Category Archives: Россия и остальной мир

“Политики просто взбесились”

Откуда такая агрессия у тех, кто обязан быть вежлив? Объясняет психолог Александр Асмолов

Галина Мурсалиева обозреватель «Новой»

Четыре года назад нам казалось, что у представителей политических структур началось массовое помешательство и они индуцируют друг друга и всех нас. Как иначе можно было объяснить невероятный абсурд, который они наперебой предлагали? Вспомните: пытались избавить алфавит от буквы «Ы», запретить чеснок, топот котов, а также предлагали создать внутренний российский интернет под названием «Чебурашка».

Сегодня ситуация уже не такая «веселая». Абсурдные высказывания продолжаются, но из них исчезла кажущаяся беспричинность, и читается общий мотив: защитить государство от всех поползновений населения. Людям, оказавшимся за чертой бедности, представители власти читают хамские нотации и всячески их увещевают, лицемерно призывая «к совести и здоровому образу жизни». Например, знаменитое: министр труда и занятости Саратовской области Наталья Соколова заявила, что прожиточного минимума, который в области составляет 7241 рубль, хватает «для минимальных физиологических потребностей, …макарошки всегда стоят одинаково…», и предложила составить меню, которое сделает всех стройными.

В той же логике, явно не сговариваясь, выступила глава департамента молодежной политики Свердловской области Ольга Глацких, она прославилась монологом о том, что государство никому ничего не должно, оно «не просило рожать» детей… Глава подмосковного Совета по правам человека Марина Юденич пошла еще дальше, заявив на встрече с жителями Королева, что нельзя требовать средства из федерального бюджета. Добила тему депутат Екатеринбургской городской думы Елена Дерягина — она предложила лишить школьников младших классов бесплатного питания, чтобы сэкономить миллион рублей.

Почему они взбесились?

Прокомментировать умонастроения политиков и ответить на другие вопросы я прошу заведующего кафедрой психологии личности МГУ, вице-президента Российского общества психологов, академика РАО Александра Асмолова.

— Диагноз происходящих в стране событий, скорее всего, тот же: нашествие внутренних варваров. Социальное и психологическое варварство — это решения, стремящиеся к простоте, от которых происходит схлопывание и погашение разнообразия в разных сферах. Люди стали больше заявлять о своих правах, критикуют власти. Варварство всегда агрессивно реагирует на все непривычное.

В высказываниях политических деятелей, о которых вы рассказали, поражает неуемный нарциссизм и бесстыдство. В этом же ряду стоит законопроект, предложений сенатором Андреем Клишасом. Этот проект касается защиты исключительно чиновничьего сословия. В нем говорится о введении ответственности за распространение в интернете информации, выражающей явное неуважение в оскорбительной форме к органам государственной власти. То есть за ненормативные высказывания в адрес власти человека могут подвергнуть жестким санкциям, вплоть до посадок.

Это, по сути, говорит о том, что власть чувствует себя униженной и оскорбленной. И это — показатель растерянности власти, она находится в состоянии слабого понимания, как действовать. Она в неопределенности — как ежик в тумане, — в непонимании, что делать, когда пробуждаются разные установки и линии поведения. У нас сегодня начинают прозревать разные слои населения, многие уже не могут всерьез воспринимать мантры, которые практикуют представители власти. И вот найден выход: законопроект Клишаса. Снова варварское, простейшее решение. А по сути — это законопроект, свидетельствующий об агонии нашей власти на самых разных уровнях.

Принимая этот закон, мы неминуемо натолкнемся на политические и психологические риски. В нем заложен эффект запретного плода. Как только вы говорите людям: ни в коем случае не оскорбляйте власти, вступает в дело классический механизм — «не думайте о белой обезьяне». Даже те, кто никогда не позволял себе оскорбления, начнут это делать — пусть негромко, а иногда и про себя или прилюдно — так устроена наша психика. Второе: подобный законопроект — это полная секуляризация нашей власти: нельзя упоминать имя чиновника всуе! Под защитой оказывается весь бюрократический чиновничий слой…

Третье: оскорбительные высказывания представителей власти в отношении подчиненных, да и в отношении общества в целом в последнее время просто зашкаливают. Может быть, пора и их привлекать к ответственности?

В этом законопроекте есть и желание подсюсюкнуть вышестоящим властям. Угадать, угодить, а вдруг понравимся? За этим стоит один из самых тяжелых синдромов России — патологическое невежество и беспредельный конформизм. При этом происходит сакрализация власти, создание ее неприкасаемости, которая всегда идет рука об руку с безответственностью.

У многих назревает особая социальная болезнь — сенильный психоз страны, это психоз опрокидывания в прошлое. Чем больше люди заявляют о своих правах, тем больше власти, боясь непривычности нового, ищут опоры в «светлом» старом. Нельзя забывать о том, что любой культ личности тоталитарного режима всегда подразумевает культ безличности. Все ли помнят, сколько людей сделали донос культурной практикой своей обыденной жизни в 30-е годы? Это — о безличности населения, которое не ропщет, а аплодирует, подобострастно подпевая любому ивану грозному — тирану, диктатору. Чего боится общество?

Петр Саруханов / «Новая газета»

— Есть и другой аспект. У нас сегодня довольно-таки большой сегмент общества в оценках власти использует принцип «презумпции виновности». Это — кипящая лавина, ненависть зашкаливает и накрывает каждого, кто «с этой властью» вступает в переговоры. В их адрес летят гигабайты хамства и проклятий, одна из последних таких волн накрыла недавно Нюту Федермессер. Но люди, которые заняты настоящим делом, рано или поздно столкнутся с необходимостью сотрудничества. У них нет соответствующих полномочий для того, чтобы менять социальную реальность в стране.

— Надо четко понимать: если целый ряд людей делает определенные шаги для создания диалога с властью, то это — их выбор. То, что делают Нюта Федермессер, Александр Сокуров, вошедший в состав СПЧ, — это расширение окон возможностей влиять на происходящие в стране события. Можно сказать, что нынешняя власть пытается насадить Сталина, имеет генезис комитета госбезопасности — и это все правда. Но после этого заявить, что мы все должны придерживаться принципа невмешательства в социальную и политическую жизнь, — это своего рода философия недеяния: поднять руки, отойти в сторону и наблюдать. «Власть отвратительна как руки брадобрея», цитирую, как вы знаете, Мандельштама — разговор об этом не должен быть индульгенцией и оправданием недоверия к тем, кто выбирает возможность изменить ситуацию. Обратите внимание, я никак не критикую тех, кто говорит: я не пойду с этой властью ни на какие коммуникации. Любое понимание свободы начинается с понимания презумпции порядочности тех людей, которые эту свободу отстаивают, даже ценой взаимодействия с властью. Выбор Нюты Федермессер — это ее ценностный и нравственный выбор, и она имеет такое же право на этот выбор, как ушедший мой близкий друг, один из дорогих моему сердцу людей Владимир Войнович, который считал, что ни на какие коммуникации с властью идти нельзя. Той же позиции придерживался и мой учитель, мой названый старший брат, писатель Владимир Тендряков. Мне дорог и ценен как выбор Войновича и Тендрякова, так и выбор Нюты Федермессер и замечательного режиссера Александра Сокурова, чей голос в СПЧ уже услышан.

Главная характеристика нормальной жизни страны — признание права другого человека на свой выбор. Я надеюсь быть точно понятым. По тем же мотивам, что и мои коллеги, о которых мы только что говорили, я принял предложение Михаила Федотова и стал председателем комиссии по науке и образованию в СПЧ. И первым моим шагом был разговор с президентом о том беспределе, который происходит с уничтожением вариативности в системе школьного образования. Эта встреча уже имела определенного рода позитивные последствия. Я рассказываю об этом для прояснения моей личностной мотивации, а не ради оправдания.

— То есть вы считаете общение с властью необходимым, потому что только таким образом можно добиваться каких-либо положительных изменений в стране?

— Как учат нас мастера переговоров, наш с вами век — это век тихой переговорной революции. Это термин Билла Юри, одного из создателей гарвардской школы переговоров, известного аналитика. Переговоры, простите за аналогию, идут даже с террористами. Книга Билла Юри «Путь к согласию: переговоры без поражения» была переведена на 25 языков и стала бестселлером. Суть заключается во взаимной выгоде сторон, где противоположная сторона рассматривается не как враг, а как партнер. Там есть очень важные основные положения: быть «мягким» с людьми и «жестким» с проблемами, сосредоточиться на интересах, а не позициях, и так далее…

— А в чем страхи власти?

— Мои коллеги часто и много говорят о страхах населения, но у нас практически нет ни одной современной работы о страхах власти. В 1927 году великий психиатр Петр Ганнушкин выпустил блестящую недооцененную работу о партийных неврозах, она осталась почти незамеченной. Я бы сделал книгу о неврозах современной кремлевской власти, если бы был не психологом, а психотерапевтом. Неврозы власти — это специальный предмет для анализа. Мнение, например, о том, что, присоединив Крым, Россия усилилась, — это отжившая, старая, архаическая формула. Увеличилось пространство страны, но при этом на самом деле пробудились силы противодействия во всем мире. И власть потом уже начинает рефлексировать — но запоздало. Частая запоздалая рефлексия — это один из признаков нынешней власти, которая долгое время опиралась, да и сейчас опирается на простую логику решений в виде управленческой вертикали. А наш век в целом — век неопределенности, многомерности, коллективного разума, социальных и интеллектуальных сетей — требует когнитивно сложного мышления. Управленческая вертикаль в обществе разнообразия и вызовов неопределенности невозможна.

«Партийные неврозы», о которых писал Ганнушкин, влияют на принятие различных государственных решений. Власть постоянно работает, как канатоходец: идет по тонкому канату, вибрирует между огромным количеством противоборствующих сил. Она делает сегодня многие шаги, которые позволяют использовать жесткий термин — тоталитарный режим. Но если есть возможность трансформации этой власти — эта возможность должна быть использована.

Потому что у нас сегодня остается как минимум два варианта развития: либо сенильный психоз опрокидывания в прошлое — либо тихая переговорная революция.

— Тот же принцип «презумпции виновности», но только не в кипящем, как внутри России, а в ледяном виде, охватил сегодня многие страны мира по отношению к России. Это стало очерченным несколько лет назад, когда был сбит малайзийский «Боинг». Вы тогда говорили «Новой» в интервью, что в мире «происходит психологическая депортация России, и мы все вместе оказались заложниками этой ситуации». С тех пор ситуация обросла новыми слоями холодного презрения.

— Я всегда старался следовать установке Бенедикта Спинозы, одной из тех, что так любил Выготский: «не плакать, не смеяться, не ненавидеть, но понимать». В контексте понимания происходящих событий есть разные перекрещивающиеся линии. Последние события в России вписываются в национал-патриотическую мобилизацию населения: и Крым, и «Боинг», и Луганск привели к мощному взрыву именно таких настроений, которые оформились в слоганы типа «Крым наш!». Но сегодня мы видим, что мобилизационная риторика и установки «в свете политических задач» с течением времени ослабли — они перестают работать, малоэффективны.

Несмотря ни на какие попытки рационализации: придумывания мифов о золотом веке СССР и пробуждении ностальгии по тоталитарным временам, возвращения властного дискурса Сталина, который «решал и обеспечивал надежность будущего», — происходит уникальное явление.

Наше социальное и персональное пространство жизни становится все более разнообразным. Срабатывает известный в социологии принцип силы слабых связей — появляются группы со своим голосом, важнейшими проектами, растет аналитика и критическая рефлексия происходящих событий.

Несмотря на каток устаревающей технологии пропаганды, усиливается прозорливость разных социальных групп. Люди выходят из-под гипноза ТВ, практикующего технологию телененавидения. Интеллектуальные электронные СМИ дают возможность сопоставлять факты. В них меняется видение, расширяется радиус критического мышления, появляется другой язык. Они опираются на понимание социологических сдвигов, их суждения многомерны.

То есть нарастают явления, которые вступают как бы в поединок с варварством, с навязыванием мифа о добром и светлом тоталитарном обществе. Невероятно важно, чтобы аналитики, независимо от того, какую страну они представляют, старались видеть все через призму формулы Спинозы. Многие из них продолжают смотреть на Россию как на монолитную однородную империю зла. Россия не монолитная, не однородная, она, несмотря ни на что, становится все более разнообразной страной. И это не прекраснодушные восклицания: появились уникальные аналитики новых поколений, совсем недавно в Москве прошел Гайдаровский форум, где уже не в первый раз было представлено уникальное разнообразие мнений и подходов просвещенной управленческой власти.

Перемены происходят: меняется развитие порога чувствительности к изменениям, а это — важнейшая вещь для страны, и особенно — для власти. Это не вопрос «быть или не быть», а вопрос «продолжать ли оставаться адаптантами, приспосабливаться или же конструировать иные реальности, идти по пути нарабатывания будущего». Происходит смена установок разных возрастных и профессиональных групп: они надеются на себя, а не на барина. Изменилась даже форма поведения, я вижу 70-летних преподавателей, которые бегут читать лекции с рюкзачками за спиной. На этом фоне многие охранительные действия власти начинают рассматриваться не через оптику агрессии, а через иронию. И тогда власть становится не страшной, хотя у нее есть и это лицо. Власть, не чуящая под собой страны, становится смешной, и понимая это, чтобы не попасть в «маниакальную петлю» — петлю без обратных связей, она все-таки начинает худо-бедно прислушиваться и к фискальным социальным наукам, и к лидерам общественного мнения, экспертам и профессионалам в своих областях. Именно поэтому мне представляется, что у нас сегодня есть основания для некоей доли эволюционного оптимизма. Сколь бы наивным это ни казалось.

Этот материал вышел в № 16 от 13 февраля 2019

Опубликовано 13.02.2019  23:20

Наталья Михоэлс о 1937 годе

2019-01-13 13:38:00

“Отречение от близких становилось реальным фактом”. Дочь Соломона Михоэлса Наталья о 1937 годе

Наталья Соломоновна Вовси-Михоэлс (1921—2014) – театровед, дочь театрального актера и режиссера Соломона Михоэлса (1890-1948), автор книги «Мой отец Соломон Михоэлс» (1997). Текст приводится по изданию: Вовси-Михоэлс Н. Мой отец Соломон Михоэлс. Воспоминания о жизни и гибели. – М.: Возвращение, 1997. – 237 с.ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОДНаступил тридцать седьмой год. Увлекательные беседы во время наших ночных посиделок стали прерываться тяжелыми паузами — прислушивались к каждому неожиданному шороху на лестнице. Толпа гостей заметно поредела, и, когда папа сообщал по телефону: «Мы идем», ни о каких двадцати четырех и даже двенадцати тарелках не могло быть и речи. Отец не уходил к себе вниз, боясь, что за ним придут и нам не удастся попрощаться. Мы сидели, ужинали и разговаривали, как обычно, но обострившийся слух наш был постоянно прикован к входной двери и при каждом стуке мгновенно воцарялось молчание. Ежедневно приходили известия о все новых и новых арестах друзей и знакомых. Напряжение усиливалось, попытки поддержать непринужденную беседу терпели фиаско, фразы повисали в воздухе. Даже Ася, подавленная событиями, на время утратила вкус к развлечениям, и, если не было спектакля, они с папой целые вечера просиживали наверху.

Как-то за довольно ранним ужином, протекавшим в тягостном молчании, папа потребовал бумагу и стал что-то деловито писать. Через пару минут он положил перед нами листок и попросил каждого расписаться. Бумага гласила: «Сей ужин съеден в ночь на 24 октября 1937 года. Настоящим выносим благодарность Нине, которая своим кашлем оживляла шумную беседу во время ужина». Но иногда нервы сдавали и при очередном стуке двери часа в три ночи папа звал меня в коридор и, весь как бы напружинившись, произносил: «Ну вот, кажется, идут…» В один из таких вечеров он попросил меня не отрекаться от него, если его заберут. «Да ты что, папа!» — с ужасом выдохнула я и уткнулась ему в плечо. Так мы и стояли у входной двери в ожидании стука или звонка. Но тогда его время еще не пришло.

Эта папина чудовищная просьба «не отрекаться» от него не была случайностью. И уж меньше всего он мог предположить, что я так могу поступить. Но отречение от близких становилось реальным фактом биографии многих незрелых умов. Школьников учили следовать примеру доблестного героя-пионера Павлика Морозова. Именем юного доносчика назывались школы, улицы, Дома пионеров. У всех нас постепенно опрокидывалось сознание. Естественное, казалось бы, явление — поддержка близких в минуту опасности — становилось подлинным героизмом. Фраза, сказанная отцом, была данью времени. А. Солженицын, по-моему, очень точно отметил: «…именно этот год сломил душу нашей воли и залил ее массовым растлением».

Я училась тогда в седьмом классе, и всех нас из пионеров переводили в комсомол. Перевод совершался автоматически, с соблюдением единственной формальности — от каждого требовалось заявление с просьбой о приеме его в комсомол. Как раз в эти дни мы решили всем классом собраться на квартире одного мальчика, родители которого были арестованы. Назавтра меня вызвал к себе секретарь школьной комсомольской организации.
— Вот ты, — сказал он мне, — в комсомол собираешься, а у тебя друзья — дети репрессированных родителей. Ты сначала подбери себе друзей, а потом мы тебя и в комсомол примем.
И он протянул мне мое заявление.
— Я не выбираю себе друзей по этому признаку, — ответила я и, порвав заявление, вышла из кабинета.
И тут лишь я поняла, что наделала. Шутка ли сказать — порвать заявление в комсомол!
Надо немедленно бежать к папе! Меня охватил настоящий страх, колени дрожали, ноги стали ватные, я с трудом тащилась на Малую Бронную. Страх был так велик, так всепоглощающ, что в первые минуты мне показалось, что в голове все помутилось, мысли путаются. И даже такой само собой разумеющийся вопрос — кто же донес на меня? — не пришел в голову. Узнала я об этом много лет спустя от своей соученицы.

Путь до Малой Бронной показался мне бесконечным. То я видела, как меня в наручниках тащат вниз по лестнице, то рисовался арест отца, которого обвиняют в нелояльном воспитании дочери, и я начала трястись, что меня еще, чего доброго, оставят на свободе, а заберут как раз его. Добравшись кое-как до театра, я первым делом осмотрелась, нет ли поблизости «черного ворона». Машины не было, а в окне кабинета я заметила папу. Целого и невредимого! Когда я, задыхаясь, влетела к нему в кабинет, то после совершения традиционного поцелуйного обряда — так уж у нас было заведено: сколько бы раз в день мы ни встречались, папа всегда целовал нас в обе руки и щеки, а мы его в правую руку и лоб — он спросил, что со мной стряслось.

Я жестом показала то ли на стенку, то ли на телефон — знакомый каждому советскому человеку условный знак, означающий, что кто-то может услышать. Папа понимающе кивнул, и мы вышли из театра.
— Мы пойдем в кафе, там меня ждут Тышлер и Левидов. А по дороге ты мне все расскажешь.
Мы медленно шли по Горького в «Националь». Я в сотый раз повторяла свой рассказ, а папа все переспрашивал: «А он что сказал?», «А что ты сказала?», «Неужели взяла и порвала?» — и, улыбаясь, удовлетворенно кивал головой.
Усевшись за столик с Тышлером и Левидовым и заказав кофе с коньяком, он обратился к своим друзьям со словами:
— Давайте выпьем за мою дочь. Она совершила сегодня акт гражданского мужества.
Все торжественно выпили. Я сияла от гордости. Однако, в чем состоял этот «акт», он никому, даже Асе, не рассказал. Время вынуждало к скрытности. Кто смел открыто высказывать свои взгляды? Даже жене. Даже детям.

В те годы мы отдавали дань времени тем, что не ложились спать в ожидании ареста. Спустя десять лет, в сорок седьмом году, отец, не таясь (не потому, что можно было, а потому, что уже иначе не мог), открыто протестовал против Нининого вступления в комсомол. Один из аргументов меня потряс: «Ты еще поплатишься за это!» Что значит поплатишься? Однако и это пророчество отца сбылось. В 1953 году после сообщения ТАСС об «убийцах в белых халатах» Нину выгнали из комсомола за «активное сокрытие антигосударственной деятельности отца». Решение вынесли на высочайшем форуме — собрании городского комитета комсомола, так как более низкие инстанции не хотели «с этим связываться». Мы были парии, «неприкасаемые».

У Надежды Мандельштам я прочла, что лето тридцать седьмого года они с Осипом Эмильевичем жили «на деньги, полученные от Катаева, Жени Петрова и Михоэлса». Этого я не знала, но, в принципе, как ни старался отец скрыть от нас свое отношение к происходящему, его поведение было весьма красноречивым. Зимой 1937 года сняли с должности директора ГОСЕТа Иду Лашевич. Ида Владимировна была женой известного коммуниста, посаженного по обвинению в меньшевизме, ревизионизме, троцкизме и прочих смертных грехах. Кругленькая, розовощекая, суматошная Ида Владимировна тоже была коммунисткой, что и способствовало ее назначению на место директора театра — не члены партии не могли занимать подобную должность.

Отец уже прекрасно понимал, что механизм срабатывает по неизменной схеме: увольнение — исключение из партии — арест, поэтому в день, когда уволили Иду Лашевич, отец вернулся из театра сумрачный и молчаливый. Наспех поужинав, он сказал, что уходит и не знает, когда вернется. Пришел он около четырех утра. На следующий день повторилось то же самое. Так продолжалось больше недели: чернее тучи уходил он после спектакля и возвращался лишь под утро. Я ничего не спрашивала. А спустя дней десять он тихо сообщил мне: «Взяли Иду Лашевич. После того, как я ушел». И тут он рассказал, что сразу после увольнения он отправился к ней домой. Лашевичи жили в доме правительства на улице Серафимовича. Купив папиросы и водку, отец явился к ней со словами: «Я пришел к вам как мужчина к мужчине. Будем коротать ночь за приятной беседой, попивая и покуривая».

«Я боялся, — рассказывал отец, — что за ней придут, когда она будет совсем одна. Ведь это так страшно — уходить одному. Недаром говорят: на миру и смерть красна. Но мой расчет оказался неверным — я считал, что после четырех уже не приходят, а ее забрали в шесть утра». В эту ночь, после ареста Иды Лашевич, папа совсем не спал. Мы расхаживали с ним по длинному узкому коридору в квартире на Тверском бульваре. Отец курил одну папиросу за другой, главным образом помалкивал, а я разгуливала вместе с ним, совершенно забыв, что завтра в школу, что Эля, увидев свет в коридоре, может обрушиться на меня со скандалом, что уже светает… Меня переполняли гордость от папиного доверия ко мне и гордость за него самого — такого мужественного, благородного, совсем как герой повести «Один в поле не воин» Шпильхагена, которую я тогда читала. В эти минуты я не думала, что нам обоим после бессонной ночи предстоит нелегкий трудовой день. Мы были вместе, и мне все было нипочем. Единственный страх, который преследовал меня в годы самой ранней молодости, — это что папу заберут на улице и мы никогда больше не увидимся.

* * *
Но время шло. Уцелевшие, вернее, временно уцелевшие продолжали отстаивать свое право на «труд и подвиг». Композитор Прокофьев, встретив как-то Михоэлса, сказал: «Теперь нужно только работать. Только работать! В этом спасение!» В те годы, 1937—1938, Прокофьев еще мог найти спасение в работе, хотя официальный поход на искусство уже начался. В январе 1936 года в «Правде» появилась редакционная статья «Сумбур вместо музыки», разгромившая оперу Шостаковича «Леди Макбет», а вслед за этим была напечатана беспардонная критика его балета «Светлый ручей». С тех пор на долгие годы музыка Шостаковича оказалась под запретом как «формалистическая». Отбросив привычное ханжество, власти впервые выступили против не «соцреалистического» стиля в искусстве, начав с самого отвлеченного из всех видов искусства — музыки.

Прокофьева эта кампания почему-то не коснулась. Лишь в 1948 году его имя прозвучало рядом с именем Шостаковича в известном постановлении «О формализме в искусстве». Невзирая на государственные заботы, у товарища Сталина нашлось время собственноручно подписать приказ (!), запрещающий исполнение музыки композиторов-«формалистов» Шостаковича, Прокофьева и многих других. Барственного, надменного Прокофьева ежедневно вызывали на собрания Союза советских композиторов, где он подвергался критике со стороны наиболее безграмотных и бездарных коллег. Особенно усердствовал некто Захаров — специалист по частушкам и горький пьяница. Прокофьев сидел спиной к нему, не оборачиваясь, только шея его заметно багровела. Не выдержав травли, Прокофьев заболел тяжелой гипертонией. Инсульт следовал за инсультом. 5 марта 1953 года, в один день со Сталиным, Прокофьев скончался. Ему было 63 года. Это была та же медленная форма уничтожения, что и в случае с Таировым.

Взято отсюда

О связях Михоэлса с Беларусью читайте здесь 
Опубликовано 14.01.2019  13:10

В. Зайдман. Ответ моим «критикам»

Неладно что-то в «Датском королевстве»

10-01-2019 (15:15)

Вадим Зайдман

“Блогосфера взорвалась…” — это часто употребляемое теперь выражение в полной мере можно отнести к тому, что случилось после моей публикации от 7 января. Ни в каком страшном сне мне не могло привидеться, как болезненно отреагирует ряд читателей на констатацию вполне очевидного и по существу почти никем — кроме самых неадекватных — не оспариваемого факта, что в Украине присутствует такое явление, как антисемитизм.

Дело, точнее, было так. Я всего лишь возразил Игорю Яковенко, написавшему [в связи с заявлением Владимира Зеленского о борьбе за пост президента Украины], что “…тест на юдофобию Украина, похоже, уже прошла успешно”, что он, [Яковенко], чересчур оптимистично оценивает положение дел с антисемитизмом в Украине.

И началось! Что только мне не довелось прочитать в своей адрес! “Дурак”, “идиот”, “украинофоб”, “злостный украинофоб”, “ксенофоб” и даже “нацист”.

Но ближе к существу “полемики”.

Когда я недоуменно спрашивал в комментариях, в чем собственно претензия — ведь вроде никто не отрицает, что в Украине наличествует антисемитизм, выяснилось, что многих возмутило мое определение, что бытового антисемитизма в Украине “выше крыши”.

Прежде всего, даже если это была действительно неудачная, даже несправедливая оценка, это разве достаточное основание, чтобы с такой ненавистью брызгать слюной и адресовать в мой адрес все то, что я привел выше? Я счел нужным в комментарии признать неудачность формулировки, поскольку не владею конкретными данными и потому не могу утверждать — выше крыши или ниже крыши.

Но тут один из зачинателей обструкции очень кстати привел конкретные цифры уровня антисемитизма в разных странах, в том числе и в Украине. Он, очевидно, думал, что сразит меня этими цифрами наповал. По данным, которые он привел (информация 2014 года), в Украине в той или иной степени заражено антисемитизмом 38 процентов взрослого населения. Интересно было бы поинтересоваться у этого блогера — а какой уровень, по его мнению, он считает “выше крыши”? Выше 100 процентов? По моему мнению, более трети населения, зараженного таким недугом, как антисемитизм, — это выше самой высокой крыши. И ссылки на то, что антисемитизм есть почти везде, а где-то и еще выше — это разговор в стиле “сам дурак”. Что антисемитизм есть во многих странах, никто не отрицает, и я не отрицаю, нечего ломиться в открытую дверь. Но разговор в данном случае об Украине, вот за Украину и давайте сейчас говорить. А так — и в СССР в ответ на конкретную критику Западом говорили: “А у вас негров линчуют!”, и Путин после очередного громкого убийства заявляет, что везде убивают. Это что, снимает с него вину за убийства, совершенные по его отмашке?

В Германии, кстати, на которую все мои критики советовали мне оборотиться, и то антисемитизм ниже — 27%, а в США вообще 9%. Вот это, согласен, относительно невысокий уровень. А в Германии я и сам сталкивался с антисемитизмом вплотную — когда дверь нашей редакции обрисовывали свастикой и надписями “Achtung, Juden!”, “Juden — weg!”. Правда, делали эти граффити не аборигены, а наши же переселенцы (потому что немцы русскоязычную газету не читают).

И еще — если уж говорить о Германии. Здесь не делают вид, что антисемитизм в стране изжит, СМИ не замалчивают антисемитские эксцессы, если они случаются (о граффити на наших дверях написали и в городской газете, и вышел репортаж на телевидении), и я совершенно не могу представить, чтобы немцы начали меня обзывать дураком и нацистом, если бы я у них в газете написал о наличии в стране этого зла. Помните, как говорил Жеглов: “Правопорядок в стране определяется не наличием воров, а умением властей их обезвреживать”. Прошла или не прошла страна тест на юдофобию, определяется не количеством в стране антисемитов, точнее сказать, не только количеством, но и в целом отношением общества к этому недугу — терпимое отношение или нет, признается наличие проблемы — или напрочь отрицается, замалчивается. А ставящих диагноз подвергают тотальной обструкции.

Далее.

Некоторые блогеры указали мне, что приведенный мной пример — о водителе, который говорит: “Есть евреи, а есть жиды”, — не засчитывается, поскольку этот человек давно не живет в Украине. Ты давай, говорят, приведи конкретный пример сегодняшнего антисемитизма в стране.

Пожалуйста.

2 февраля 2018 года в газете “Чортківський вісник” города Чертков (Тернопольская область) была напечатана передовица главного редактора издания Марьяны Полянской под названием “Жиди чи євреї?” (как мило, не правда ли — та же формула, что и у нашего водителя!).

Вот заметка об этой скандальной публикации в “Гордоне”, это самый что ни на есть украинский и проукраинский сайт.

А вот об этом же в нашей газете. Обязательно пройдите по этой ссылке, поскольку там приведен скриншот статьи, чтоб не было никаких сомнений в реальности антисемитской публикации.

Замечу, что история эта — это даже не бытовой антисемитизм. Это совсем, как сказал бы старина Мюллер, не бытовой антисемитизм, на уровне кухонных бла-бла-бла — это в газете пропечатано, которую читают тысячи людей (в городе 29 тысяч жителей)! Это действительно пропаганда ксенофобии (в чем некоторые обвинили меня)! А мэр Чорткова развел руками: осуждаем, но ничего не можем поделать — свобода слова, понимаешь! А как же быть с разжиганием национальной розни? Не можем ничего поделать или не хотим поделать? В Германии такую газету если и не прикрыли бы, то оштрафовали точно и вынесли предупреждение.

Ну ладно, мэр Черткова отговорился формальным поводом — свобода слова, мол. А что же жители города не возмутились такой зоологически антисемитской публикацией? Об этом что-то ничего не было слышно. Почему же, если антисемитизм в Украине практически изжит (тест пройден успешно), никто из 29 тысяч жителей Черткова (кроме, возможно, самих евреев, если таковые там есть) не возмутился, не вышел с протестом на улицу?

В Германии общественность уж точно не прошла бы мимо такой публикации — в первую очередь общественность, а уж потом надзорные органы. Потому такая публикация, скорее всего, даже и не могла бы появиться в печати — даже, пожалуй, в каком-нибудь неонацистском издании, во всяком случае столь пещерно антисемитская публикация.

В Германии после такой публикации разразился бы скандал. А граждане и выходцы из Украины, как мы видим, наоборот, устроили скандал по поводу констатации факта наличия антисемитизма в стране. Чувствуете разницу? Больной кричит, когда его ткнут в больное место.

В то же время в феврале прошлого года глава Украинского еврейского комитета Эдуард Долинский, который и сделал достоянием украинской общественности антисемитскую публикацию, рассказал на своей странице в Facebook о еще одном случае, на этот раз акте вандализма, и в том же Тернополе:

“3 февраля 2018 года в Тернополе в очередной раз был осквернен памятник жертвам Холокоста. На памятнике красной краской нарисовали нацистскую свастику и знаки СС. Надпись на памятнике гласит: “В память о святых мучениках — евреях, жестоко уничтоженных нацистскими убийцами и тут погребенных”.

На этом месте было убито более 10 тысяч евреев. В их убийстве, кроме нацистов, участвовала милиция ОУН, затем украинская вспомогательная полиция.

Надо отметить, что акт вандализма произошел на следующий день после того, как в Черткове вышла антисемитская статья “Жиди чи євреї?”. Мэр Тернополя сразу заявил, что это преступление “организовано российскими спецслужбами”.

Сайт Newsru.co.il напомнил в связи с этим инцидентом:

“…В январе этого года израильское министерство по делам абсорбции и диаспоры опубликовало отчет, данные которого свидетельствовали о рекордном количестве антисемитских нападений, совершенных в минувшем году.

В этом документе, где Украина названа лидером постсоветского пространства “по частоте вербальных нападок и насильственных действий в отношении евреев, их собственности, святынь и общинных институтов”, отмечается: в 2017 году произошло “удвоение количества антисемитских инцидентов” в этой стране.

Подобное явление на фоне тенденции к возрождению национализма в Восточной Европе фиксируется на Украине израильскими властями второй год подряд. Речь идет о вандализме в отношении еврейских объектов, таких как кладбища, мемориалы жертв Холокоста, общинные здания”.

Напомню, это была не моя “клевета”, а официальная оценка израильского министерства.

А вот пример, возникший непосредственно во время “дискуссии”, развернувшейся после моей статьи. Его, словно по заказу требовавших примеров антисемитизма в Украине, продемонстрировал один из комментаторов. Блогер Виктор Говоруха написал обо мне: “Один еврей кинулся защищать другого (Щендерович)… Сама история учит нас о зверинной украинофобии евреев. Одна “октябрьская революция”, Голодомор 1932-33 гг. с его Торгсинами и пр. чего стоят…” (орфография блогера сохранена).

И кто-то еще смеет утверждать, что в Украине нет антисемитизма? Когда живуч этот миф, этот КРОВАВЫЙ НАВЕТ на евреев, что это они сделали революцию. Если от ослепления антисемитизмом перейти к конкретным цифрам, то выяснится, что евреев участвовало в революции в процентном отношении не более, чем их было в населении Российской империи. Разоблачению этого мифа, этого навета посвящен двухтомник моего отца [Израиля Зайдмана], там вы найдете эти конкретные цифры:

Евреи и «Советский проект» Том 1

Евреи и «Советский проект» Том 2

А Голодомор был рукотворным детищем Сталина, нисколько не еврея.

Я не раз уже в своих статьях проводил мысль о том, что человечество избежало бы многих бед, если бы люди умели ставить себя на место других людей (или нации, как в данном случае), представить, как кому-то может быть плохо.

Сразу после начала российской агрессии я написал статью “Я — украинец!“, потому что поставил себя на место жителя Украины и представил, что это такое, когда на твою землю вломился оккупант и убивает людей, разрушает дома и т.д.

А вы, судя по большинству комментариев, совершенно не в состоянии поставить себя на место нации, которую преследовали на протяжении двух тысяч лет, которая прошла через Холокост (6 миллионов), не в состоянии понять, почему евреи так болезненно реагируют на любые проявления антисемитизма, отказываясь принимать высказывание “Есть евреи, а есть жиды” и тому подобные за милые шутки.

На совершенно очевидную констатацию мной факта наличия в Украине антисемитизма вы, вместо того чтобы сказать: “Да, это уродливое явление в Украине еще есть, но мы не антисемиты, мы осуждаем эти проявления, нам за них стыдно, будем стараться изживать это в нашей стране (мы же стремимся в Европу!)” — вместо этого вы устроили тут вакханалию ненависти, думаю, сравнимую с атмосферой ненависти, царящей в ток-шоу у Соловьева и других пропагандонов, самую неприкрытую и разнузданную травлю.

Развернувшаяся здесь травля за мнение, отличное от мнения пусть даже большинства, — это за всякой гранью. И ведь случилось это на сайте, который читают в основном люди продвинутые, интеллектуалы, числящие себя либералами, открытыми если не к восприятию, то хотя бы к тому, чтобы выслушать иное мнение. Это такое же ватничество, только с противоположным знаком. А общий знаменатель здесь — нетерпимость к иному мнению и готовность не возражать, а клеймить за него и писать доносы.

Интересно, что нервозность и глухое недовольство я почувствовал в некоторых комментариях уже к своим двум предыдущим статьям — историям из советских времен, где так или иначе была затронута тема антисемитизма. В Советском Союзе, но на территории Украинской ССР. И это уже кому-то не понравилось. Что ж, перефразируя классика, могу сказать: люди как люди, читатели как читатели — умные, образованные, эрудированные — вот только еврейский вопрос их испортил.

Такое гипертрофированно болезненное восприятие темы антисемитизма в первую очередь и свидетельствует о том, что неладно с этим вопросом в “Датском королевстве”. И что тот самый тест, о котором пишет Яковенко, Украина пока не прошла.

А утверждение о моей злостной “украинофобии” после моих статей “Я — украинец!” и “Российский вермахт в Украине” — где уже из самих названий понятна моя недвусмысленная позиция по отношению к путинской агрессии — просто бессовестно.

А вот можете еще посмотреть на первую страницу нашего “Рубежа” от сентября 2014 года, где Путин прямо на “шапке” газеты изображен а-ля Гитлер с рукой, вскинутой в нацистском приветствии. После выхода этого номера мы не только вдосталь наслушались от ватников, какие мы “укрофашисты и жидобандеровцы”, но и потеряли часть рекламодателей — а газета существует только за счет рекламы. Теперь я и с другой стороны узнал, что я, оказывается, нацист.

Читая все эти отклики ненависти, я поймал себя на мысли, что нечто подобное мне уже читать приходилось. И вспомнил: да, в мемуарах, которые начали публиковаться в перестройку, о проработках, которые устраивали неугодным писателям, режиссерам, композиторам их коллеги по творческому цеху, и все как один, в едином порыве клеймили “отщепенцев”…

Еще это можно сравнить с тем, как Андрея Сахарова называли злобным антисоветчиком, а потом — то, что уже у всех на памяти — освистывали его на трибуне Съезда народных депутатов. В эпоху разгула свободы и демократии!

Так что ничего, переживу, я в неплохой компании (я себя ни с кем не сравниваю, я сравниваю ситуации).

Вадим Зайдман

Источник

Об авторе (информация kasparov.ru): Родился в 1964 году в Запорожье. Окончил машиностроительный институт, работал инженером. В 90-е уволился с предприятия и занялся мелким бизнесом. В те же годы выпустил несколько книг для детей и подростков.

В 2001 году эмигрировал в Германию, в Нюрнберг. В 2004 году открыл небольшое бюро путешествий и экскурсий, в конце того же года вместе с отцом начал издавать газету “Рубеж”, которая выходит раз в месяц как в бумажном варианте, так и в интернете.

Опубликовано 12.01.2019  18:33

М. Садовский. СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

От belisrael.info. У нижеследующего материала непростой путь. Он был прислан из Америки в Минск для столичного шахматного журнала в июле 2003 г., но по ряду причин появился не в журнале, а в лунинецком бюллетене «Альбино плюс» (спецвыпуск-ІІ, 2007 год). Поскольку малотиражный «Альбино плюс» мало кто видел, по случаю 80-летию со дня рождения Леонида Соломоновича – род. 26.12.1938 – мы решили перепечатать очерк 2001 года, написанный уважаемым американским писателем. Правда, кое-что в этом очерке устарело: так, в феврале 2017 г. Л. С. Верховский, к сожалению, ушёл из жизни.

* * *

Михаил Садовский

СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

Притяжение и отталкивание людей несомненно происходит по каким-то общим законам, но они пока не обнаружены, а потому за каждую встречу, приносящую нам радость, мы благодарим судьбу, Бога, приписываем это случайности… если же течение жизни позволяет нам не потерять в повседневной толкотне встреченного – должны мы благодарить его, наш избранный предмет, и отчасти себя…

Поэтому сразу же и хочу поблагодарить человека, о котором пишу, за то, что уже не одно десятилетие он «терпит» мою дружбу и неизменно служит мне примером во многом, а прежде всего, в верности таланту своему и преданности жизненному предназначению.

Леонид Верховский – шахматист. Довольно поздно он столкнулся с этой, хотел было написать игрой… нет… довольно поздно он выбрал для себя этот мир существования и ни разу не изменил ему, не вышел из него и, насколько мне известно, не пожалел о сделанном в 11 лет выборе.

Старший брат показал ему расположение фигур на доске и возможности их передвижения, а дальше обычная история: мальчик отправился в близлежащий районный Дом пионеров. Жили они на Таганке, на Калитниковской улице – печально знаменитое место. Сюда, неподалеку, в годы страшных сталинских репрессий по ночам привозили замученных в подвалах на Лубянке и сбрасывали в общие ямы!.. Простите меня, убиенные, даже писать это страшно…

Первым учителем Лёни был заслуженный тренер СССР Борис Давыдович Персиц, человек замечательный и бесконечно преданный своему увлечению… то ли по стечению обстоятельств, то ли потому, что к этому шахматисту стремились талантливые ученики, – компания подобралась сильная… оттуда вышло в шахматную элиту немало мастеров и самая именитая Алла Кушнир… Было с кем потягаться, померяться силами, и за два года новичок превратился в крепкого перворазрядника…

Увлечение шахматами перевесило всё остальное в мальчишеском мире. Всё. Дела в школе были запущены, шахматы вытеснили и другие увлечения и друзей… родители не знали, что делать… уж если мама затолкала шахматы сына в печку, ворча, – а фарбренен зол зей верн! – чтоб они сгорели!.. – и они сгорели на глазах у мальчишки… от такого запала страсть его вспыхнула ещё ярче…

Биография, не расцвеченная подробностями, превращается в расширенную анкету. Я в то время не был знаком с Верховским и не хочу писать с чужих слов. Упомяну только, что в семнадцать лет Леонид, ещё учась в школе, начал свою шахматную «трудовую деятельность». Ну, а как ещё не казённым языком сказать об этом! Он стал тренером районного совета общества «Труд». Так и возвращают назад эти названия, термины, обороты речи… не ностальгически, не образно, а примитивно-материалистично – машина времени. А говорят, что она ещё не изобретена – пользуйтесь…

В восемнадцать Леонид – кандидат в мастера, и… мне непонятно, почему он не стал играющим шахматистом, гроссмейстером, хотя я догадываюсь и получаю подтверждение…

Глаза. По наследству ли, или… слабое зрение не дало возможности юноше участвовать наравне с другими в шахматных турнирах… «а из-за зрения и бойцовских качеств у меня не хватало», – так резюмирует сам Леонид.

А дальше… когда Лёня поступил в свой первый институт – все радовались – и друзья, и, главное, домашние! Одумался, остепенился, – профессию приобретёт. Мы его поздравили: Историко-архивный институт высоко котировался. Располагался он, как и сейчас Гуманитарный университет, на Никольской улице (безобразно переименованной на время советской власти в улицу 25 Октября), а именно, локально, где существовала Греко-латинская академия, в которой учился Михайло Ломоносов. Центр Москвы. Красивая улица. Прекрасный институт – не уверен, что там преподавали такую же прекрасную историю – наверняка вывернутую наизнанку – годы-то какие!? Самое начало шестидесятых! Но… напротив входа в институт, прямо напротив – был вход в Шахматный клуб, известный всей Москве, и… пропало ученье… Конечно, Верховский посещал не лекции, а клуб, хотя очень увлекался историей, особенно шахмат, и надо сказать, преуспел в этом… мы сначала с ужасом, а потом с интересом наблюдали, как с лёгкостью Леонид сдавал вступительные экзамены в очередной ВУЗ, а потом с такой же лёгкостью бросал его, вернее, оставлял… принося в жертву шахматам, хотя сам, так громко это не именовал… Плехановский, юридический, педагогический…

– Лёнь, ну что ж ты так мечешься? Хоть несколько курсов закончи!

– А зачем?

– А поступаешь зачем? – домашние пилят…

– Лена (жена) хочет…

Семья Верховских. Родители, братья с женами, сестра, дочки Леонида. Конец 70-х – начало 80-х (фото с chess-news.ru )

По меркам советского времени не иметь высшего образования было вроде как стыдно! Особенно гуманитарию, да в Москве… а у него – прекрасная семья, два брата, сестра, отец художник… все при профессиях, все с образованием… учатся…

Мне на первых порах казалось, что я никогда бы так не смог – вообще-то говоря, он был первым «свободным художником», которого я узнал, жил «на вольных хлебах»… печатался в шахматной прессе, был демонстратором на всех крупных шахматных соревнованиях конца пятидесятых-шестидесятых годов, включая Всемирную шахматную олимпиаду (1956 года) и матчи на первенство мира Смыслов – Ботвинник, Ботвинник – Смыслов, Ботвинник – Таль, Таль – Ботвинник…

Его подъём совершался не так заметно для общественности, но он уже был судьёй всесоюзной категории и (одним из пяти) старших тренеров Вооружённых сил СССР, а потом в течение восемнадцати лет старшим тренером общества «Локомотив», а за это общество играли Лев Полугаевский, Борис Спасский, Борис Гулько, Николай Крогиус, Валентина Борисенко, Татьяна Чехова… началась перестройка, развалился Союз, и закончился клубный спорт страны…

В 1976 году во главе сборной команды «Локомотив» он поехал в Лондон на чемпионат мира одноклубников, В 1980 году такое же соревнование намечалось в Стокгольме, но… Верховского вызвали в отдел КГБ общества «Локомотив»…

Как же можно терпеть такое безобразие: cтарший тренер ходит в синагогу! Оправдываться вообще отвратительно и унизительно, тем более – перед кем! Но… рядом с единственной в Москве хоральной синагогой – стена в стену – стояло здание, в котором находилась редакция газеты «Советский спорт» и его шахматное приложение «64»… может быть, он там не случайно располагался, этот спорт, – очень удобно означенному ведомству следить за оставшимися в живых и всё ещё верящими своему, кажется, забывшему о них Б-гу евреями… Верховский печатал свои материалы в популярной шахматной газете и, конечно, проходил каждый раз мимо синагоги… Вас никогда не вызывали на работе в первый отдел или отдел кадров и не спрашивали, что вы делали в означенный день и час в синагоге, церкви, нет? Вы сберегли себе нервы, уважаемый читатель! Эти объяснения не из приятных, смею Вас заверить. Власти нужен не талант – а манкурт, робот, а не творец, пластилин, а не отлитая форма…

Он значительно раньше понял то, что для меня ещё было закрыто… вольный дух шахмат подвигал его к вольнодумству, к прозрению, к стремлению вырваться из этих когтей, и я немало удивлялся порой его высказываниям и аргументам в наших спорах… Он шёл, куда дальше впереди меня, ещё не отряхнувшегося от оболванивающих фраз, вбитых в память догм и лживых постулатов… Его увлечение историей шахмат, как бы непосредственное общение с талантливыми вольнодумцами прошлого, образовывало его вернее всяких институтских кафедр и методических ухищрений, его утверждение в разгар сусловского мракобесия, что «это ещё цветочки по сравнению с делами главного бандита Ленина», звучало для меня тогда кощунственно неубедительно…

Несомненно, способность творить зависит от степени внутренней свободы, и я благодарен моим друзьям и, в частности, Лёне Верховскому за долгие, трудные, нервные споры, за его терпение и доброту… Кстати сказать, это врождённые его качества, оказавшиеся совершенно необходимыми в тренерской работе… А он очень любит малышам открывать увлекательный мир шахмат, предлагать им свои шахматные идеи и радоваться вместе с ними их успехам…

Я помню его необычайную радость от знакомства с выдающимся из выдающихся Михаилом Талем. Случайное знакомство, частое общение в период его первого стремительного поистине сногсшибательного взлёта из неизвестных мастеров в чемпионы СССР (1957 года) и гроссмейстеры в течение одного турнира (!) перешло потом сразу же в самую тесную дружбу, как говорят в России – «не разлей вода». Достаточно сказать, что Верховский, так сказать, из шахматного интереса, познакомил с Талем свою ученицу, перворазрядницу, киноактрису Ларису Соболевскую, и … они прожили вместе семь лет!..

Это было не простое сотрудничество двух шахматистов Таля с Верховским – настоящая дружба. Настоящая. Со смертельными обидами, доверительнейшими беседами, спорами до хрипоты, совместными праздниками, совместным отдыхом, совместной работой…

Замечательная книга Леонида Верховского «Ничья!» (в 1972 году вышла в свет) для шахматистов – бестселлер. Она отредактирована Михаилом Талем и предваряет её предисловие Михаила Таля, а рукопись этого предисловия на пожелтевшей бумаге с выцветшей пастой шариковой ручки хранится у Лёни в отдельном конверте, как реликвия…

Реликвий было много. Он вывез в Нью-Йорк богатейшую шахматную библиотеку. Многие раритеты были известны миру всего в нескольких экземплярах… пожар в доме… огонь и вода… удалось спасти не всё…

Общение с выдающимся мыслителем, великолепным журналистом, остроумным человеком, конечно, изменило Леонида… Его пересказы бесед с Талем не раз заставляли нас не только весело хохотать, но и содрогаться от трагизма ситуаций жизни шахматного гения…

Книга Леонида Верховского «Карл Шлехтер» (в серии «Выдающиеся шахматисты мира») об австрийском шахматисте с предисловием гроссмейстера Льва Полугаевского показала талант автора в ещё более широком аспекте – исторического исследования… «Король ничьих» был мягким и добрым человеком, по мнению Верховского – это было его главным препятствием к шахматной вершине, но он неизменно пребывал на Олимпе… Вот эту историческую справедливость, вопреки наветам разных авторов, и восстанавливал Леонид…

Надо заметить, что он, Верховский, неаргументированно порядочный человек! Если можно перефразировать классика, чтобы выразиться образно, Леонид Верховский с детства, и это совершенно очевидно, был убеждён, что порядочность бывает только единственного – первого сорта, как позднее мы узнали осетрина – только первой свежести!

Он мог и может уступить в чём угодно, по мягкости характера и доброрасположенности к людям, если только это не касается столбовых, так сказать, вопросов, убеждений…

Общение с завравшейся cоветской властью становилось для него всё более тягостным. «Давиловка», которой подвергался Леонид, никак не согласовывалась с его настроениями, не могла ни переубедить его, ни сломать… Его таскали по всем инстанциям и грозили и пугали за то, что гроссмейстер Борис Спасский перебрался на жительство в Париж… он же был в команде «Локомотива», а Верховский – старший тренер… Жизнь со всех сторон становилась всё труднее и горче. Личная трагедия – смерть жены… прогрессирующее падение зрения… невозможность достойно зарабатывать соответственно своей квалификации… обвал рубля и оставшиеся неизданными из-за банкротства издательств шесть (!) заказных книг…

Последнюю точку в его биографии на родине поставила доблестная московская милиция. Он случайно оказался в районе телецентра Останкино, когда там проходила очередная демонстрация и стычка с властями. Его, полуслепого, ничего не понимающего что происходит, схватили, как злостного зачинателя (очевидно потому, что он никуда не бежал и не скрывался, да и не думал) – у нас на бывшей Родине в милиции все такие обходительные и деликатные!.. Его страшно избили, отчего зрение ещё понизилось, и объяснили, взглянув не в документы, а на физиономию, кто он есть, и где ему следовало бы жить!…

Он последовал их совету!

Л. Верховский на фото с chessmatenok.ru

Я в квартире шахматиста. Это ясно. Несколько шахматных досок с крупными (чтобы было лучше видно) фигурами, на экране компьютера шахматная позиция, на столе книги Верховского, выложенные по моей просьбе, – «Ничья», «Карл Шлехтер», «Цугцванг» 1989 года. Они тут не только на русском. Вот на итальянском, турецком, испанском… на стене работы отца маслом, портреты из гальки, фотографии, и говорим мы не только о прошлом – больше о сегодняшнем… Трудно найти учеников, чтобы подзаработать, трудно, дорого издаваться… а рукописи, как совершенно ясно, горят…

Лежит так и не реализованная в России написанная по заказу книга «Таланты-метеоры» о выдающихся шахматистах, чья жизнь была коротка и трагически оборвалась по тем или иным причинам… Американец Гарри Нельсон Пильсбери, венгры Рудольф Харузек и Дьюла Брейер, бельгиец Эдгар Колле, немец Клаус Юнге, мексиканец Карлос Торре…

Некоторые книги Л. Верховского

Он не старый человек и не ограничивает себя в перемещениях по планете… навещает дочку и внучку в окрестностях Рима, другую дочку и внука неподалёку от Больших озёр, а братьев и сестру в Калифорнии… он по крупицам собирает для этого деньги, нисколько не заботясь о своём быте и комфорте – главное, чтобы под рукой были шахматы… Память у него феноменальная, и они нужны ему не для игры – это он делает вслепую, а для того, чтобы поделиться своими знаниями и идеями с другими…

Леонид Соломонович, может быть, мы через интернет найдём спонсора или издателя твоих рукописей?!

Поэтому заявляем о них на сайте zavalenka.com – это не реклама. Я пригласил к себе в гости, на свой сайт, на свою завалинку дорогого друга Леонида Верховского и ещё всех тех, кто хочет поучиться у него играть в шахматы – приходите, тут стоит его бесплатная школа шахматной игры…

Чиновники тоже играют в шахматы, и богатые люди… Может быть, чтобы всем нам стать богаче, надо издать эти книги?

Как же не воспользоваться такой возможностью! Грех великий! Ведь он истинный рыцарь и поэт шахматного искусства…

Нельзя поэтов обижать –

Они, как дети, – беззащитны,

И принижать их нарочито,

Чтобы расплаты избежать.

На свете нет беды страшней,

Чем смерть невинная людская,

И этот грех не отпускает

Ни Божий суд, ни суд людей.

Поэт убитый – горький кол

Навек вколоченный в планету,

Все, все открыты рикошету

И сгинут тайно и легко.

Кто, чтоб себя отгородить,

Бездумно жертвует поэтов,

Забыв начальный из запретов,

Что без души нельзя прожить!..

Возможно, я слишком трагически смотрю на мир, но, очевидно, моя душа заслужила это право, и ей в Бруклине у Верховского так же больно от несправедливости, как было в Москве…

Нью-Джерси, пятница, 7 сентября 2001 года

Опубликовано 27.12.2018  18:48

Страна напуганных атомов по Юдину

Арнольд ХАЧАТУРОВ, Вячеслав ПОЛОВИНКО, «Новая газета»

Профессор Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинки) Григорий ЮДИН рассказал о том, как в России возникает запрос на коллективное действие, почему невозможно заключить «социальный контракт» с государством и когда перестанет работать пропаганда войны.

«Обыденная мораль россиянина строится на цинизме»

— На своей лекции в Фонде Гайдара вы рассказывали про модель homo soveticus, которую часто используют российские социологи. Из нее следует, что основные черты «советского человека» — это пассивность, инфантилизм и патернализм, которые несовместимы с индивидуалистической этикой современного капитализма. Якобы в современной России это до сих пор доминирующий социальный тип. Эту точку зрения поддерживают многие публичные лица: Владимир Путин говорит про «элемент коллективизма» в сердце россиян, Анатолий Чубайс — про неблагодарность населения по отношению к бизнесу. Так ли это на самом деле?

— Есть представление, что в СССР был выведен некоторый новый антропологический вид, причем страшно резистентный. Его ничего не берет, он в состоянии разрушить любые институты, которые нацелены на его трансформацию. Среди его типичных качеств конформность, патернализм, любовь к уравниловке. В общем, малоприятный тип, который у любого нормального человека вызывает отвращение. В основе же всего этого лежит коллективизм и ненависть к индивидуализму, с которыми ассоциируется советский человек.

Здесь мы попадаем в довольно странную ситуацию. Все исследования показывают, что оснований думать таким образом ни о советском, ни о сегодняшнем российском человеке у нас нет. Противопоставление индивидуализма и коллективизма вообще довольно сомнительно с точки зрения социальной науки — ее отцы-основатели скорее были озабочены тем, как совместить то и другое. Но если все-таки пользоваться этой дихотомией, то у современного россиянина наблюдается как раз чрезмерно выраженная индивидуалистическая ориентация. По крайней мере, именно об этом свидетельствуют международные исследования ценностей, которые позволяют сравнивать Россию с другими странами.

Они показывают, что Россия — одна из наиболее индивидуалистических стран.

— С чем это, по-вашему, связано?

— В этом нет ничего удивительного, потому что институты коллективной жизни, которые уравновешивали бы индивидуализм, у нас не развиты. Они в значительной степени подавлялись уже в позднесоветское время, а потом ими вообще никто не занимался. Начиная с девяностых мы строили либерально-демократическое общество, но из этих двух компонентов думали только об одном. Мы импортировали либерально-демократическую систему в урезанном виде — либерализм без демократии.

Главными задачами было построить рыночную экономику, обеспечить экономический рост, создать конкуренцию, вынудить людей быть предприимчивыми под угрозой выживания и научить их, что никто о них не позаботится, если они не позаботятся о себе сами. Сегодня уверенность в том, что помощи ждать неоткуда и каждый должен спасать себя сам, стала для россиян основным принципом жизни.

В результате усилилось радикальное отчуждение между людьми и не возникло веры в коллективное действие.

Демократическая же сторона дела мало кого волновала. Но то, что мы не взяли, считая неважным, и есть самое главное: институты местного самоуправления, местные сообщества, профессиональные группы. Развитием местного самоуправления в 1990-е годы практически не занимались, а потом его вообще начали целенаправленно душить. Не занимались низовой инициативой и профессиональными ассоциациями: напротив, во всех областях, которые традиционно управлялись профессионалами, мы видим теперь бесконечную власть менеджеров и администраторов. Классический пример — это медицина. Врачи по всей стране стонут от объема отчетности, которую их заставляют производить бюрократы. Создается странная извращенная мотивация через выполнение показателей и зарабатывание денег, хотя ни то, ни другое для профессионалов не характерно — профессионалы работают за уважение со стороны общества, потому что их труд признается и ценится.

На фото: Г. Юдин. Автор: Влад Докшин / «Новая газета»

— Но индивидуализм здесь явно не тот, о котором можно говорить в позитивном ключе.

— На недавней лекции меня спросили: каким ключевым словом можно описать российское общество, если это не «коллективизм» и не «индивидуализм»? Так вот, это слово — «атомизация».

С точки зрения социологии важны не индивидуализм или коллективизм сами по себе. Современные общества могут держаться, только если есть разумный баланс между тем и другим. Наша проблема в том, что в России господствует агрессивный индивидуализм, который подпитывается страхом и превращается в жесткую конкуренцию, тотальное взаимное недоверие и вражду. Заметьте, что в России личный успех как раз очень ценится: включите любое телевизионное ток-шоу, там в качестве образцов предъявляются звезды, которые удачно сделали карьеру или бизнес, — а вовсе не те, кто что-то делает для общества.

Мы часто принимаем за коллективизм зависть, неумение поддержать инициативу и развитие другого человека, понять их ценность для себя. Но это как раз проблема отсутствия общей коллективной базы — почему я должен радоваться твоим успехам, если каждый сам за себя? Точно так же уважение к правам других индивидов появляется, только если есть коллективная деятельность по защите общих прав. Только в этом случае я знаю, какова их цена, и понимаю, что от ваших прав зависят мои собственные, что мы находимся в одной лодке.

— Правильно ли я понимаю, что коллективизм «здорового человека» — это не примат группы над индивидом, а наличие в обществе представлений об общем благе? В России к такой форме коллективизма отношение довольно циничное.

— Да, ключевое слово, описывающее обыденную мораль в России, — это именно «цинизм». Весь разговор об общем благе стал неловким: это повод сделать так, чтобы над тобой посмеялись.

Мол, где ты это общее благо вообще видел — ты что, не знаешь, как мир устроен? Такая этическая установка — это и есть следствие отсутствия баланса, результат неразвитости коллективной жизни.

Самое интересное, что мы вообще-то со смехом относимся к пропаганде советского времени, но когда речь заходит про советский коллективизм, то мы почему-то продолжаем этой пропаганде верить. СССР нет уже 30 лет, но мы продолжаем считать, что советские люди были настоящими коллективистами. Хотя что было такого коллективного в позднесоветский период — непонятно. Однако верить в историю про страшного советского коллективиста очень удобно — это позволяет скептически созерцать вместо того, чтобы действовать, а заодно и выдавать себе порцию поглаживаний (ведь я-то не такой, я ценю личность и индивидуальность).

Авторство фото: Влад Докшин / «Новая газета»

«Людям дают по рукам, если они хотят учредить проект»

— Разве современная телевизионная пропаганда не обращается к коллективному бессознательному россиян как раз таки в этих терминах? «Мы с вами в одной лодке», «надо сплотиться» и так далее.

— Конечно, те, кто озвучивает эти послания, хотят, чтобы мы с ними сплотились. Только, говорят нам, не надо сплачиваться друг с другом — это страшно опасно и обязательно закончится революцией.

Положитесь на начальство, поддержите его — и оно защитит вас друг от друга и от коварных врагов.

Российские элиты ни в каких формах не терпят самоорганизацию — она подавляется независимо от того, как настроены люди. Мы видели целый ряд случаев, когда люди самоорганизовывались, чтобы реализовать какую-то (мне, например, совершенно не близкую) ультраконсервативную повестку, и немедленно получали по рукам от полицейских органов. «Не надо, — говорят им. — Мы сами вам скажем, когда выходить на улицу и махать флажками».

— Противники фильма «Матильда», например.

— Да, и масса других случаев. Например, активист Энтео, который, по-видимому, искренний человек и несколько раз за это получил от властей. Все ситуации, связанные с разгонами выставок современного искусства. Каждый раз людям дают по рукам, если они хотят учредить свой проект, независимо от его содержания.

— Получается, что пропаганда транслирует ложный тезис о необходимости сплочения. Но работает ли она, или это все бессмысленно?

— Она работает, только надо понимать правильно ее цель. Цель состоит в том, чтобы преподнести атомизацию как неизбежность. Посыл официальной пропаганды не в том, что мы живем в идеальной стране с безупречными правителями. Ничего подобного — власть говорит нам: «Да, я плохая — просто вам будет еще хуже, если меня не будет, такова жизнь. Каждый человек и каждый политик заботится только о себе, это человеческая природа. Коллективное действие невозможно. Поэтому кто бы ни пришел вместо меня, он будет ничуть не лучше, только он не захочет или не сможет защитить вас от окружающих. Будет хаос и анархия». Основная эмоция, с которой пропаганда работает, — это страх, основной мотив, который она активирует, — поиск защиты.

Главный мыслитель, позволяющий понимать современную Россию, — это Томас Гоббс, который в середине XVII века придумал важную для современного политического мышления конструкцию. Эта конструкция состоит в том, что между людьми постоянно идет война, и единственный способ спастись — это заключить друг с другом общественный договор, в результате которого будет установлена ничем не ограниченная центральная власть, которая защищает нас друг от друга и дает нам безопасность.

Советская пропаганда работала с другими стимулами и другими эмоциями, Гоббс — не ее сценарист.

Авторство фото: Влад Докшин / «Новая газета»

«Говорят, что люди сами виноваты в своих проблемах, потому что они лентяи и бездари»

— Метафора общественного договора очень прижилась и в экспертном сообществе. Нам регулярно рассказывают о том, что власть и население заключили очередной «контракт», в ходе которого россияне поменяли свои политические права на стабильность, процветание, геополитическое величие или что-то еще. Каковы политические последствия мышления в этих категориях?

— Идея о том, что россияне заключают с государством какой-то договор, по которому оно обязуется давать им, грубо говоря, безопасность и колбасу, а они обязуются ему повиноваться, не имеет ничего общего с теорией общественного договора. Потому что эта теория во всех своих изводах отвечает на вопрос «Откуда берется государство?». Это по определению означает, что договор с государством заключить невозможно — ведь государство само возникает только в результате договора.

Мы забываем о том, что государство — это то, что мы сами учреждаем, а не какая-то автономная от нас сила, с которой о чем-то можно договориться. В результате популярной становится теория, в соответствии с которой государство — это просто самый сильный бандит, который сконцентрировал у себя наибольшее количество ресурсов принуждения. Однако это противоречие: если государство — это бандит, то с бандитом нельзя ни о чем договориться, потому что у вас нет никакого способа принудить его выполнять договор. Такой договор ничтожен.

Что здесь особенно опасно? Такой взгляд на мир открывает прямой путь к приватизации государства. Мы начинаем верить, что государство — это действительно люди, которые сидят в Кремле.

Поэтому граждане начинают испытывать целый набор комплексов, которые мешают им требовать своих прав: люди чувствуют себя виноватыми перед государством, потому что не выполняют какой-то мнимый общественный договор, не платят налоги, дают гаишникам взятки и при этом смеют требовать чего-то от государства. Чиновники очень любят их за это стыдить.

Но государство — это не какие-то ребята в Кремле, это мы с вами и есть. Даже тот же Гоббс, когда разрабатывал своего «Левиафана», поместил на фронтиспис книги изображение великана, который состоит из тел людей. Это и есть государство, оно состоит из нас, из нашей коллективной жизни. А раз мы часть государства, то мы в нем хозяева и можем требовать соблюдения наших прав и интересов от тех, кому мы это поручили. Совершенно не важно, платим мы при этом налоги или нет.

— На фоне повышения пенсионного возраста многие, включая представителей либеральной общественности, стали говорить о том, что прежний социальный контракт в России перестал выполняться. У вас нет ощущения, что социальное государство окончательно сломалось, даже просто на уровне риторики?

— А когда в России было социальное государство? Его давно нет даже на уровне риторики, на протяжении всех последних лет распространялась риторика ответственности за самого себя.

Каждый раз, когда возникает какой-то вопрос об обязательствах государства, людям говорят, что они сами виноваты во всех проблемах. Это очень хорошо видно на примере обращения с заемщиками в секторе потребительского кредитования, где мы недавно делали исследование. Когда у заемщиков возникают трудности, им говорят: вы лентяи, бездари, халявщики и сами приняли на себя этот риск. Причем не важно, почему и при каких условиях они брали заем, почему не могут его отдавать, не обманул ли их кто-то и так далее, — в любом случае надо было больше работать и не быть лопухом. Перенос ответственности и постоянная виктимизация человека — это типичный признак отсутствия солидарности. Нам слишком страшно, что с нами может случиться то же, что с жертвой, поэтому мы пытаемся убедить себя: нет, нет, это просто она сама виновата, я не такой, я сильный, со мной такого не произойдет…

— Но разве мы не наблюдаем волну своего рода «новой искренности» со стороны чиновников? Из них то и дело вырываются фразы в духе «государство вам ничего не должно», «работайте больше», «на прожиточный минимум можно отлично жить» и так далее.

— Чиновники, из которых это сейчас полезло, думали так всю жизнь и при случае говорили об этом, просто случай не всегда выпадает. Конечно, сейчас это приходится говорить чаще из-за того, что пришлось проводить пенсионную реформу. Но ведь идеологический ландшафт для повышения пенсионного возраста был подготовлен давно. По всем фронтам социальной сферы мы давно видим ползучую коммерциализацию. В здравоохранении этот тренд сначала был более-менее скрытый, когда все понимали, что врачу надо давать деньги, даже если услуга формально бесплатная. Но сейчас это потихоньку легализуется: от врачей чиновники уже прямо требуют переводить пациентов на коммерческие услуги. Деятельность врачей привязывается к индикаторам эффективности и доходам, которые они приносят. То же самое происходит с образованием и наукой. Так что я не вижу никаких оснований говорить, что у нас есть или было социальное государство. Социальное государство — это поддержка. А у нас есть недоотобранные трансферты.

Полную версию интервью читайте здесь.

Опубликовано 19.12.2018  19:50

Как после войны расправлялись с «праведниками мира»

15.12.2018  Валерий Томилин

После войны началась новая волна сталинских репрессий, особенно против людей, которые жили на оккупированной территории. Вспоминаем их истории в рамках проекта «СССР: как это было на самом деле».

Пройдя нацистский режим и концлагеря, многие не пережили приход «освободителей». Коснулось это и спасителей евреев, тех, кого потом причислят к «праведникам мира».

Рауль Валленберг

Нацисты клеймили его «еврейским псом», а ответственный за холокост Адольф Эйхман считал личным врагом. На него несколько раз покушались и ему приходилось постоянно быть в бегах. Стараниями этого шведского дипломата, по одним данным, спасены несколько тысяч евреев, по другим – около сотни тысяч.

В июле 1944-го был назначен первым секретарем шведского дипломатического представительства в Будапеште. Сразу после этого начал лоббировать выдачу евреям шведских охранных паспортов, которые спасали их от лагерей смерти.

В своем кабинете. Фото из книги «Рауль Валленберг. Исчезнувший герой Второй мировой»

Даже в самые тяжелые времена он не терял присутствия духа. Во время разгула эсесовского террора Валленберг пишет матери: «В общем и целом мы в хорошем настроении и находим радость в борьбе».

А 10 января 1945 года, когда в Будапеште уже шли бои, он лично следил за судьбой подопечных евреев под звуки рвущихся неподалеку бомб. На уговоры остаться в безопасном месте, герой ответил: «Не хочу, чтобы впоследствии сказали, что я сделал не все, что мог».

По воспоминаниям очевидца, Пола Салаи, именно угроза Валленберга спасла Будапештское Гетто. «По словам Валленберга, если вы не остановите это преступление, то будете отвечать за него не как солдат, а как убийца», – слова, сказанные генералу Вермахта, вероятно, уберегли гетто от ликвидации и спасли жизни 97 тысячам человек.

Праведника арестовали 17 января с личного согласия Сталина и передали под «опеку» СМЕРШ. Потом его вывезли из города, а к 6 февраля доставили во Внутреннюю лубянскую тюрьму.

Просоветское венгерское радио «Кошут» 8 марта сообщило, что Рауль Валленберг убит гестаповцами. Но это была ложь – в то время он томился в чекистских застенках вместе с нацистскими преступниками. Это был отвлекающий маневр, чтобы «успокоить» МИД Швеции.

Справка об аресте Валленберга. Фото из книги «Рауль Валленберг. Исчезнувший герой Второй мировой»

Известно, что 24 мая дипломата перевели в тюрьму НКВД Лефортово. Условия там были намного хуже: камеры по семь «квадратов», слабое освещение, антисанитария и вонь, летом – пекло, а зимой – лютый холод, а ко всему прочему – отвратное питание из «каши и кислой капусты».

На допросы его вызвали всего два раза – 17 июля и 30 августа 1946 года. В остальное время он месяцами томился в застенках безо всякой связи с внешним миром. По некоторым данным, полгода – с осени 46-го до начала весны 47-го – его держали во львовской тюрьме Бригидки.

Советские карательные органы обвиняли Валленберга в шпионаже. На его протесты отвечали: если бы правительство Швеции проявляло к вам интерес, то давно установило бы с вами связь. А отсутствие интереса, мол, говорит в пользу вашей вины. Он писал обращения к высшим партийным чиновникам, но они остались без ответа.

Снова перевод на Лубянку – 1 марта 1947 года, и новый допрос спустя десять дней. Очевидец допроса, переводчик лейтенант Кондрашов, вспоминал: праведник выглядел здоровым, на вопросы следователя отвечал уверенно и спокойно, и не проявлял никаких признаков болезни, а допрос выглядел так, будто ничего особо страшного он не совершал.

Глава советского МИДа Вышинский 14 мая пишет Молотову: «поскольку дело Валленберга до настоящего времени продолжает оставаться без движения, я прошу Вас обязать тов. Абакумова (глава КГБ в то время) представить справку по существу дела и предложения о его ликвидации». Ответа не последовало.

Шведская сторона не дремала: она засыпала советское начальство требованиями рассказать о судьбе героя. Уже 7 июля Вышинский отправляет еще одну ноту, а через 10 дней ему приходит ответ Абакумова (он не сохранился). Незадолго до отправки ответа тюремный врач Смольцов составляет рапорт: «Докладываю, что известный Вам заключенный Валленберг сегодня ночью в камере внезапно скончался предположительно вследствие наступившего инфаркта миокарда».

На документе стоит резолюция: «Доложено лично Министру. Приказано труп кремировать без вскрытия».

Оригинал рапорта. Фото из книги «Рауль Валленберг. Исчезнувший герой Второй мировой»

Но мог ли здоровый 35-летний мужчина внезапно умереть от инфаркта? Советские власти, к февралю 1957 года признавшие арест шведского дипломата, уверяли, что да. А вот бывший генерал-майор НКГБ Павел Судоплатов своих мемуарах утверждает обратное: Валленберга отравили.

Согласно воспоминаниям бывшего чекиста, дело зашло в полный тупик летом 1947 года: нужно было ответить шведам, а отвечать было нечего. На высшем уровне было принято решение о ликвидации. Под видом лечения в «Лаборатории-Х» – лаборатории токсикологии под руководством Майрановского – праведнику сделали смертельную инъекцию яда под видом лечения. После этого его останки захоронили в безымянной могиле на кладбище при Донском монастыре.

Можно ли верить Судоплатову? Думается, что да – после смерти Сталина его арестовывали и обвиняли как раз в том, что он организовывал уничтожение людей с помощью ядов, да и человек он был в этой системе не последний.

Теперь встает вопрос – были ли арест и уничтожение Валленберга случайностью? Быть может, советское командование не знало о том, что он спас десятки и сотни тысяч людей и что он не связан с иностранной разведкой?

Нет, знало – об этом говорят вскрытые архивы КГБ. Швеция дипломатически представляла СССР в Венгрии, поэтому к Раулю Валленбергу был приставлен агент, который сообщал обо всех его действиях «в центр».

Как чекисты создали в Беларуси подпольную организацию и сами ее разоблачили

Жертвы советской репрессивной машины

К сожалению, это было далеко не единственное дело против спасителей евреев.

Вильгельм Хозенфельд – немецкий офицер, который спас несколько евреев, в том числе пианиста Владислава Шпильмана (по его автобиографии снят фильм «Пианист»). Его арестовали сразу после войны и он умер в ГУЛАГе в 1952 году, несмотря на прошения поляков в его защиту.

На Ирену Сендлер, спасшую две с половиной тысячи детей из Варшавского гетто, а после прошедшую пытки в нацистских застенках, завели дело сразу после войны.

На многочасовые допросы КГБ героиню вызывали беременной – мальчик родился недоношенным и вскоре умер. И хотя ей удалось избежать лагерей или расстрела, ее детям нельзя было поступать в университет или выезжать за границу, а за Сендлер велся постоянный негласный надзор.

Ирена Сендлер, 1944. Фото из книги «Prawdziwa historia Ireny Sendlerowej »

Владислава Бартошевского, одного из лидеров «Жеготы» – организации, занимавшейся спасением евреев, с перерывами продержали в застенках с 1946 по 1954 год по сфабрикованным обвинениям. В тюрьме ему сильно подорвали здоровье.

В базе данных биографий праведников мира института «Яд Вашем» есть множество биографий людей, спасавших евреев во время войны, а после войны репрессированных.

«Лежа на полу лицом вниз, я извивался и корчился, и визжал, как собака»

Оригинал

Опубликовано 19.12.2018  11:19

К столетнему юбилею А. Солженицына

«Двести лет вместе», или Опять двадцать пять

 Уж об этом произведении писано-переписано… Справедливо кто-то заметил, что опровергательно-ругательная литература по объёму намного превысила солженицынский двухтомник, вышедший в Москве в 2001–2002 гг. Назову некоторые ответы «Исаевичу»: Резник С. Вместе или врозь? Москва, 2003. 430 с.; Рабинович Я. Быть евреем в России: спасибо Солженицыну. М., 2005. 704 с.; Дейч М. Клио в багровых тонах. М., 2006. 222 с.; Каджая В. Почему не любят евреев. М., 2007. 480 с. Кстати, Семён Резник разъяснил в интернете, что книга Рабиновича нарушает его, Резника, авторские права. Яков Рабинович действительно пошел путем наименьшего сопротивления: настриг цитат у самых разных хулителей Александра Солженицына, от Владимира Бушина до Владимира Войновича.

Количество не всегда переходит в качество, и большинство критических выпадов в адрес Солженицына меня не убедили. Хватало забот и помимо вникания в околотворческие споры, но когда в августе 2008 г. писателя не стало, всё-таки захотелось cнова окинуть взглядом книгу «Двести лет вместе», прочтённую примерно в 2004-2005 гг.

Вот, пожалуй, главное наблюдение: евреи у Солженицына – разные. Меняются (или не меняются) в связи с изменчивыми историческими событиями, но и в каждом рассмотренном эпизоде XIX-XX вв. по-разному реагируют на запреты, относятся к земледелию, воюют, сидят в лагерях, пишут о России. Эта полифония не затмевает авторской позиции: всякий раз одним – сочувствие, другим – ирония, а то и неприязнь. Сочувствие адресуется прежде всего тем, кто настроен прорусски и/или промужицки. Солженицын и сам был настроен прорусски, и в «Архипелаге» обронил, что «в душе мужик», – чему тут удивляться и чем возмущаться? После смерти писателя один из бывших директоров Всемирной ассоциации белорусских евреев на сайте «Хартии» заявил, что Солженицын «стал в последние годы базисом для новой волны русского шовинизма», но это просто амальгама понятий (национальный интерес якобы равен национализму, а тот – шовинизму), столь характерная для полуинтеллигенции-«образованщины»: что в дореволюционной и советской России, что в современной Беларуси.

Упрекали Солженицына за то, что он необъективен, причём иногда и те, кто не имел ничего против «художественного исследования» в «Архипелаге ГУЛАГ» (тоже ведь книга необъективная, но её антисемитской в 1970-х не объявляли). Писатель, даже лауреат Нобелевской премии и член Академии наук, не обязан быть объективным наравне с участниками научных дискуссий. С другой стороны, утверждали, что мало в книге «Двести лет вместе» художественных достоинств: «Написана затупившимся, погнутым пером, вялой нетвердой рукой…» (Семён Резник). Конечно, книга без внешних спецэффектов, но, может, именно таких трудов и не хватает в наше время? Лично мне заболоченное лесное озерцо милее шумных морей и водопадов. (Имел в виду конкретное озерцо под Щучином; ныне оно практически пересохло. – В. Р.)

Придирались и к названию: мы, мол, не «Двести лет» вместе, а чуть ли не тысячу! То есть ребятки-девчатки не читали книгу или делали вид, что не читали: ведь в первой же главе первого тома всё разъясняется, со ссылками на Киевскую Русь, хазар и т.д.

Да, вспоминает Солженицын тех людей и те страницы истории евреев России, СССР (и Беларуси), от которых многим из нас хотелось бы отвернуться-отречься, сказав, к примеру: Троцкий и руководители ЧК-НКВД – по существу и не евреи вовсе, мы за них не в ответе. Вот кандидат философских наук Валерий Каравкин в журнале «Мишпоха» № 5, 1999 закрыл «спорный вопрос»: «революционеры… формировались не в лоне еврейской культуры. Не еврейская традиция питала их, не из еврейского мира, раздробленного на сотни мирков да тысячи местечек, они вышли…» Мыслящий раввин с этаким дроблением/обобщением вряд ли согласился бы, и не случайно выход первого тома книги Солженицына приветствовал хабадник Барух Горин. Но мыслящие раввины у читателей «Мишпохи» авторитетом обычно не пользуются, а идея о том, что «все евреи ответственны друг за друга», воспринимается с усмешкой. Какая там «взаимоответственность», если даже в благотворительном «Хэсэде», по словам его сотрудницы, «строжайшая субординация», и еврейские «начальники» никак не зависят от мнения «подчиненных»!

Гордиться достижениями предков и по-страусиному прятать голову в песок, когда говорится о делах неблаговидных, по меньшей мере глупо. Но, вытащив голову из песка, не следует ли извлечь уроки? Неужели уверенность в том, что евреи правы даже в своих ошибках, прибавит нам сил? И разве не уместна пословица «Не люби потаковщика, люби спорщика», приведённая автором?

Разумеется, многое спорно у Солженицына – хоть его и избрали академиком в 1997 г., профессиональным историком он всё-таки не был. Попадаются ляпсусы: вот, Зелика Аксельрода арестовали и расстреляли не в 1940-м, а в 1941-м. Любопытно, что фамилию Изи Харика Солженицын написал на белорусский манер: «Харык». Стоило ли убеждать читателей, что имперские архивы – это не «мухлеванные советские», что там все распоряжения хранились, поэтому-де можно доверять казённым версиям о ходе погромов в Кишинёве, Гомеле, Белостоке? Наверное, нет: во все времена власти не всё доверяли бумаге и стремились утаить истину. С другой стороны, а правы ли наши публицисты и учёные люди, выставляющие позднецарскую Россию «тюрьмой народов»? Чёрных страниц хватало, и погромщиков Солженицын не оправдывает, но – евреи зарабатывали на жизнь, плодились и размножались в России – и Беларуси, тогдашнем Северо-Западном крае, ездили в Западную Европу, Америку и Палестину… (Шашист Израиль Бельский с гордостью рассказывал мне, что его отец, минский портной, в начале 1910-х умел честным трудом прокормить семью из пяти человек…) Что до политических свобод – в стенографических отчетах заседаний тогдашних Госдум и плюрализм, и чуть не прямые призывы к неповиновению властям. Особо и не поспоришь с автором «Двухсот лет вместе», когда он пишет о 1917-м: «вообще бы не погружаться в этот буйный грязный поток – ни нам, ни вам, ни им…»

Солженицыну ещё ставили в вину, что для подтверждения своей точки зрения отбирает преимущественно писания «еврейских самоедов». Но выходит, не такие уж «самоеды» были авторы сборника «Россия и евреи» (1924), коих Солженицын обильно цитирует. Не дурак был, к примеру, сионист д-р Даниил Пасманик (или Давид?), воевавший за белогвардейцев-«юдофобов» против большевиков-«интернационалистов».

Опасались в своё время – в частности, редактор «Международной еврейской газеты» Танкред Голенпольский – что книга Солженицына вызовет рост погромных настроений. Сейчас очевидно, что эти опасения были сильно преувеличены. Правда, есть категория людей, которым и вымолвленное слово «еврей» кажется опасным. Почти как в стихе Яна Сатуновского: «Не шапируйте их, не провоцируйте:/ каждое упоминание/ о нашем существовании/ это уже ноль целых пять тысячных/ подготовки погрома».

Если бы кто-то из авторитетных белорусов создал труд, подобный солженицынскому, в котором не замалчивал бы всех сложностей отношений между «литвинами» и «литваками» (а отголоски этих сложностей – хотя бы в некоторых произведениях Франтишка Богушевича, Янки Лучины, Якуба Коласа, Янки Купалы…), легче стало бы на душе. От неумеренных «потаковщиков» – иной раз и горький осадок.

Вольф Рубинчик

Первоначальный вариант этой статьи появился в декабре 2008 г. в белорусско-еврейском бюллетене «Мы яшчэ тут!» (№ 41).

Фрагменты выставки, посвящённой столетнему юбилею Солженицына, в Национальной библиотеке Беларуси (2-й этаж). Снимки сделаны 30.11.2018

Симпатичная девушка Юля, готовившая выставку, подарила мне копии, сделанные с автографов юбиляра, но избегала cвоего попадания в кадр 🙂

* * *

Как я с Войновичем о Солженицыне спорил

После августа 2008 г. меня потянуло перечитать произведения Александра Исаевича и познакомиться с тем, что о нём писали (не)доброжелатели. Дошли руки и до нашумевшей в своё время книги Владимира Войновича «Портрет на фоне мифа» (2002): лейтмотив ее – восхищение автора Солженицыным в 1960-е годы и разочарование, начиная с 1970-х. Сейчас просматриваю то, что об этой книге написано в «Википедии»; очень трудно не согласиться, например, с Андреем Немзером – «автор действительно смешного романа о Чонкине не равен создателю “Портрета…” и не тем войдёт в историю». И с Дмитрием Приговым: «Солженицын не просил любить его в молодости и ненавидеть в старости».

Я уважал Войновича за «Хочу быть честным», «Путем взаимной переписки», «Шапку», «Чонкина», да и за «Москву-2042» (последнюю книгу фрагментами слушал по «Радио Свобода» в конце 1980-х, а затем в январе 1991 г. купил в Москве сборник «Утопия и антиутопия XX века», куда роман Войновича вошёл целиком). Поэтому в октябре 2008 г. не выдержал и задиристо, но и с горечью, написал на его электронный адрес о «Портрете…» – «на мой взгляд, это худшая Ваша книга». В письме я цитировал ряд отрывков из «Портрета» и комментировал их. Например:

В. Войнович: «Дошел я до описания строительства заключенными Беломорканала и споткнулся на том месте, где автор предлагает выложить вдоль берегов канала, чтоб всегда люди помнили, фамилии лагерных начальников: Фирин, Берман, Френкель, Коган, Раппопорт и Жук. Во времена борьбы с “космополитизмом” советские газеты так выстраивали в ряд еврейские фамилии врачей-убийц или еще каких-нибудь злодеев этого племени. Но неужели среди начальников Беломора вообще не было русских, татар, якутов или кого еще? А если и не было, то надо ж понимать, что эти шестеро, как бы ни зверствовали, были всего лишь усердными исполнителями высшей воли. Истинным вдохновителем и прорабом этого строительства был как раз тот, чьим именем канал по справедливости и назван – Иосиф Сталин.»

В. Рубинчик: Как будто Солженицын где-то отрицал, что Сталин – злодей! Но ведь пафос «Архипелага ГУЛАГ» – как раз в том, что нельзя всё валить на Сталина. В «Архипелаге» – множество фамилий негодяев, и что с того, если среди них названы и фамилии начальников Беломорканала? Я, еврей, на это не обижаюсь. А «всего лишь усердные исполнители» – это не аргумент. Нацистские преступники тоже говорили, что они «исполнители», но суд в Нюрнберге приговорил их к казни. Кстати, почему это «Жук» – еврейская фамилия?

В. В.: «Когда одни люди упрекают Солженицына в антисемитизме, другие начинают кричать: “Где? Где? Укажите!” Укажу. Например, в “ГУЛАГе”. На берегах Беломорканала он бы выложил дюжину еврейских фамилий начальников строительства. Защитники автора говорят: но это же правда. А я скажу: это неправда. Это ложь. Тогда в НКВД было много евреев, но и жертвами их были люди (не все, но много) той же национальности. Канал строили не перечисленные евреи, а Политбюро во главе с грузином (там был, конечно, и Каганович)».

В. Р.: Почему-то тут уже появилась «дюжина фамилий», а не 6. А в чем, собственно, ложь? Эти начальники невиновны в гибели людей? Не проводили ревностно линию Политбюро? Или Солженицын где-то отрицал, что среди жертв НКВД были евреи – «не все, но много»?

В. В.: «…после Освенцима и Треблинки, после дела врачей-убийц и травли “безродных космополитов” для большого русского писателя, знающего, где он живет и с кем имеет дело, приводить такой список без всяких комментариев не странно ли? Если не понимает, что пишет, значит, не очень умен, а если понимает, значит, другое… тут да, завоняло. Тут пахнуло и где-то еще и поглощение всего продукта в целом стало для меня малоаппетитным занятием.»

В. Р.: То есть Вы не оспариваете точность приводимых Солженицыным сведений, а «всего лишь» считаете их публикацию несвоевременной, могущей «лить воду на чужую мельницу». Вот уж – толерантность и свобода слова! Называя «Архипелаг» поглощаемым продуктом («весь продукт в целом» – тавтология), Вы сводите его до рядовой книжки. Думаю, как раз это не очень-то умно. Ведь в любом случае, несмотря на ошибки и неполноту, книга не была рядовой…

В. В.: «Солженицын с негодованием отвергает обвинения его в антисемитизме как нечестные и низкие. Он считает проявлением антисемитизма возводимую на евреев напраслину, но не объективное мнение о них (а его мнение, разумеется, всегда объективно)».

В. Р.: Когда Солженицын утверждал, что его мнение именно «объективно»? Он же не к объективности стремился, а к справедливости, а это разные вещи.

В. В.: «Где Солженицын ни тронет “еврейскую тему”, там очевидны старания провести межу между евреями и русскими, между евреями и собой. В упомянутом выше очерке о крестном ходе в Переделкине автор замечает в толпе разнузданной русской молодежи несколько “мягких еврейских лиц” и делится соображением, что “евреев мы бесперечь ругаем”, а, мол, и молодые русские тоже ничуть не лучше. Сидя в Вермонте и читая русские эмигрантские газеты, где работают евреи (а в каких русских газетах они не работают?), он называет эти издания “их газеты на русском языке”. И это все тем более странно, что так или иначе всю жизнь ведь был окружен людьми этой национальности, чистыми или смешанными (да и жена, а значит, и дети его собственные не без примеси, а по израильским законам и вовсе евреи). Даже те из близких к нему евреев, кого я лично знаю, настолько люди разные, что я затруднился бы объединить их по каким-то общим признакам, не считая графы в советском паспорте».

В. Р.: Солженицын постоянно подчеркивал, что евреи разные бывают, и не проводил межу между собой и близкими ему по духу евреями. А что различал, кто еврей, а кто русский – само по себе это нормально, большинство людей различают, лишь бы не ругались. До общества без наций ещё далеко.

В. В.: «Солженицын переписывает историю (и не видно отличавшей его в прошлом преданности истине) и грешит позорным для русского писателя (и особенно сегодня) недоброжелательством к инородцам и евреям со сваливанием на них вины за все беды».

В. Р.: Глупо. Сколько раз Солженицын говорил, что виноваты в бедах «мы сами», т.е. русские, которые поддались иллюзиям большевизма. А что доля ответственности за революцию и ее последствия ложится и на представителей других народов – его право так считать. Он не «сваливал», он предлагал признать эту долю, чтобы не повторились беды. Не согласны – спорьте, но не искажайте мысль оппонента.

* * *

Ответа от Владимира Николаевича я, как и можно было предполагать, не получил. В июле 2018 г. В. Войнович умер, так что если мы и доспорим, то в лучшем мире. А читателям предлагаю самим определить, кто был более прав.

В. Р.

Опубликовано 11.12.2018  10:36

Отклики:

Як пісаў Ленін у сваіх артыкулах па нацыянальным пытанні, кожная нацыянальная культура складаецца з дзвюх: “дэмакратычнай” і “чарнасоценнай”. Пры жаданні іх колькасць можна павялічыць. Але галоўнае пытанне: што далей рабіць з кнігамі і іх аўтарамі?.. Калі ствараць канон “самых дэмакратычных” пісьменнікаў, Салжаніцын туды, вядома, не ўвойдзе. Пералічваць пытанні да яго, што пачаліся яшчэ пры савецкай уладзе, у т. л. і з дысідэнцкага боку (Копелеў, Сіняўскі, Шаламаў, Ж.Мядзведзеў і інш.), не мае сэнсу. Пра адно з першых абвінавачванняў сябе ў антысемітызме ён пісаў у “Бодался теленок с дубом” (там яго абвінавачвала Л.К.Чукоўская). Шавінізм, гэта, канечне, замоцна, но тое, што Пуцін падняў Ісаіча “на сцяг” (нягледзячы на крытыку апошнім метадаў работы калег першага), – таксама невыпадкова. Аднак, калі сыходзіць з прынцыпу “хто не без граху”, то ў літаратуры (і – шырэй – культуры) усім месца хопіць…

Пётр Рэзванаў, г. Мінск

О. Рабин. КГБ выступает в открытую

Оскар Рабин. “КГБ выступает в открытую”

Оскар Яковлевич Рабин (1928-2018) — российский и французский художник, один из основателей неофициальной художественной группы «Лианозово». Организатор всемирно известной «Бульдозерной выставки» (1974). Кавалер ордена Российской академии художеств «За служение искусству» (2013). Ниже размещен фрагмент из книги воспоминаний Оскара Рабина “Три жизни” (1986).

Обычно КГБ предпочитает работать втихую. Что же касается меня, то они трижды открыто показали, с кем я имею дело. Может, не считали нужным особенно скрываться, а, может, просто для того, чтобы не забывался и помнил, кто занимается мною. А я и без того знал. Первые мои столкновения с КГБ начались еще тогда, когда нас с Валей стали приглашать на приемы в иностранные посольства. Бывший в то время послом США в СССР господин Томпсон любил приглашать неофициальных художников. Не имея возможности давить на столь значительную фигуру, КГБ стал давить на нас. Однажды, когда я собирался на очередной прием и уже выходил из дому, вдруг раздался телефонный звонок. Мужской голос объявил, что со мной разговаривает некий чин из КГБ. Мол, необходимо поговорить и выяснить кое-какие детали. На какой-то миг стало страшно: уж очень непривычно, чтобы вот так запросто человек сам говорил, что он — гебешник.

— Пожалуйста, — говорю, — спрашивайте, что вам нужно?
— Нет, — отвечает вежливо. — Хотелось бы встретиться с вами лично и поговорить в спокойной обстановке.

Я попробовал поторговаться.
— Но мне кажется, по телефону удобнее всего.
В голосе гебиста появились насмешливые интонации:
— Нет, нет, не беспокойтесь, ничего страшного не происходит. Просто мы не советуем вам ходить на прием к американцам.
— Но почему? — спросил я.
— Вот как раз по этому поводу нам и хотелось с вами побеседовать лично, вот почему я и настаиваю на том, чтобы вы пришли к нам.
— Но как я к вам попаду, ведь у вас по пропускам?
— Ничего, я вас встречу.
— Но ведь я вас не знаю в лицо.
— Не беспокойтесь, зато я вас знаю, — ответил гебист.

Свидание было назначено на завтра, на 12 часов. Приемная КГБ находилась на Кузнецком Мосту как раз напротив магазина ’’Детский мир”. На вывеске — скромная надпись — ’’Комитет государственной безопасности. Московское отделение”. Назавтра около двенадцати я шел по Кузнецкому по противоположной стороне улицы, поглядывая на двери приемной КГБ. За стеклянной дверью стоял мужчина, который, увидев меня, сделал знак рукой, чтобы я перешел улицу. Вид у него был самый обычный, лицо довольно заурядное, седоватые волосы аккуратно подстрижены, немолодой уже, лет за пятьдесят. Мужчина кивнул постовому: ’’Этот со мной”, и провел меня в кабинет на первом этаже, где находились массивный стол, стулья и три кресла.
— Присаживайтесь, — пригласил он и усадил в кресло так, чтобы свет падал мне в лицо. Сам же сел спиной к окну. — Закуривайте. — Он вытянул сигареты и предложил мне. Я отказался и закурил свою. Гебист чрезвычайно любезно пододвинул пепельницу. — В принципе лично к вам у нас нет никаких претензий, Оскар Яковлевич, — начал он. — Вы хороший художник, и вполне понятно, что к вам ездит много народу, в том числе иностранные дипломаты, журналисты и работники посольств. Только имейте в виду, что все эти люди очень разные. Одни — дельные и толковые, честно делают свое дело, никуда не лезут и не своими делами не занимаются. Зато другие, а их очень много, наоборот, ведут себя иначе. — Гебист сделал паузу и внимательно посмотрел мне в глаза. – Другие ведут себя недостойно, откровенно недружественно по отношению к нашей стране, многие из них выполняют шпионские задания иностранных разведок, и вот с такими мы ведем постоянную борьбу. Что вы можете мне возразить? — Он выжидательно смотрел на меня.

Я ответил, что, в принципе, вполне допускаю существование шпионов, однако лично не знаю ни одного…
— Можете ли вы назвать фамилии иностранцев, которые к вам приходят? — вдруг спросил он меня.
Я ответил:
— Для чего вы об этом у меня спрашиваете? Ведь вы ведете за моим домом постоянную слежку, а за иностранцами и тем более, и отлично знаете, кто ко мне приезжает. Народу бывает действительно очень много, и я не в состоянии запомнить имена всех, кто у меня бывает, к тому же они непривычны для уха русского человека. Но дело даже не в этом. Предположим, я знаю фамилии нескольких иностранцев, с которыми давно знаком. Ну и что? Неужели вы думаете, что я их вам назову? Да я бы себя после этого чувствовал последней скотиной!.. Ну и вам, я считаю, не совсем достойно делать мне подобные предложения… Гебешник молча глядел на меня. Он вовсе не казался рассерженным.
— Да, — наконец произнес он, — вы правы. Мы, действительно, знаем всех, кто у вас бывает, знаем и то, что сами вы никаким шпионажем не занимаетесь. — Он усмехнулся, — иначе у нас с вами разговор был бы другой. Нет, вы просто продаете картины… И это понятно — вы художник и должны на что-то жить. Конечно, — он вздохнул, — было бы гораздо лучше, если бы вы стали членом Союза художников… К сожалению, это от нас не зависит.

Я удивленно на него поглядел.
– Да-да, — продолжал он, — это, действительно, от нас не зависит. Прерогатива, так сказать, органов, занимающихся вопросами культуры. – Гебешник удобнее уселся в кресле и внимательно на меня посмотрел:
– Кстати, когда идет речь о положении некоторых художников в Советском Союзе, о вашем, к примеру, положении, то пытаются создать представление, что у нас в стране не существует свободы творчества, что здесь подавляется творческая активность личности. Что вы сами об этом думаете?
Я пожал плечами:
– А разве неправда, что меня не хотят выставлять?
– Не отрицаю, – сказал он. – Но с вами вообще ситуация особая. Выставками занимается Союз художников. Они там у себя очень ревниво относятся ко всем этим делам. Мы совершенно не можем на них влиять. Было бы очень важно, чтобы вас приняли в Союз, но в данном случае мы совершенно бессильны, это не входит в нашу компетенцию… В целом же создается искаженная картина, будто у нас не существует свободы творчества. Высказывания таких художников, как вы, используют иностранные журналисты и пишут статьи, ничего общего не имеющие с советской действительностью. Не хочу сказать, что так поступают все иностранные журналисты. Нет, некоторые из них умеют смотреть объективно и отражают реальное положение вещей. Нас же, как вы понимаете, тревожат другие, которые могут использовать ваши рассуждения с определенной враждебно-идеологической целью.

Я молчал. Ход его рассуждений был мне ясен, возражать я не собирался, потому что знал, что все равно бесполезно, лишь с огромным облегчением почувствовал, что на этот раз бояться, кажется, особенно нечего. Гебешник продолжал:
– Мы следим за поведением дипломатов и других иностранцев в Москве и замечаем, что они все чаще и чаще и совершенно бесцеремонно начинают приглашать к себе советских граждан… некоторых художников, писателей… Но ведь на приемах присутствуют члены правительства! А что, если вдруг случится что-то непредвиденное. Вы же знаете, что многие ваши приятели… э-э, мягко выражаясь, привержены к крепким напиткам. — Гебешник панибратски мне подмигнул: — Вообразите картинку — наклюкается один такой ’’герой” и начнет орать и материться при всем честном народе. А? Ведь это же совершенно недопустимо! Наши органы даже и в этом, казалось бы, очень обыденном факте, должны проявлять крайнюю бдительность. Вот мне и приходится еще раз повторить: ” Не ходите на этот прием!”

Я возмутился:
– Да почему вы так думаете обо мне?! Я – человек непьющий (в то время я, и правда, не пил), а художники, о которых вы говорите, у дипломатов никогда не напиваются. Вы, которые отлично обо всем осведомлены, прекрасно знаете, что я ничего дурного не делаю. Почему же мне сегодня не ехать?
Гебист недовольно нахмурился:
— Ну, что ж, если вам это уж так дозарезу нужно, то поезжайте, конечно… Но к чему такое упрямство?
Я сказал:
— Ничего не понимаю! В принципе вы все-таки разрешаете мне ехать или нет? Я совершенно не понимаю, что происходит!
— Да ничего особенного не происходит, — замялся гебешник. — Просто именно сегодня мы просим, чтобы вы не ехали…
— Но почему?!
— Есть причины… Не могу, к сожалению, ввести вас в курс дела. Впрочем, поступайте, как знаете… Но имейте в виду, что перед каждой поездкой к иностранцам вы должны нас об этом оповещать.
Я покачал головой:
— Ну нет. Этого я делать не буду! Для меня это совершенно неприемлемо.
Во взгляде гебиста мелькнуло что-то жесткое:
— Так… Тогда прошу на этот прием не ехать. Не просто прошу, а настаиваю!

”Да ну их всех к черту! — подумал я. — И чего он, на самом деле так мне дался, этот прием? Ничего там особенного не будет, все, как всегда. Валя эти приемы не любит, сегодня как раз она не хотела ехать. Ну, а мне на кой шут портить себе кровь? Останусь дома!”
— Хорошо, — согласился я. — Если вы так настаиваете, не поеду. Тот удовлетворенно кивнул и посмотрел на часы. Я понял, что разговор подходит к концу, и приготовился слушать обычные гебистские просьбы о ’’неразглашении” содержания беседы. Однако к моему удивлению собеседник, поднимаясь с кресла, сказал:
— Ну, кажется, все. Кстати, можете рассказать вашим друзьям-художникам, что вас вызывали в КГБ специально по поводу приглашений на приемы к иностранцам… Вообще-то имена всех, кого приглашают, нам известны, но вызывать всех сюда не имеет смысла. Вы уж всех предупредите, пожалуйста.

Когда я вышел на улицу, то первым побуждением было побежать к телефонной будке и немедленно обзвонить своих, чтобы обо всем рассказать. Однако, поразмыслив, я понял, что торопиться со звонками не следует. Просто, оповестив по возможности большее количество народа, я сослужу гебешникам хорошую службу. Поработаю на них, так сказать! Нет, гебист, безусловно, совершил психологическую ошибку, когда об этом попросил. Промолчи он, и уж 8-10 художникам я бы позвонил. Уже после приема, на который я не пошел, я признался друзьям, что не устоял перед гебешником, считая, что игра не стоит свеч. А когда все хорошенько обдумал, то решил ходить буквально на все приемы, куда бы меня ни приглашали. Хватит культивировать в себе этот отвратительный страх перед ’’всемогущим” КГБ! И ведь если начнешь их слушаться, то требованиям ни конца, ни края не будет.

Второй раз мне довелось встретиться с КГБ в сентябре 1974 года. После того, как едва выйдя из отделения милиции после бульдозерной выставки, я предложил через две недели устроить повторную выставку на открытом воздухе, притом на том же самом месте, и мы послали советскому правительству письмо, уведомляя его о своем предложении, к Саше Глезеру явились товарищи из КГБ, те самые, что четыре года назад пытались его завербовать, и даже не упрекнув Глезера за организацию пресс-конференции для иностранных журналистов после бульдозерной выставки, попросили Сашу устроить одному из представителей их ведомства встречу со мной. Я согласился при условии, что беседа не будет секретом для моих друзей-художников. Гебист, как оказалось, интересовался лишь одним: собираемся ли мы во время предполагаемой выставки делать что-либо, что можно расценить как антисоветчину. Могу ли я гарантировать, что этого не случится?

Я пожал плечами:
– Наша единственная цель — показывать картины. Антисоветчина нам ни к чему. Однако гарантировать что бы то ни было не могу. Как я могу отвечать за каждого? Может, кто-нибудь и выступит…
В ходе переговоров с министерством культуры нас уже предупредили, что мы не можем выставлять картины антисоветского или порнографического характера, и мы ответили, что дело должно решаться принципиально по-другому: если художник нарушит в чем-нибудь закон, то власти могут его судить, но в любом случае мы отказываемся от давления на художников и от какой бы то ни было цензуры их произведений. Собственно, то же самое я сказал чиновнику из ГБ, и того мой ответ, кажется, удовлетворил. Во всяком случае, с тех пор мы его больше не видели и дальше вели все переговоры с Управлением культуры Москвы.

В 1977 году я вновь оказался лицом к лицу с КГБ. Не помню точно, в каком месяце я совместно с моими друзьями — замечательным литературоведом Леонидом Ефимовичем Пинским, художником Иосифом Киблицким и мимом Борисом Амарантовым — организовал культурную группу, которую иностранные журналисты почему-то стали рассматривать как часть московской Хельсинкской группы. Так или иначе, едва мы успели объявить о создании группы, едва успели составить декларацию, касающуюся культурного обмена между СССР и Западом, едва начали, еще ничего-то и не успев сделать, обсуждать, какие у нас есть возможности, как через 48 часов после создания группы, в 8.30 утра в дверь позвонили. Валя открыла. На пороге стояли два человека в штатском, один из которых заявил, что они хотят со мной поговорить. А когда я к ним вышел, гебисты очень вежливо попросили, чтобы я отправился с ними для беседы в местное отделение Лубянки. ”О чем?” — спросил я. Но, как водится, на вопрос они не ответили, а только сказали, что, дескать, там все скажут. Хотя я и не думал, что меня арестуют, но, на всякий случай, набил карманы пачками сигарет.

Гебисты подвезли меня к огромному серому зданию в нашем же квартале, одна из дверей полуоткрылась, вышел дежурный, проверил пропуска моих сопровождающих, и мы вошли в длинный коридор. Мои провожатые явно не имели отношения к местному отделению КГБ , так как не знали расположения комнат. Они были с Лубянки. Я остался в коридоре под охраной молодого гебиста, другой куда-то исчез. От нечего делать я принялся рассматривать развешанные на стенах стенды и плакаты. Все, как везде, как в любом советском учреждении, только на гебистскую тему. Минут через пятнадцать меня провели в большую комнату, из-за массивного стола поднялся старший из сопровождавших, и медленно, с расстановкой произнес:
— Сейчас я ознакомлю вас с указом Верховного Совета СССР, разрешающим КГБ обращаться с предостережением к советским гражданам, занимающимся противозаконной деятельностью, — и информировать их о последствиях. Вы организовали культурную группу и, хотя еще ничего не успели предпринять, органы считают необходимым предупредить вас о следующем: ’’Любой составленный группой документ, будь то декларация, обращение или предложение, – будут рассматриваться как уголовное преступление” . Если по делу вашей группы начнут вести следствие, то наше предупреждение явится отягчающим вину обстоятельством.
— Почему же вы сразу решили, что образование культурной группы обязательно будет носить уголовный характер? — спросил я.
— А вы, что ж, хотите, чтобы мы поверили, что она будет действовать в соответствии с социалистической законностью? — усмехнулся начальник.
— Да ведь речь идет о культуре! – возмутился я, – при чем тут уголовщина?
— Мы вас вызвали не для того, чтобы заниматься обсуждениями, а чтобы вы приняли к сведению инструкцию, которую я вам изложил. По этому поводу нами уже составлен протокол, который вы должны подписать.
— Я ничего не подписываю, кроме своих картин.

Начальник пренебрежительно передернул плечами:
— Как хотите. Обойдемся без вашей подписи. Однако — советую вам хорошенько подумать. Дело-то ведь очень серьезное!
Он укоризненно покачал головой:
— Очень некрасиво все получается. Вчера, например, радиостанция ’’Свобода” уже упомянула в одной из своих передач о создании вашей культурной группы. ’’Голос Америки” и Би-Би-Си, правда, почему-то игнорировали столь важную политическую акцию. — Он иронически усмехнулся: — Ну, что ж, на сей раз вы свободны. Однако имейте в виду, что за подобные антисоветские штучки вас не похвалят.

Опубликовано 10.12.2018  22:14

Любовь Шпигель о 1970-х годах

Любовь Шпигель о 1970-х гг.: «Книжный шкаф заполнял жизнь. Главное о жизни сказано в культуре»

Любовь Иосифовна Шпигель, 1946 года рождения. В 1970—1980-е годы работала в Московском научно-исследовательском институте типового и экспериментального проектирования (МНИИТЭП). Ниже помещен фрагмент ее воспоминаний об эпохе застоя в СССР. Текст приведен по изданию: Дубнова М., Дубнов А. Танки в Праге, Джоконда в Москве. Азарт и стыд семидесятых. — Москва: Время, 2007. Перепечатан здесь

Жизнь шла отдельно от искусства. Может, меня бы искусство и потрясало, если б у меня не было впечатлений от папиных рассказов.

ОТЕЦ

Папу арестовали зимой 1937 года, он был директором завода в Минске. Но он ничего не подписал, никаких признаний. Вскоре сняли Ежова и вместо него поставили Берию. Летом 1938-го отца отпустили, и он шел домой через весь Минск в зимнем пальто и в шапке. Его даже восстановили на работе, и он снова стал директором завода. Человек в обкоме спросил его: «Что, обижаешься на партию?» — «Нет». А через две недели этого обкомовца расстреляли. На фронт отец ушел из Минска в 1941 году, на укрепление командного состава армии, и закончил войну в Кенигсберге. Семья — сестра, жена, две дочки — остались в Минске и погибли в немецком гетто.

Придя с фронта и узнав, что семьи нет, дом разрушен, отец не смог оставаться в Минске и переехал жить к брату, в Москву. Там он познакомился с мамой. Когда я родилась, маме было 40 лет, а папе — 60. В день, когда я родилась, отец пришел к брату: «Теперь я не один». В разгар борьбы с космополитами у отца на работе начались неприятности. Я пришла из детского сада и заявила, что все евреи плохие. И тогда отец посадил меня к себе на колено и сказал: «Будем разговаривать». Мама спросила: «Может, не надо ей ничего этого знать — девочке еще жить?..» Но папа сказал: «Пусть знает, кто она и чего ей еще можно ждать в этой стране». Так что с самого раннего детства я знала, что я — еврейка, и очень гордилась этим.

Отец прошел тюрьму и две войны. Он уже ничего не боялся. Когда в 1975 году у него родился внук, папа зашел в комнату, где стояла детская кроватка, и попросил меня выйти. Он долго что-то рассказывал грудному Сашке. И когда вышел из комнаты, сказал: «Теперь я могу уходить». Вскоре отца не стало. Книжный шкаф заполнял жизнь. Главное о жизни сказано в культуре, это точно. А социальный подтекст я нигде не искала. Что мне искать, когда у меня папа сидел? Меня тошнило от социального подтекста. Отец говорил мне, какие книги читать, а какие — не стоит. Я читала Толстого, Куприна, Вересаева, Фейхтвангера. Кнут Гамсун, Уитмен, Лонгфелло… А Достоевского — нет. Папа говорил, что у Достоевского — постоянный надлом. И до сих пор, когда начинаю его читать, мне становится не по себе, как будто я разговариваю с нездоровым человеком.

А когда на дачу ездили, в электричке читала Джека Лондона. Меня пихают — а мне все равно, я на Аляске. Солженицына папа читал, получил от приятеля, который отсидел 25 лет. Но они скептически относились к Солженицыну, роняли иногда: «Не всё так». Говорили, что Солженицын — литератор. Но вообще они не любили разговаривать на эту тему. Помню, папа дал мне Арцыбашева, и я на каком-то комсомольском собрании стала говорить о свободной любви. Мне было 15, папе — 75, и его вызвали в школу. Журналы было сложно выписать: в отделе 50 человек тянули жребий, разыгрывалась подписка на три журнала. И если тебе доставался один журнал, то участвовать в розыгрыше следующего ты уже не имел права. Та же история была с заказами с колбасой и селедкой. Сплошные нервы.

Но журналы мы брали почитать у приятелей. В июле 1967 года папа сказал мне: «Появилась хорошая вещь, постарайся достать журнал «Москва» — там «Мастер и Маргарита». У меня было летом свободное время, я не поехала на дачу и ходила читать в читальный зал. Но поняла, что это — «надо мной». Я как до краешка дотронулась. Я люблю книги перечитывать, чтобы на любой странице открыть — и радоваться, а здесь я испугалась и не смогла перечитать. Мне показалось, что это нельзя перечитывать, это не может превратиться в домашнюю радость, вроде любимых кастрюлек. В театры мы ходили, хотя билеты безумно сложно доставались. С билетами было как с продуктами: чтобы купить приличное мясо, надо было вступать в какие-то отношения с мясником, а я не могла этого делать, и всегда стояла в очередях. Но с билетами «переступала» через себя и заводила знакомства в кассах, в театральных ларьках или даже в самом театре. Я очень любила музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко, папа доставал пару раз билеты в Большой, и на Таганку мы с ним ходили. Там у папы была приятельница — завлит.

Моя самая любимая актриса была Вера Николаевна Пашенная, крупная женщина, с насыщенным, полным голосом. Когда она выходила на сцену, закрывала собой все. Рядом работали хорошие актеры — но я их не замечала, видела только ее. С цветами в театр я не ходила — мне не приходило это в голову. Достаточно того, что я последняя уходила. Папа говорил мне: «Ну пойдем!» Последний спектакль, на который мы пошли с папой, был «Соло для часов с боем». И я только в театре поняла, что могу их всех потерять… И папа угадал, что со мной происходит, и сказал: «Знаешь, Люб, это тяжело — но это же все естественно. И к этому надо подготовиться…» Иногда папа доставал билеты на очень редкие спектакли. Помню, мы попали на «Гамлета» с англичанами и на «Ла Скалу»…

У меня не возникало ощущения культурной изолированности. Пусть я не попадала на живые концерты — но ведь у нас было много хороших записей классической музыки, и всегда под рукой была зарубежная классическая литература: Шекспир, Бомарше… А Армстронг и Азнавур у нас были записаны «на костях»… Высоцкого я однажды видела «живьем». Сидела в литчасти театра, вдруг открывается дверь, и входит такой, с квадратным подбородком. Меня пихают: «Ты что, это же Высоцкий!» Ну и что? Я не могла сказать, что его песни были «моими». Моя музыка — это Галич, или

А на Чистых прудах Лебедь белый плывет,

Отвлекая вагоновожатых…

Тарковского мы обязательно смотрели — о нем говорили. Но и это не мое. Для его фильмов другой настрой нужен. Мое кино — это Жан Габен. Или Джигарханян. Страшно люблю этих грубых мужиков, в них столько силы, шарма.

О ЧУВСТВЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ

Чувство национальной гордости во мне было всегда. С пяти лет я знала, что я — еврейка, и гордилась этим. А позор? Позором была Чехословакия, у папы все внутри кипело. И советская политика во время Шестидневной войны, когда на Израиль навалились арабы. После папа мне с гордостью говорил: «Смотри, наши-то танки уже у Каира!», — разумеется, под «нашими» имелись в виду израильтяне. Я всегда боялась, что на работе или где-нибудь мне скажут что-то о евреях, и мне нужно будет что-то делать в ответ. У меня, как у отца, никогда не было чувства самосохранения, и я боялась своей реакции. Однажды в детстве один мальчик назвал меня жидовкой — так я его догнала и жестоко с ним подралась. А отец с матерью как-то шли по Малой Грузинской, и какой-то пьяный кричал, что евреи не воевали. Папа схватил его, вцепился в него, как клещами, дотащил до первого милиционера — и швырнул на тротуар: «Ничтожество! Это евреи не воевали?» Но об эмиграции мы никогда не думали. Отец говорил, что в России полно воров и жуликов, но уезжать ему не хотелось, это была его страна. Он говорил, что мерзавцы приходят и уходят, но народ и страна в этом не виноваты.

Опубликовано 23.10.2018  19:33

«Мой дед придумал историю Октября»

Игорь Померанцев, 05.10.2018 (передача «Поверх барьеров»)

В рубрике «Воспоминания» – поэт Виктор Санчук. Вспоминает он о деде, главном историографе СССР, академике Исааке Минце. Родился Минц в Украине в 1896 году, умер в Москве в 1991. В разные годы был удостоен Сталинской и Ленинской премий, награждён звездой Героя социалистического труда. Автор многочисленных исторических исследований. Поэт Виктор Санчук, внук Минца, родился в Москве в 1959 году. Учился в Московском Государственном университете. Автор нескольких сборников лирики и публикаций в периодике. С 1995 года живёт в Нью-Йорке. Я записал его на книжном форуме во Львове.

При жизни моего деда, в отрочестве, в юности, я был очень задавлен не столько идеологически, хотя и это тоже, сколько вообще поколенческими противоречиями. Я даже из дому убегал. Теперь после смерти деда свои какие-то мнения высказывать об уже покойном, это, как говорят, мертвого льва пинать. Дед был не только академиком и историком партии, в молодости его Л. Троцкий пытался расстрелять. В 22-23 года он стал комиссаром. Кстати, насчет еврейской темы. У него были математические способности, он приехал поступать в Петроградский университет в 1916 году, его не взяли из-за еврейской квоты, не взяли из-за его еврейства. И тут революция. Он становится комиссаром красных украинских казаков. Корпус, на минуточку, три дивизии, это порядка 30 тысяч сабель. Мало того, что комиссаром, он и командование принимал. А ростом он был метр 65 где-то, такой еврейский мальчик, которого в университет не приняли, а он командует головорезами. Потом он вернулся после гражданской войны, хотел продолжать математикой заниматься. Я до конца жизни находил у него, когда приходил к нему, книжки современных изданий по математической логике. Ему партия дала задание писать историю.

Историк Исаак Минц, 1974 год

Он всё время делал гимнастику дома, у него в огромном кабинете висел эспандер с железными пружинами, с которым он по утрам делал зарядку. Один раз, нам было лет по 16, мы с приятелем попытались этот эспандер вдвоем растянуть и не смогли. А я очень спортивный был мальчик, развитый физически, но даже вдвоем с таким же мальчиком мы этот эспандер не растянули. Дружил дед мой с Бабелем, у Горького секретарем был, младшим другом, когда тот вернулся в Советский Союз, знал Короленко, не говоря про Маршака, академиков всяких знал, нобелевских лауреатов. Я говорю о масштабе. И вот теперь мне надо о нем что-то говорить.

У меня такой случай был в юности, ему лет 80 было, а мне 17, он меня сжал, этот старикашечка ниже меня на голову, и я понял, что я рыпнуться не могу. Другая порода была. У меня выработался очень рано критический, понятно, подростковый период, очень критическое отношение к действительности. Я жил с родителями в квартире деда, и у нас был обыск, когда мне было 12 лет. Я наслушался всех этих разговоров, видимо, да и революционность генетическая, она так преломилась, что я напечатал на дедушкиной же машинке пишущей какие-то антисоветские листовки и расклеивал их по Москве. Правда, спустили на тормозах, видимо, тоже из-за дедушки. Но вокруг много разных было диссидентских, и из дома я убежал. Я идеологически очень рано антидедушкинско сформировался. Но разговоры мы с ним, когда пересекались, вели. Он был очень образованный, любил поэзию, Пушкина он знал наизусть, Шевченко, украинский язык, кстати, он знал. При этом на идеологические темы мы с ним спорили. Он лояльно спорил, он был убежденным. Для меня удивительно, что при таком его интеллекте, кстати, он в быту был очень удобным, но когда доходило до идеологии, это был битый текст передовицы «Правды», как это умещалось в нем, и это было искренне. Не потому, что он так должен говорить, он действительно верил.

Диссидентская литература. В какой-то момент, я не помню, специально я подкинул или просто случайно забыл дома «Технологию власти» Авторханова, и дед её заметил, долго сидел, очень внимательно читал. Отложил в сторону: «Фу, какая дрянь антисоветская». Кстати, он упоминается у Авторханова. Всё это было достаточно неагрессивно с его стороны. Однажды в споре с ним я почувствовал, что он по-настоящему завёлся. Тема была такая. Я сказал, что Советский Союз продолжает политику империи, внешняя политика та же самая. Вот это его взбесило. Он начинал с идеи космополитического братства и коммунизма и прочего, и идея империи ему была ненавистна, против нее он воевал.

У меня дочь живет в Техасе, преподаёт историю Техаса. В 16 лет она оказалась вместе со мной в Америке и решила стать историком. А у неё очень серьёзный преподаватель, блестящий из Гарварда человек, публицист, она хотела у него учиться. Он сказал: я тебя возьму, но ты обоснуй, почему ты хочешь стать историком. Она написала, и ему это очень понравилось, что мой прадед устраивал революцию, а мой папаша устраивал контрреволюцию. Я хочу разобраться, что же было на самом деле, почему такое происходит. Ему это понравилось.

У меня был всё время протест, я пошёл учиться на филологический факультет, потом на исторический. Всё это было ужасно, и я уехал в какие-то экспедиции на Дальний Восток и вообще всё время хотел уйти из этого мира. Но дед, потом стали, видимо, по его поручению какие-то его сотрудники со мной вести беседы, что мне надо обязательно учиться. А это вызывало ещё больший протест. Кстати, дружил я всегда с детства, кроме взрослых, со шпаной. Но в этом была ещё большая неправда, потому что на самом деле я пользовался дачей деда, и это было в порядке вещей. Со стыдом в какой-то момент вспоминал, что меня в школу на машине привозили дедовской. Кстати, потом меня из этой школы выгнали как раз за антисоветские листовки. С одной стороны, желание из этого всего вырваться, с другой стороны, среда, золотая молодежь 70-х и прочее, я там тоже присутствовал. Интересная тема. Мы все были из этой среды, в какой-то момент из дедовского дома я ушел со своей первой женой Алисой Целковой, жить нам было негде. Нас приютил Димка Сахаров, сын Андрея Дмитриевича, который в этот момент находился в Горьком в ссылке. Мы жили у него на даче. Соседняя дача была Леонида Ильича. Лёнька Брежнев, внук Леонида Ильича, помню, подвозил меня, мне надо было на работу ехать, а он ехал в МГИМО. Он демократичный был, поэтому ездил на «Жигули», «Ладе» экспортной. 19-летний парень ездит на «Ладе» в 1979-80 году. Жизнь такая странная: дача Брежнева, тут же они дружат с Димкой Сахаровым, тут же дача Ростроповича. Александр Исаевич приходил. Я Диму спрашивал: а ты видел когда-нибудь Солженицына? Да, говорит, он приходил как-то, жил у Ростроповича, пришел, с отцом разговаривал. Дача моего дела была в Мозжинке, а недалеко Жуковка. Фантастическая среда!

Академик Исаак Минц и профессор Г. М. Анпилогов (справа налево) беседуют с профессором Будапештского университета Аладаром Модом, 1955 год

Библиотека у деда была огромная. Во-первых, была вся «Аcademia», дед был основателем общества «Знание», помогал создавать «Аcademia» с Горьким. Огромное количество было всех собраний сочинений советских, Толстого, Достоевского, академические издания. В какой-то момент, когда стал у него ковыряться ещё в раннем возрасте, я находил фантастические вещи, чуть ли не журнал «Весы». Дед был выездной. Внуки никуда не ездили, а сам дед выезжал. Помню, в Америку он летал в 1976 году на годовщину американской революции, его приглашали. Там была какая-то школа, он вполне блестяще себя вёл, его принимали серьёзные люди. Я помню, в детстве привозил мне танк игрушечный, еще чего-то. Самый главный подарок был в 16 лет, я ему специально написал, он ехал в Америку, я его попросил джинсовый костюм Levi’s привезти, и он привез. У него было много напитков алкогольных, потому что со всего Советского Союза ему дарили роскошные коньяки и прочее. Мы с толпой моих друзей, когда юность началась, откупоривали всё, выпивали, но чтобы было незаметно, разбавляли водой. Трапезниковы, Федосеевы, которые потом стали всплывать, фигурировали в его окружении. Однажды были посиделки, он принес гостям роскошный коньяк, а вместо этого оказалось, что всё разбавлено уже.

Национальная тема вообще никогда не всплывала в моем сознании. По отцу я поляк. Вот эта польскость меня больше даже интересовала, а про еврейство я вообще никогда не задумывался. Никаких на эту тему разговоров не было. Хотя в дальнейшем я стал об этом размышлять. Есть воспоминания Генриха Иоффе — это ученик деда, он пишет, что они с моим дедом гуляли, ходили, разговаривали. Дед сказал ему: занимайтесь историей, но только никогда не трогайте национальную тему. Что это значит, я не знаю. Его еврейство никак, естественно, не выражалось. Он же был антисионист, какие-то статьи писал. Я не знаю, сознательный ли уход был от еврейства или нет. По-моему, это не уход, по-моему, он действительно хотел быть космополитом.

Говорят, что он был прообразом профессора Ганчука в романе Юрия Трифонова «Дом на набережной». С Трифоновым была сильная связь, потому что Трифонов был сыном члена реввоенсовета Юго-Восточного фронта. Расстрелян в 1938 году. Они пересекались с дедом, тот Трифонов, Валентин, в дальнейшем его сын, писатель Юрий Трифонов, учился вместе с моей матерью, они были очень близкие друзья, это все была одна компания, мой отец, моя мать, Трифонов, переводчик Лев Гинзбург. Они все вместе учились и дружили. С дедом связан не только «Дом на набережной». У Юрия Трифонова была блестящая книжка «Отблеск костра» про отца и про гражданскую войну. Там целая история: Трифонов нашел документы о своем отце, принес их моему деду, поскольку он ближайший друг дочери деда. Дед, как пишет Трифонов в предисловии к «Отблеску костра», я не помню, называет он его по фамилии или просто говорит, что маститый историк, посмотрел и сказал: это всё требует еще проверки, не знаю, как это сейчас публиковать. То есть отказался, фактически испугался этим заниматься. И тогда Трифонов сказал: я сам всё это опубликую. Сделал книжку документальную на этой основе. То есть дед очень связан с Трифоновым. И не только с Трифоновым. Мне мать рассказывала удивительную историю, как дед пошел в 60-е годы в ЦДЛ, был вечер Окуджавы. Окуджава пел свои песни, а потом подошел к моему деду и сказал, что его песня «Комиссары в пыльных шлемах» «вам посвящена, хотя я не говорю этого вслух». Кстати, ты не первый, кто меня попросил рассказать о деде. До тебя лет пять назад мне написала какая-то шпана, Первый канал телевидения или что-то вроде, естественно, я отказался с ними на эту тему говорить.

Мне надо было вырваться всю жизнь из каких-то тенет. Дело не только в деде. Кстати говоря, он очень хитрый был: умер в начале 1991 года, сделал государство, не получилось, он и помер, мол, дальше сами разбирайтесь. У деда своя жизнь, а у меня своя. Я не стал бы от него отрекаться и говорить что-то про него дурное. Глупо спорить с тем, кого уже нет 30 лет. У него один путь, а у меня другой. Может быть то, что я тебе все это говорю, подтверждение того, что я наконец освободился и могу сам по себе существовать в этом мире.

Источник

Опубликовано 16.10.2018  20:33