Category Archives: Russia and the rest of the world / Россия и остальной мир

ТВОРЫ ЯЎГЕНА ЗАМЯЦІНА (2)

Першая казка пра Фіту

Завёўся Фіта самаадвольна ў падполлі паліцэйскай управы. Складзены былі ў падвал старыя паперы, і чуе ўчастковы Пятровіч – нехта ўсё шкрабецца, пагруквае. Адкрыў Пятровіч: пыл, не прачхаесся, і выходзіць шэранькі, прыпылены Фіта. Полу – пераважна мужчынскага, чырвоная сургучная пячатка з нумарам на вяровачцы боўтаецца. Кропельны, бы немаўля, з выгляду самавіты, лысаваты, з брушкам, акурат надворны саветнік, і твар – не твар, а так… Фіта, адным словам.

Дужа ўпадабаў Фіту Пятровіч. Усынавіў яго ўчастковы і тутсама, у кутку, у канцылярыі, пасяліў – і гадаваўся Фіта ў кутку. Панацягаў з падвалу старых рапартаў, адносінаў за нумарам, у рамачках у куточку сваім развесіў, свечку запаліў – і моліцца паважна, адно пячатка шамаціць.

Аднойчы Пятровіч, бацька названы, прыходзіць, а Фіта, бач, да чарніліцы прыпаў і смокча.

– Гэй, Фіцька, ты чаго ж, вісус, робіш?

– А чарнілы, – кажа, – п’ю. Мне ж таксама трэба чагосьці.

– То добра, пі, усё адно казённыя.

Так і харчаваўся Фіта чарніламі.

І да таго дайшло – смешна нават сказаць: пасмокча пёрка ў роце – і піша. З Фітавага ратка – чарнілы самыя настаяшчыя, як ва ўсёй паліцэйскай управе. І ўсё Фіта розныя рапарты, адносіны, прадпісанні крэмзае і ў сябе развешвае.

– Ну, Фіта, – кажа ўчастковы, каторы названым бацькам, – быць табе губернатарам.

Што прадказаў Пятровіч, то і выйшла: увадначас зрабіўся Фіта губернатарам.

А год быў цяжкі – ну які там год, той самы: і халера, і голад.

Прыкаціў Фіта ў губерню на кур’ерскіх, адразу абывацеляў сабраў – і давай разносіць:

– Гэт-та што ў вас такое? Халера, голад? У – я вас! Чаго глядзелі, што рабілі?

Тыя пачухваюцца:

– Дык мы што, мы нічога. Дахтуры вось – халерку выганялі трохі. Ізноў жа да смаленскіх па хлеб пасылаць…

– Я вам – дахтуры! Я вам – смаленскіх!

Пасмактаў Фіта пяро:

“Прадпісанне № 666. З дадзенага чысла, уступіўшы належным чынам ва ўладу, голад у губерні мною строга адмяняецца. Катэгарычна прадпісваецца жыхарам адгэтуль быць сытымі. Фіта”.

“Прадпісанне № 667. З дадзенага чысла пастаноўлена мною неадкладнае спыненне халеры. Зважаючы на вышэйсказанае, неадкладна звальняюцца тыя, хто самавольна называе сябе дактарамі. Тыя, хто незаконна абвяшчае сябе хворымі на халеру, маюць атрымаць законную цялесную кару. Фіта.”

Прачыталі прадпісанні ў царквах, расклеілі па ўсіх платах. Жыхары адслужылі падзячны малебен і ў той самы дзень збудавалі Фіту манумент на базарным майдане. Фіта шпацыраваў паважны, лысаваценькі, з брушкам, пячаткай памахваў ды ўсё папырхваў: бадай так індык ходзіць і чыркае крыламі па пылу.

Мінуў дзень, потым другі. На трэці – бач ты, халерны з’явіўся проста ў Фітавай канцылярыі, стаіць там і курчыцца – от жа, не разумее народ сваёй карысці. Загадаў Фіта выдаць яму законную цялесную кару. Ды халерны сышоў – і ў проціўрадавы спосаб памёр.

І пайшлі, і пайшлі мерці – ад халеры і ад голаду, і ўжо паліцыянтаў не хапала для ўтаймавання злачынцаў.

Пачухаліся абывацелі і гуртом вырашылі: дактароў вярнуць і па смаленскі хлеб паслаць. А Фіту з канцылярыі выцягнулі і вучыць пачалі – па-мужыцку. Народ жа неадукаваны, цёмны.

І расказваюць, скончыўся Фіта гэтаксама не па-сапраўднаму, як і ўзяў пачатак: не крычаў і нічога такога, а толькі ўсё менш і менш, і таяў, як надзіманы амерыканскі чорт. І засталася толькі чарнільная пляма ды тая самая сургучная пячатка з нумарам.

Паглядзелі местачкоўцы: антыхрыстава пячатка. У анучку загарнулі, каб рукамі не чапаць, і закапалі край цвінтарнай агароджы.

1917

Другая казка пра Фіту

Указам Фіта адмяніў халеру. Жыхары вадзілі карагоды і працвіталі. А Фіта двойчы на дзень хадзіў у народ, зюкаючы з таксоўшчыкамі і адначасна з любасцю пазіраючы на манумент.

– А што, браткі, каму манумент, ці ведаеце?

– Як, паночку, не ведаць: пану выконваючаму Фіту.

– То ж бо. Ці не трэба вам чаго? Усё магу, мне нядоўга.

А быў таксапарк ля самога сабора. Паглядзеў кіроўца на манумент, на сабор, дый кажа Фіту:

– Ды вось, гаманілі мы надоечы: дужа ўжо нам вакол сабора ездзіць нязручна. Каб праз плошчу напрасткі…

Было ў Фіты правіла: усё для народу. І быў Фіта розумам хуткі, бы куля. Зараз у канцылярыю за стол – і гатова:

“Гэтым наяўны гарадскі сабор невядомага паходжання прадпісваю прыбраць неадкладна. На месцы вышэйназванага сабору заснаваць прамаезджую дарогу для таксоўшчыкаў. Для прадухілення забабонаў выкананне вышэйвыкладзенага даручыць сарацынам. Падпісаў Фіта”.

Раніцой жыхары так і самлелі:

– Сабор-та наш, людцы! У сарацынах увесь – зверху данізу: і на ўсіх пяці галовах, і на крыжы вярхом, і па сценах, чыста мухі. Ды чорныя, ды голыя – адно вяровачкай падперазаныя, і хто зубам, хто шылам, хто дручком, хто таранам – толькі пыл курэе.

І ўжо сініх галоў няма, і на сінім – зорак срэбраных, і чырвоная старадаўняя цэгла крывёю праступіла на белагрудых мурох.

Жыхары слязьмі захліпаюцца:

– Бацюшка Фіта, дабрадзею ты наш, злітуйся! Ды мы ўжо лепш кругалём ездзіць будзем, толькі сабор наш, госпадзі!

А Фіта ходзіць гогалем – паважны, з брушкам, на сарацынаў пазірае: тыя шчыруюць – аж гай шуміць. Спыніўся Фіта перад жыхарамі – рукі ў кішэнях:

– Дзівакі вы, абывацелі. Я ж – дзеля народу. Паляпшэнне шляхоў зносінаў для таксоўшчыкаў – жыццёвая патрэба, а сабор ваш – што? Так, фінціклюшка.

Тут успомнілі жыхары: не так даўно прыходзіў па сабор Мамай татарскі. Ад Мамая адкупіліся – мо і ад Фіты адкупімся. У складчыну паслалі Фіту ясак: трох дзевак найпрыгажэйшых і чарнілаў чвэртку.

Раззлаваўся Фіта, затупаў на жыхароў:

– А ну, зараз жа псік адсюль! Віш, Ма-май! Мамай ваш – мямля, а ў мяне сказана – і аман.

І сарацынам памахаў ручкай: пакуй, браткі, па поўнай, ужо статак дахаты ідзе.

Зайшло сонца – ад сабору застаўся адзін друз. Уласнаручна нарысаваў Фіта крэйдаю па лінеечцы прамаезджую дарогу. Усю ноч сарацыны шчыравалі – і на досвітку пралегла праз базарны майдан дарога. Простая, паглядзець прыемна.

У пачатку і ў канцы дарогі ўсталявалі слупы, размаляваныя ў пастарункавы чарнільны колер, а на слупах надпісана:

“Такога-та года і чысла невядомы сабор знішчаны выконваючым абавязкі Фітам. Ім жа пабудавана гэтая дарога са скарачэннем шляху таксоўшчыкаў на 82,6 аршыны”.

Базарны майдан быў нарэшце прыведзены ў культурны выгляд.

1917

Трэцяя казка пра Фіту

Жыхары паводзілі сябе зусім добра – і а пятай гадзіне Фіта абвясціў волю, а паліцыянтаў адмяніў назаўсёды. Ад пятай гадзіны апоўдні ля паліцэйскай управы, на ўсіх скрыжаваннях і вартах – паўсюль стаялі вольныя.

Жыхары жагналіся:

– Маці святая, дажылі-такі. Зірні: у скуранцы стаіць. Замест мундзіра – у скуранцы, га?

А галоўнае што: вольныя ў скуранках сваю справу ведалі, чыста мянтамі нарадзіліся. У пастарунак цягнулі, у пастарунку – і ў рэпу, і пад дыхавіцу – ну ўсё як мае быць. Жыхары ад радасці плакалі наўзрыд:

– Слава табе, Госпадзе! Давялося – не хто-небудзь, свае б’юць, вольныя. Стой, браткі, ватоўку скіну: вам гэтак па спіне будзе зручней. Лупі, браткі! Та-ак… Слава табе, Госпадзе!

Адзін перад адным ламіліся жыхары навыперадкі пасядзець у астрозе. Да таго там стала добра – слоў няма. І абшукаюць цябе, і на замочак зачыняць, і ў вочка зазірнуць – але ж усе свае, вольныя: слава табе, Госпадзе…

Аднак неўзабаве месцаў бракаваць стала, і пускалі ў астрог толькі тых жыхароў, каторыя больш пашаны маюць. А іншыя ля ўвахода ночы напралёт дзяжурылі і квіткі ў астрог перакупалі ў фарцы.

Якія ўжо тут парадак і стабільнасць! І прадпісаў Фіта:

«Злодзеяў і душагубаў прадпісваю выгнаць з астрога з ганьбай на ўсе чатыры бакі».

Злодзеяў і душагубаў выгналі з астрога на ўсе чатыры бакі, і ахвотныя жыхары патрохі ў астрозе размясціліся.

Абязлюдзелі вуліцы – адны вольныя ў скуранках; неяк яно не чапляе. І выдаў Фіта новы ўказ:

«Гэтым указам усім жыхарам прадпісваецца найстражэйшым чынам няўхільная свабода песнапенняў і шэсцяў у нацыянальных строях».

Вядома, калі што ў навіну – яно цяжкавата. І для палягчэння невядомыя людзі ўручылі кожнаму жыхару пад распіску тэкст прыблізнага зместу. Але жыхары ўсё-ткі саромеліся і хаваліся па завуголлях: цёмны народ!

Пусціў Фіта па завуголлях вольных у скуранках – вольныя пераконвалі жыхароў не саромецца, паколькі цяпер – воля, пераконвалі ў карак і пад дых. Урэшце пераканалі.

Увечары – як Вялікдзень… Ды што там Вялікдзень!

Паўсюль спявалі адмыслова запрошаныя салаўі. Паўзводна, у нагу, крочылі жыхары ў нацыянальных строях і каля кожнага ўзводу вольныя з пушкай. Аднагалосна і натхнёна жыхары пяялі, згодна з тэкстам прыблізнага песнапення:

Слаўся, слаўся, наш добры цар,

Богам нам дадзены Фіта-гаспадар.

А часова выконваючы абавязкі Фіта кланяўся з балкона.

З прычыны нечуванага поспеху жыхары тутсама, ля Фітавага балкона, пад кіраўніцтвам вольных, у аднагалосным узвесяленні пастанавілі – увесці штодзённую паўзводную свабоду песнапенняў ад гадзіны да дзвюх.

У тую ноч Фіта ўпершыню спаў спакойна: жыхары відавочна і хутка прасякаліся духам асветы.

1917

Апошняя казка пра Фіту

А быў яшчэ ў горадзе прамудры аптэкар: чалавека зрабіў, ды не як мы, грэшнікі, а ў шклянцы, ці ж яму чагосьці нe ведаць?

І распарадзіўся Фіта аптэкара даставіць.

– Скажы ты мне, будзь ласкавы: і чагой-та мае людзі ў неслужбовы час ходзяць сумныя?

Зірнуў прамудры аптэкар у акенца: каторыя хаты з канькамі, каторыя з пеўнікамі, каторыя жыхары ў нагавіцах, каторыя ў спадніцах.

– Вельмі проста, – адказвае Фіту. – Хіба гэта парадак? Трэба, каб усё аднолькавае. Наогул.

Так – так-так. Жыхароў – паўзводна за горад усіх, на выган. І ў пустым горадзе – агонь з усіх чатырох старон: дашчэнту выгарэла, толькі плеха чорная – ды манумент Фіту пасярод.

Усю ноч пілы пілілі, малаткі грукаталі. Пад ранак – гатова: барак, накшталт халернага, даўжынёю ў 8,215 км, па бакaх – закуткі з нумарамі. І кожнаму жыхару – масянжовую бляху з нумарам і шэрага сукна ўніформу з іголачкі.

Як гэта ўсё пашыхтавалася ў калідоры – кожны ля свайго шастка, бляхі на паясах – бы жар-птушкі, аднолькавыя ўсе, быццам новыя шэлегі… Да таго добра, што наколькі ўжо Фіта моцны, і тое ў носе заказытала, сказаць нічога не сказаў. Рукою махнуў – і ў свой пакойчык, № 1. Слава табе, Госпадзе, цяпер і памерці можна…

Раніцою, ледзь развіднела, яшчэ і званок не забомкаў (па званку ўставалі) – а ўжо ў дзверы № 1 грукаюць:

– Дэпутаты там да Вашай міласці, па неадкладнай справе.

Выйшаў Фіта: чацвёра ва ўніформе, пашанотныя такія жыхары, лысыя, у гадох. Паясны паклон Фіту.

– Ды вы ад каго дэпутаты?

І загаманілі шаноўныя – усе чацвёра адразу:

– Гэта што ж такое – ніяк немагчыма – гэта непарадак нейкі… Ад лысых мы, значыцца. Гэта, значыць, аптэкар кучаравы ходзіць, а некаторыя пад польку, а мы – лысыя? Не-е, ніяк немагчыма…

Памеркаваў Фіта – памеркаваў: паводле кучаравага ўсіх – не параўнаць, рабіць няма чаго, трэба паводле лысых раўняць. І сарацынам адмашку даў. Наляцелі – набеглі з усіх бакоў: усіх – нагала, і мужчынскі пол, і жаночы, усе – як калена. А прамудры аптэкар – дзіўны стаў, аблізаны, як кот з-пад дожджыка.

Яшчэ і пастрыгчы ўсіх не паспелі – зноў Фіту патрабуюць, ізноў дэпутаты. Выйшаў Фіта маркотны: якога шчэ ражна?

А дэпутаты:

– Гы-ы! – адзін у кулак. – Гы-ы! – другі. Макраносыя.

– Ад каго? –прабурчэў Фіта.

– А мы, ета… Гы-ы! Да вашай міласці мы: ад дурняў. Гы-ы! Жадаем, знычць, каб, знычць, усім, ета значыць, раўнамерна…

Хмара хмарай вярнуўся Фіта ў № 1. Па аптэкара.

– Чуў, брат?

– Чуў… – галасок у аптэкара баязлівы, галава ў сітцавай хустачцы ад холаду. Нязвыкла стрыжанаму.

– Ну, то што ж нам цяпер?

– Ды што-што: цяпер ужо чаго там. Назад нельга.

Перад вечаровымі модламі прачыталі загад жыхарам: быць усім чмурнымі дурнямі раўнамерна – ад заўтрашняга дня.

Войкнулі жыхары, а што будзеш рабіць: супроць начальства хіба пойдзеш? Разумныя кніжкі апошні раз паселі чытаць, да самага вечаровага званка ўсе чыталі. Па званку спаць палеглі, а раніцай усе ўсталі – чмурныя. Весялосці – поўныя штаны. Локцямі адзін аднаго падштурхоўваюць – гы-ы! Гы-ы! Толькі і гутаркі – зараз вольныя ў скуранках цэбар з кашай прыкоцяць: каша ячная.

Прагуляўся Фіта ў калідоры – восем кіламетраў і сто дваццаць пяць метраў, бачыць – вясёлыя. Ну, адлегла: цяпер ужо ўсё. Прамудрага аптэкара ў закутку абняў:

– Ну, брат, за парады дзякуй. Век не забуду.

А аптэкар Фіту:

– Гы-ы!

Во якая справа: адзін застаўся. Аднаму за ўсіх думаць.

І толькі Фіта зачыніўся ў № 1 – думаць, як ізноў у дзверы. І ўжо не грукаюць, а папросту ломяцца, лезуць, гахаюць:

– Э-э, брат, не, не ашукаеш! Мы хоць і чмурныя, а таксама, знычць, разумеем… Ты, брат, тожа чмурэй. А то віш ты… Не-е, брат!

Лёг Фіта на ложак, заплакаў. А рабіць няма чаго.

– Бог ужо з вамі, ладна. Дайце часу да заўтра.

Увесь дзень Фіта сярод чмурных цягаўся і ўсё дурэў патрошкі. І к ранку – гатоў, ходзіць і – гы-ы!

І зажылі шчасліва. Няма на свеце шчаслівейшых, як чмурныя.

1917

Пераклаў з рускай В. Рубінчык (арыгіналы тут)

Апублiкавана 23.09.2020  21:09

ТВОРЫ ЯЎГЕНА ЗАМЯЦІНА (1)

Ад перакладчыка. Яўген ЗАМЯЦІН (1884–1937) быў народжаны ў расійскай глыбінцы, а памёр на эміграцыі, у Парыжы. Яго славуты раман «Мы» (1920) – прадчуванне таталітарнай улады, спалучанай з тэхнакратычным кантролем над асобай. Мяркую, што казкі ды прыпавесці Замяціна таксама досыць актуальныя для беларускага грамадства – нават праз сто гадоў паcля іх напісання.

Я. Замяцін

Студэнцкі сынок

– Калі я вырасту, тата, я буду балаголам… І ў мяне будзе многа, многа коней…

– Вечна ты лухту вярзеш, мілы…

– Якую лухту? Ты і сам будзеш задаволены, тата: калі ты памрэш, я сам адвязу цябе на могілкі!

<1914>

Крыніца

Карцінкі

Завітаў я да прыяцеля – грошай напавер прасіць. Ні яго самога няма ўдома, ні жонкі няма: выйшаў да мяне ў залу хлопчык, чысценькі такі.

– Вы пачакайце трошкі. Тата-мама зараз прыйдуць.

А каб не сумаваў я, пачаў мне хлопчык карцінкі паказваць.

– Ну, гэта вось што?

– Воўк, – кажу.

– Воўк, слушна. А вы ведаеце, воўк, ён траўку не кушае, ён авечкаў кушае…

І гэдак усе карцінкі тлумачыць падрабязна, ну, смерць – надакучыў. Пеўня раскрыў:

– А тутака што? – пытаецца.

– Тутака? Хата, – кажу.

Вылупіў мой хлопчык вочы, абамлеў. Крыху пазней сяк-так даў рады, знайшоў мне сапраўдную хату:

– Ну, а гэта што?

– А гэта – венік бярозавы, вось што.

Пасміхнуўся хлопчык ветлівенька і даводзіць стаў: хата – зярняткі не дзяўбе, а певень – дзяўбе, а ў пеўні жыць няможна, а ў хаце можна, а ў веніка дзвярэй няма, а ў пеўня…

– Вось што, – кажу, – мілы хлопча: калі ты зараз жа не сыйдзеш, я цябе ў вакно выкіну.

Паглядзеў мне ў вочы хлопчык, убачыў – праўда, выкіну. Зароў, пайшоў бабулі скардзіцца.

Выйшла бабуля ў залу і стала мяне дакараць:

– І як жа вам не сорамна, малады чалавек? За што вы мілага хлопчыка? Ён жа ж вам ісцінную праўду казаў.

1916

Арыгінал

Храпала

Трасянула – пасыпаліся згары зоркі, бы спелыя грушы. Апусцела неба, зрабілася як восеньская жоўтая пожня: толькі вецер над жоўтым шчаціннем гудзе несамавіта, і на ўскрайку, на далёкай дарозе, павольна паўзуць два чорныя чалавечкі-кузуркі. Так паўзлі ў пустым небе сонца і месяц, чорныя, бадай аксамітныя рызы на службе ў Вялікую Пятніцу: чорныя, каб святлей ззяла Уваскрэсенне.

Вось тут і папёр па зямлі Храпала. Ступакі мядзведжыя, калываецца, то на правую нагу, то на левую. Мёртвая галава вепрука – белая, зажмураная, лысая: толькі ззаду простыя космы, як у старца, да плеч. І на пузе – твар, накшталт чалавечага, з прыплюшчанымі вачыма, а дзе той пуп у людзей – разяўляецца пашча.

У полі пад азіміну араў дзед Качатыг. Штаны шарачковыя, кашуля зрэбная, валасы вяровачкой падвязаныя, каб у вочы не лезлі. Зірне ў неба дзед: жудасць. Аднак араць усё адно трэба. Такая ўжо справа.

І ззаду Храпала наперся на дзеда: вочы ў Храпалы толькі так, для парадку, а расплюшчыць не можа, прэ без разбору.

– Ты хто такі? – дзеду кажа; дзе пуп у людзей – разявіў Храпала пашчу – пузам гаворыць. – Ты чаго на маім шляху? – другую пашчу разявіў, вепрыную, – храп: адны дзедавы лапці навонкі.

Ледзь-ледзь чуць, як быццам з падзем’я, дзедаў голас:

– А хлеб як жа? Хлеба не будзе…

А Храпала – пузам:

– А мне напляваць… – толькі дзеда і бачылі.

На прасецы дзяўчынка Аленка збірала краскі – першыя званочкі веснавыя. Мільгаюць басыя ногі, белыя між званочкаў, і сама, як залаты званочак, заліваецца: пра свякруху-матухну, пра ліхога мужа, – за сэрца бярэ.

Спатыкнуўся Храпала на Аленцы:

– Ты чаго на дарозе? – храп: толькі пяткі босыя забіліся белыя.

З глыбі адно паспела гукнуць Аленка:

– А песня…

– А мне пляваць, – прабуркатаў пузам Храпала і апошняе заглынуў – белыя пяткі.

Дзе ні пройдзе Храпала – пустэча, і толькі ззаду яго застаюцца гурбы гною.

Так бы і звялося чалавецтва на зямлі, аднак знайшоўся тут чалавек, афеня, і прозвішча ў яго нейкае звычайнае, ці то Пятроў, ці то Сідараў, і нічога асаблівага, а проста кемлівы, яраслаўскі.

Прыкмеціў афеня: не абарочваецца Храпала, нацянькі прэ, не ўмее ён абарочвацца.

І з усмешачкай яраслаўскай паплёўся афеня ціхенька за Храпалам. Не дужа яно соладка, вядома: не прадыхнуць па калена ў гурбах тых самых, але затое – пэўная справа.

За яраслаўскім афенем і іншыя скемілі: зірк, а за Храпалам – чыста хросны ход, цугам ідуць. Хіба толькі дурні якія, зусім чмурныя, не паспяшалі за спіну Храпалаву ад Храпалы схавацца.

Чмурных дурняў Храпала жыва дакончыў і без харчоў скалеў, ясная рэч. А яраслаўскі народ зажыў прыпяваючы і Пану Богу дзякаваў: тлустая зямля стала, урадлівая ад гною, ураджай будзе добры.

1917

Рускі арыгінал

Бяка ды Кака

У пячурцы ў мужыка – пух качыны сох. І завяліся ў пуху Бяка ды Кака. Накшталт чорных тараканаў, аднак большыя, рук дзве, ног дзве, а язык адзін – даўжэ-эзны: пакуль маленькія былі, самі сябе спавівалі языком, заміж спавівача.

Файненькія такія, багамольныя – мужык проці ночы Траяручыцы паклоны б’е, а Бяка ды Кака ззаду – спіне мужыковай. Удзень з хаты смецце насілі; на прастольныя святы, у новых чырвоных кашульках, мужыка віншавалі. І да масленіцы было – як найлепей.

На масленіцу – прынёс брагі мужык: такая брага – усё дагары нагамі. Пысы, харчы, нячысцікі; вілкі – па гаршках, чарапкі; хата – перасмыкнулася і ходырам пайшла – куды вочы глядзяць. А мужык – без задніх ног і на пузе – агарак дагарае, патрэсквае: вось-вось мужыкова кашуля зоймецца.

Бяка ды Кака стрымгалоў кінуліся: агарак тушыць.

– Ды пусці ты: я патушу.

– Не, ты пусці: я…

– Я мужыка больш люблю; а ты – так сабе, я ве-едаю!

– Не, я больш. А ты Бяка!

– Я – Бяка? А ты – Кака! Што, ага?

Ды ў вус, ды ў рыла – і клубком па падлозе. Каталіся-каталіся, а ад агарка – кашуля, ад кашулі – мужык, ад мужыка – хата. І з мужыком, з хатай разам – Бяка і Кака: ад усяго – адна сажа.

1920

Крыніца

АРАПЫ

На востраве Буяне – рэчка. На гэтым беразе – нашы, чырвонаскурыя, а на тым – іхнія жывуць, арапы.

Сёння зранку арапа іхняга ў рэчцы злавілі. Ну такі смачны, такі ўвесь філейны… Супу наварылі, адбіўных насмажылі – ды з цыбулькай, з гарчыцай, з маласольным нежынскім… Пахарчаваліся: паслаў Гасподзь!

І толькі леглі былі падрамаць – енкі, віск: нашага ўцягнулі арапы клятыя. Туд-сюд, а яны ўжо яго асвежавалі і на вугалях шашлык гатуюць.

Нашы ім – цераз рэчку:

– Ат, людажэры! Ат, арапы вы гэткія! Вы што ж ета, га?

– А што? – кажуць.

– Ды на вас што – крыжу няма? Нашага, чырвонаскурага, трэскаеце. І не сорамна?

– А вы хіба з нашага адбіўных не нарабілі? Чые тамака косткі ляжаць?

– Але ж ёлупы! Дык мы ж вашага арапа елі, а вы – нашага, чырвонаскурага. Няўжо ж такое мажліва? От чакайце, чэрці вас на тым свеце падсмажаць!

А іхнія, арапы, вочы белыя вылупілі, пасміхаюцца ды жруць сабе. Ну да чаго ж бессаромны народ, адно слова – арапы. І народзяцца ж на свет такія!

1920

Арыгінал

Пераклаў з рускай В. Р.

Апублiкавана 22.09.2020  13:51

О Владиславе Крапивине (1938-2020)

Он строил корабли

Пишет Александр Асмолов, вице-президент Российского психологического общества, член президиума РАО, завкафедрой психологии личности МГУ

Первого сентября ушел из жизни человек, который как никто другой знал и чувствовал мир подростков, — Владислав Крапивин.

В. П. Крапивин с юным участником клуба «Каравелла», 2017. Фото отсюда

О Владиславе Крапивине сказано немало как о писателе, создающем особую романтику детства 60-х, 70-х и даже 80-х годов. Сказано о нем немало и как об Учителе — учителе педагогики дела, педагогики совести, создавшем знаменитый клуб «Каравелла». В отличие от своих предшественников, таких как Александр Грин, Владислав Крапивин писал о рукотворных парусниках мечты и воображения. Воображение Крапивина рождалось не из фантастических утопий. Его воображение, как и его педагогика дела, рождались в буквальном смысле слова из реальных дел: в своем клубе с подростками он многие годы действительно строил корабли.

На мой взгляд, Владислав Крапивин был уникальным психологом, который решился на самое сложное — на такие диалоги с подростками, в которых подростки в буквальном смысле слова вырастали, в которых они чувствовали, ради чего и как им жить, ради чего и как им действовать.

Подростковый возраст — самый трудный не только для родителей, но и для самих детей, и для учителей, и для тех писателей, которые отваживаются писать о подростках и для подростков. Был ли Владислав Крапивин «советским» писателем? Думаю, что ошибусь, если назову Владислава Крапивина советским писателем, ориентируясь лишь на то, что его произведения выходили и в журналах «Пионер», «Уральский следопыт». Крапивин, как и герои его книг, умудрился сделать невозможное: он создал параллельную вселенную, в которой жили и действовали его герои.

По большому счету он создал вселенную большой культуры, в которой герои приходят и не уходят.

Крапивин как психолог поразительно точно чувствовал, что главный дефицит нашего равнодушного к детству времени — это дефицит внимания, сопереживания, эмпатии по отношению к нашим детям и прежде всего — по отношению к подросткам. Психологи неслучайно именуют подростковый возраст возрастом бури и натиска. Куда обрушится энергия этой бури? На что будет нацелен этот натиск? Не побоюсь сказать, именно благодаря Крапивину для многих влюбившихся в его миры подростков и эта буря, и этот натиск были нацелены на романтическую жизнь в прагматичной стране.

Крапивин писал о загадках психологии подростков. Писать о загадках может только человек, который сам является загадкой и который не перестает удивлять своими произведениями, высказываниями, мыслями всех нас в наше не любящее романтику время.

Я не склонен к мистике, но в том, что Владислав Крапивин ушел из жизни именно 1 сентября, в День знаний, есть что-то странное и даже сверхъестественное. Писатель, из гавани Воображения которого выходили судьбы многих людей, оставил нас в день, когда дети идут в школу. Он оставил нас, но его загадочность, его романтичность, его влюбленность в таких героев, как Януш Корчак, позволяет мне сказать, что мы с вами сегодня прощаемся с Корчаком нашего времени — мы прощаемся с Владиславом Крапивиным.

Источник: «Новая газета», 01.09.2020

Мальчик со шпагой

Пишет Вадим Зайдман

02-09-2020 (14:40) update: 03-09-2020 (10:22)

В нашем циничном мире принято считать, что искусство никак не влияет на жизнь, не меняет ее — во всяком случае, в лучшую сторону. Думается, это все-таки не так. Жизнь, как и история, не знает ведь сослагательного наклонения, нам не дано знать, каким был бы мир, если бы не было искусства, какими были бы мы, если бы не были воспитаны на определенных книгах или фильмах.

Если мяса с ножа

Ты не ел ни куска,

Если руки сложа

Наблюдал свысока,

И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом, —

Значит, в жизни ты был

Ни при чём, ни при чём!

Если, путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал, что почём, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

К таким нужным книгам, которые не просто важно прочесть каждому, но важно прочесть вовремя, в детстве или подростковом возрасте, когда формируется характер человека, относятся, несомненно, и повести Владислава Крапивина.

Не буду говорить за всех — скажу за себя. Помимо воспитания от папы с мамой, я во многом был воспитан именно книгами Владислава Крапивина (наряду с романами Дюма и Жюля Верна), а также фильмами Леонида Нечаева, чуть позже, уже в более зрелом возрасте, творчеством того же Владимира Высоцкого. Школа же, если что и дала мне в плане воспитания, так только отрицательный опыт (который тоже опыт), показав, каким быть не следует, навсегда выработав у меня стойкую аллергию к ура-патриотизму, двоемыслию, показухе.

Так же, как песни Высоцкого, привлекшие меня поначалу даже не содержанием, которое я по малолетству еще не совсем понимал, а прежде всего своей эстетикой, которая так разительно отличалась от слащавой и насквозь фальшивой эстетики советской эстрады, своей раскованностью, всяким отсутствием пафоса — так и книги Крапивина выламывались из тошнотворного стиля большей части литературы, в том числе детской, говорили с детьми не сюсюкая, а по-взрослому, по-мужски. Учили рыцарству, бунтарству, защите слабых, нетерпимому отношению ко лжи, к пионерско-комсомольско-совковому ура-патриотизму и показухе, тому, от чего просто воротило, так что сегодня, оглядываясь на те времена, даже удивляешься, как эти повести проскочили рогатки цензуры, да к тому же печатались в массовых изданиях ЦК ВЛКСМ «Пионере» и «Пионерской правде», где я их и читал (книги тогда были в дефиците, как и всё остальное). Так же меня потом удивило, как цензура допустила к выходу на экран (в 1984 году, хоть и незадолго до перестройки, но это был глухой застой, Час Быка, самое тёмное время перед рассветом) фильм Леонида Нечаева «Рыжий, честный, влюблённый» — о лисенке, который, в отличие от своих сородичей, решил жить не по учебникам «Хитрологии» и «Обмановедения», по которым их учили в лисьей школе, а по правде. Совершенно ведь, если вдуматься, злостная антисоветчина!

Я точно знаю, что и Владислав Крапивин, и Леонид Нечаев, и Владимир Высоцкий (и многие другие, конечно, но они — особенно) во многом сформировали моё мировоззрение, мои убеждения (задолго до Перестройки, когда в открытой советской печати пошли публикации о нашей страшной истории). Я точно знаю, что без впитывания их творчества я вырос бы другим, без них мне было бы труднее разобраться в том, «что такое хорошо и что такое плохо». И вы говорите, что искусство не влияет на жизнь? А я ведь подозреваю, что я такой не один, на которого оно повлияло.

Конечно, хотелось бы думать, что каждый прочитавший в детстве нужные книги уже никогда не сможет быть негодяем и циником, а тем более насильником и убийцей. Увы, понятно, что это не так, что строчки Высоцкого «…значит, нужные книги ты в детстве читал» — это идеализация жизни, иначе откуда бы сегодня вокруг нас расплодился такой сонм негодяев, циников, насильников и убийц, которые, как метастазы, проникли во все сферы общества, включая высшие посты в государствах. Но есть, несомненно, огромная масса людей, для которых чтение, в том числе книг Владислава Крапивина, не прошло даром — и именно такие люди заставляют думать, что мир не безнадёжен, именно они станут заметны, когда сгинет морок путинского Мордора.

Надо бы сейчас найти время перечитать книги Владислава Крапивина. Хотя бы для того, чтобы сверить ориентиры…

Источник

Писатель меняется, а книги его — нет

Послесловие к заметке о Владиславе Крапивине

Пишет В. Зайдман

update: 04-09-2020 (10:38)

Один из читателей в комментарии к моей вчерашней статье о Владиславе Крапивине дал ссылку на интервью с писателем, взятое у него в апреле 2014 года, сразу после аннексии Крыма Россией. В интервью Владислав Петрович радуется «возвращению Крыма в родную гавань».

Во-первых, спасибо за информацию об этом интервью, потому что в «Википедии», например, ничего о позиции, занятой писателем в отношении Крыма, нет, хотя обычно в статьях об известных людях сведения об их позиции по «крымскому вопросу», если они эту позицию обозначили, приводятся.

Теперь по существу.

Интервью, конечно, ужасное, оставляет гнетущее впечатление. Интервью, которое портит некролог. У меня нет ни единого слова в защиту Крапивина образца 2014 года и позже. И я не собираюсь, как делают некоторые авторы, разделяя свое отношение, с одной стороны, к Жванецкому, Константину Райкину, Захарову, Табакову, а с другой — к Спивакову, Гергиеву, Машкову etc., в зависимости от корпоративных пристрастий или личных симпатий, выгораживать писателя, которым зачитывался в детстве. Скажу лишь одно: печально и досадно всё это. Досадно вдвойне, потому что действительно зачитывался его книгами, потому что они действительно сильно повлияли на меня.

Но это тот случай, когда я бы разделил писателя и его книги. Это вообще не дело — перечёркивать всё творчество писателя в зависимости от его политической позиции и убеждений. Этак можно выкинуть на помойку большую часть отечественной, да и мировой литературы. Например, Пушкина за его «Клеветникам России» или панегирик Николаю I («Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю») и чуть ли не каждого второго русского писателя за его антисемитизм (начиная с Гоголя и Достоевского) и т.д.

Постоянные читатели моих статей знают моё отношение к сегодняшней соглашательской позиции Михаила Жванецкого. Но у меня и в мыслях нет предложить зачеркнуть всё его творчество.

Книги Владислава Крапивина не лживые и не лицемерные (как определил их один комментатор, признавшийся, что не знаком с творчеством Крапивина). Они искренние, они действительно «учили рыцарству, бунтарству, защите слабых, нетерпимому отношению ко лжи» — чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть хотя бы одну повесть — «Мальчик со шпагой» — которая, несомненно, является визитной карточкой писателя. Но книга эта была написана в другое время и во многом другим Крапивиным. И нет — сам он, конечно, читал свои книги (сомнение в этом выразил другой комментатор), но, кажется, в путинскую эпоху он основательно подзабыл их содержание. И если бы он их перечитал, было бы совсем неплохо. Может быть, они уберегли бы его от того, что с ним случилось…

Но, в конце концов, дело ведь не в писателе Владиславе Крапивине и в произошедшей с ним перемене. Это на его совести. Да и чему тут удивляться, разве это первый прецедент? Путинская эпоха — удивительная эпоха, явившая нам парад перерождений и расчеловечивания вроде бы приличных в прошлом людей, даже в брежневское безвременье вроде бы приличных… К тому же, как известно, демократ в России заканчивается там, где начинается национальный вопрос.

Главное же состоит в том, что, независимо от пертурбаций, произошедших с автором, прочитанные вовремя, в подростковом возрасте, несомненно очень нужные и важные книги Крапивина оказывали своё благотворное влияние на взрослеющих граждан — не на всех, но на многих. Уберегали от худшего, от того, чтобы стать прохвостами и негодяями, уж извините за невольный пафос. Кого-то, как это ни покажется поначалу парадоксальным, они, возможно, уберегли даже от такого перерождения, которое случилось с самим Крапивиным.

Я точно знаю о влиянии, которое имели его книги на меня, — и разве то, что он стал крымнашистом, как-то это влияние умаляет и что-то во мне портит?

Посеянные его произведениями семена дали свои всходы. Приличных людей, благодаря его книгам, стало хоть чуточку больше. Автор — меняется, а книги его, к счастью, — нет. Они живут своей жизнью. Что написано пером… Не все мальчики со шпагой в наше время превратились в вежливых зеленых человечков — в том числе благодаря книгам Крапивина. Хотя их литературный родитель если и не сам превратился в такого человечка, то стал сочувствующим. И в этом также парадокс нашего подлого времени.

Но в этом и надежда: сегодняшние подростки тоже читают его книги, не подвергшиеся влиянию от трансформации, произошедшей с самим писателем.

Хотя в педагогическом плане пример перерождения именно Владислава Крапивина совершенно ужасный.

Источник

Опубликовано 04.08.2020  14:22

Надин Бельских. Геноцид

Автор, психоаналитик. (снимок 31 июля 2020)
Друзья, я в России.
Проскочила через границу Минск – РФ в последний момент, за несколько часов до начала гражданской войны.
В Минске происходит просто ад. Мой супруг остался там, в эпицентре этого ужаса – через границу беларусов не выпускают(!), да он и не захотел уезжать с Родины в такой критический для нее период.
То, что я увидела своими глазами – варварский, настоящий, хорошо настоянный на психопатии фашизм, уважаемые читающие.
В любой момент я могла оказаться на месте любого из тех, кого военные избивали вчетвером-впятером, на месте женщин, кого по земле волокли за волосы и ломали им руки. Поясню: просто так…в день выборов, еще до начала протестов. Просто мирных прохожих. Избивали людей, пришедших на участки для голосования, мирно стоящих в очереди (это у беларусского правителя называется “демократические выборы”) …
Вам этого не покажут, – в Минске специально отрубили интернет и арестовали всех журналистов, кого смогли, хорошенько тех избив. Гражданство и аккредитация роли не играли. Наши, например, были предварительно аккредитованы по всем канонам, что подтверждает и русский МИД. Но не помогло.
Люди в Минске сидят без связи и узнают, что происходит, выходя на улицы. А на улицах – месиво.
Беларусские тюрьмы переполнены, везти хватаемых некуда, поэтому их свозят в гаражи или просто кладут штабелями прямо на асфальт и бьют.
В русских новостях бесконечно лгут и приумаляют ситуацию, делают заявления о якобы “одном погибшем”. Какой такой один, мать вашу?! Там по людям автозаками специально ездят и стреляют в лицо и спину.
И там, среди заложников этой ситуации – мои друзья, родственники, коллеги, муж.
Такие же обычные люди, как я и вы. Безоружные и беззащитные.
И протестовать выходят, нет, не безумные отморозки, а эти самые обычные люди, уставшие от лжи и бесконечного, чудовищного насилия.
А что бы делали лично вы, если бы вашу мать, дочь, сестру – вчетвером волокли по улице за волосы военные мужланы?
Если бы вашим женщинам ломали руки и избивали ногами?
Отсиделись бы дома?)
При этом русские новостные ленты сообщают, мол, Лукашенко уверенно побеждает, получив свои 80 с лишним процентов.
Что, простите? Восемдесят?
Да против узурпатора и его тирании встала ВСЯ страна. Откуда ты их нарисовал?) Из области своей бесконечной наглости?
Ах да, из бесконечной трусости, точно. Такого “художества” люди уже не простят.
Я была в Минске. И знаю, как бабки – председатели избирательных комиссий, сдав липовые отчеты, убегали через окна по деревянным лестницам. Это что?) Демократия?) Нет, это я, приехавшая из самой демократичной страны в Мире, воочию увидела дно дна или даже ниже.
Полное беззаконие.
Слава богу, таким дерьмом оказались не все и многие избиркомы написали реальные результаты выборов, где бывший президент набирает свои честные 3 %.
Теперь скажите мне, соотечественники, почему вы молчите в лучшем из случаев?
А в худшем – после коротенького, сдержанного сообщения на личной страничке инстаграм о том, что в Минске гражданская война, меня начинают забрасывать сообщениями коллеги:
“Молчи, это просто режим хочет призвать всех к порядку! Какого черта ты пишешь?”
( а какого вообще … вы смеете со мной разговаривать подобным тоном, – возникает у меня вопрос. Я с вами на брудершафт не пила, мнение, произрастающее из подлости и глубочайшей трусости – несите мамочке, она стерпит. Вы для меня нерукопожатны, я не трачу на таких время для разговоров)
Лично у меня молчать нет ни одного повода.
По приезду домой, в Швейцарию, я еще и с журналистами свяжусь, с целью осветить то, что происходит в мирное время с мирными людьми под ярлычком “демократические выборы”.
Итак, друзья, коллеги. Все кто меня хорошо знает.
Как вы думаете, почему?
Почему в ваших новостях пишут сплошную ложь?
Я сама отвечу: потому что вы живете в таком же точно режиме, покрывающем бесчеловечность и фашизм. И, более того, этой бесчеловечности активно содействующем.
И самое ужасное – граждане на него молчаливо (а иногда и громко) соглашаются.
Но тогда по очевидной логике вещей фашизм живет и в каждом согласившемся.
Неужели это не очевидно.
За беларусами сейчас наблюдает весь Мир.
В их поддержку высказываются политики стран Европы, Америка. Все те, кто отстаивает демократию и человеческое право.
Одна Россия либо молчит, либо лжет. Нагло и чудовищно лжет в новостях.
И как вы, милые мои русские, собираетесь с этим пятном на совести и ложью в ушах жить? Как? А если завтра убивать начнут вас, ваших женщин, ваших детей?
Самое страшное, что я увидела за все это время – даже не действия режимных “собачек”, – у тех явно больная голова.
А бездействие ближних, вроде бы адекватных людей.
Бездействие и равнодушие в глазах, когда таких же, как они – бьют, насилуют, убивают. Да, в Минске тоже есть такие, кто может “нарядно кушать” и попивать просекко прямо рядом с местами избиений – видела и такое.
Но трусость, низость, злорадство… и “замолчи, не говори, что видела” – вот настоящие корни фашизма.
“У нас и своих проблем хватает” – тоже.
К тому же в Минске на равных бьют и граждан России, – там уже не до вопросов гражданства.
Друзья, по роду деятельности я вроде бы как обязана быть аполитичной и нейтральной.
Но я пишу это не по роду деятельности, а по человеческой совести.
Зная, что о насилии нужно, необходимо ГОВОРИТЬ ГРОМКО. Выносить это на свет, – пусть люди видят. Это должны знать другие.
Мы не должны оставаться равнодушными к чужой беде …
И не надо трусить … именно на трусости большинства и зиждется тирания.
Я не призываю ни к революциям, ни боям, – люди Беларуси были вынуждены защищать себя как могут, – били их, били не они!
Но я призываю открыть глаза и видеть, что происходит на самом деле.
Быть сочувствующими и НЕ БЫТЬ ТРУСАМИ. Не молчите!
Занимайте позицию …
Чего все боятся? Что их обвинят в сепаратизме? Но лично я ничего преступного не пишу. Я пишу правду. Буду писать ее везде, по всему миру, достучавшись до мировой общественности. Вместе с теми, кто это уже делает.
Потому что не хочу молча содействовать насилию, потому что у меня есть совесть, сочувствте, возможность говорить и свободный голос, который не отнять, не купить и не убить даже выстрелом в голову – это то, что остается в текстах и после смерти. Если только ты только сумел это в себе взрастить.
И на подлость, трусливое молчание или ложь я свой голос не потрачу.
И всю жизнь буду говорить о насилии открыто, где бы оно ни происходило. Для меня нет “своих и чужих”, но есть люди и их беда. И я этим людям сочувствую, будучи готовой протянуть свою маленькую женскую руку помощи. Чем могу. Хотя бы голосом.
Прошу, не оставайтесь равнодушными.
Будьте людьми. Верьте голосу совести, а не новостям. И помогайте, если можете помочь.
Спасибо всем, дочитавшим до конца.
UPD: относительно русского спецназа информация опровергнута, чему я несказанно рада. Потому что это было бы позорищем.
UPD-2: по просьбам соотечественников я убрала из текста неподтвержденную информацию о спецназе. С уважением к вашим чувствам. Пишу это, чтобы вы знали, что ничто здесь не затерто. Ради этической прозрачности позиции.
Опубликовано 12.08.2020  15:33

115 лет назад произошел еврейский погром в Керчи

Портовые рабочие: кто устроил еврейский погром в Керчи

115 лет назад произошел еврейский погром в Керчи

Дмитрий Окунев 31.07.2020, 08:55

31 июля 1905 года в Керчи начался масштабный погром еврейского населения. Он был вызван вовлеченностью еврейской молодежи в революционное движение. Участники беспорядков врывались в торговые лавки и частные дома. Градоначальник приказал стрелять по отряду еврейской самообороны. Среди прочих погиб входивший в нее русский гимназист.

Керчь и близлежащая крепость Еникале отошли к Российской империи по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года, венчавшему очередную войну с Турцией. Одновременно обе стороны признавали независимость Крымского ханства «на вечные времена». Эта статья договора была аннулировала в 1783 году, когда Петербург распространил свою власть на весь полуостров Крым.

После присоединения Керчи в городе сформировалась еврейская община, состоявшая из российских и местных евреев — ашкеназов и крымчаков.

В период Крымской войны 1854-1856 годов значительная часть еврейского населения покинула портовый город. Однако после окончания боевых действий многие вернулись обратно. К концу XIX века евреи составляли около 5 тыс. человек, или 14% населения Керчи. В городе работали три синагоги, талмуд-тора, женское училище с профессиональным отделением и частное мужское училище. Евреи занимались главным образом заготовкой рыбы и добычей соли.

Статистика сохранила точные данные о деятельности евреев в Керчь-Еникальском градоначальстве. Они составляли 40% от общего числа купцов. Евреями были 14 из 22 подрядчиков, 38 из 45 закупщиков, три из четырех держателей складов. Также насчитывалось три врача, четыре аптекаря и провизора, один дантист, пять акушеров, два фельдшера, семь присяжных поверенных и стряпчих, три нотариуса, восемь учителей, два фотографа (100%), 15 актеров, 39 факторов (посредников) и мелких комиссионеров (85%), 112 содержателей питейных и трактирных заведений (80%), три арендатора, восемь ростовщиков (35%), 18 хлебников (60%), полсотни портных (91%), 52 сапожника (19%) и т. д.

Серьезное влияние на жизнь еврейского населения в разных местах Российской империи оказал масштабный погром в Кишиневе 6-7 апреля 1903 года, спровоцированный кровавым наветом в Дубоссарах и подстрекательскими антисемитскими статьями в газете «Бессарабец». После этих событий в большинстве районов черты оседлости были созданы отряды еврейской самообороны. Они противостояли погромщикам уже в конце лета того же года в Гомеле. После начала русско-японской войны несколько погромов на Украине и в Белоруссии учинили призванные в армию новобранцы.

В 1905 году Крым оказался вовлечен в революцию.

Являясь южной окраиной государства и входя в полосу еврейской оседлости, он стал одним из регионов, где широкую деятельность развернули политические партии всех направлений. Особенно активно в Крыму действовали социалисты. Эти процессы способствовали накалу отношений между различными слоями населения полуострова, что нередко приводило к многодневным беспорядкам на улицах крымских городов, которые, как правило, заканчивались еврейскими погромами.

Первый погром революционного периода в России произошел 18-19 апреля в Мелитополе. Самооборона из представителей еврейской и русской молодежи остановила погромщиков, которые, получив отпор, начали грабить магазины и лавки христиан. Прекратить бесчинства удалось прибывшим войскам. Поводом к погрому 22 апреля 1905 года в Симферополе послужил слух об осквернении еврейским мальчиком иконы. 26 мая в Минске и 29 мая в Брест-Литовске солдаты и казаки стреляли в евреев на улицах. А 30 июня военные расстреливали евреев в Белостоке. Поводом к погромам послужила бомба, брошенная анархистом-боевиком в военный патруль.

Во время погрома 20 июля в Екатеринославе (современный Днепр) активно действовал еврейский вооруженный отряд самообороны. В итоге евреями было убито и ранено больше погромщиков, чем погромщиками — евреев. В конце июля произошел погром за пределами черты оседлости — в Макарьеве Нижегородской губернии.

К лету в Керчи усилилось противостояние между консервативными и революционными силами, стремившимися вести пропагандистскую деятельность.

Базировавшаяся в городе редакция газеты «Южный курьер» проводила антиправительственную линию, во многом поддерживая революционеров. Напряжение в городе нарастало с каждым днем. 27 июля группа социал-демократов организовала вызывающую по своему характеру демонстрацию. В ответ 30 июля прошла патриотическая манифестация. Ее участники разбили окна в редакции «Южного курьера». В Керчи появилась антиеврейская агитация.

Патриотическое шествие во главе с градоначальником переросло в еврейский погром, продлившийся два дня – 31 июля и 1 августа 1905 года. Наряду с портовыми рабочими и местными жителями в нем участвовал табор цыган, приехавших в город специально для грабежа еврейского имущества. По приказу градоначальника был обстрелян отряд самообороны. Это привело к жертвам. Погиб в том числе входивший в отряд русский гимназист.

«31 июля начался погром еврейских домов и магазинов. 1 августа градоначальник Керчи генерал-майор Клокачев отправил министру внутренних дел телеграмму, в которой говорилось, что с утра около 10 тысяч человек по всему городу громят еврейские магазины и лавки. Днем произошло вооруженное столкновение между еврейской самообороной и войсками: 30 молодых евреев открыли огонь из револьверов по солдатам, на что те так же ответили огнем. Было ранено несколько евреев, один солдат. Еврейская дружина была рассеяна. Полиция фактически не могла противостоять громилам из-за многочисленности тех и разбросанности толп погромщиков по всему городу. Лишь с прибытием для охраны города еще двух рот солдат удалось навести относительный порядок», — отмечается в статье Андрея Кохана «Еврейские погромы 1905 года в Крыму и полиция».

По Керчи распространялись слухи о причастности к погрому полиции. Для расследования этого вопроса Городская дума создала специальною комиссию. Она пришла к заключению, что полицейские чины не имеют к организации беспорядков никакого отношения. Вся вина ложилась на молодых евреев — членов социал–демократической партии, которые своей агитацией вызывали недовольство населения.

Вслед за Керчью произошел погром в Еникале, откуда все евреи вынуждены были бежать.

В октябре 1905 года в Крыму случилось еще несколько погромов — в Феодосии, Старом Крыму, Карасубазаре (ныне Белогорск). Самым крупным был симферопольский погром 18–19 октября, когда погибли 43 еврея, 20 караимов, армян и русских. Городу и частным лицам были нанесены огромные убытки. В первую очередь, разграблению и уничтожению предавались еврейские торговые лавки и магазины, находившиеся в центре города.

После публикации царского манифеста от 17 октября 1905 года крупнейшие в истории России еврейские погромы охватили южные и юго-западные губернии. В общей сложности в том месяце произошло до 690 погромов в 102 населенных пунктах. Наибольшее число погромов зафиксировали в Черниговской губернии.

Оригинал

Опубликовано 31.07.2020  17:07

В Куропатах кое-что проясняется…

Нашли информацию о расстрелянном в Куропатах Мордехае Шулькесе

Пишет Диана Середюк (газета «Новы час», 19.05.2020)

На днях историк-архивист Дмитрий Дрозд опубликовал на сайте Белорусского документационного центра сенсационную информацию: возможно, установлена личность и найдена фотография одного из двух достоверно известных людей, расстрелянных в Куропатах, Мордехая Шулькеса.

Мордехай Шулькес. Фото: yadvashem.org

«Новы Час» поговорил с исследователем о том, почему так долго не было никаких данных о жертвах Куропат, и почему обнаружение сведений о Мордехае Шулькесе ещё раз опровергает версию «нацистского следа» в Куропатах.

Откуда взялось имя Мордехая Шулькеса

В 1997-98 гг. было возобновлено уголовное дело по факту обнаружения останков людей с признаками насильственной смерти в урочище Куропаты. Дело было поручено Военной прокуратуре. Поводом для возобновления дела послужили доказательства, которые впоследствии были подвергнуты сомнению, якобы здесь были похоронены жертвы Холокоста.

Для проведения эксгумации тел была организована специальная группа археологов при Институте истории Национальной академии наук Беларуси. В октябре 1997 года и мае 1998 года было исследовано 23 объекта, из которых 9 оказались могилами.

В одном из раскопов, где было найдено 74 тела, археологи обнаружили три кошелька с тремя тюремными квитанциями. В двух из них данные были вписаны карандашом: тюрьма Гродно, дата 10 июня 1940 года и имена: Мойша Иосеевич Крамер и Мордехай Шулькес. По одежде на телах было установлено, что расстрел скорее всего проходил в тёплое время года.

В результате расследование не нашло никаких доказательств, которые могли бы подтвердить «немецкую версию», но материалы расследования были засекречены и до сих пор недоступны.

На сегодняшний день официально известны лишь два имени расстрелянных в Куропатах

Как Шулькес попал в базу жертв Холокоста

Попытки найти двух известных людей, чьи тела были опознаны в Куропатах, начались сразу после их обнаружения. Но все они не дали результата, – отмечает Дмитрий Дрозд. – Дела не были найдены в архивах КГБ Республики Беларусь (правда, сами чекисты их и искали а как они искали, знают только они сами!). Как известно, Лукашенко заявил, что «поляков в Беларуси не расстреливали», и его мнение приобретает статус закона. Под поляками здесь подразумеваются граждане Речи Посполитой Польской. Никакой информации не было найдено.

Дмитрий Дрозд

Год назад, 16 мая 2019 года, Дмитрий Дрозд попытался найти хотя бы некоторые следы этих жертв. Фамилия Крамер оказалась слишком распространённой, чтобы за что-то зацепиться. А вот Шулькес, как оказалось, – наоборот. Для исследования историк обратился к обширной базе данных жертв Холокоста на веб-сайте «Яд Вашем».

Эта база данных существует уже давно, но только сейчас начали создавать её цифровую версию. Первая анкета на Mордухая Шулькеса была заполнена ещё в 1955 году, но осталась только на бумаге. Теперь она оцифрована и доступна каждому, объясняет Дмитрий Дрозд. Большую работу проделал журналист из Гродно Руслан Кулевич. Важные фотографии и другие документы нашёл исследователь репрессий из России Сергей Романов. Теперь нам понятна общая картина того, что произошло, и становится ясно, где у нас есть шанс найти ещё доказательства.

Но как имя Mордехая Шулькеса появилось в базе данных жертв Холокоста 1941 года? Историк дает вполне логичный ответ на этот вопрос:

Судя по именам, эти карточки были заполнены отцом и младшей сестрой Мордехая Шулькеса. Оба они были далеко от Беларуси и ничего не знали о судьбе Мордехая поэтому они думали, что он стал жертвой Холокоста. Одна из карточек гласит, что он якобы умер от бомбежки.

Карточка «Яд Вашем» со сведениями о Мордехае Шулькесе

Дорога в Куропаты

Теперь, благодаря карточкам «Яд Вашем» и другим документам, в общих чертах стали известны некоторые подробности из жизни Мордехая Шулькеса. Скорее всего, он родился в Петербурге в 1914 году. Позже жил и учился в Гродно. Есть вырезка из газеты «Slowo» от 3 июля 1933 года о получении Мордехаем Шулькесом аттестата после окончания мужской гимназии им. Адама Мицкевича в Гродно.

Фото с сайта bydc.info

Исследователь сталинских репрессий Сергей Романов нашёл фотографию 1932 года, на которой Мордехай Шулькес отмечен как член гродненской секции молодёжной сионистской организации «Бейтар» (первый в первом ряду).

Фото с сайта bydc.info

Это не просто молодёжная организация, а именно военизированная, её целью была подготовка бойцов для государства Израиль. «Бейтар» числится в НКВД как контрреволюционная и антисоветская организация. То есть все её члены подлежали постановке на учёт, а лидеры и наиболее активные члены – аресту. И в этом, возможно, ответ на вопрос о том, как и почему Мордехай Шулькес попал в куропатскую яму… Пока остаётся открытым вопрос о том, когда он был арестован: в 1939 году или в 1940 году. Затем его этапировали в Минск, где и расстреляли в Куропатах, считает Дмитрий Дрозд.

Находка историка ещё раз перечёркивает предположение о казни в Куропатах евреев-переводчиков из Западной Европы, точнее, из Австрии и Чехии. Мордехай Шулькес был нашим белорусским (а в период с 1921 по 1939 год – польским) евреем. Благодаря базе «Яд Вашем» было установлено, что фамилия Шулькес является региональной, и ареал её распространения невелик: от Августово, которое после сентября 1939 года входило в Белостокскую область БССР, через Гродно до Скиделя и Василишек в Гродненской области. Всего было найдено около 140 человек с такой фамилией.

И снова белорусский Катынский список

Историк полагает, что дальнейшие поиски следов Мордехая Шулькеса могут быть продолжены в Москве.

Сталинское преступление, которое мы знаем как катынский расстрел, имело место не только в Катыни. Уже доказаны и найдены места казней в Украине. Историки не только высказывают догадки, но уже успешно восстанавливают аналогичный украинский список польских граждан (в основном жителей Западной Беларуси), которые были истреблены в БССР. Похоже, что от белорусского КГБ помощи здесь не будет. Во время Катынской бойни были убиты не только военнопленные, но и представители гражданской администрации, полиции, руководители партий и организаций. Похоже, одним из них был Мордехай Шулькес.

Но можно ли с абсолютной уверенностью сказать, что Мордехай Шулькес из списков «Яд Вашем» и Мордехай Шулькес, расстрелянный в Куропатах, – один и тот же человек?

Все вопросы могут быть сняты лишь одним способом: если будет найден акт о приведении решения суда в исполнение. С большой долей вероятности в нём будет и другой человек, найденный в той же яме в Куропатах Мойша Крамер. К сожалению, после того, как были уничтожены дела по катынскому расстрелу в Москве и Украине, а многие из тех, что не были уничтожены, до сих пор нам недоступны, надежда на это невелика, – резюмирует Дмитрий Дрозд.

Однако историк убеждён, что это тот самый Мордехай Шулькес – он был арестован и расстрелян НКВД. По словам исследователя, «есть ещё очень серьёзные козыри, которые сняли все вопросы. Но пока это останется тайной».

Вероятно, ненадолго: сейчас продолжаются архивные поиски, в частности, по конвойным спискам из Гродно в Минск, да и другие. И, кто знает, может быть, скоро будет открыта новая информация о жертвах НКВД в Куропатах, что придаст новый импульс белорусскому возрождению, как это сделала статья Зенона Позняка и Евгения Шмыгалева почти 32 года назад.

Куропатская Голгофа

Перевод с белорусского

* * *

От ред. belisrael. Газета «Новы час» назвала находки г-на Дрозда «сенсацией». Мы бы пока воздержались от столь громких слов. Похоже, уважаемый историк на верном пути, но подождём новых находок…

Опубликовано 20.05.2020  00:08

“Я хочу жить!” К 75-летию освобождения концлагеря Маутхаузен

___________________________________________________________________________________________________
Освобождение Маутхаузена

Маутхаузен был создан в 1938 году: сначала как место заключения уголовных преступников, затем – особо опасных оппонентов политического режима. Он состоял из центрального лагеря и 49 филиалов, разбросанных по всей территории Австрии. Историк Павел Полян оценивает Маутхаузен как один из самых страшных концлагерей нацистской Германии.

Павел Полян
Павел Полян

– Маутхаузен не был лагерем смерти, где конвейерным способом уничтожали людей. Это классический концлагерь, управлявшийся системой СС и РСХА (Главное управление имперской безопасности. – РС). Но то трудовое использование, которое являлось там основой медленного убийства, было, пожалуй, самым тяжелым во всей системе немецких концлагерей. Это каменоломни, непосильный, тяжелейший физический труд, да еще в сочетании с тем обхождением, которому подвергались узники: жизнь человека там ничего не стоила, причем это не зависело от чинов и званий – именно там погиб знаменитый генерал Карбышев, облитый на морозе ледяной водой. Да, в Маутхаузене не расстреливали специально, как в Дахау или Бухенвальде, но убить могли кого угодно и как угодно. И то, что этот лагерь освободили так поздно, буквально за несколько дней до окончания войны, одним из последних, тоже стоило жизни многим узникам.

Историк Ирина Щербакова, сотрудник “Мемориала”, член ученого совета мемориального комплекса “Бухенвальд”, записавшая множество интервью с бывшими узниками, также склонна считать Маутхаузен одним из наиболее страшных нацистских концлагерей. “Там были крайне трудные природные условия. Лагерь находился довольно высоко в горах: ночи холодные, климат очень резкий”, – говорит она.

С началом Второй мировой войны лагерь интернационализировался. Там оказались люди из оккупированных Германией стран, в том числе и советские заключенные. В Маутхаузене содержались около 200 тысяч человек, из которых почти половина погибли от болезней, непосильного труда, слабости, голода или были убиты эсэсовцами, – рассказывает Ирина Щербакова.

Молодой советский летчик Юрий Цуркан оказался в Маутхаузене в июне 1944 года, после пребывания в двух немецких лагерях для военнопленных, откуда бежал вместе с товарищами, а затем в концлагере Штуттгоф. Когда он попал в плен, ему было всего 23 года. Четыре года провел в лагерях. В Маутхаузене его сразу отправили в штрафную роту (Strafkompanie), которая выполняла самую тяжелую работу – таскала наверх камни из каменоломни по так называемой “лестнице смерти” (Todesstiege). Эта лестница состояла из 186 выбитых в граните неровных ступеней, высотой до полуметра каждая, и уходила вверх под углом 60 градусов.

Лестница смерти в Маутхаузене
Лестница смерти в Маутхаузене

Вот как описывает эту работу Юрий Цуркан в своей книге “Последний круг ада”: “Район, где работают команды, обнесен колючей проволокой. Каждые сто метров стоят вышки: по два постовых с пулеметами, а между ними курсируют автоматчики. Метрах в сорока от лестницы, под обрывом каменоломни, стояла вышка, а напротив в проволочном заграждении прорезана дырка размером, чтобы мог пролезть человек.
Тому, кто не в силах нести камень, предлагают полезть в дыру. Новички, полагая, что капо хочет развлечься, идут к отверстию. Только нагнется человек, как его прошивает очередь из автомата. Труп застывает на фоне бреши. Его фотографируют как “убитого при попытке к бегству”. Многие знали эту уловку и сопротивлялись идти на проволоку; тогда вступали в действие фюреры с дубинками и били до тех пор, пока человек не терял рассудок и с выключенным соображением не шел к отверстию”.

Дочь Юрия Ванда Цуркан много лет занимается наследием отца, умершего в 1978 году, изучает документы, связанные с его пребыванием в плену.

Это преступление нацизма против человечности, не имеющее срока давности

– Об этой “лестнице смерти” написано много книг, это “бренд” Маутхаузена, но нигде нет информации о том, что костяком штрафной роты, созданной по приказу Гиммлера, были советские военнопленные. Считалось, что все они погибли, но я точно знаю: погиб только один из них, все остальные вернулись живыми, и я со многими встречалась! На этой лестнице происходили массовые убийства. Это преступление нацизма против человечности, не имеющее срока давности.

Учетная карта Юрия Цуркана в концлагере Маутхаузен
Учетная карта Юрия Цуркана в концлагере Маутхаузен

Был очень страшный случай. В лагерь привезли австрийских антифашистов, которые участвовали в покушении на Гитлера. Их поставили на лестницу таскать тяжелые камни. Сначала они носили, но многие не выдерживали, шли в эту дырку, и их расстреливали. Наконец остался самый последний, его звали Генрих Обермайер (я потом нашла его учетную карту): очень высокий, красивый блондин. Он шесть раз поднимал камни, потом понял, что больше не может, и сел на лестнице. Охранник дал ему сигарет, он покурил и просто сам пошел на проволоку. Его последние слова перед тем, как его расстреляли: “Я хочу жить! У меня трое детей!”

– Как долго ваш отец находился в этой штрафной роте?

Ванда Цуркан
Ванда Цуркан

– Почти год, с 11 июня 1944 года до 3 мая 1945-го. Они работали не только на лестнице, выполняли и другие тяжелые работы. Например, когда в феврале 1945-го из лагеря совершили побег несколько сотен узников, штрафники копали огромную могилу для тех, кого поймали и уничтожили. Уровень садизма по отношению к ним был неописуемый: избивали кнутами, издевались. Один из охранников ездил на велосипеде и тех, кто не успевал увернуться, убивал ударом ножа. Папа до конца жизни шаркал ногами из-за того, что в лагере вместо обуви носил деревянные колодки.

По свидетельству историка Ирины Щербаковой, последние недели и месяцы перед освобождением для всех немецких концлагерей были особенно тяжелыми, потому что заключенных гнали так называемыми “маршами смерти” от наступающих войск союзников в более дальние лагеря.

– Люди были истощены, умирали. Когда в лагерь вошли американцы, картина, которую они застали, была ужасной. Один из стилизованных мифов о лагерях – это картинка: заключенные радостно приветствуют освободителей. На самом деле выглядело все это очень жестоко. Сразу начиналась месть, суды Линча над охранниками и теми, кто сотрудничал с лагерным начальством. Это есть в воспоминаниях разных людей. А в Дахау, например, американские солдаты, которые были совершенно не готовы к тому, что увидели, тоже принимали участие в таких судилищах, за что были сурово наказаны своим командованием.

Американские военные сразу все записывали и документировали. Кроме того, они приводили в лагеря местное население, считая, что оно должно своими глазами увидеть, что у них тут происходило.

Очень многие узники погибли сразу после освобождения. Пока не начали грамотно лечить людей, просто раздавали еду, и многие умирали, не выдерживая калорийного питания после долгого голода.

Ванда Цуркан отмечает: в советской и мировой истории в послевоенные годы бытовали различные мифы об освобождении Маутхаузена.

Обложка книги Юрия Цуркана
Обложка книги Юрия Цуркана

– Была история о восстании: якобы узники сами себя освободили и даже поехали на грузовике в сторону Чехии, чтобы позвать на помощь американцев. А какое там могло случиться восстание? Там же был очень жесткий режим, огромное количество охранников, одни только проверки четыре раза в день!

И таких фальсификаций было достаточно много, поэтому в 1965 году товарищи по заключению попросили папу написать книгу о лагере. Он потом признавался другу в письме, что плакал, когда ее писал. Но только наедине с самим собой. Рассказывая об этом нам, он всегда был очень сдержан. Папа хотел, чтобы люди узнали о жестокости эсэсовцев и капо, о стойкости узников, взаимовыручке пленных из разных стран, о долге сохранения человеческого достоинства перед лицом неминуемой гибели. Сохранение внутренней целостности, несмотря ни на что, выживание на пределе человеческих возможностей в нечеловеческих условиях, надежда, когда надежды нет, – это главное в истории моего отца.

Сохранение внутренней целостности, выживание на пределе человеческих возможностей в нечеловеческих условиях, надежда, когда надежды нет, – главное в истории моего отца

Когда книга уже готовилась к изданию, ее выходу в свет пытались помешать. Якобы Юрий Цуркан идеализировал плен, писал о своих товарищах по лагерю как о героях! Говорили: а если во время следующей войны каждый теперь будет думать, что в плену можно выжить, и захочет сидеть в лагере? В Одессу, где должна была выйти книга, из Москвы специально приехал редактор военного отдела “Известий” Валентин Гольцев. Он настаивал на том, чтобы книгу вообще не издавали. Папа дал ему мощный отпор, долго с ним спорил, написал жалобу в ЦК КПСС. Потом оттуда звонил начальник отдела, извинялся перед папой, сказал, что Гольцеву сделали внушение. Книгу выпустили, но издатели все-таки испугались и вдвое ее сократили, а вместо 50 тысяч планировавшегося тиража выпустили только 5 тысяч. И весь этот тираж за три дня выкупили в одесских магазинах! А в полном виде я переиздала эту книгу только в 2017 году.

– Что происходило с Юрием Цурканом после освобождения?

– Папа не стал ждать полного освобождения лагеря. После первого прихода американцев они с другом взяли на складе два пистолета, переоделись и пошли в сторону Вены, где находились советские войска: скорей бы добраться до своих, а потом домой! Он же не знал, что его еще пять месяцев будут проверять свои. Полного освобождения он дождался только в октябре 1945 года: восстановили в звании и уволили в запас. До этого момента мама даже не знала, что он жив.

Найдя в 2017 году его фильтровочное дело, я с удивлением прочла, что он находился в лагере НКВД под Веной, а потом и в других советских пересыльных лагерях. Те же, кто не мог доказать, что не сотрудничал с немцами, сидели еще год, а некоторых и просто судили за “предательство”. Так относились к бывшим пленным: были ведь всякие указы Сталина, считалось, что лучше застрелиться, чем сдаться в плен.

Юрий Цуркан. 1941год
Юрий Цуркан. 1941год

Позже в письме другу папа писал: он очень жалеет, что вернулся с войны живым, смерть была бы лучше, чем те унижения, которые ему пришлось пережить после освобождения из Маутхаузена. Он же был летчик от бога, в самые первые дни войны сбил немецкий бомбардировщик, получил за это орден Красной Звезды! А из-за того, что был в плену, он больше никогда не мог летать, и даже с инструкторской работы, если удавалось устроиться, его вскоре увольняли. Он всю жизнь работал на самых тяжелых физических работах, куда брали, невзирая на анкету: ковал цепи на заводе, был дубильщиком кожи, ездил на Камчатку, два года работал проходчиком в шахте на Донбассе. Вот это самое страшное: мало того, что он прошел концлагерь, так еще и любимым делом больше никогда заниматься не мог. Правда, папа был мужественным человеком и никогда не жаловался, – рассказывает Ванда Цуркан.

По свидетельству историка Павла Поляна, при репатриации избыточно недоверчивое отношение со стороны советских спецслужб было именно к узникам нацистских концлагерей.

– Им приходилось преодолевать более сильное недоверие, чем заключенным из лагерей для военнопленных или остарбайтеров. Идея была проста: если ты выжил в таком страшном месте, значит, наверняка был предателем, сотрудничал с немцами. Особенно жесткой была такая позиция по отношению к евреям: как же ты выжил-то – не могло этого быть, немцы этого не допускали!

Но, кстати, внутри лагерей между узниками действительно шла очень жестокая борьба, с предательствами и провокациями, за те места, которые могли что-то определять в лагерной жизни. От того, кто будет писарем или капо, зависели жизни. Есть воспоминания Дмитрия Левинского: когда он попал в Маутхаузен и был уже фактически доходягой, при смерти, его спасли вот такие люди, подменив ему документы, и благодаря этому он уцелел.

Историк Ирина Щербакова подчеркивает: для того чтобы управлять десятками тысяч людей, в лагерях создавались специальные структуры из самих же заключенных: старосты лагеря, внутренняя лагерная полиция, капо, старосты бараков.

Ирина Щербакова
Ирина Щербакова

– Эсэсовцы всегда использовали принцип “разделяй и властвуй”. Таким образом, среди заключенных возникала иерархия. В Маутхаузене наверху этой иерархии находились посаженные по разным причинам австрийцы и немцы, а в самом низу – евреи; с небольшой разницей, но тоже лагерными париями были советские граждане, кроме тех, кто откровенно сотрудничал с начальством. Этнические группы натравливали друг на друга. В этом смысле мифом являются представления об однородности лагерного сообщества, героическом сопротивлении, международной солидарности: та глянцевая картина, которую так рьяно создавали советская история и культура.

Замалчивалось происходившее с людьми после освобождения: проверки, фильтрация, СМЕРШевские допросы, пятно на биографии

Вокруг немецких концлагерей вообще много мифов, как и много было умолчаний по этому поводу, особенно в советской традиции. Замалчивалось, например, то, что происходило с людьми после освобождения: все эти проверки, фильтрация, часто очень жесткая, СМЕРШевские допросы, лагерь как пятно на биографии. В Бухенвальде, например, после его освобождения располагался советский спецлагерь НКВД, и, выйдя из немецкого концлагеря, люди попадали туда. Фильтрация делила бывших узников на разные категории, и труднее всего были судьбы советских офицеров. Возникали вопросы о том, когда и как они сдались в плен. И многие старались говорить, что попали в плен ранеными, в бессознательном состоянии, даже когда это было не так. Военнослужащий фактически не имел права сдаться в плен: он автоматически становился предателем родины. И часть этих людей оказывалась в СССР на каких-то принудительных работах, а часть – в ГУЛАГе. В период хрущевской “оттепели” началась их частичная реабилитация.

В начале 2000-х годов мы, сотрудники “Мемориала”, участвовали в международном проекте по записи устных свидетельств выживших людей, успели взять несколько сотен интервью. Некоторые из них стали частью новой экспозиции в мемориале Маутхаузена. Это рассказы заключенных о том, что они там пережили. Так что мы знаем, какой сложной, противоречивой и трагической бывает эта память, и плакатная солидарность в таких местах – достаточно редкое явление, – утверждает Ирина Щербакова.

Впрочем, солидарность в лагерях все-таки существовала, пусть и не плакатная. Ванда Цуркан уверена: если бы не взаимопомощь узников, ее отцу не удалось бы выжить в Маутхаузене.

– Штрафникам на “лестнице смерти” запрещалось пить воду, ведь для этого надо было отойти к источнику, а это рассматривалось как попытка побега. Но им на помощь пришли команды, работавшие в каменоломне и окрестностях: оставляли для них воду в консервных банках в траве у обочин.

Каменоломня в Маутхаузене, лето 1944. Юрий Цуркан на переденем плане
Каменоломня в Маутхаузене, лето 1944. Юрий Цуркан на переденем плане

Испанцы, работавшие в каменоломне, сообщили папе и его товарищам, чтобы те не боялись брать самые большие камни: в них они выдалбливали полости, чтобы уменьшить вес.

А еще другие узники делились с ними едой: не лагерным пайком, нет. Просто многие (но не евреи и не русские) имели право получать посылки из дома, и от Красного Креста бывали посылки. Без дополнительного питания никто из штрафников не выжил бы. Штрафники были героями этого многотысячного лагеря, и все, кто как мог, старались им помочь.

А вообще, вы знаете, ведь там, в лагере, была своя жизнь, невероятно тяжелая, но все-таки жизнь! У них там был оркестр, по праздникам проходили концерты, а иногда даже шахматные турниры и состязания боксеров. Это невозможно себе представить, но все это было!

“В основном первый концерт удался на славу, – пишет Юрий Цуркан в своей книге. – Мест не хватало, многие влезли на шкафчики для посуды, словом, примостились. Трио: скрипка, виолончель и баян, – исполнили много советских песен. Вокруг родные лица, доносится любимая музыка, и мы на время забыли, где находимся, забыли о наведенных на лагерь пулеметах, забыли, что, возможно, через час нас выгонят на поверку и придется стоять под холодным ветром, пока блокфюреру не заблагорассудится скомандовать отбой. Казалось, исчез запах горелого мяса, постоянно проникавший в блок и отравляющий наше сознание”.

Первые судебные процессы над служащими Маутхаузена прошли весной 1946 года: 58 смертных приговоров (9 затем заменены пожизненными сроками), 3 пожизненных заключения. Суды по персональным делам продолжались вплоть до 70-х годов ХХ века. На месте бывшего лагеря сразу после войны создан мемориальный музей. В Австрии посетить это место обязан каждый школьник.

Оригинал

Опубликовано 07.05.2020  13:13

Историк Дариуш Стола об отношении поляков к Холокосту

Дариуш Стола: «Идея тотального убийства была нацистским вкладом в восточноевропейскую практику погромов»

ПОЛЬСКИЙ ИСТОРИК О СЛОЖНОЙ ТЕМЕ — ОТНОШЕНИИ ПОЛЯКОВ К ХОЛОКОСТУ

текст: Сергей Машуков (colta.ru)

Detailed_pictureПольша, 1939 г.© Getty Images

22 апреля в Международном Мемориале в рамках цикла «Поверх барьеров — Европа без границ», организованного при поддержке представительства ЕС в России, состоялась лекция профессора Польской академии наук, историка и экс-директора Музея истории польских евреев в Варшаве Дариуша Столы. В лекции историк рассказал о том, как формировались дискуссии о Холокосте в Польше с 1940-х годов по настоящее время. Важным сюжетом лекции стал анализ современной политики памяти в Польше и дискуссий о том, что историческая педагогика может быть повернута в сторону более позитивного и героического восприятия собственной истории. Со Столой поговорил Сергей Машуков.

— Какова специфика восприятия Холокоста в Польше в последние годы?

— В Польше существует долгая традиция дискуссий о Холокосте, главным образом, реакции на него поляков-христиан. И тут есть три вопроса. Во-первых, как мы можем оценить эту реакцию? Во-вторых, какой вид коммеморации жертв более предпочтителен — например, в таких местах, как Аушвиц? Скажем, должны ли в этих местах присутствовать христианские символы? Аушвиц — крайне проблематичное в этом смысле место: он был и концентрационным лагерем, и лагерем смерти, 90% жертв были евреями, но было и значительное число неевреев — поляков или советских заключенных. Наконец, третий вопрос — о собственности жертв и компенсациях.

Эти дискуссии начались еще во время войны, в 1941–1942 годах, с массовых убийств евреев, когда польские подпольные организации и польское правительство в Лондоне начали обмениваться мнениями о ситуации. Сперва они просто не могли понять, что происходит: их знания были крайне фрагментарными. Потребовалось несколько месяцев, чтобы осознать, что существует план по уничтожению всех евреев.

Дальше возник вопрос, какой должна быть реакция на это польского подполья, правительства в изгнании и христианского мира в целом. И тут существовали разные позиции: кто-то утверждал, что это немецко-еврейские отношения, что у поляков своя война, что евреи не были нашими союзниками, поскольку сотрудничали с советскими войсками, когда была взята восточная половина Польши. Но была и другая позиция: это наши сограждане, и им необходимо помочь.

Что происходило с этими вопросами позднее? В первую очередь, очевидно, что для открытых и честных дискуссий исключительно важны демократия и свобода слова, так что в годы коммунистического режима они были невозможны. Не только из-за цензуры, но и из-за того, что некоторые не хотели навредить таким образом польскому подполью. Так что по-настоящему эти вопросы были подняты только в конце 1980-х и после 1989 года. В частности, в 2000–2002 годах состоялась громкая дискуссия с большим арсеналом аргументов и большим объемом фактического материала в связи с выходом книги польского профессора, живущего в США, Яна Томаша Гросса об убийстве евреев в маленьком польском городке Едвабне.

Но в последние годы в этой сфере можно наблюдать некоторый регресс, и, возможно, это связано с тем, что преимущество сейчас на стороне у тех, кому не очень симпатична сама идея открытых дебатов. Знаком этого регресса можно считать закон 2018 года, когда правительство попыталось пресечь дискуссию о польской реакции на Холокост. В конечном счете под давлением международной общественности эта попытка провалилась, но я и мои коллеги полагаем, что люди теперь будут дважды думать, прежде чем касаться хоть как-нибудь этой темы.

Дариуш СтолаДариуш Стола© M. Starowieyska / Museum of the History of Polish Jews

 

— Вы упомянули Яна Гросса и его книгу «Соседи», посвященную событиям в Едвабне. Долгое время считалось, что погром был делом рук немцев, но работа Гросса убедительно показывает, что основная ответственность лежит на местных жителях. Вы написали статью, где утверждаете, что важнейшую роль здесь сыграло то, что Польша оказалась между двумя тоталитарными странами: Германией и СССР. Каким образом давление со стороны СССР могло подталкивать людей к коллаборационизму?

— Прежде всего, надо сказать, что и в довоенной Польше антисемитизм был распространенным явлением. Некоторые партии (например, национал-демократы) декларировали это довольно-таки открыто и агрессивно.

Но если мы сравним два периода — сентябрь 1939 года и июль 1941-го, то мы увидим существенную разницу. В 1939 году в Польшу вторгаются немцы. Германия берет себе одну часть Польши, СССР — другую. Но в 1939 году погромов нет, в том числе и в Едвабне. В 1941-м их уже множество. Американские коллеги насчитывают около 200 погромов и других актов насилия против евреев летом 1941 года на территории той части Польши, которая отошла к СССР. И вопрос, который тут возникает, таков: почему в это время происходит столько случаев насилия против еврейского населения там, где в 1939 году ничего подобного не происходило?

Я не считаю, что это связано исключительно с местью за то, что евреи сотрудничали с советской властью, хотя действительно какая-то часть евреев это делала. Версия мести невозможна еще и потому, что погромы затронули евреев, которые были явно невиновны ни в каком сотрудничестве, — в частности, детей и стариков. Так что, возможно, часть людей руководствовалась действительно местью, но определенно не все.

Я утверждаю, что в тот период, когда эта территория входила в состав СССР, здесь ухудшились этнические взаимоотношения. В этом и состояла советская политика: они сталкивали одну этническую группу с другой. Происходило формирование образа поляков как хозяев, дискриминировавших другие группы в межвоенный период, что до определенной степени правда: меньшинства действительно дискриминировали. Но волна насилия со стороны СССР с убийствами людей и депортациями в Сибирь в значительной степени ухудшила отношения между народами. Это следует и из того, что только за часть еврейских погромов в 1941 году отвечают этнические поляки. Аналогичная ситуация была и на территориях, где доминировали украинцы, литовцы или румыны.

— Но вы пишете, что погром в Едвабне в 1941 году — это особый случай…

— Да, это не напоминало обычный погром. В Восточной Европе с XIX века есть продолжительная история погромов. Типичный погром всегда сопровождался небольшим числом убийств и гораздо большим масштабом разрушений и грабежей. Но в Едвабне мы видим явную интенцию убить всех евреев. В частности, была организована охрана, чтобы исключить возможность побега евреев из города. Ничего подобного раньше не было — даже в 1919 году, во время Гражданской войны, особенно на Украине, когда происходило множество погромов, об уничтожении всех евреев речи не шло. Я полагаю, что эта новая идея тотального убийства была нацистским вкладом в восточноевропейскую практику погромов. Вероятно, таким образом возникла доктрина по «окончательному решению еврейского вопроса».

Таким образом, преступление в Едвабне было следствием особого сочетания факторов: существовавших ранее антиеврейских предрассудков и ненависти, которые усиливались стремлением отомстить за предполагаемое сотрудничество евреев с советской администрацией, ухудшения отношений между этническими группами при советской власти и поощрения со стороны нацистов. События в Едвабне не могут быть объяснены только одной причиной.

Музей истории польских евреев в Варшаве
Музей истории польских евреев в Варшаве© M. Starowieyska, D. Golik / Museum of the History of Polish Jews

 

— История Польши — это, с одной стороны, история страны, ставшей жертвой нацистского режима, с другой — непростой феномен соучастия в насилии против еврейского населения. Как эта полярность сказывается на политике памяти?

— Это общая проблема для всей Восточной Европы. В первую очередь, из-за очень жесткой политики оккупации этих территорий со стороны Германии, существенным образом отличной от аналогов в Западной Европе. Когда я читаю лекции в Западной Европе и Америке, я всегда начинаю с того, что объясняю, как различалась политика нацистов в разных частях Европы. Она состояла, главным образом, из двух компонентов. Во-первых, из расистской идеологии, в рамках которой наихудшей расой считалась еврейская, но славяне — поляки, белорусы, русские — были не сильно выше в этой иерархии. Именно поэтому политика нацистов в Дании, Норвегии или Нидерландах была иной. Во-вторых, Гитлер полагал, что Германия нуждается в пространстве и она должна получить этот Lebensraum в Восточной Европе. Были далеко идущие планы депортации миллионов людей. Мы видим это и по тому, как нацисты обращались с советскими пленными.

Но если вернуться к Польше, то поляки очень гордятся тем, что у нас не было организованной коллаборации с нацистами. В отличие от Франции или Нидерландов, где такой коллаборационизм был именно организован. Это было связано не только с тем, что поляки не хотели вступать в сотрудничество такого рода: этого не хотели и сами нацисты, исходя из своих представлений о том, что поляки — низшая раса. Позднее, в 1944 году, когда нацисты были уже согласны на организованное сотрудничество с Польшей, было слишком поздно: поляки столкнулись непосредственно с нацистскими преступлениями. Коллаборантами была готова стать лишь небольшая часть фашистски настроенных поляков, которые полагали, что главным врагом остается СССР.

Таким образом, в отличие от некоторых европейских стран, Польша воевала с Германией с начала до конца войны. Так что вопрос здесь не в поддержке Германии со стороны Польши, а в том, каково было отношение отдельных поляков к немецкой оккупации. И здесь у нас есть большой спектр различных моделей: от активной помощи евреям до активной помощи Германии. Но и то и другое было явлением все-таки маргинальным.

Большая часть населения не делала ничего специального: люди были заняты выживанием и держались в тени. Так что, с одной стороны, перед нами стоит моральная проблема оценки тех, кто сотрудничал с нацистами или пользовался беззащитным положением евреев для собственной выгоды — например, чтобы ограбить их, изнасиловать или убить. Но мы не знаем, о чем думало большинство поляков, и это серьезный вызов: как быть с теми, кто не вредил, но и не помогал? С другой стороны, нужно иметь в виду, что в оккупированной Польше любая помощь евреям наказывалась смертью, даже если вы просто дали человеку кусок хлеба. А мы не можем требовать от людей героизма.

Благодаря дискуссиям последних лет у нас появились более сложные интеллектуальные инструменты, чтобы дифференцировать различные типы поведения, включая пассивность. Формы этой пассивности различаются: от молчаливого одобрения и получения от ситуации выгод — до молчания, которое сочетается с эмпатией, желанием помочь, но при этом страхом перед наказанием. В размышлениях на эту тему мы в Польше, в общем, достигли существенного прогресса.

Думаю, что это может быть полезным и в других странах. Особенно в Белоруссии, Украине и балтийских государствах. Ситуация в этих странах была очень схожей: жесткая нацистская оккупация и предшествующий антисемитизм. Если говорить о Белоруссии, то там были немецкий и советский террор, тяжелая партизанская война, голод. Но дискуссий о Холокосте в Белоруссии не было. Из-за диктатуры там нет сейчас пространства для свободной дискуссии на сложные темы.

— Вы упомянули как-то о том, что публичная дискуссия о Холокосте в Польше была замедлена политикой коммунистического правительства, которое было больше заинтересовано в том, чтобы акцентировать победу в войне, а не военные трагедии.

— Да, как я уже сказал, дискуссии начались еще во время войны, но были оборваны в 1948–1949 годах. Они возобновились только через несколько десятилетий, когда коммунистический режим в Польше распался. Это показывает, насколько важна для таких дискуссий свобода слова. Не только потому, что цензура препятствовала публикации некоторых мнений, но и потому, что многие люди предпочитали вообще не говорить на деликатные темы: с одной стороны, это могло вызвать проблемы, с другой — могло бы кому-то навредить или поддержать некоторые утверждения коммунистической пропаганды.

Но коммунистическая Польша все-таки во многом отличалась от СССР. В частности, у нас было значительное количество монументов, посвященных жертвам нацистских преступлений, которые явным образом говорили о том, что жертвами были именно евреи. В Советском Союзе такие монументы посвящались абстрактным мирным гражданам страны. Кроме того, были и иные способы коммеморации Холокоста: например, каждый год отмечалась годовщина восстания в Варшавском гетто. В Советском Союзе институционализированное забвение работало значительно эффективнее. Тот факт, что «Черная книга» была запрещена после войны, а члены Еврейского антифашистского комитета были казнены, показывает эту разницу.

Если говорить об акценте на победе, то, действительно, и для СССР, и для значительной части постсоветского пространства Вторая мировая началась в 1941 году и закончилась победой в 1945-м. Это основной сюжет памяти о войне: мы победили в этой войне и спасли мир от нацизма. Что-то схожее было и в коммунистической Польше — как-никак, польские солдаты воевали вместе с советскими войсками в Берлине.

Но после 1989 года основным нарративом стало то, что Польша была оккупирована Советской армией, которая принесла с собой коммунистическую диктатуру. Советские солдаты спасли Польшу от нацистского террора, но не принесли полной свободы, потому что сами не были свободны. Потеряв миф о победе над Германией, Польша стала рассматриваться только как жертва: жертва советского и нацистского режимов. Проблема в том, что гораздо большими жертвами нацистского режима совершенно точно были евреи: 90% польских евреев были убиты, в то время как нееврейского населения погибло около 10%.

Я думаю, что историю Второй мировой можно рассказывать без этой соревновательности, солидарно. Но для некоторых людей это сложно.

— Как вы относитесь к законам об ответственности за отрицание Холокоста, которые существуют во многих странах Восточной Европы?

— Сейчас я критично настроен по отношению к таким законам. Однако раньше — несколько лет назад — я был сторонником этой идеи. Мне казалось, что отрицание такого рода ужасно и заслуживает того, чтобы быть ограниченным. Позднее я понял, что это дополнительное пространство для политиков, чтобы вводить дальнейшие ограничения на исследования и свободу слова. В Польше обратили внимание на то, что если есть такой запрет, то за ним может последовать запрет на искажение истории Холокоста, понятый, например, как табу на любые высказывания о соучастии «польской нации» в нацистских преступлениях, и далеко не ясно, кто является тут «польской нацией»: например, трое польских мужчин, совершивших преступление, станут представлять всю нацию или это только три человека? Это позволило мне понять, что такие законы могут приводить к дальнейшим запрещающим шагам, а это опасно. Сейчас моя позиция, я бы сказал, англосаксонская: я за свободу слова и за осуждение отрицания Холокоста, но другими средствами. Кстати, я не думаю, что борьба с отрицанием Холокоста в Польше в конечном счете эффективна. В основном все это все равно происходит в онлайне, но на иностранных серверах — например, в США, где такие вещи легальны. Так что предотвратить это сложно еще и по техническим причинам.

— Вы однажды сказали, что антисемитизм и память о Холокосте могут уживаться вместе. Не переоцениваем ли мы последовательность и логичность нашего мышления?

— Исследования памяти существенно продвинулись за последние 20 лет. Сейчас мы гораздо больше понимаем, как люди мыслят и вспоминают прошлое. Здесь есть множество источников — важно, что вы узнаете от семьи, соседей, в школе, что вы видите, когда идете по улице своего города, что узнаете из фильмов и компьютерных игр. Обычно знание людей очень фрагментарно, ограниченно. Но важно то, что образы, которые у нас есть в памяти, могут меняться. До 1970-х Холокост не был основной темой Второй мировой. Лишь постепенно он стал, возможно, главным сюжетом этой войны во многих странах.

Я думаю, что каждое поколение смотрит на прошлое по-своему. То, что важно для меня, менее важно для моих детей. Каждое поколение переизобретает прошлое. Здесь хороший пример — феминистская революция: лишь несколько десятилетий назад историки начали понимать, что у женщин особый опыт и что история — так, как она до сих пор писалась, — была во многом историей мужчин. То, что мы смогли изменить эту перспективу, говорит о том, как сильно может меняться наш взгляд на историю. Мы должны быть открыты новым вопросам.

Оригинал

“Но дискуссий о Холокосте в Белоруссии не было. Из-за диктатуры там нет сейчас пространства для свободной дискуссии на сложные темы.”
Примечание политолога Вольфа Рубинчика из Минска (05.05.2020): “Мой опыт участия в научных конференциях ХХІ в. показывает, что дискуссии о Катастрофе возможны в Беларуси. Например, на Международном конгрессе белорусистов 2010 г. обсуждалась тема сопротивления в Минском гетто – кто его инициировал и т. д. Более того, начиная примерно с 2008 г. правительство такие обсуждения в какой-то мере поощряет – не исключено, что и с целью отвлечения от современных общественно-политических проблем. Другое дело, что дискуссии о прошлом (не только о Катастрофе евреев Беларуси) обычно не выходят за рамки довольно узкого круга историков, краеведов, литераторов… Они редко захватывают общество и далеко не всегда влекут за собой какие-то практические шаги”.

 

Опубликовано 05.05.2020  14:40

Алесь Бузіна. ЦУД НА ДНЯПРЫ

Хаўруснікі. Юзаф Пілсудскі і Сымон Пятлюра ў атачэнні польскіх і ўкраінскіх афіцэраў, якіх менавалі «пілсудчыкамі» і «пятлюраўцамі»; Пілсудскі ў маладосці, як і Пятлюра, быў сацыялістам, але здолеў стаць сапраўдным правадыром нацыі

Увесну 1920 г. палякі разам з Пятлюрам захапілі Кіеў. Тая акупацыя запомнілася кіяўлянам канцэртамі, спекуляцыяй на базары, а яшчэ ўзарваным на развітанне мостам.

Войскі палякаў уступілі ў Кіеў 6 траўня 1920 года. Яны ўвайшлі без бою і без помпы, якую можна было б чакаць ад польскага нацыянальнага характару. Акуратныя жаўнеры. Элегантныя афіцэры. Ніякіх рабункаў, расстрэлаў і кантрыбуцый. Гэтаe апошняе нашэсце іншапляменнікаў на Кіеў сваім размераным парадкам да болю нагадвала самае першае ўварванне немцаў у 1918 годзе. Як і немцы, палякі не буянілі – хіба што, у адрозненне ад іх, не сталі мабілізоўваць баб на мыццё вакзала. (Ніхто, дарэчы, апрача немцаў, за ўсе тыя бурлівыя гады не знайшоў часу памыць вакзал – ані пятлюраўцы, ані чырвоныя, што іх змянілі, ані белыя, ані зноў чырвоныя, якія выціснулі белых.) Палякаў ён таксама задавальняў у сваім натуральным антысанітарным выглядзе – мажліва, яны падсвядома адчувалі, што доўга тут не затрымаюцца. У астатнім жыццё адразу наладзілася.

Кіеўскі мемуарыст Рыгор Грыгор’еў, пераседзеўшы ў горадзе ўсе перавароты, пра воінства маршала Пілсудскага пісаў так: «Знешні парадак у горадзе быў адноўлены. Страляніны ў ночы не заўважалася, пра грабежніцтва нічога не было чуваць. Нават хадзіць увечары зрабілася вольна, без усялякіх абмежаванняў, зусім не так, як тое заўжды было раней ва ўмовах грамадзянскай вайны».

Кніга Грыгор’ева «У старым Кіеве» выйшла мізэрным накладам у 1961 годзе. Гэты яе абзац асабліва каштоўны – цудам праскочыўшы праз савецкую цэнзуру, ён намякаў, што іншыя ўлады, якія захоплівалі горад, каліва буянілі. Цяпер пра гэта можна пісаць адкрыта: першае ўварванне чырвоных у студзені 1918 г. павярнулася публічнымі расстрэламі проста ў Царскім садзе (цяпер парк Ватуціна каля Вярхоўнай Рады). Там выкапалі гіганцкую яму і партыямі валілі «буржуяў» – усіх, хто меў прыстойную адзежу ды інтэлігентны твар. Тысячы дзве настралялі за колькі тыдняў.

Пятлюраўцы, якія ўзялі Кіеў у снежні 1918 г., запомніліся самачыннымі вулічнымі расстрэламі афіцэраў, што падтрымлівалі гетмана Скарападскага. Самае нашумелае забойства – генерала Келера – адбылося проста каля помніка Багдану Хмяльніцкаму.

«Другія» чырвоныя – тыя, што ў пачатку 1919-га выбілі Пятлюру і войска УНР – у садзе публічна ўжо не расстрэльвалі. Іхняе ЧК цяпер сарамліва валіла ахвяры за Інстытутам шляхетных паненак (Кастрычніцкі палац). Расстрэльвалі пераважна рускіх нацыяналістаў, карэнных кіяўлян – прафесароў, прадпрымальнікаў і грамадскіх дзеячаў. Але былі сярод іх і 4 тысячы рабочых, а таксама не менш за 1500 сялян, звезеных з навакольных вёсак. Расследаванне камісіі белага генерала Рэрберга па выгнанні чырвоных «устанавіла 4800 забойстваў у Кіеве асобаў, імёны якіх удалося высветліць. З пахаванняў на могілках выкапана 2500 трупаў. Магілы, старэйшыя за 4 тыдні, не раскрывалі. Агульная колькасць забітых дасягае 12 тысяч чалавек» (цытую паводле кнігі «Красный террор глазами очевидцев», Масква, 2009).

Белыя, заняўшы горад у апошні дзень жніўня 1919-га, неўзабаве арганізавалі яўрэйскі пагром. Яны апраўдвалі свае паводзіны тым, што сярод кіеўскіх чэкістаў пераважалі яўрэі. Ночамі «вылі ад жаху» цэлыя будынкі ў яўрэйскіх кварталах. Гэтая сітуацыя ярка апісана ў артыкуле Васіля Шульгіна, які выйшаў тады сама ў Кіеве, у газеце «Киевлянин» (гл. пра артыкул «Пытка страхом» і адказы Шульгіну матэрыял С. Машкевіча – перакл.). Але паводзіны белых я таксама не ўхваляю – больш лагічна было б узяць Маскву, пералавіць чэкістаў, што ўцяклі былі з Кіева, ну а далей з выкананнем усіх прававых норм, з пачуццём, толкам і расстаноўкай, пакараць іх адпаведна дарэвалюцыйным законам. Прававая база для гэтага мелася – напрыклад, расстрэл, прадугледжаны ваенна-палявым судом.

«Трэція» чырвоныя, якія зноў вярнуліся пасля белых, асабліва пабуяніць не паспелі. Дый не было ў іх такой магчымасці – усіх, каго хацелі, пусцілі ў расход яшчэ за «другімі». I толькі палякі нікога не расстрэльвалі, а запомніліся толькі тым, што адмянілі ўсе грошы, якія датуль хадзілі ў горадзе – і дзянікінскія, і савецкія, і УНР-аўскія, увёўшы заміж іх свае. Бабы на базары адразу пачалі хваліць белагвардзейцаў, якія праз колькі дзён пасля свайго прыходу арганізавана абмянялі жыхарам савецкія рублі на дзянікінскія.

Польскае фінансавае новаўвядзенне адразу разваліла тавараабмен. Народ пераходзіў на бартар, мяняючы адзежу на бульбу. І толькі праз некалькі дзён Гарадская дума выклапатала ў новых акупантаў дазвол пусціць у абарот дарэвалюцыйныя царскія грошы. Але іх было мала. Таму польскія жаўнеры выявіліся нуварышамі, купляючы на сваё вайсковае жалаванне за бесцань дарагія рэчы на таўкучках.

Разам з войскамі 3-й польскай арміі, якой камандаваў малады 36-гадовы генерал Рыдз-Сміглы, у Кіеў увайшлі і іхнія хаўруснікі – нешматлікія пятлюраўцы. Гэта была 6-я сечавая дывізія палкоўніка Марка Бязручкі – былога царскага капітана, ураджэнца Бярдзянскага павета, які яшчэ ў 1908 годзе скончыў Адэскую пяхотную вучэльню. Зрэшты, дывізія – гэта гучна сказана. Уся яна налічвала не больш за тысячу чалавек. Дый трымаліся хаўруснікі адчужана, скоса пазіраючы адно на аднаго. Сардэчнасці ў адносінах паміж палякамі і ўкраінцамі не было. Затое праз два тыдні ў Кіеў прыбыў Пятлюра і, па сваёй завядзёнцы, прыняў парад сечавікоў. Парады ён проста абажаў – як кожны цывільны, што ніколі не служыў нават радавым.

А за Дняпром, проста пад Кіевам, ужо праходзіў фронт. Галоўнай забавай кіяўлян было хадзіць вечарамі на дняпроўскія схілы і глядзець, як у сутонні каля Бравароў шугалі артылерыйскія снарады. Увесь Левы бераг яшчэ не быў забудаваны, і панарама адкрывалася куды больш грандыёзная, ніж сёння. Да Кіева снарады палявых гармат не даляталі – далёкая страляніна здавалася чымсьці накшталт феерверка. У Купецкім садзе (каля цяперашняй філармоніі, у якой тады быў Купецкі сход) нават пастаянна грала музыка. Так і запомнілася польская акупацыя – у асноўным вечаровымі канцэртамі пад акампанемент далёкай арудыйнай перастрэлкі ды працуючымі тэатрамі. А яшчэ зеніткамі, расстаўленымі проста на дняпроўскіх стромах.

Ёсць такі раздзел у польскай гісторыі: «Цуд на Вісле». Ён адбудзецца пазней, калі чырвоныя пагоняць з Кіева палякаў і спыняцца толькі пад Варшавай. А гэта быў «цуд на Дняпры» – вычварная вайна, не дужа падобная да вайны, і акупацыя, што нагадвала веснавы паказ мод у выглядзе новай польскай формы.

Ды раптам цуд скончыўся. Чырвоная армія перайшла ў контрнаступ, і палякі здалі Кіеў, як і занялі, без бою, падпсаваўшы пад канец рамантычную легенду пра сябе. Яны ўзарвалі дом губернатара і найстарэйшы ў горадзе Ланцуговы мост, пабудаваны яшчэ за Мікалаем І. Яшчэ два моста яны пашкодзілі, каб затрымаць чырвоных, пасля чаго 10 чэрвеня адбылі на гістарычную радзіму, прыхапіўшы з сабою і Сымона Пятлюру.

Але ж як так выйшла, што Сымон Васільевіч апошні раз з’явіўся ў Кіеве, па сутнасці, у польскім абозе?

Як Пятлюра з Польшчай пасябраваў

Перш чым вырушыць у апошні паход на Кіеў, Пятлюра 21 красавіка 1920 года заключыў у Варшаве саюз з начальнікам Польшчы Юзафам Пілсудскім. Ён прызнаў уключэнне ў склад Польшчы Галічыны, а таксама правы польскіх памешчыкаў на землі, якімі тыя валодалі на Правабярэжнай Украіне да 1917 года. Паводле варшаўскай дамовы, Правабярэжжа заставалася за Украінскай Народнай Рэспублікай, аднак, паколькі польская арыстакратыя да рэвалюцыі была тут найбуйнейшым землеўладальнікам, атрымлівалася, што распаяваныя надзелы пасля перамогі над бальшавікамі зноў трэба будзе забраць у мужыкоў і вярнуць тым, хто ўладаў імі з часоў польскай экспансіі ва Ўкраіну ў ХVІІ стагоддзі.

Цяжка сказаць, як Пятлюра збіраўся выконваць гэты пункт. Усё саманабытае сяляне ўжо лічылі сваім. Хіба што польскія войскі прымусілі б іх вярнуць майно гвалтам. Бо ў самога Пятлюры на пачатку 1920 года ўся армія разам з абозамі і шпіталямі налічвала 7 тысяч чалавек і 10 гармат!

Аднак, заключаючы варшаўскую дамову, Пятлюра быў шчаслівы – упершыню яго прымалі ў іншай дзяржаве як лідара цэлай краіны! З ганаровай вартай і ўсімі ўшанаваннямі, належнымі паводле пратаколу. Гэта быў яго першы і апошні замежны візіт.

Пятлюраўцы ваявалі разам з палякамі супраць галічан

Хрэшчатык, травень 1920 г. Польскае войска ўступае ў Кіеў, арганізавана абыходзячы трамвай

Галічыну Пятлюра палякам проста не мог не «завяшчаць». Галіцкая армія ў гэты момант пасля чарговай зрады стала ЧУГА – Чырвонай Украінскай Галіцкай Арміяй. Пятлюраўцам нават выпадала біцца з галічанамі. Пра гэты факт афіцыёзныя ўкраінскія гісторыкі маўчаць – чарговы раз робяць выгляд, што такога не было.

А вось як апісвае гэты эпізод у мемуарах, што выйшлі ў ЗША, камандзір палка Чорных запарожцаў Пятро Дзячэнка – у 1920-м пятлюраўскі палкоўнік: «5 сакавіка… Ад камісара ды галічан даведаліся, што горад Бэршадзь заняты 3-м галіцкім корпусам. Перад світанкам полк падышоў да сяла Усце, якое знаходзіцца за два кіламетры ад Бэршадзі. Галічане чакалі ворага, бо засады былі выстаўлены, але не дачакаўшыся, паснулі сном праведнікаў… Усяго полк узяў: 4 гарматы, 4 гарматныя скрыні са снарадамі, 2 цяжкіх кулямёты, 15 вазоў і звыш 120 коней. Загадаў выстраіцца галічанам і прапанаваў ім перайсці да нас. Да 50 стральцоў пагадзіліся. Па дарозе камандзір галіцкай батарэі кінуўся наўцёкі. Некалькі казакаў пусцілі сваіх коней за ім следам. Ужо ў сяле загналі ў пастку, але ён саскочыў з каня і пачаў уцякаць гародамі. Трапным стрэлам паклалі яго на месцы».

Пазней некалькі брыгад ЧУГА, калі чырвоныя пачнуць адступаць, перабягуць на бок палякаў. А іншыя – застануцца ў чырвоных. Такая во рэчаіснасць той вайны.

Асаблівай радасці ад таго, што ваяваць даводзіцца поруч з палякамі, у арміі Пятлюры не было. Традыцыйны гістарычны вораг раптам стаў «сябрам». Як пісаў пазней у кнізе «З палякамі супраць Украіны» генерал-харунжы арміі УНР Юрый Цюцюннік: «Яшчэ большай неспадзяванкай для шырокіх колаў украінскага грамадства было тое, што кіраўніцтва ўкраінскім паланафільствам захапіў не хто іншы, а той самы Сымон Пятлюра, які з пачатку 1919 года дэкламаваў “кары ляхам, кары!” з “Гайдамакаў” Шаўчэнкі».

На практыцы гэты халадок у стасунках братоў па зброі выліўся ў тое, што пятлюраўцы скрозь намагаліся нешта ўкрасці ў хаўруснікаў. Той жа Дзячэнка ўспамінаў пра подзвігі сваіх чорных запарожцаў: «Увесь час па шляху праходзілі абозы польскай арміі. У польскім абозе поўна гусей, курэй і свінняў. Відаць, што ўсё гэта не куплялася. Хлопцы-казачаты паводле свайго звычаю пачалі паляваць на ўсё, што кепска ляжала на польскіх вазах. Толькі і чуваць было “пся крэў” ды смех казакоў, калі ўдавалася нешта сцягнуць».

Уваскрэслая Польшча супраць новай Расіі

Патрыятычны польскі плакат 1920 г. «Гэй! Хто паляк – у штыкі!!»; сатырычны савецкі плакат на тую ж польскую тэму

У адрозненне ад Грушэўскага, Пятлюры і іншых «прафесійных» украінцаў, палякі ў 1918 – 1920 гг. праявілі бясспрэчны прафесіяналізм у «разбудове дзяржавы». Польшча ўваскрэсла пасля Першай сусветнай вайны літаральна з небыцця – з трох частак, якія належалі Расійскай, Германскай і Аўстра-Венгерскай імперыям. Амаль паўтара стагоддзя палякі жылі без сваёй дзяржавы. Нават чыгуначныя пуці ў новай краіне былі розныя: у былой «рускай Польшчы» – шырокія, у астатніх частках – еўрапейскія, вузейшыя. Давялося і іх перашываць пад адзін стандарт. Але памяць пра славу старой Польскай дзяржавы, імпэтны правадыр Юзаф Пілсудскі і мноства грамадзян, гатовых ваяваць за ідэю вялікай Польшчы, вярнулі Варшаву на геапалітычную карту Еўропы.

Пасля сыходу немцаў з Расіі ў канцы 1918 года канфлікт новай Польшчы з чырвонай Расіяй быў непазбежны. Палякі хацелі аднавіць Рэч Паспалітую ў максімальных гістарычных межах – з Літвой, Галіччынай, Валынню і Беларуссю. А бальшавікі марылі пра сусветную рэвалюцыю пад лозунгам «Даеш Варшаву!», які намаўлялі крычаць чырвонаармейцаў перад атакай.

Створанае з ветэранаў Першай сусветнай вайны, якія ваявалі ў арміях трох імперый, польскае войска ўяўляла з сябе грозную сілу. У яго было шмат зброі, баепрыпасаў, аэрапланаў і заходніх інструктараў – пераважна французаў. Характэрна, што першую ў гісторыі бамбардзіроўку Кіева з паветра, паводле савецкіх звестак, правялі менавіта палякі 19 красавіка 1920 года. Праўда, выглядала гэта даволі смешна: прыляцела колькі «этажэрак», панакідала лёгкія бомбы, але нічога не разбурыла – адно напалохала.

Чырвоная Армія ў 1920 годзе, наадварот, была надта знясілена двухгадовай грамадзянскай вайной. Яна страціла многа найбольш актыўных байцоў і камандзіраў, стамілася, перажыла эпідэмію тыфу. Дэфіцыт асабовага складу быў настолькі востры, што ў чырвоныя часці, якія перакідвалі на польскі фронт, уключылі нават былых белагвардзейцаў з арміі Дзянікіна, што здалася пад Наварасійскам. Тым не менш гэтае воінства знайшло ў сабе сілы перайсці ў контрнаступ. Здачу Кіева палякамі прадвызначыў прарыў 1-й Коннай арміі Будзённага, якая пераправілася цераз Днепр у раёне Екацярынаслава, дзе яе ніхто не чакаў. Апасаючыся абыходу з поўдня, польскія войскі ачысцілі Правабярэжжа. А з Беларусі вырушыў у наступ на Варшаву Заходні фронт Міхаіла Тухачэўскага. Аднак узяць сталіцу Польшчы не ўдалося. Вайна скончылася нічыёй і Рыжскім дагаворам 18 сакавіка 1921 года, паводле якога Галічына і Валынь засталіся пад Польшчай. Мала хто памятае, што ў якасці суб’екта міжнароднага права яго падпісала не толькі РСФСР, але і УССР – Украінская Сацыялістычная Савецкая Рэспубліка (менавіта ў такім парадку стаялі тады словы ў яе назве). Савецкі Саюз з’явіўся толькі на год пазней. У асадку апынуўся Пятлюра. Яго УНР знікла з карты, а сам ён ператварыўся ў эмігранта. Як напісаў прыкладна ў той час украінскі паэт і дыпламат Аляксандр Алесь:

Ці не маці для нас

І для ўсіх УНР?

Манархіст ты ці левы эсер,

Друг ці вораг ты – мера адна…

І стаіць УНР, як карова дурна.

Пераклаў з рускай і ўкраінскай В. Рубінчык паводле: Олесь Бузина. Чудо на Днепре (14.05.2010)

Ад перакладчыка

Ладную частку спадчыны яркага кіеўскага аўтара Алеся Бузіны (нар. 13.07.1969, забіты 16.04.2015) складае публіцыстыка з дамешкам іроніі, звернутая ў мінулае. На «беларускай вуліцы» нечым падобным займаўся і займаецца Сяргей Крапівін, на «яўрэйскай» – Міхаэль Дорфман. Пераклад нарыса пра польскую акупацыю Кіева прымеркаваны да стагоддзя падзеі.

Далёка не ўсё ў тэкстах Бузіны мне блізка, аднак «чырвоныя рысы» ён не перакрочваў. У 2017 г. абурыла тое, што яго кнігі былі выдалены з мінскай міжнароднай выставы (не без удзелу «Нашай Нівы», якая занесла іх у разрад «антыўкраінскай літаратуры»). Зусім не спадабаліся і адказы «вялікай гуманісткі» на пытанні расійскага карэспандэнта:

– Вы ведаеце, хто такі Алесь Бузіна?

– Каторага забілі?.. Але тое, што ён казаў, таксама ўзмацняла злосць.

 – То бок такіх трэба забіваць?

– Я гэтага не кажу. Але я разумею матывы людзей, якія гэта зрабілі.

No comments.

* * *

Да пяцігоддзя забойства літаратара выданне «Эхо Киева» апублікавала цытаты з артыкулаў А. Бузіны 2010-х гг. Па-мойму, і яны заслугоўваюць перакладу на беларускую. Напрыклад:

Любое грамадзянскае процістаянне калі-небудзь выдыхаецца. Тады людзі азіраюцца наўкол і пытаюць сябе: «За што ж мы білі адно аднаго?» Дзеля чаго ўсе гэтыя ахвяры?

«Хто заплаціць за кроў?» – пісаў кіяўлянін Булгакаў. Ніхто не заплаціць. Значыць, не ліце яе. Ні сваю, ні чужую. Не адмыецеся, якія б «шляхетныя» ідэі вы ні вызнавалі.

Мяне пытаюцца, на чыім я баку сёння. Адказваю: на баку ЗАКОНА і МІЛАСЭРНАСЦІ. Гэта не слабадушнасць. Гэта мая фамільная традыцыя. Мой прадзед па кудзелі – царскі афіцэр – адмовіўся ўдзельнічаць у Грамадзянскай. Мой дзед па мячы – у 1919 г. сышоў ад чырвоных, але і да іншых колераў смуты не прыстаў. Затое адваяваў сваё ў Айчынную.

Апублiкавана 25.04.2020  18:45

Можно ли верить советским газетам?

Вольф Рубинчик. Привет! Сегодняшняя тема не самая насущная, ведь СССР распался почти 30 лет назад (правда, есть мнение, что он живёт в головах значительной части постсоветских людей). Ты предложил тему в связи с воспоминаниями А. З. Капенгута, озаглавленными «Я с детства знал, что газеты могут лгать»?

Юрий Тепер. Не только поэтому, но действительно, прочитанное у А. К. подтолкнуло к разговору о явлении… Не собираюсь с кем-то спорить, кому-то что-то доказывать. Мы с тобой старые «глотатели газет», я старше по возрасту и стажу копания в подшивках. Особенно активно я их перелопачивал в 1990-е годы, когда Национальная библиотека находилась недалеко от Дома офицеров. Газетный отдел и его хранилище размещались в одном месте, можно было заказывать десятки подшивок. Иногда меня пускали в хранилище и я сам их выносил в читальный зал, а затем внимательно изучал.

В. Р. У меня схожая ситуация. Тот зал у главного входа в библиотеку посещало на рубеже веков, кажется, больше читателей, чем ныне; встречал там даже знаменитого спортивного комментатора Владимира Новицкого.

Главный вход 🙂

Ю. Т. Помню высказывание работницы газетного отдела: «Газеты – это настоящая история». Сейчас в Национальной библиотеке бываю редко, но интерес к старой периодике сохранился.

В. Р. Ну, «всяк кулик своё болото хвалит»; архивистка, наверное, сказала бы то же самое об архивных документах. А может, зря мы тратили время? Ведь «газеты лгут»…

Ю. Т. Я не уподобляюсь моему дедушке Аркадию Турецкому, о котором недавно рассказывал (он-то сильно верил пропаганде). Сам могу посмеяться над советскими СМИ. И расскажу анекдот, слышанный в студенческие годы.

В. Р. Давай!

Ю. Т. Сидят на том свете Александр Македонский, Гитлер и Наполеон. Смотрят парад на Красной площади, а Наполеон ещё листает газету «Правда». Проходят советские десантники. А. М.: «Здорово. Мне бы таких, я бы весь мир завоевал». Гитлер: «Ерунда. Разве мои ребята из «Эдельвейса» были хуже?» Едут стратегические ракеты. Македонский: «Фантастика. С ними бы я точно весь мир завоевал». Гитлер: «Мои «тигры» и «пантеры» были не хуже». Наполеон: «Ребята, не о том говорите. Мне бы советскую прессу, я бы власть во всём мире и завоевал, и удержал».

В. Р. Убедительно… Кстати, Буонапарте на самом деле немалое внимание уделял прессе, и вроде бы даже заявил: «Я больше боюсь трёх газет, чем ста тысяч штыков». Жаль, редко ты анекдоты рассказываешь; они сейчас, вопреки твоему тёзке Дракохрусту, в цене… Но ближе к делу.

Ю. Т. Советские газеты всеми силами обслуживали власть. Если правда их не устраивала, она замалчивалась или искажалась. Если искажать ситуацию не было нужды, то появлялась более-менее адекватная фактам информация с ложными комментариями или без них. Парадоксально, но именно такая правдивая информация иногда не вызывала доверия у читателей.

В. Р. Да, вспомним хотя бы вести о гонениях на евреев в странах, контролируемых нацистами, перед 1941 годом… Многие в Беларуси и Украине не верили…

Ю. Т. Я могу привести в качестве примера информацию о мировом экономическом кризисе 1920-30-х годов. Жители СССР зачастую не доверяли сообщениям о массовой безработице, голоде, нищете на Западе – об этом кое-что есть в мемуарах Ф. П. Богатырчука. Мне очень нравится стихотворение (или песня) А. Галича «Мы не хуже Горация», где есть такие строки:

Бродит Кривда с полосы на полосу,

Делится с соседкой-кривдой опытом…

Но одно место я бы изменил.

В. Р. Гм, поистине: «Еврей, который всем доволен, – покойник или инвалид» (С)… И что предлагаешь?

Ю. Т. «Делится с соседкой-правдой опытом». Согласись, для нашей темы очень даже подходит.

В. Р. Да уж… Полуправда – лучший друг «продвинутых» советских газетчиков, и не только советских.

Ю. Т. Продолжим. Проще всего вслед за профессором Преображенским из «Собачьего сердца» сказать: «Не читайте советских газет». Только ведь их всё равно читали и пытались что-то высмотреть между строк…

В. Р. …И сам Альберт Зиновьевич не брезговал публикациями в советских изданиях.

Ю. Т. Если рассматривать газеты как исторический источник, то без них не обойтись. Хочу взять для примера процесс захвата Чехословакии в 1938-39 годах.

В. Р. Почему тебя заинтересовала именно эта история?

Ю. Т. Из-за недостатка в учебниках сведений о втором этапе капитуляции перед Гитлером. С первым мне всё было достаточно ясно: о мюнхенском соглашении-«сговоре» (сентябрь 1938 г.) в СССР писали немало. Но о том, что в марте 1939 г. немцы вошли в Прагу, упоминали без подробностей. Как же Прага сдалась? Ведь в то время чешское правительство старалось не раздражать Германию. Но Гитлеру не нужна была большая страна, даже покорная ему. Было спровоцировано выступление словацких националистов за отделение от Чехии, Прага начала его утихомиривать, Германия вмешалась и потребовала признать независимость Словакии… В результате Гитлер въехал в Прагу как хозяин бывшей Чехословакии.

В. Р. Догадываюсь, почему советские историографы после войны старались лишний раз не упоминать о словацком сепаратизме и капитуляции Праги – чтобы не «сыпать соль на раны» дружественным чехам и словакам, не будить лихо, пока тихо (впрочем, фигуры умолчания не помогли; в начале 1990-х Чехословакия всё равно распалась надвое).

Ю. Т. Так или иначе, всю информацию о событиях начала 1939 г. я почерпнул из газет. Может, в книгах она и была, и даже где-то более подробно, но рассказанное в тогдашних советских газетах меня устраивало; полагаю, в них вряд ли были сильно искажены факты.

В. Р. А я из «Правды» конца 1939 г. узнал о поздравлении, отправленном Гитлером Сталину по случаю 60-летия, и о благодарности второго первому… Также – о «Финляндской демократической республике», проекте Кремля на первом этапе войны СССР с Финляндией, который вскоре тихо испарился (во всяком случае, в школьных учебниках о ФДР не писали).

Ю. Т. Ещё я уточнил для себя вопрос об обстоятельствах вхождения прибалтийских государств в состав СССР летом 1940 г. Здесь вероятность искажений была большей, но основные моменты для меня прояснились благодаря газетам того времени.

В. Р. Наверное, просматривая материалы 1940 года, ты хотел узнать о чемпионате СССР по шахматам?

Ю. Т. Да, это мой любимый турнир, прекрасно отражённый в «Известиях». А подшивки 1939 года смотрел, когда искал материалы о тренировочном турнире «Москва-Ленинград». Точнее, сперва я прочёл о турнире, мало отражённом в литературе, и затем уж решил узнать о «политике». Оправдываться за это не стану – шахматная история была у меня на первом месте.

В. Р. Сейчас иначе?

Ю. Т. У религиозного еврея на первом месте должна стоять Тора. Хотя… разбираюсь в ней меньше, чем в шахматах и истории.

В. Р. Ещё что-нибудь из «политических» событий ты изучал по газетам?

Ю. Т. В памяти отложился процесс Шварцбарда (убийцы Петлюры), устроенный в 1927 г. Что удивило больше всего – практически полное отсутствие цензуры при публикации стенографического отчёта. Это можно понять – о советской власти и коммунистическом движении на процессе речь не шла. В качестве аргументов защиты говорилось о службе Шварцбарда во время I мировой войны во французской армии, о его французском патриотизме. В СССР в то время это была не заслуга – нельзя сказать, что в 1920-е годы очень уж любили Францию (больше сочувствовали Германии). Вспоминаю прикольные стихи В. Маяковского:

У буржуя,

у француза,

Пуд-кулак,

колодезь-пузо –

сыт не будешь немцем голым,

тянет их

и к нашим горлам.

Это было написано чуть раньше, в середине 1920-х. Забавно, что пропагандистские стишата сочетались у Поэта с длительным проживанием в Париже и с известной строкой: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва».

В. Р. «Чисто бизнес, ничего личного»?

Ю. Т. Похоже, что так. Возвращаясь к газетной теме: видимо, плюсы разоблачения петлюровцев и вообще «врагов большевизма» перевесили конъюнктурные соображения.

В. Р. К тому же в 1920-е годы советская цензура ещё не заматерела. В центральных изданиях не боялись печатать материалы внутрипартийных дискуссий, иногда называя вещи своими именами (признавали наличие разных взглядов на развитие страны, «оппозиции» и т. п.). А ты что скажешь об отражении внутриполитической жизни СССР в газетах?

Ю. Т. Начну со стихотворения Бориса Слуцкого, как раз посвящённого этой теме, но там не о 1920-х, а о первых месяцах 1953 года. Отрывок:

Шёл к газетной будке поскорее,

Чтобы фельетоны про евреев

Медленно и вдумчиво прочесть.

Разве нас пургою остановишь?

Что бураны и метели все,

Если трижды имя Рабинович

На одной сияет полосе?

Ещё читал воспоминания какого-то американца о том, как во время Великой Отечественной советские люди (особенно в начальный период войны) по доступной им газетной информации пытались определить реальное положение дел на фронте. Если прежде упоминалось какое-то направление, а затем переставало упоминаться, значит, город заняли немцы.

В. Р. Роль печати в войну – тема необъятная. На ум приходят воспоминания Давида Ортенберга и Ильи Эренбурга… а вот Гавриил Вересов мемуаров о своей службе военным корреспондентом (точнее, литсотрудником газеты-«дивизионки»), судя по всему, не оставил – очень жаль.

Ю. Т. Ортенберга и Эренбурга читал – тема, действительно, обширная, а у нас не докторская диссертация. Я бы сослался на чемпионат Москвы (конец 1941 года), выигранный Исааком Мазелем. Поначалу, в конце ноября, турнир освещался очень подробно: видимо, ставилась задача показать, что после октябрьской паники в Москве продолжается более-менее нормальная жизнь. В декабре, когда началось контрнаступление, шахматная информация потеряла важность и стала появляться всё реже. Сообщения об итогах турнира (окончился уже в январе 1942 г.) я в газетах того времени так и не нашёл.

В. Р. Может, плохо искал?

Ю. Т. Может быть… Но я очень старался – жаждал узнать, как оценивались итоги, что говорилось об игре участников.

В. Р. А о единственном «военном» чемпионате СССР 1944 г. читал?

Ю. Т. Конечно. Дублировать С. Воронкова не собираюсь, но был один интересный момент, который я бы уточнил.

В. Р. Просим-просим!

Ю. Т. Не надо оваций. Просто у А. Котова в его книге «В шутку и всерьёз» (1965) упоминалась его, Котова, партия первого тура с одним мастером. Соперник долго думал уже в дебюте, быстро попал в цейтнот и проиграл. Фамилия мастера не называлась; я подумал, что это мог быть тот самый Г. Вересов. Газета подтвердила мою правоту.

В. Р. Кстати, о чемпионате Москвы 1941/42… Небезынтересно было наблюдать, как в начале апреля 2020 г., на подъёме эпидемии COVID-19, минское издание, недавно именовавшее себя «Советская Белоруссия», старалось делать вид, что «всё под контролем». В частности, его «дочерняя фирма», газета «Рэспубліка», 10.04.2020 употребила «верное средство, свой излюбленный ход» (С) – вспомнила о шахматах: «В просторном зале Школы шахмат ФИДЕ, где идут занятия, атмосфера шикарная…» Но довольно об этом. Газеты конца 1940-х и более поздних времён ты тоже изучал?

Ю. Т. Естественно. Одно время я пытался понять, как СССР относился к созданию Израиля и войне за Независимость. Сейчас это общеизвестно, а в 1980-е почти никто здесь ничего не знал.

В. Р. Ты очень удивился, выяснив, что государство помог создать Сталин?

Ю. Т. Прямо об этом не говорилось. Было понятно, что поначалу Израиль рассматривался как потенциальный союзник. До конца войны за Независимость тон советской прессы если и менялся, то незначительно.

В. Р. А что скажешь об известной статье Ильи Эренбурга в «Правде» (сентябрь 1948 г.) – Израиль, мол, не для советских евреев?

Ю. Т. Ясно, что писал это Эренбург по указке «сверху», но содержание статьи в чём-то было продиктовано и его личными убеждениями.

В. Р. Ева Берар уточняет: «Статья не ставила под сомнение ни легитимности еврейского государства, ни справедливости его борьбы против арабских отрядов». Но, по её мнению, Эренбург посеял сомнение среди евреев как раз тогда, когда нужна была солидарность… А о «борьбе с космополитами» много ли ты узнал благодаря печати?

Ю. Т. Смотрел «Известия» за 1948–49 гг., «Советский спорт» за все годы до смерти Сталина. В спортивной газете ничего не нашёл, в «Известиях» раз или два наткнулся на обсуждение проблемы. Похоже, «Известия» в этом плане недорабатывали. Видимо, надо было расширять период поиска и брать другие газеты. Меня эта тема не сильно интересовала.

В. Р. Ну, я кое-что видел… В том числе и такие «перлы», как демагогическое выступление студентов БГУ против преподавателя Барага («Убрать с дороги космополитов!» в газете «Сталинская молодёжь», 23.03.1949; воспроизведено здесь). Тебя, наверно, больше волновали события в Израиле и вокруг него?

Ю. Т. То, что касалось 1960–70-х – уже не особо. А вот мой приятель Миша Каган говорил мне, что внимательно просматривал подшивки советских газет за время Войны Судного дня…

В. Р. И многое ли можно было из них узнать? Только то, что Израиль – главный враг, а его армия – передовой отряд международного сионизма?

Ю. Т. Не скажи. Факты подавались, по-моему, довольно точно. Но характерен был тон статей и его эволюция. Миша отмечал следующие этапы:

1) Блестящее наступление и разгром сионистского агрессора, полная поддержка «войны возмездия»;

2) Упорные бои; арабы продолжают владеть инициативой;

3) Бои уже на обоих берегах Суэцкого канала (здесь начинает меняться тон; звучит призыв к ООН вмешаться и сделать всё для предотвращения кровопролития);

4) Израиль побеждает, угрожая захватить Дамаск (требование к Израилю немедленно прекратить наступление);

5) Прекращение военных действий.

Не уверен, что всё правильно передал, но суть событий ясна.

В. Р. Неплохая аналитика. Твой друг осенью 1973 г. учился в школе?

Ю. Т. Да, мы с ним одного возраста… Я родился в 1958-м. Но излагал свой взгляд на события Каган позже, во второй половине 1970-х, когда мы играли в студенческих соревнованиях.

В. Р. Где он теперь?

Ю. Т. В 1991 г. Миша уехал в Израиль, связи, увы, прервались…

Хотел бы резюмировать вышесказанное: советские газеты – важный и интересный источник информации для исследователей и просто любопытных читателей. В архивах я не работал. Не уверен, что там всегда есть более полная информация, особенно, когда дело касается шахмат. В любом случае газеты и прочие официальные издания сбрасывать со счетов нельзя. У меня всё.

В. Р. & Ю. Т.

В. Р. Спасибо за беседу. Могу добавить, что зачастую опирался на старые газеты, но назвал бы их скорее «аттрактором», отправным пунктом для исследователей. В принципе, и в советское время всем – прежде всего самим газетчикам – было ясно, что газета может ошибаться или искажать информацию. Уже тогда была в ходу фраза «Газета – не энциклопедия», которая применима, пожалуй, ко всем СМИ, советским и несоветским.

Энциклопедии и архивные документы тоже следует оценивать критически (смотри, к примеру, сколько ерунды о Минске до сих пор фигурирует в «Электронной еврейской энциклопедии», где есть научные редакторы и проч.). Что до свидетельств очевидцев… Я побаиваюсь людей, намеренных «только тебе и только сейчас» выложить о событиях полувековой давности «самую истинную истину», но в таких случаях многое зависит от нарратора, его (её) репутации. Честному человеку верится легче… Вообще, по-моему, исследователь истории должен быть в чём-то «следователем» – владеть основами психологии, дабы понимать мотивы, стоявшие за теми или иными поступками (из поступков же и складываются события). И, разумеется, думать своей головой.

Минск, март-апрель 2020 г.

Опубликовано 13.04.2020 19:38

Отклик

Поскольку ваша беседа выпала на 90-летие самоубийства Маяковского, да и вообще неровно я к нему дышу, я не мог не заметить обсуждение его отношения к Германии и Франции. Сказать, что «бизнеса» совсем не было, наверное, сложно. Но и в Штатах Владимир Владимирыч писал, что «у советских собственная гордость», и в Париже, что «эх, к такому платью бы да еще бы… голову», ну и в Германии и Берлине Маяковский тоже бывал, что не мешало ему писать стихи с надеждами на успех Гамбургского восстания 1923 годаТак что у Маяковского в этом смысле была вполне «интернациональная» позиция. По крайней мере, в своих отчетах о поездках для публики, он представлял их как инспекцию от имени будущего хозяина – победившего пролетариата («Разговорчики с Эйфелевой башней», в принципе, тоже об этом). Процитированные в беседе стихи вполне «рифмуются» с прозаической зарисовкой Маяковского о том, как, во исполнение Версальского договора, французы уничтожали немецкие самолёты (в свою очередь, «рифмующуюся» с «Балладой о перепроизводстве кофе»). А «тянет их и к нашим горлам» – это обычное мироощущение «осажденной крепости» (см. «военную опасность 1927 года», на которую Маяковский тоже отозвался стихами).

Можно было бы поспорить о том, где у Владимир Владимирыча проходит граница между стихами и стишатами,  но это во многом вопрос вкуса…

А насчёт газет я целиком согласен: если делать «поправку на ветер», то они – очень полезный источник.

Пётр Резванов, г. Минск  14.04.2020  15:00