как вас пытался соблазнить колумбийский наркобарон. Преувеличивает?

– Нет, все так и было… Когда мы закончили “Остров сокровищ”, меня впервые послали на Кубу…

– К Фиделю и Раулю?

– Почти. Фиделю я даже пожимал руку, а вот Рауля не видел. Сказочный остров, большущий международный фестиваль, жили в роскошной гостинице. Прилетели мы поздно, с собой – бутылка водки, из которой грех было себе не налить…

Ровно в полночь за окном раздалась музыка, и во дворе, где были установлены три огромных подиума, мы увидели огромную толпу шикарных кубинцев – человек, наверное, тысячу… Помните, одно время у мясников считалось, так сказать, бонтоном приходить в Дом кино? Они являлись красиво одетые, с перстнями…

– Для полного кайфа им не хватало только Дома кино!

– Здесь было точно такое же ощущение. Я увидел перстни и понял, что это богатейшие люди. Они танцевали…

-…Тут позволю себе меленькое отступление. Будучи десятиклассником, я однажды пришел на танцы, прищурил глаза (томно прикрыл веки), и девушка, которая на меня посмотрела, тут же написала письмо, дескать, “вы очень мне нравитесь”, попутно объяснив, в какой момент это почувствовала. Тогда я и понял, что с полуопущенными веками просто неотразим, и с этим ушел в жизнь.

В Гавану меня провожали очень смешно. Руководство студии торжественно объявило: “Давид, мы тебя посылаем”, после чего начальник отдела кадров добавил: “Давид, у меня к вам просьба… Пожалуйста, не крадите в магазинах”. Директор подытожил: “Ни с кем не разговаривайте, потому что везде американские шпионы”.

С этим я и уехал. То есть, во-первых, я знал, что очень красивый, когда прищуриваю глаза, а во-вторых, что нельзя ни с кем разговаривать и красть в магазинах. При этом на всю поездку нам дали по четыре с половиной доллара.

В общем, во двор я вышел во всеоружии: прищурив глаза, да еще и с рюмочкой в руках… Вскоре через свои полуприкрытые веки замечаю, что от танцующих отделяется дама в моем вкусе и медленно плывет ко мне… Ну, думаю, клюнула! Дождавшись, когда она приблизилась, резко открыл глаза – передо мной мужик с усиками. Короче, хотя и запретили мне с кем-либо общаться, мы разговорились. Когда мимо прошли две барышни, я ему говорю: “It is very beautiful women”. Идальго проникновенно на меня посмотрел и сказал: “I don’t love women. I love men”, – и я понял, что провокации начались.

– Вы хоть сообщили ему, что приехали из СССР?

– Нет, соврал, что из Польши, чтобы в случае прокола все валить на поляков. Оценив обстановку, я прижался к стенке, чтобы сзади никто не въехал, и мы продолжили беседу. Причем с каждой выпитой рюмкой все лучше понимали друг друга. Даже не представляю как – в основном картиночки рисовали. Он протягивает бумажку: “Сколько тебе лет: 40, 50, 60 или 70?”. Я резво подчеркиваю последнюю цифру (мне не было еще и 50-ти), и идальго приходит в полный восторг. Оказывается, он обожает именно старичков.

На следующий день под дверь мне он подсунул бумажку на испанском языке типа: “Люблю и жить без тебя не могу”, – еще и стишок какой-то. Влюбился… Не надо мне было прикрывать глаза – кто ж перед этим устоит!

Когда мы обедали в ресторане, воздыхатель сидел за столиком напротив и глаз с меня не сводил. Я даже начал нервничать: “Он же из Колумбии, а там наркомафия. Вдруг это наркобарон и меня выкрадут?”. Данелия, который был руководителем нашей делегации, сказал: “Давид, хочешь совет? Ты был в магазине, видел, какая там аппаратура. Нам дали всего по четыре с половиной доллара, а у твоего колумбийца куча денег. Завтра же иди и отдайся ему за достойное вознаграждение… Мало тебя, что ли, на шару ставила раком наша страна? Закрой глаза и получи 500 долларов. Кстати, мне за совет стольник”.

Ой, чуть не забыл, этот любвеобильный идальго мне еще девушку предлагал. “Если хочешь, – сказал, – ты будешь заниматься любовью с ней, а я с тобой”.

– Интересная комбинация…

– План мы обдумывали всей делегацией, крутили и так, и эдак. На следующий вечер снова танцы, и все, елки-палки, провожают меня на подвиг. Представьте: вот он идет, советский человек, сексуальной походкой N 4, с затягом левой ноги и вилянием кормой, зарабатывать полтыщи “зеленых”.

– Так вы уже к своему падению были морально готовы?

– Нет, конечно. Думал, получу деньги и как-нибудь увернусь, встану к стене…

Увидев меня, колумбиец кинулся через весь зал навстречу.

– Глаза у вас были прищурены?

– Нет, уже все – широко раскрыты. Естественно, прежде чем отправиться в будуар, в милой предварительной беседе я должен был прощупать, насколько клиент богат и не стоит ли поднять цену. Но когда мы разговорились, выяснилось, что никакой он не наркобарон, а режиссер, к тому же бедный. Когда я понял, что нас опять, в который раз, хотят обмануть, в знак протеста наша делегация удалилась.

…Данелия сказал, что он этого ожидал, потому что только такое дерьмо и может на меня клюнуть.

“СО МНОЮ ЖЕНА РАЗВЕЛАСЬ, А Я С НЕЮ – НЕТ”

– Между прочим, это был мой не первый опыт общения с гомосексуалистами. С этим явлением я познакомился еще совсем юным, когда в институте учился. Помню, иду с чертежами к себе на Прорезную и вдруг меня останавливает плюгавенький человечек: “Простите, вы студент?”. Я гордо: “Да”. – “Можно вас на минутку? Только давайте зайдем в парадное – тут неудобно, люди мешают”. А мы ведь тогда еще о гомосексуалистах ни сном ни духом и слова-то такого не знали.

Пошел я за ним, абсолютно ничего не подозревая, а человечек несет какую-то чушь… Мол, у него брат очень испорченный, может не поступить в институт, а ему так хочется, чтобы младшенький получил диплом. Вдобавок этот развратный братец якобы научил его какому-то “методу ушка”. “Сначала, – говорит, – нужно поцеловать женщину вот сюда”, – и на мне все это воспроизводит. Но это же 53-й год, я лопух лопухом. Он тихо пальцами водит, а у меня пока и в голове ничего нет. На всякий случай кладу чертежи на то место, к которому он подбирается, и когда, наконец, до меня доходит, что к чему, бью его тубусом по голове и, крепко возбужденный, убегаю…

Самое интересное, что лет через 10 у этой истории было продолжение. Иду как-то по Крещатику, смотрю – он! Абсолютно не изменился, такой же рыжий, такой же махонький…

-…и снова без брата…

-…но с мыслями о нем. Идет этот хлопец следом за каким-то большим красавцем как привязанный: тот в аптеку свернул – он за ним… На меня никакого внимания! Тут я как осерчал на него: мол, как это понимать? Тогда хотел, сейчас – нет? Обидно, Дима!

– Не знаю, Давид Янович, что из услышанного о вас правда, а что нет, тем не менее даже не представляю, каково вашей жене с вами жить. У вас, кстати, большая разница в возрасте?

– Нет, лет 16-17.

– Действительно, маленькая. Она не обижается, когда все эти истории до нее доходят?

– Во-первых, я стараюсь Наташу от этого оградить, а во-вторых, она так увлечена своей работой (супруга тоже мультипликатор), что на меня никакого внимания не обращает. Это, кстати, очень выгодная позиция. В браке главное – так построить свою жизнь, чтобы не было дрязг, ссор, каких-то ненужных сложностей.

– Говорят, вы с ней расходились, снова сходились…

– Точнее сказать: она со мною разведена, а я с нею нет.

– Это как?

– Да просто. Дело давнее – сыну Саше было, по-моему, лет пять или шесть. Наташа тогда еще замечала меня и подала на развод.

– Застала вас с кем-то?

– Нет – нашла фотографии с женщинами и приклеила их на стену.

– Так вы ко всему еще и фотографироваться любили?

– Я вас умоляю: ничего там такого не было – обыкновенные портреты. Это случилось в 86-м, когда рванул Чернобыль. Женщины с детьми уехали из Киева, а мужики остались. Естественно, собирались компании. Кто-то щелкнул меня в обнимку с моими дамами, а Наташа, обнаружив компромат, обиделась. Сказала: “Вот заявление в суд, нужна твоя подпись”. Я и подмахнул бумажку не глядя…

Суд произвел на меня неизгладимое впечатление. Маленькая комнатка, сидят двое: судья и какой-то совершенно испитой человек. Судья читает Наташино заявление, потом смотрит на меня, опять читает… “Вы видели это?” – спрашивает меня. “Да!” – говорю. “Тут написано, что каждый день вы приходите домой пьяный, гоняетесь за всеми с ножом по квартире, а соседи вас утихомиривают”… Тут я понял…

-…что не все прочитал…

– В ужасе только и смог выдавить: “Да! Согласен!”. Судья интересуется: “Так, может, вас на принудительное лечение направить?”. Тут уже я подскочил: “Нет! Там не все правда!”, Наташа тоже испугалась. Потом она пошла в суд, оформила документы о расторжении брака, а я не захотел, поэтому у меня в паспорте стоит штамп, что я женат, а у нее нет. Кстати, позднее, когда на евреях выезжали за границу, она опять хотела выйти за меня замуж, но я сказал, что, во-первых, ехать не собираюсь, а во-вторых, за мной надо ухаживать.

– Она с вами живет по сей день?

– Да, причем замечательно.

– Простила и все забыла?

– Давным-давно.

– Чтобы окончательно расставить все точки над “i”, последний вопрос на личную тему. Глядя на озорной блеск в ваших глазах и подтянутую фигуру, зная о вашем увлечении горными лыжами, 74 года вам не дашь ни за что. Скажите, вы по-прежнему клеите девушек на Крещатике?

– Если честно, молодые меня не интересуют. Мой возраст – от 30-ти до 40-ка, очень хороши бывают 45-летние. Так, кстати, было всегда: я ни в школе на молодняк не смотрел, ни в институте… Дело в том, что когда мне было лет 13, в эвакуации меня соблазнила одна дама. Роскошные формы, внешнее недоступная, но с легкой развратцей на лице.

– Она была замужем?

– Да, но шла война. Поймала меня, когда я воровал у ее мужа порох, и…

– Каким образом это происходило?

– Нет, что угодно, только не это! Короче, с тех пор меня и заклинило. Люблю больших, властных дам с порохом.

– Сколько женщин вращается сегодня на вашей орбите?

– Каждая из них думает, что она одна. И пусть думает.

– Ответ настоящего мужчины. Давид Янович, снимая мультипликационные фильмы, вам никогда не хотелось перейти к художественным картинам?

– Вы знаете, нет. Что мне хотелось бы, так это совместить актерство с мультипликацией. В 92-м году в Ялте я уже снял довольно много материала для фильма “Сумасшедшие макароны”. Действие происходило в Древнем Риме, в средние века на пиратских галеонах и во времена нэпа. Персонаж разговаривал с невидимкой, которого я должен был дорисовать. Это было очень эффектно, потому что актеры снимались хорошие: Семен Фарада, Мамука Кикалейшвили, Саша Филиппенко… Мне только осталось сделать мультипликацию, но завершить работу не успел: деньги кончились, все рассыпалось. Материал до сих пор лежит, хотя он уже все равно устарел.

“ПРИ ЧЕМ ЗДЕСЬ АКТРИСЫ?”


– Сегодня приходится слышать, что техника рисованных мультипликационных фильмов скоро уйдет в прошлое -все будут делать компьютеры…

– Я с этим категорически не согласен. Вы же понимаете, Дима, не важно, что у тебя в руках: ручка, карандаш или компьютер, – все равно ты этим управляешь. Кстати, сейчас я пишу заявку по моим “макаронам” – фильм будет называться “Звездные спасатели”. Там, где снимались актеры, я собираюсь их сделать в 3D-анимации: частично изображение объемное, компьютерное, а остальное рисованное. Логически это может быть, потому что действие происходит на какой-то планете, где рисованные человечки живут, – что-то вроде “Гиперболоида инженера Гарина”… Уверен: если нарисовать смешных персонажей и сделать их в 3D-анимации, это будет красиво по форме.

– Ваши ленты озвучивали Гердт, Джигарханян, Яковлев. Сложно с такими мастерами работать?

– Очень легко. Друг друга мы понимали с первого взгляда, получалась такая взаимодедукция. Ты им что-то рассказываешь, они выполняют намного лучше, ну а уже потом, отталкиваясь от их голосов, я иначе рисую анимацию. Понимаете, актер заражает, и это прекрасно.

– По мере приближения выборов на наших телеэкранах появляются очередные агитационные мультсериалы. Никогда не принимали участия в их создании?

– Нет, от этого я далек, абсолютно. Занимаюсь своим делом, которое ни к большой, ни к средней, ни к малой политике отношения не имеет, даже не очень понимаю, что это такое. По-моему, там вращаются люди своеобразные. Если раньше какие-то иллюзии у меня были, то сейчас большая девальвация произошла. Наверное, никогда не надо называть то, что делаешь, революцией, потому что законы у нее очень жесткие: едва одержав победу, революционеры ссорятся, тянут одеяло на себя, и все возвращается на круги своя…

– Давид Янович, через вашу жизнь прошло столько выдающихся людей, что впору писать мемуары… Если представить, что вас занесло на необитаемый остров, но перед этим сказали: “Выберите себе пять человек и живите вместе”, кого бы с собой взяли?

– Остров большой или маленький?

– Вам бы хватило…

– Взял бы пять женщин и расселил их в разных местах, чтобы они друг о друге даже не догадывались.

– Это были бы актрисы?

– (Обиженно). При чем здесь актрисы? Просто роскошные барышни!

– Смотрю на вас и удивляюсь: как вы в своем возрасте умудрились сохранить такой заряд бодрости, оптимизма, такое потрясающее чувство юмора? Это гены, что-то врожденное?

– Я и сам над этим не раз размышлял. Знаете, у меня есть знакомые, которые не любят все. Светит солнце – им жарко, льет дождь – холодно, снег – вообще отвратительно. Утро – плохо, день – еще хуже… По-моему, это очень большой дар, когда человек рождается оптимистом, когда ему все нравится – пусть это и попахивает легким идиотизмом. То, что мне не по душе, я просто вычеркиваю из жизни, не обращаю на это внимания, – у меня своя среда, параллельная, я окружаю себя людьми, которые мне симпатичны и приятны.

– Просыпаясь, вы с радостью думаете о предстоящем рабочем дне?

– Нет, но если при этом у меня ничего не болит – уже хорошо. Если на ночь выпил, утром легкий хмель в крови еще бродит, ты ощущаешь его остатки, и все вокруг кажется симпатичным… Как пела Эдит Пиаф: “Жизнь в розовом цвете”.

“В СВОИ 74 ЛЮБЛЮ ТАНЦЕВАТЬ РОК-Н-РОЛЛ. ЭТО МОЙ ТАНЕЦ, НА НЕМ Я ВОСПИТАН”

– До перестройки эстрадная, театральная, киношная и художественная богема до безобразия много пила. Люди просто пропадали, гибли на рабочих местах. Вы тоже были, как я слышал, не дурак выпить. Интересно, сколько могли осилить за один присест?


С Дмитрием ГордономФото Александра ЛАЗАРЕНКО

– Скажу, сколько готов выпить сейчас. За вечер 500 граммов коньяка. Это если с хорошей едой, за изысканной легкой беседой, обязательно с танцами. Танцевать обожаю!

– Наутро голова не болит?

– Вот, например, вчера я выпил 600 граммов и чувствую себя замечательно. А какая хорошая была компания!

– Не секрет, что на танцплощадке равных вам нет, и танцуя, вы, говорят, можете покорить любую женщину. Вы этому учились или что-то внутри бродит?

– Да не бродит оно – с этим надо родиться!

– Какие танцы вы любите?

– Рок-н-ролл.

– Вы и сегодня его отплясываете?

– Конечно. Это мой танец, на нем я воспитан. Правда, сейчас он уже слегка адаптированный, не такой, как у физкультурников… Я и танго люблю, а вот вальс ни разу в жизни не танцевал.

– Как известно, вы один из отцов-основателей фестиваля анимационных фильмов “Крок”. Проводя его, вы не останавливаетесь где-то в гостинице, чтобы чинно, как люди, провести нормальное мероприятие, а садитесь на пароход и плывете вокруг света…

– Ну, не вокруг света – вниз по Днепру, но до Ялты доходили. Просто мультипликаторы – это особая категория людей. На студии Довженко, на других студиях режиссеры почему-то не ладят друг с другом, как-то не любят коллег…

-…я даже догадываюсь почему…

-…а у нас всегда была творческая атмосфера и веселье. В футбол каждый день мы играли по два часа – даже не понимаю, когда кино делали. Работа шла как-то радостно…

– Представляете, сколько бы вы успели сделать, если бы не тратили время на дам?

– Не уверен, не уверен…

– Миллионам телезрителей вы стали известны не по мультипликационным шедеврам, в которых ваше лицо не появлялось, а благодаря передаче “Золотой гусь”, шедшей на телеэкранах несколько лет. Вам не казалось, что слава эта, пусть и беспроигрышная, но сомнительная?

– Нет, мне очень нравилось приходить на съемки. Во-первых, компания была очень хорошая, во-вторых, шли какие-то легкие разговоры… Потом мы садились за стол, и я с удовольствием слушал, как ребята рассказывают анекдоты. Вовка Быстряков, покойный Толик Дьяченко, Валера Чигляев, Женя Паперный делали это просто потрясающе.

– Часто ли в анекдотах слова надо было заменять сигналом “бип”?

– Да, и в программу они впоследствии не входили.

– Зачем же рассказывали? Для себя?

– Ну да, чтобы развеселить ребят. Один раз, помню, так и не смог довести анекдот до конца – забыл. Сколько было смеха! После этого я постоянно делал вид, что забываю, – хотел доставить ребятам удовольствие. Вы даже не представляете, какое тут начиналось веселье: мне и самому было смешно.

– Какой анекдот из вами рассказанных самый любимый?

– Сидят две англичанки у камина, вяжут. Одна говорит: “Дорогая, мы столько знакомы… Забыла только, как тебя зовут”. Вторая задумалась: “На когда это тебе нужно?”…

Слушайте, недавно приятель рассказал анекдот э-э-э… эстетский. Судят какого-то большого начальника за то, что он изнасиловал уборщицу. Он говорит: “Ну поймите, день был совершенно безумный. Спущусь-ка я, думаю, не на лифте, а по лестнице. Смотрю, на втором этаже стоит дама в интересной позе, моет пол. Ну, я сзади пристроился и…”. Даму спрашивают: “А вы что же?”. Она объясняет: “Ну что? Мою пол, и вдруг кто-то сзади пристраивается”. – “Чего же вы не отодвинулись вперед?”. – “Как? По чистому?!”…

– Лично мне, Давид Янович, кажется, что сегодня время менее легкое и беззаботное, чем было до перестройки. Раньше снимали какие-то бесшабашные, дышащие легкостью и весельем картины – в том числе и мультипликационные. Не связываете это с тем, что сейчас слишком много времени люди творческие посвящают поискам денег, заняты борьбой за выживание и зачастую им не до философского осмысления реальности, не до творчества?

– Что толку страдать о том, что было когда-то, – делу этим не поможешь. Просто тогда мы были молоды и мне было абсолютно все равно, есть деньги, нет их… У меня было два списка: этим отдать, у тех одолжить… Постепенно я всех сводил, и они уже друг с другом рассчитывались, минуя меня…

Сейчас об украинском кино говорить не приходится, потому что нет денег. Плюс растянувшиеся на два года выборы: то с президентом не могли определиться, теперь вот с Верховной Радой… Властям не до нас, не до кино: у них свои дела, – и я их понимаю…

– А жизнь проходит!

– (Грустно). Проходит… Между прочим, сейчас у меня есть два мощных заказа: полнометражная картина “Старик Хоттабыч” и “Звездные спасатели”, о которых уже упоминал. Все это, правда, московские проекты. В России очень большой подъем, но как только в Украине появятся деньги, и у нас кино возродится – много молодых сейчас под парами.

– С вами можно общаться бесконечно, и самое грустное в нашей беседе то, что она пролетела, как одно мгновение…

– Что, уже конец?

– Увы. Благодарю вас за то, что вы есть, что вы такой оптимист и излучаете радость. Хочу пожелать вам сделать еще не один фильм, потому что, вопреки анекдоту армянского радио, любим мы вас в первую очередь все-таки за это… Спасибо!

– Не за что, Дима, – как говорится, был рад. Напоследок, может, что-нибудь спеть?

– А кстати…

– Вот только петь я не умею…

Опубликовано 01.11.2018  20:48