Category Archives: Russia and the rest of the world / Россия и остальной мир

Ю. Глушаков. Кто устроил в Гомеле кровавый «стрекопытовский мятеж»?

«Новы час», 19-04-2021

В 1920-х годах в Гомеле был сквер имени 25 марта. Но назван он был не в честь БНР, а в память о жертвах стрекопытовского мятежа в марте 1919 года. О том, кто стоял за его организацией, историки спорят до сих пор. Попробуем осветить эту тёмную страницу нашего прошлого.

Тайный заговор или безжалостный бунт?

В «нулевых» разгадать загадку бунта попытался директор Государственного архива Гомельской области Анатолий Карасёв. Он собрал большое количество документов и материалов в разных архивах Беларуси и России. А. Карасёв говорил, что у него есть версии, которые просто взорвут все прежние представления о возникновении мятежа. Но случилась трагедия. Директор архива подрабатывал сторожем в своём же учреждении. Весной 2004-го во время дежурства он оказался в больнице с тяжёлой травмой головы, а несколько дней спустя умер. Что произошло в ту ночь – неизвестно. Но расследование, которое Карасёв вел почти как детектив, было прервано.

По своему символическому значению трагические события мятежа занимали в советском пантеоне Гомеля второе место — после Великой Отечественной войны. Имёнами убитых стрекопытовцами Николая Билецкого, Ивана Ланге, Зои Песиной, Сергея Бочкина и Бориса Ауэрбаха в Гомеле были названы улицы, в самом центре города коммунарам был установлен памятник. Но, по понятным причинам, на персоналии руководителей восстания советская историография обращала мало внимания: достаточно было его однозначной оценки как «контрреволюционного». Например, состав таинственного «Полесского повстанческого комитета» мятежников неизвестен до сих пор.

Бочкин

Так что это было на самом деле? Старательно спланированный заговор коварного контрреволюционного подполья? Бессмысленный бунт дезертиров, сопровождавшийся еврейскими погромами и грабежами? Или восстание чистых «белых героев» против большевистской тирании? Представляется, что и первое, и второе, и третье. Правда, «героев» в этом деле совсем не густо – как начали стрекопытовцы с бегства с поля боя, так и продолжали. А вот с погромом и заговором – попробуем разобраться.

Общий ход событий мы уже описывали. Теперь дадим слово одному из повстанцев – ротмистру де Маньяну. Его биография типична для того времени.

Весёлые корнеты

Путь этого потомка французских аристократов в Гомель был неблизкий. Сергей де Маньян окончил лицей цесаревича Николая и университетский курс при нём. Но затем резко изменил планы и решил стать военным. Окончил курсы при Тверском кавалерийском училище и в 1910 году поступил в Первый Сумский гусарский полк. Сумские гусары стояли в Москве и были элитным подразделением российской императорской армии.

Вино и прочее спиртное лилось рекой. Владимир Литауэр, поступивший в полк в 1913 году, в своих мемуарах описывает, что рабочий день офицеров начинался с завтрака с вином. В обед в офицерском собрании пили уже и водку, и коньяк. Как при этом господа офицеры умудрялись нести службу, да ещё в конном строю — чудо чудное. Вечером же гусарские офицеры «отрывались» ещё больше, иной раз – целиком в духе анекдотов о поручике Ржевском.

После подавления революции 1905 года, когда функции тогдашнего «ОМОНа» выполняла преимущественно кавалерия и иные войска, офицеры нередко становились предметом осуждения в обществе. В ответ бравые военные без раздумий пускали в ход оружие против «штатских штафирок»… Корнет запаса Сумского полка в ресторане «Медведь» застрелил штатского человека, не вставшего под «Боже, царя храни», другой корнет в ресторане «Победа» избил стеком чиновника…

Служить в кавалерии и вести соответствующий образ жизни мог лишь выходец из зажиточной семьи, имевший доход от поместья. Утрата доходов означала автоматическое оставление полка. Многие офицеры вынуждены были так поступить, к примеру, после женитьбы.

По каким-то причинам де Маньян тоже вскоре оставил военную службу. Во всяком случае, в 1914 году он был призван в 4-й запасной кавалерийский полк уже из отставки. В 1915 году штаб-ротмистр де Маньян в составе маршевого эскадрона 17-го Новомиргородского уланского полка поехал на Юго-Западный фронт. Воевал в Галиции и на Карпатах, по всей видимости храбро. После ранения вернулся в строй.

Подпольные гусары

После революции, с распадом старой армии, де Маньян снова оказался в Москве. Тут уже были и многие его коллеги по Сумскому гусарскому полку. По воспоминаниям ротмистра, советская власть, зажатая между белыми армиями, интервентами и крестьянскими восстаниями в тылу, висела на волоске. И это внушало её соперникам немалые надежды. В Москве как грибы росли подпольные офицерские организации. В них вступили почти все офицеры-сумцы. Одни пошли в монархическое подполье генерала Довгерта (Довгирда), ориентированное на Германию («патриотов» не смущало, что немцы продолжали войну и оккупацию). Другие – в «Союз защиты родины и свободы» (СЗРиС) Бориса Савинкова, связанный с союзниками царской России, продолжавшими войну с Германией.

В истории полка написано, что почти все сумцы принадлежали к монархической организации Довгерта. Но это не так. Просто консервативные эмигранты не хотели признавать своё сотрудничество с Борисом Савинковым – бывшим руководителем боевой организации партии эсеров, которые охотились раньше на царских министров и самого Николая ІІ. На самом деле, «кавалерийским центром» в савинковской организации руководил прапорщик Сумского полка Виленкин. И даже лётчиками в «Союзе защиты родины и свободы» заведовал сумский гусар подполковник Говоров. По совместительству Говоров командовал и 8-м конным полком Красной Армии, куда и был назначен командиром эскадрона де Маньян.

Организации Довгерта и Савинкова враждовали между собой. Но гусарам-сумцам из обеих структур это не мешало вместе весело проводить время. «Встречались мы чуть ли не каждый день и у Лопухина, и у Говорова, и у Виленкина, или по шашлычным, как только пронюхивали, где есть водка», — вспоминал штаб-ротмистр Соколов, командовавший у пронемецких монархистов боевой группировкой. Естественно, при таком образе жизни и пренебрежении конспирацией многие офицеры-заговорщики стали лёгкой добычей ВЧК. И летом 1918 года белогвардейское подполье пришлось сворачивать, а его участникам – пробираться к Колчаку, Деникину и Юденичу.

Де Маньян оставался в красной коннице, но тоже мечтал как можно скорее убежать от большевиков. И вскоре такой случай представился. В Гомеле.

Господа командиры

В январе 1919 года эскадрон де Маньяна был включен в состав 21-го конного дивизиона 2-й бригады 8-й пехотной дивизии и переброшен в Гомель. Ещё эта бригада называлась «Тульской», т. к. формировалась из уроженцев Тульской губернии. Гомель впечатлил оголодавших россиян своим богатством. «В гомельских кофейнях подавали шоколад, а в кондитерских предлагали конфеты и пирожные: явление, которое совсем не имело место в столицах», — вспоминал де Маньян. Узнав о гомельских пирожных, часть красных конников, дезертировавших перед отправкой из Москвы, даже добровольно вернулась в строй!

Эскадрон был размещён на частных квартирах и занял почти квартал. Преимущественно это были еврейские дома, хозяева которых, как правило, беспрекословно выполняли все требования красных кавалеристов.

И в Москве, и в Гомеле де Маньян саботировал свои командирские обязанности. Он вспоминал: «Никаких занятий в эскадронах, конечно, не велось. Совещания были сведены к минимум, люди в эскадронах проводили свободное время в зависимости от вкусов и привычек. Любители женщин танцевали в общественном собрании, ревнители искусства посещали кинематографы, более практичные элементы пустились в спекуляцию, а кокаинисты и алкоголики отдавались своим пристрастиям в домашней обстановке». Короче говоря, воинские подразделения быстро и неуклонно разлагались.

С неохотой в дивизионе восприняли весть об отправке на фронт. Но выехать на позиции де Маньяну и его подчинённым так и не пришлось. 23 марта, отправившись на вокзал, они увидели, что он занят частями 2-й бригады, самовольно оставившими позиции. «Военная власть перешла в чьи-то другие руки», — вспоминал де Маньян. «В городе с часу на час росло тревожное настроение. Еврейские магазины спешно закрывались, движение на улице прекращалось. К вечеру на улицах появились патрули еврейской самообороны. Город буквально вымер, тишина вокруг была полная».

Как выяснилось, в районе Овруча части Тульской бригады попали под обстрел петлюровской артиллерии и отказались продолжать наступление. Замитинговали, кричали, что не хотят «воевать за жидов». В Калинковичах попытались устроить погром, но одна из рот, всё ещё сохранявшая военный порядок, остановила его. Решено было возвращаться домой. Комиссар бригады Михаил Сундуков был убит.

Гомель замер в тревоге. И на сей раз события не заставили себя ждать.

«Господин командир! Господин командир! Вставайте, по всему городу жидов громят, в нашу квартиру и то ломились…», — де Маньян жил в квартире лесопромышленника Л. (возможно, Лавьянова? — Ю.Г.) «Данилов, — позвал я вестового. — Кто же громит?» «Да начала пехота, господин командир, а теперь и наши сложа руки не сидят».

Впрочем, тут же командир дивизиона сообщил, что это – восстание, и предложил к нему присоединиться. На митинге дивизиона, открывшемся тут же, бывшие красноармейцы обратились к бывшим, а теперь уже действующим офицерам, с просьбой о руководстве выступлением.

«Маски были сняты: ещё днём ранее все мы, безусловно, мало доверяли друг другу, а теперь вполне нормально обсуждали положение и возможность совместной борьбы с общим врагом», — пишет де Маньян.

В Гомеле была провозглашена «Русская Народная Республика». Во главе её стал анонимный «Полесский повстанческий комитет, который то ли раньше готовил восстание в Гомеле, то ли был избран во время восстания. Комитет назначил командующим «1-й армией РНР» штабс-капитана Владимира Стрекопытова из купеческой тульской семьи, интенданта полка, раньше – члена меньшевистской партии. Где должны были появиться 2-я, 3-я и другие армии РНР — история умалчивает. Но штаб мятежников решил двигать войска в направлении на Брянск и Москву. Комендантом Гомеля стал командир эскадрона подполковник Степин.

Так стихийно начатое выступление красноармейцев, не желавших воевать, при помощи бывших офицеров и осколков их подпольных организаций было превращено в полноценное контрреволюционное восстание.

Артобстрел во имя мира

Оставшиеся советские силы пытались удержать центр города, создав опорные узлы обороны в гостинице «Савой», на телефонно-телеграфной станции и в ЧК. Уже в ночь на 25 марта по «Савою» начали бить пушки мятежников из района Полесского вокзала. Днём начался штурм. После нового артобстрела защитники «Савоя» вынуждены были сдаться под «честное слово», что будут отпущены по домам. Вместо этого почти все китайцы из интернационального отряда ЧК были перебиты на месте, а остальных повели в тюрьму на Румянцевской, избивая по пути кулаками и прикладами.

Часть повстанцев штурмовала «Савой» и ЧК, а другие – еврейские дома и лавки. К ним присоединились выпущенные из тюрьмы уголовники и старые черносотенцы. Де Маньян пишет: «В ночь на 25-е погром не принимал ещё широких размеровно к утру 25-го, когда выяснилось, что большевистские силы почти ликвидированы, что бороться почти не с кем, солдаты, освободившиеся от боя, отправились в еврейские квартиры, сначала под видом обысков, а затем уже открыто, карая за сочувствие большевикам». Маньян сообщает, что убийств при этом было мало, зато почти каждый стрекопытовец приложил руку к грабежам. Те же, кто не участвовал в погроме, просто требовали от своих хозяев «плату за охрану».

Только когда в город хлынули крестьяне из окрестных деревень с возами для награбленного, штаб повстанцев начал принимать меры по ликвидации беспорядков. В целом же ротмистр обвиняет руководителей восстания в пассивности и инертности. Были созданы многочисленные комиссии и комитеты, выпустившие около 15 обращений к гомельчанам. Был брошен лозунг: «Вся власть — Учредительному собранию!» Выпущенные из тюрьмы матросы требовали «Советов без коммунистов».

Полесский повстанческий комитет заискивал перед рабочими, обещая им «железные законы охраны труда» и называя «товарищами» (среди самих офицеров это обращение было скорее издевательским). Одновременно была восстановлена свобода торговли. Некоторые же заявления были открытой ложью. Например, Стрекопытов в обращении к крестьянам утверждал, что Россия уже объявлена «Народной Республикой», «Минск окружён», «мы закончили войну и заключили мир», и т. д.

В. Стрекопытов и С. де Маньян

Как пишет де Маньян, в некоторых вопросах повстанцы шли навстречу населению очень далеко. Один гомельчанин явился в штаб с просьбой разрешить ему погребальное шествие по случаю смерти родственника. Штабной писарь выдал разрешение на похороны, действительное на протяжении года – и для всех родственников просителя.

Часть гомельских чиновников и жителей городских окраин сочувствовала мятежникам. Безусловно, деятельность ЧК, перебои с продуктами, падение заработков и вызванная войной разруха раздражали очень многих. Сказывались и антисемитские настроения. Но вступать в войско Стрекопытова никто из гомельчан не стал. Лишь в Речице спортивное общество «Сокол» приняло участие в перевороте и захвате власти.

Только 27 марта штаб повстанцев закончил с призывами и нашёл время выслать разведку в сторону противника.

Первые немногочисленные советские части, брошенные к Гомелю, были без проблем разбиты повстанцами, что придало последним уверенность в собственных силах. Но постепенно с юга к Гомелю стали подходить крупные подразделения Красной Армии и крестьянские добровольческие отряды. А 28 марта случился эпизод, который фактически изменил ход событий.

Одна из подошедших батарей, сочувствуя повстанцам, не стала обстреливать Полесский вокзал. И тогда станцию, где находился штаб мятежников, атаковал небольшой отряд красных курсантов. Это был взвод могилёвских пехотных курсов, выдвинувшийся на разведку через деревню Прудок. 18 бойцов приняли бой с 200 стрекопытовцами и, потеряв двоих человек, чьи изуродованные тела, были найдены на следующий день, отошли. Но, обстреляв из винтовок штаб мятежников, могилёвские курсанты, сами того не зная, решили судьбу Гомеля. «Трудно себе представить, — пишет Сергей де Маньян, — какая началась паника. Все деятели штаба, полковые писари, каптенармусы, фуражиры и проч. буквально растворились в воздухе. Люди потеряли человеческий облик и стремились только спрятаться подальше от несчастной станции».

После этого все командиры были вызваны в штаб, где по «неспокойной фигуре» командующего «1-й армией РНР» Стрекопытова и «перекошенному лицу» начальника штаба ротмистр понял — Гомель будет оставлен.

В ночь на 29 марта мятежники, оставляя Гомель, убили заранее привезенную на станцию группу из четырнадцати советских деятелей. Жители соседних домов слышали нечеловеческие крики, расправа была страшной: выколотые штыками глаза, раскроенные черепа. По свидетельству очевидцев, стены сарая на станции «Гомель-Хозяйственный» были забрызганы кровью и мозгами. Мозг Ауэрбаха лежал на полу, с Песи Каганской заживо сняли скальп, намотав её долгие волосы на полено.

Многие из казнённых были представителями гомельской интеллигенции, которые пошли на советскую службу после революции. Каганская считалась одной из первых красавиц Гомеля. Председатель Гомельского Союза журналистов Николай Билецкий принадлежал к старинному шляхетскому роду Езерских.

Бегство

Двое суток повстанческие эшелоны пробивались от Гомеля к Калинковичам. Периодически при звуках стрельбы и криках «Китайцы идут!» солдаты в панике покидали вагоны. На подходе к Припяти Красная Армия блокировала мятежников с двух сторон.

31 марта под Калинковичами состоялось совещание офицеров. По свидетельству де Маньяна, несмотря на отдельные возражения, Стрекопытов решил отказаться от штурма Калинковичей, бросить эшелоны с артиллерией и захваченным в Гомеле имуществом, и пешком пробиваться на соединение с частями Украинской Народной Республики. 1 апреля повстанцы на лодках форсировали Припять у Барбарова и вышли на территорию, занятую армией УНР.

«Покидая Гомель, покидали Россию», — горевал де Маньян.

Вокзал ст. Калинковичи (наше время)

Штаб Стрекопытова разместился в Ровно, а его пехоту включили в украинское войско, предварительно разбросав по разным соединениям. Очевидно, украинцы не доверяли «1-й армии РНР». И неслучайно: вскоре командующий Северной группой войск атаман Аскилко, при поддержке бывших царских офицеров и консервативных партий, поднял мятеж против главного атамана УНР, социал-демократа Симона Петлюры. Верные атаману курени задушили мятежников, был разоружён и один стрекопытовский полк. Пошли слухи о репрессиях. В этот же период стрекопытовцы сами расстреливали присоединившихся к ним матросов-анархистов, т. к. обвиняли их в грабежах и наркомании. Затем командование «Русско-Тульского отряда» установило контакты с французской разведкой, которая советовала им «присмотреться» к полякам.

Вскоре против УНР начали наступление польские войска. И стрекопытовцы действовали по уже опробованному сценарию: оставили своих украинских союзников и перешли на сторону поляков. Правда, с ними там обошлись без особой милости: профессиональных мятежников отправили в концлагеря в Брест-Литовске и Стшалково. По иронии судьбы, в Стшалково рядом с ними сидели пленные гомельчане, в т. ч. участник защиты «Савоя» и Всебелорусского съезда в декабре 1917 года в Минске, бывший левый эсер Василий Селиванов. Правда, в отличие от «большевиков», стрекопытовцев не избили.

Летом 1919 года из польского плена бывших повстанцев вызволил князь Ливен, который рассчитывал пополнить ими свой отряд. Но вскоре отказался от этой идеи. «Русско-тульским» кавалеристам, прибывшим в Митаву, назначили новое начальство вместо подполковника Стёпина. В ответ бывшие повстанцы, узнавшие дух вольницы, отказались подчиняться. В свою очередь, светлейший князь отказался от стрекопытовцев, боясь, что они разложат ливенцев.

«Русско-Тульский» отряд оказался в отчаянном положении. Стрекопытовцы уже фактически превратились в наёмников, воюющих за матобеспечение. А после польского интернирования некоторые из них, несмотря на июльскую жару, ходили в наглухо застёгнутых шинелях – даже штаны пришлось поменять на хлеб. И тут снова появились вербовщики – теперь немцы пригласили вступить бесхозяйственную часть в отряд Бермондта-Авалова, который придерживался пронемецкой ориентации.

Стрекопытовцы переоделись в немецкие мундиры цвета фельдграу, на которых так странно смотрятся золотые погоны и кресты.

Таковы реалии гражданской войны: люди шли убивать и умирать всего лишь за сапоги и хлебный паёк. Но де Маньян был в сомнениях: «Впрочем, было трудно разобраться, какому делу мы собирались служить… Были ли мы белой армии в настоящем значении этого слова В это время командующий Северо-Западной армией генерал Юденич при поддержке англичан начал наступление на Петроград. Но армия Бермондта вместо большевиков нанесла удар по столице союзной Латвии Риге. Бермондтовцы не признали независимости Латвии и называли её частью России. Но были разбиты и выброшены в Германию, где некоторое время спустя Бермондт-Авалов создал «Российское национал-социалистическое движение». В результате это привело к поражению белых в Прибалтике.

Англичане морем вывезли стрекопытовцев к Юденичу. Они ещё повоевали под его флагами, пока не были в очередной раз интернированы в Эстонии. После освобождения они вместе с бывшим командующим отправились на лесозаготовки. Сергей де Маньян дослужился до подполковника в 3-й русской армии, воевавшей на стороне Пилсудского. Свои довольно правдивые воспоминания о восстании в Гомеле он опубликовал в газете Бориса Савинкова «За свободу» в 1924 году.

Стрекопытовский мятеж был типичной авантюрой времён Гражданской войны. Но сегодня с новой силой вспыхнули споры, кто был прав или виноват в тех событиях столетней давности. Кто-то уже пытается ставить вопрос о реабилитации «героев» «Русской народной республики». Однако общий вывод может быть один: Беларуси и белорусскому народу, жителям Гомеля эта очередная вспышка гражданской войны не принесла ничего, кроме горя, страданий и смерти.

PS. На месте гостиницы «Савой» в Гомеле — здание «Старого универмага». На месте телефонно-телеграфной станции – общественно-культурный центр. А на месте бывшего здания ЧК ныне — музей истории города.

Юрий Глушаков, г. Гомель

Перевод с белорусского: belisrael.info

* * *

Читайте также опубликованный 23.02.2016 материал калинковичского историка и краеведа Владимира Лякина: «Девять дней в марте 1919-го»

Опубликовано 19.04.2021  20:58

Записки изгнанницы

19.04.2021

Автору так и не довелось отметить вместе с ее

братом его юбилей и пройти заранее

запланированную медицинскую проверку

Известная израильская поэтесса — о том, как ее и еще четверых израильтян депортировали из российского аэропорта обратно в Израиль

Юлия ДРАБКИНА, Петах-Тиква

 

Скоро будет два года, как мы не виделись. Конечно, мы разговариваем каждые несколько дней в скайпе, попарно и втроем, но так долго не видеться стало совсем невыносимым, у брата приближался юбилей, и я решилась.

Въехать в Россию человеку, не имеющему российского гражданства, просто так сейчас невозможно, первая линия родства, позволяющая въезд, по непонятным мне причинам включает только детей-родителей-супругов и не включает братьев-сестер. Но еще в прошлом апреле, когда моя поездка отменилась, я собиралась сделать в Санкт-Петербурге медицинскую проверку, направление на которую у нас можно получить не раньше, чем у тебя уже все очевидно плохо. Поэтому я все разузнала, расспросила людей, прочитала законы, и брат в одной из питерских клиник записал меня на проверку, взял приглашение, договор и – на всякий случай, чтобы предотвратить проблемы на пограничном контроле – внес полную предоплату. Как оказалось, так летали люди на протяжении всего ковидного периода, в те его промежутки, когда было открыто небо.

Мысленно я уже обнимала братьев и была заранее счастлива, как всегда бываю рядом с ними. За пару дней до отлета в закрытой фейсбучной группе, где обсуждаются подробности полетов в условиях ковида, проскочило сообщение о только что внесенной поправке к закону о пересечении российской границы иностранцами по медицинским документам. Видимо, слишком много народу, не имея возможности въезжать в РФ обычным способом, стало делать это с помощью медицины. Но у меня были настоящие документы для настоящей проверки, которую я по-настоящему собиралась сделать, полная предоплата, документ о прививках, тест за положенное время до вылета, информация от десятков людей, вылетевших в Россию, и вера в то, что при таком раскладе нет причин меня не пропустить.

В аэропорту имени Бен-Гуриона у меня попросили документы из клиники, отсканировали, куда-то послали и через минуту со словами «разрешение получено» выдали два посадочных талона: до Москвы и до Питера, поскольку прямых рейсов сейчас нет. Спокойная и счастливая тем, что разрешение получено, я села в самолет.

В Шереметьево на паспортном контроле у меня взяли документы и загранпаспорт и попросили отойти в сторону и ждать, пока за мной придут. За первые полчаса паспортный контроль прошли все, кто прилетел моим рейсом, а также все остальные, кроме нескольких десятков человек из Средней Азии и пяти израильтян.

Я пыталась подключиться к интернету, чтобы позвонить подруге детства, которая ждала меня в зале прилетов – я специально взяла шестичасовой коннекшн, чтобы мы успели повидаться хотя бы в аэропорту или неподалеку. Интернет оказался недоступным, поскольку для подключения к нему требовался или действующий номер телефона, на который можно прислать смс, или загранпаспорт, который у меня забрали.

Через час ожидания в зале оставалось человек 30 «понаехавших» и пятеро израильтян. Кто-то крикнул «закрываемся!», регистрационные окошки захлопнулись, люди вышли из кабин, жалюзи опустились до пола, закрывая все проходы. В течение следующего получаса постепенно через боковую дверь впустили всех жителей Средней Азии, в зале нас осталось пятеро. В Москве было тепло, а в помещении, где нет ни одного окна и не работает кондиционер, так душно, что к этому времени мы вымокли, устали и очень хотели пить.

— Дайте нам, пожалуйста, воды, — попросил один из оставшихся.

— Мы здесь, вообще-то, стаканы не раздаем, — сказали нам.

— Мы здесь тоже обычно не торчим в духоте два часа, — сказал Роман, и нам вынесли один стакан с водой.

Вскоре вышел пограничник:

— Вам запрещен въезд в Российскую Федерацию. Согласно поправке от 23 марта, вошедшей в действие 1 апреля клиника, вас приглашающая, обязана зарегистрировать вас на сайте “Госуслуги”, после чего информацию о вас проверяет ФСБ, и только если они сочтут возможным разрешить ваш въезд, вы получите на это разрешение. На вас такого разрешения нет. Все медучреждения получили об этом уведомление 1 апреля. Сейчас придет представитель “Аэрофлота” и займется поиском для вас ближайшего рейса обратно.

Мы объясняли, что наши клиники не входят в систему ОМС (общее медицинское страхование), а значит, технически не могут внести данные о нас на сайт госуслуг, как того требует поправка, что ни мы, ни клиники не знали ничего о поправке, иначе бы те, кто могут, регистрировали бы своих иностранцев, а те, которые не имеют такого законодательного права, не приглашали бы их, понимая, что те все равно не могут приехать. Мы объясняли, что двое из нас едут на лечение третий раз за последние месяцы, и никаких проблем с въездом раньше не было, мы просили войти в наше положение, потому что это явное недоразумение и люди, прилетевшие за медицинской помощью, должны иметь возможность ее получить, потому что они ни в чем не виноваты.

— Мы и не говорим, что вы виноваты, поэтому вас никто не задерживает и не арестовывает. Если до отлета вы найдете способ зарегистрироваться на госуслугах и мы это увидим, вас впустят в РФ, — сказал начальник пограничной службы и ушел, оставив нас ждать представителя “Аэрофлота”.

— Вас вообще не должны были посадить в самолет, — сказал тот, когда пришел.

— Но нас все же посадили! Пусть нам вернут деньги за билеты, раз это вина вашей компании.

— Вы можете потом где-нибудь обратиться к кому-нибудь, мы здесь к этому отношения не имеем.

Нас куда-то отвели, просветили наши вещи и переправили в зону отлетов, где оставили без паспортов, наказав раз в несколько часов подходить к стойке “Аэрофлота” узнавать, не нашли ли нам обратные билеты, и сообщив, что ближайший рейс в любом случае только в 13:20 следующего дня.

— То есть, нам тут быть ночь?

— Да.

— А спать нам где?

— Где хотите.

За это время мы издергались, перенервничали, перезнакомились и сколотили команду, так что перспектива провести ночь в аэропорту с четырьмя мужчинами меня совершенно не напрягла. Честно говоря, я так устала и была так расстроена, что бытовые нюансы мне были вообще безразличны.

В час ночи наконец удалось как-то умоститься на стуле и задремать. Но через час я проснулась от того, что надо мной склонились трое пограничников.

— У вас ничего не изменилось? Вы еще не нашли способа остаться?

Все это время мои спутники – люди со связями – звонили по знакомым, пытаясь найти решение проблемы. И везде получали примерно одинаковый ответ:

«Это ФСБ, ребята, наши связи так высоко не распространяются».

Кто-то разузнал и сказал, что взятка пограничникам только начинается с суммы в 10 тысяч долларов.

В 11 утра следующего дня на стойке “Аэрофлота” нам выдали посадочные талоны на рейс в 13:20. На вопрос о паспортах отвечали неизменным «скоро принесут».

С момента прилета двое из моих спутников пытались узнать, где и как можно получить свой багаж. Но служащие “Аэрофлота” оказалось не в состоянии сколько-нибудь внятно ответить хоть на один заданный нами вопрос.

— Когда я получу свой чемодан? – вышел из себя один из моих спутников.

— Есть проблема, — наконец очень тихо сказал дежурный, — ваш багаж находится в зоне прилетов, вы туда пройти не можете.

— Так пусть мне его принесут, в чем проблема?

— Багаж имеет право брать только владелец, больше никто.

— Так пусть меня, мать вашу, кто-нибудь проводит, и я сам его возьму!

— Вас некому проводить. Вам надо по прилету в Израиль написать официальное обращение в компанию «Аэрофлот», объяснить там все, что было, и сделать запрос на получение своего багажа.

— Вы что, охренели?! Мои чемоданы лежат тут, за вот этой дверью, а я должен из Израиля писать письмо, которое вы рассмотрите через месяц? Я без своего чемодана не сдвинусь с места, буду стоять здесь, у окна вашего ада.

У работника «Аэрофлота» (это был совсем молодой человек) тряслись руки, ему, похоже, никогда не приходилось иметь дело с пассажирами, которые не принимают любые безобразия как должное, а смеют требовать и повышать голос. Поэтому он взял трубку и кому-то на том конце провода начал, запинаясь, объяснять ситуацию.

В этот момент подошел пограничник, сказал, что наши данные снова проверяют, и мы, уже смирившиеся с ситуацией, снова почуяв признаки надежды, побежали к помещению, откуда он пришел. До посадки оставался час. У нас не было паспортов, багаж валялся где-то в зале прилетов. В течение часа раз в какое-то время к нам выходил человек, повторял: «Ваши данные проверяют» и исчезал снова. Мы совершенно извелись: наворачивали круги по предбаннику, нервничали, просили охранников передать внутрь, что если мы не улетим в 13:20, следующий рейс только через двое суток, и вопрос наш необходимо решить немедленно, хоть как-нибудь. За 10 минут до посадки к нам вышел начальник, чтобы сообщить, что ничего не изменилось, и мы летим в Израиль.

И тут у меня сдали нервы. Разочарование, горечь, обида, сутки в аэропорту – я опустилась на пол и разревелась. Для меня подобные ситуации трудно выносимы: это ретроактивно писать я могу о чем угодно, а плачу я всегда без зрителей и подпускать к себе в этот момент готова единичных людей. Но я сломалась, и ситуация явно вышла из-под контроля. Уже потом, в самолете, я поняла, что вокруг ходили, стояли кучками и смеялись, переговариваясь между собой, работники аэропорта, и ни один не подошел к плачущему человеку.

В самолет я зашла последней, точнее, забежала, потому что в посадочном талоне не был написан номер выхода на посадку, и я 10 минут металась по терминалу D, пока вдруг не вспомнила, как выглядело место, где я ждала посадки в свои прежние отлеты из Шереметьево, и интуитивно не прибежала в правильное место.

Еще двое суток у меня заняло прийти в себя, оклематься и справится с обидой. Но теперь, когда я справилась и успокоилась, я не могу перестать думать об одной вещи. О том, что каким-то непостижимым образом, который я почему-то не могу облечь в слова, чтобы его объяснить, эти люди с первых слов, с первого контакта умудряются создать тебе ощущение, что ты преступник. Виновен. По умолчанию. Неважно, совершил ли ты что-то: ты виновен априори и будешь наказан, и нет тебе прощения. А за что – не так уж важно, за что — всегда найдется. Как же они это делают – непонятно…

P.S.

Чемоданы всё-таки полетели с нами. Стоило повысить голос на тему “мы иностранные граждане и с нами так обращаться вы не будете, давайте решайте проблему прямо сейчас”, как волшебным образом нашлось кому принести чемоданы прямо в самолет.

Источник

***

Из комментов в FB

А я за то, чтоб побольше страдальцев о малой родинке прошли через это. Быть может, в голове что-то поправится(?)
.
Поехать из Израиля в Россию , чтобы обследоваться? Сказать, что это неумно- это очень дипломатично . После такого начала перестал читать статью.
.
Опубликовано 19.04.2021  19:51

4 года после теракта в Петербурге. Все нестыковки следствия и суда

Взрыв в вагоне метрополитена на перегоне «Сенная площадь» – «Технологический институт» произошёл 3 апреля 2017 года. Погибли 15 пассажиров и предполагаемый смертник 22-летний Акбарджон Джалилов, он же оставил вторую бомбу на «Площади Восстания». В помощи ему обвиняют 11 человек: выходцев из Киргизии и Таджикистана с семью классами образования и навыками поваров-сушистов. Фигуранты отрицают вину.

Взрыв в петербургском метрополитене 3 апреля 2017 года прогремел через семь секунд после того, как поезд заехал в тоннель к «Технологическому институту». Предполагаемого смертника на входе в вагон камеры не поймали.

Записи с камер наблюдения 23 ноября обнародовали адвокаты. Судя по видео, поезд, в котором с «Сенной площади» уехал Джалилов, прибыл на станцию в 14:30. Посадка длилась меньше минуты, мужчина в приметной красной куртке в обзор камер, установленных по краям платформы, не попадает.

Через семь секунд после того, как состав скрылся в тоннеле, изображение тряхнуло, «Сенную» затянуло дымом. Вместе с пассажирами на платформу выскочила сотрудница метро; определить источник задымления, по всей видимости, сразу не получалось. Единственным сохранившим хладнокровие оказался пожилой мужчина – он пропустил поезд и, как показалось, флегматично наблюдал за суетой.

Примерно через минуту состав попал на камеры станции «Технологический институт». Задымления там нет. Вагон без света и части стёкол, с практически горизонтально выбитой дверью заметили не сразу. На записи видно, как молодой человек отшатывается от разорванного металла, и дальше всё снова спокойно. Недолго.

Четвёртый вагон под номером 8147 в качестве вещественного доказательства хранится в депо на проспекте Обуховской Обороны. В июле его осмотрели адвокаты и поделились фотографиями и недоумением. (23.11.2019 23:25)

Спустя три года после первого теракта в петербургском метро суд отправил в тюрьму 11 человек — целую террористическую сеть. Мы изучили показания, поговорили со свидетелями в России и Киргизии и поняли: в этом деле осталось слишком много тайн и вопросов. Чтобы понять, нужен ли пересмотр дела, мы собрали свой суд присяжных.

Опубликовано 03.04.2021 21:36

Утонул Саша Липницкий (1952–2021)

«Провалился под лёд»: рок-музыкант Александр Липницкий утонул в Москве-реке

Дарья Есенина, cosmo.ru, 26.03.2021

Кадр из видео

68-летний Александр Липницкий погиб в Подмосковье. Музыкант шёл на лыжах по льду, однако лёд его не выдержал.

Легендарный участник культовой группы «Звуки Му» ушел из жизни. «Александр Липницкий, басист “Звуков Му”, выдающийся коллекционер икон, вообще, не по-советски крутейший персонаж, утонул вчера в Москве-реке», — сообщила в Facebook журналист Анна Монгайт. Смерть музыканта подтвердили его жена и сын.

Липницкий в момент гибели спасал собаку. Об этом сообщил его друг, известный журналист Артемий Троицкий.

«Он же жил на Николиной горе в дачном поселке. У него была собака по кличке Тирекс. Он с собакой пошел ходить на лыжах по замерзшей Москва-реке. По-видимому, провалилась под лед собака, и он бросился ее спасать. Сам провалился под лед и утонул», — рассказал «Пятому каналу» Троицкий.

Супруга Липницкого, Инна, обратилась в полицию вечером 25 марта. Она рассказала, что Александр уехал на своей машине вместе с собакой, а вскоре перестал выходить на связь. Женщина предположила, что журналист мог погибнуть в результате несчастного случая. Ее догадки подтвердились.

Поклонники и близкие Липницкого не могут поверить в случившееся. «Чудовищная новость! Он ведь из нашего дома. Знаю чуть ли не с коляски. Это горе! Последние лет десять он много гулял в Эрмитаже мимо 3205. Разумеется, миллениалы и хипстеры из Щуки и ВГИКа его не знали. И удивлялись, когда я объяснял, что вон тот бородатый дядька — легенда советской рок-культуры. Сердечные соболезнования друзьям и близким», «О Господи! Виделись неделю назад. На концерт Мамонова звал», «Очень жаль… В перестройку впервые о нем узнала, прочитав его интервью в “Юности”. И да, сразу поняла, что это очень несоветский человек. Из хорошей семьи», «Крутейший мэн был. Очень жаль», — высказались фолловеры Анны.

Александр Липницкий и Артемий Троицкий, facebook.com/aktroitsky

Александр родился в семье преподавателя английского языка Инги Суходрев и врача-гомеопата Давида Липницкого. Отчимом музыканта был личный переводчик Никиты Хрущева и Леонида Брежнева – Виктор Суходрев. Культуролог является внуком советской актрисы Татьяны Кирилловны Окуневской и врача-гомеопата Теодора Михайловича Липницкого.

Александр Липницкий познакомился с Борисом Гребенщиковым в 1980 году, после чего его жизнь изменилась коренным образом. Лидер «Аквариума» жил некоторое время в квартире друга, Александру посвящена его «Песня для Нового быта». Режиссер влился в андеграундную рок-тусовку. Вместе с группой «Кино» и Майком Науменко он организовывал фестиваль «Тбилиси-80» (тут ошибка, в 1980 г. группы “Кино” ещё не было. – belisrael), а вскоре стал участником коллектива «Звуки Му», который основал совместно с Петром Мамоновым и Алексеем Бортничуком в 1983-м. Телезрителям Липницкий запомнился как ведущий программы «Еловая субмарина» на канале «Ностальгия».

Липницкий скептически относился к выступлениям «Кино» без Виктора Цоя. «Я ничего не хочу на эту тему особенно говорить как минимум потому, что их делают мои друзья. Но предчувствие у меня немного недоброе. Потому что настолько складно сложилась легенда группы, что любое вмешательство в нее несколько тревожит. Хотя могу сказать вот, что сделанный при участии Марьяны трибьют “Кинопробы” в свое время оказался весьма удачным, там было достаточное количество интересных версий», — делился Александр с «Афишей».

Источник

* * *

Отрывки из недавней беседы с А. Липницким (полностью см. здесь)

ВИКТОР ЦОЙ, АЛЕКСАНДР ЛИПНИЦКИЙ И «КИНО»

Евген Второй в молодости был в восторге от группы «Кино» и при случае до сих пор интересуется подробностями жизни Виктора Цоя у тех, кто знал его лично. Однажды Евген сумел задать несколько вопросов культовому человеку – Александру Липницкому – основателю и бас-гитаристу группы «Звуки Му», культурологу и вообще очень интересному дядьке.

Насколько Виктор Цой был отзывчивым? Был ли какой-то случай, в котором Виктор удивил Вас своим поведением, отзывчивостью на чужое горе? Были ли какие-то поступки, которые удивили Вас своей человечностью?

– Ну, достаточно сказать, что в марте 1985 года именно Цой провожал в последний путь моего младшего брата. У меня есть фотография, где Цой поет несколько песен, любимых моим братом младшим Владимиром, с которым дружил, и приехал единственный, наверно, из ленинградского рок-клуба. Еще Сева Гаккель из «Аквариума», тоже мой ближайший друг, приезжал. Ну, вот Цой и Гаккель самые были отзывчивые к моей семье люди, так получилось, среди ленинградцев.

Насколько изменился Виктор Цой после того, как пришла слава? Появилась ли дистанция? Насколько близко Цой подпускал к себе людей? А если подпускал, то в каких случаях? Как он открывался и когда?

– Мания величия, безусловно, на короткое время посетила Виктора. То, что называется звездная болезнь. Как-то все вместе это совпало. Фильм «Игла», фильм «Асса», гастроли за границей, десятки тысяч людей на стадионах. Естественно, любому человеку в его возрасте это бы вскружило голову. Тем более, что популярность все-таки нахлынула довольно резко. Он не шел к ней так долго, как, например, там, Булат Окуджава или Владимир Высоцкий. И поэтому, конечно, на время вообще на группу «Кино» мы так взирали с некоторой иронией. Потому что мы знали, что это пройдет. Они, конечно, старались делать вид, что они такие же, как прежде, но, безусловно, вот это зазвездили.

Ну, например, я помню, как когда мы были вместе на гастролях во Франции, должны были французские телевизионщики снимать, по-моему, и Мамонова, и Цоя. Так вот, Мамонов опоздал тоже на полчаса, он тоже уже зазвездил, уже был фильм «Такси-блюз». А Цой так просто опоздал на час.

Цоя, да и в целом рок-музыкантов периода СССР, часто называли асоциальными элементами. Хотя сегодня как раз понятно, что у них была ярко выраженная социальная активная позиция. Как Цою удавалось жить вне законов? Или это снова только легенда?

– Во-первых, я не согласен, что это была нормальная социальная позиция. Если вы говорите, что тогда Цой и вся наша компания воспринималась, как асоциальная группа людей, то мы такими и были. Потому что мы исходим из того, что социум советский был совершенно особым. И мы были в нем абсолютно асоциальными элементами. В принципе, мы сделали всё, чтобы этот социум был разрушен, – вот. И приложили к нему все силы. И я, и Цой косили от советской армии, чтобы нас не послали, там, подавлять какое-нибудь восстание, типа пражского, «Пражской весны», или просто какую-то абсурдную авантюру в Афганистан. Или даже, как в начале 60-х, расстрел своих же сограждан в Новочеркасске. Понимаете, мы знали историю, поэтому мы были к тому социуму асоциальны.

Можно ли сказать, что Цой первым из рокеров попал в тяжелый мир шоу-бизнеса – и отсюда пошли первые телохранители, которых не было ни у кого тогда?

– Да я бы не назвал это «жесткий шоу-бизнес», – просто шоу-бизнес. Потому что до встречи с Айзеншписом «Кино» уже были популярной группой и уже собирали стадионы. Но Юрий, которого я и познакомил, как известно, в саду Эрмитаж с группой «Кино» и в частности с Цоем, поставил это дело на коммерческий конвейер, который уже, конечно, заставляет музыкантов, что называется, кряхтеть и работать. Уже тебе работа эта не в радость. Поэтому Цой помрачнел, конечно, в последние годы. Именно в связи с тем, что из этого конвейера трудно вырваться.

Можно ли сказать, что Цой, по меткому выражению Сергея Лысенко, это эталон русской рок-звезды?

– Он не так говорит. Он говорит: «Для меня Цой эталон звезды». Это разные вещи – не рок-звезды, а именно звезды. Что он настолько был, как считает Лысенко, безупречен и в своей музыкальной деятельности, и в жизни. Искренен. Вот, наверно, это имел в виду Сергей, когда он говорил это в моем фильме.

Опубликовано 26.03.2021  14:54

В. Рубінчык. Літаратура і ГУЛАГ

Шалом! Мажліва, сёння не зашкодзіла б агледзець праекты новай Канстытуцыі, але… Па-першае, рызыкаваў бы зноў не быць пачутым, бо, на думку медыевісткі-фэйсбук-актывісткі Сняжаны, дый не толькі яе, у Беларусі ёсць адзін сапраўдны канстытуцыяналіст – Міхаіл Пастухоў 🙂 Па-другое, напярэдадні юбілею Майсея Кульбака (20.03.1896 – 29.10.1937), гумарны верш якога ўчора быў агучаны блізу Даўгінаўскага тракту (18.03.2021 ролік з вершам Кульбака «Гультай» быў выдалены, але ў той жа дзень на youtube з’явіўся аналагічны запіс. – рэд.), мяне пацягнула на развагі пра сталінскі тэрор. І пра літаратуру, прысвечаную бальшавіцкім месцам зняволення.

Калі хто забыўся, у другой палове 2010-х краіна паўафіцыйна зазнала «мяккую беларусізацыю». Сутнасць з’явы даволі трапна раскрылі Кацярына Андрэева з Ігарам Ільяшом у кнізе «Беларускі Данбас» (2020, пер. з рус.):

У перыяд так званай лібералізацыі 2015–2016 гадоў улада вельмі паспяхова паддобрывалася пад грамадзянскую супольнасць, спекулюючы на інтуітыўнай цязе людзей да нацыянальнага яднання перад вонкавай пагрозай. Цэнтральнае месца тут займае так званая мяккая беларусізацыя, пад якой меліся на ўвазе паступовае пашырэнне практыкі выкарыстання беларускай мовы і папулярызацыя нацыянальнай культуры. Асаблівасцю гэтай «мяккай беларусізацыі» было тое, што дзяржава ў ёй амаль не ўдзельнічала. То бок не ішло гаворкі аб павелічэнні колькасці беларускамоўных навучальных устаноў, узмоцненай падтрымкі дзяржавай нацыянальных культурных праектаў, пераходзе дзяржустаноў на беларускую мову або вылучэнні квот для беларускамоўнага кантэнту на радыё і тэлебачанні. Гаворка ішла толькі аб тым, што выяўленне нацыянальнай ідэнтычнасці больш не ўспрымалася ўладамі ў штыкі…

Трыумф вышыванак і «мяккая беларусізацыя» многімі ў Беларусі ўспрымалася як вялікая перамога – маўляў, нацыяналізм пайшоў у масы. Але адначасова адбывалася замена дыскурсу супраціўлення прарасійскай уладзе на найбольш бяспечныя формы выяўлення нацыянальнай ідэнтычнасці.

Аўтары мяркуюць, што сваеасаблівым маніфестам новага курсу можна лічыць артыкул «Лукашэнка ці Расея – каго выбраць?» (люты 2017) аўтарства Алеся Кіркевіча – экс-палітвязня і колішняга актывіста «Маладога фронту». Але, па-мойму, Кіркевіча пераплюнуў літаратар Віктар Марціновіч, які ў першыя дні 2018 г. бадзёра паведаміў: «Дзве Беларусі робяцца адной»:

Адным са здабыткаў 2017-га сталася пачаткаванне збліжэння дзвюх рэальнасцяў, на якія апошнія дваццаць гадоў была падзеленая наша краіна. Ёсць усе шанцы на тое, што гэтае збліжэнне працягнецца і ў новым годзе і скончыцца тым, што ніякіх «дзвюх Беларусей» у студзені 2020-га ўжо не застанецца. Але для гэтага мы ўсе мусім навучыцца з’ядноўвацца.

Прынцыповым адрозненнем працэсаў, якія адбываюцца ў культуры і грамадскім жыцці цяпер, з’яўляецца іх парадыгмальны характар. Канцэрт Вольскага ў Prime Hall, круглыя сталы па Курапатах, Кангрэс даследчыкаў, які рыхтуюцца правесці ў Беларусі ў супрацы з Акадэміяй навук, рэклама symbal.by на праспекце…

І аптымістычны фінал, з якога я, помню, пакпіў яшчэ тады, тры гады таму: «Па большасці пытанняў – згода. Дык чаму б не прабачыць і не з’яднаць высілкі?»

Новай, як яшчэ нядаўна здавалася, эпосе патрабаваліся культурныя героі… Я заўважыў, што, апрача адыёзнага Станіслава Булак-Балаховіча, культуртрэгеры ўсё часцей узвялічвалі Францішка Аляхновіча, «адкрытага», зрэшты, яшчэ ў пачатку 1990-х. У сярэдзіне 1990-х я прачытаў яго кніжку «У капцюрох ГПУ», што ўбачыла свет у выдавецтве «Мастацкая літаратура» (1994, 9000 экз.); прыпамінаю, што не быў шакаваны, бо чытаў к таму часу Яўгенію Гінзбург, Льва Разгона, Аляксандра Салжаніцына, Варлама Шаламава… Але імя Аляхновіча запомнілася, і калі ў 2000-х Алена Кобец-Філімонава меркавала прэзентаваць аповесць свайго бацькі Рыгора Кобеца «Ноеў каўчэг» як першы ў беларускай літаратуры твор пра ГУЛАГ, я адгаворваў яе, бо да Кобеца быў жа Аляхновіч…

У 2015 г. мінскае выдавецтва «Попурри» перавыдала «У капцюрох ГПУ» і анансавала дакументальную аповесць так: «Беларускі драматург і тэатразнаўца Францішак Аляхновіч першым у сусветнай літаратуры, за чвэрць стагоддзя да Аляксандра Салжаніцына, апісаў жахі бальшавіцкага ГУЛАГу. Яго твор “У капцюрох ГПУ”, упершыню апублiкаваны ў 1934 годзе, яшчэ ў даваенны час быў перакладзены на асноўныя еўрапейскія мовы».

Ведаю як мінімум траіх аўтараў, якія апісвалі бальшавіцкія лагеры – пераважна Салаўкі – да Аляхновіча: Сазерка Мальсагаў (1895–1976) у кніжцы «Пякельны востраў» (1926), Юрый (Георгій) Бяссонаў (1891–1970) – у мемуарах «26 турмаў і ўцёкі з Салаўкоў» (1928), Барыс Седэрхольм (1884–1933) – у кнізе «У капцюрах ЧК» (1930; трэба меркаваць, Аляхновіч быў знаёмы як мінімум з назвай). Найбольшы розгалас атрымала, здаецца, кніга Бяссонава – рэакцыю на яе згадвае Салжаніцын у т. 2 «Архіпелага…» (c. 48): «Гэтая кніга агаломшыла Еўропу. І вядома, аўтара-уцекача папракнулі ў перабольшаннях, дый проста павінны былі сябры Новага Грамадства зусім не паверыць гэтай паклёпніцкай кнізе, бо яна супярэчыла ўжо вядомаму…»

Чаму ж Аляхновіч у вачах беларускіх аглядальнікаў раптам зрабіўся «першым у сусветнай літаратуры», і г. д.? Зрэшты, выдавецтва – камерцыйная арганізацыя, можа сабе дазволіць каліва рэкламы. Іншая рэч – даследчыкі або тыя, хто адносіць сябе да знаўцаў літаратуры.

Пачыналася з нараканняў на малую вядомасць Аляхновіча. Уладзімір Арлоў («Імёны Свабоды», цыт. паводле 3-га выдання, 2015):

Ягонае імя вядомае значна менш, чым імя расейскага пісьменьніка Аляксандра Салжаніцына. Між тым менавіта ён, Францішак Аляхновіч, упершыню, за некалькі дзесяцігодзьдзяў да «Архіпэлягу ГУЛАГу», здолеў сказаць сьвету вусьцішную праўду пра імпэрыю савецкіх канцлягераў.

Тэатразнавец Васіль Дранько-Майсюк (svaboda.org, 2015, 2019) у матэрыяле з прэтэнцыёзнай назвай «20 нечаканых фактаў пра Францішка Аляхновіча»: «Пасьля сямі год зьняволеньня на Салаўках — выдаў першыя ў сьвеце ўспаміны пра сталінскія лягеры». Насамрэч-та і Салавецкія лагеры Аляхновіч не першы ў свеце апісаў… што не перакрэслівае ні яго пакут, ні яго мужнасці ў канцы 1920-х – пачатку 1930-х.

І во ў сакавіку 2021 г. вышэйзгаданы Віктар Марціновіч пальнуў з усіх гармат:

Салжаніцын атрымаў Нобелеўку акурат за тое, што другарадна прайшоўся па сцяжыне, праторанай беларусам… Літаратура — самая грувасткая культурная субстанцыя ў свеце… Вынайсці новы жанр, новую тэму ў празаічным пісанні амаль немагчыма. Аляхновіч знайшоў тую тэму. І, паўтаруся, Салжаніцын быў толькі ягоным паўтаракам… То давайце казаць пра Аляхновіча кожны раз, калі хочацца згадаць Салжаніцына. Для беларусаў і сусветнай літаратуры ён зрабіў дакладна больш.

Неяк смешнавата-сумна ўсё гэта было бачыць – асабліва параўнанне ўкладаў у «сусветную літаратуру», асабліва ад доктара культуралогіі, чалавека, які ў 2000-х сам высмейваў квасны «бульбяны» патрыятызм. ¯\_(ツ)_/¯

Ф. Аляхновіч і А. Салжаніцын (фота з адкрытых крыніц)

Я ўпэўнены, што, каб лепей зразумець сталінскія часіны, варта чытаць/перачытваць і Аляхновіча з яго імпрэсіяністычнай прозай, і Салжаніцына з яго «вопытам мастацкага даследавання». Сутыкненне ж былых палітвязняў ілбамі – прыём (sorry!) з арсенала тых, хто іх саджаў. Францішак Карлавіч і Аляксандр Ісаевіч – асобы розных пакаленняў, жылі ў розных мясцінах і дзяліць ім не было чаго. Пагатоў у двух аўтараў не было светапоглядных разыходжанняў, адрозна ад Салжаніцына з Шаламавым.

Ну, а тым, каго вабіць найперш літаратура, створаная ўраджэнцамі нашых краёў, парэкамендаваў бы ў дадатак да Аляхновіча пачытаць:

– «Расія ў канцлагеры» Івана Саланевіча, ураджэнца Гродзенскай губерні (1891–1953). Іван, асуджаны ў 1933 г. на 8 гадоў, улетку 1934 г. уцёк з Карэліі ў Фінляндыю, а неўзабаве – амаль адначасова з аляхновіцкай – выйшла яго кніга. Можна не падзяляць імперска-манархічныя погляды Саланевіча, але ў яго, як памятаю (даўнавата чытаў), было нямала трапных назіранняў.

– «У белыя ночы» Менахема Бегіна, ураджэнца Брэста (1913–1992). Будучы прэм’ер-міністр Ізраіля і лаўрэат Нобелеўскай прэміі ў 1940 г. быў арыштаваны савецкімі ўладамі ў Вільнюсе, адпраўлены ў лагер на Пячоры, недалёка ад Варкуты. Вызвалілі Бегіна даволі скора – улетку 1941 г. – але ён паспеў многае зафіксаваць у памяці. Напісаў цікавыя, хоць і сціслыя ўспаміны.

– «Падарожжа ў краіну Зэ-Ка» пінчука Юлія Марголіна (1900–1971). На мой густ, адна з самых каштоўных кніг пра ГУЛАГ не толькі ў гэтым спісе, але ў масіве «лагернай» літаратуры ўвогуле. Паліглот, доктар філасофіі, зняволены ў 1940–1946 гг., быў, апрача іншага, моцным аналітыкам і паставіў савецкай пенітэнцыярнай сістэме шэраг слушных дыягназаў. Мяркуйце самі (урыўкі ў пер. з рус.):

У лагеры не варта збліжацца з людзьмі: ніхто не ведае, дзе будзе заўтра… Сістэматычна адбываюцца перакіды, у тым ліку і з той мэтай, каб людзі не прызвычаіваліся да месца і адно да аднаго, каб не забываліся, што яны толькі «робаты» – безаблічныя носьбіты працоўнай сілы, якая належыць дзяржаве. Расчелавечванне ідзе, знакам тым, не толькі паводле лініi эксплуатацыі пры дапамозе матэрыяльнага націску і цкавання, але і паводле лініі абязлічвання…

Пачуццё ўласнай годнасці – гэты кволы і позні плод еўрапейскай культуры – вытручваецца з лагерніка і растоптваецца яшчэ да таго, як яго прывязлі ў лагер. Няможна захоўваць пачуццё ўласнай годнасці чалавеку, над якім здзейснены цынічны і грубы гвалт і які не знаходзіць апраўдання сваім пакутам нават у той думцы, што яны – заслужаная ім кара.

I. Cаланевіч, М. Бегін, Ю. Марголін

Ф. Аляхновіч у Беларусі не зусім забыты, а вось Ю. Марголін – рэальна (быў) забыты, нават артыкула ў белмоўнай вікіпедыі дагэтуль няма. Праўда, у апошні час цікавасць да яго спадчыны трохі вырасла: у 2019 г. Лявон Юрэвіч і Наталля Гардзіенка распавялі пра Марголіна ў матэрыяле «Вандроўнік у краіне Зэ-Ка», у 2020 г. Павел Севярынец уключыў Ю. М. у свой спіс знакамітых яўрэяў Беларусі, апублікаваны ў другім томе рамана «Беларусалім».

З 2013 г. час ад часу (не кожны год) аўтарам-вязням прысуджаюцца літаратурныя прэміі імя Францішка Аляхновіча, і гэта слушна. Разам з тым ідэя наконт вуліцы Аляхновіча ў якім-небудзь беларускім горадзе не выклікае ў мяне энтузіязму. Чалавекам Ф. А. быў усё ж супярэчлівым, і ў 1942–44 гг. запляміў сябе супрацай з нацыстамі – рэдагаваннем газеты «Беларускі голас» у Вільні. Ну, я і да гіпатэтычнай «вуліцы Кульбака» асцярожна стаўлюся: летась патлумачыў, чаму.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

15.03.2021

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 16.03.2021  00:46

Водгук

Пры ўсіх недахопах «мяккай беларусізацыі» — нельга забываць, што без яе таксама «нічога не пачало б быць». Пакуль «закат над балотам» не пачалі вешаць на аўтазакі, і на перадвыбарчых мітынгах, і на паслявыбарчых шэсцях мірна луналі абодва сцягі. Без яе не было б таго аб’яднання. Так што не тое, каб «дзве Беларусі» зрабіліся адной, але адна з іх падзялілася, і яе частка далучылася (напэўна, пакуль не да канца) да другой.

А ўспамінаў пра ГУЛаг сапраўды шмат – нават сярод беларускамоўных можна згадаць і «Горкую далячынь» Яна Скрыгана, і «Кітай-Сібір-Масква» Язэпа Гэрмановіча, і «Споведзь» Ларысы Геніюш, і г. д. Айца Гэрмановіча ледзь знайшоў у электронным варыянце (і, калі шчыра, яшчэ не прачытаў), астатніх чытаў у папяровым. Магу падзяліцца некаторымі (пераважна) рускамоўнымі кнігазборамі. Вось «мемарыяльскі», вось некалькі з тых, у якія трапляюць кнігі з прыватных калекцый: старая (здаецца, даўно не аднаўлялася, і якасць распазнанасці тэкстаў там розная), і дзве навейшыя – з «тамвыдатаўскімі» выданнямі савецкіх часоў і паслясавецкімі перавыданнямі. Ну, і яшчэ адна бібліятэка, дзе раздзелы «Успаміны» і «ГУЛаг і дысідэнты» значна шырэйшыя за тэму…

Пётр Рэзванаў, г. Мінск, 16.03.2021 10:20

СТРАННЫЕ ДЕЛА «ЗА ПОРЕБРИКОМ»

Дело Дрейфуса по-нижегородски?

Игорь Эйдман: Дело против Михаила Иосилевича — абсолютно кафкианское

Kasparov.ru, update: 12-03-2021 (11:33)

Молох путинского государства [в 2020 г.] сожрал Ирину Славину, но не насытился. Теперь он пытается уничтожить предпринимателя Михаила Иосилевича, который уже второй месяц сидит в нижегородском СИЗО. Условия там, скажу я вам как бывший нижегородец, вполне пыточные.

Именно по делу против Иосилевича (282-я статья (ч. 2)), обвиняемого в сотрудничестве с «Открытой Россией», был проведен роковой обыск у Славиной, после которого она сожгла себя.

Дело это абсолютно кафкианское. Началось оно, казалось бы, из-за недоразумения. Иосилевич предоставил помещение для семинара не «Открытой России», в чем его обвиняют, а организации «Голос». Однако власти, когда недоразумение выяснилось, не стали сдавать назад и объявили, что «Голос» и «Открытая Россия» – это одно и тоже.

Дальше – больше. Чтобы закрыть Иосилевича на время следствия, его обвинили в угрозах по телефону лжесвидетелю-стукачу. Две независимые экспертизы опровергли то, что на записи голос Иосилевича. Однако следствие заказало экспертизу у самого себя, то есть у ФСБ, и на её основании всё-таки упекло подследственного за решётку.

Кроме того, силовики нашли у Иоселевича второе, израильское гражданство (а он никогда его и не скрывал). Это стало поводом для возбуждения еще одного дела (якобы он не уведомил власти вовремя).

М. Иосилевич

Почему режим так садистски настойчиво преследуют Иосилевича? Этому может быть две причины: практическая и иррациональная. Во-первых, Иосилевич – бизнесмен, имеющий определенные материальные ресурсы. Он мог предоставлять оппозиции помещения, спонсировать какие-то инициативы и т.д. Важнейшая задача наступления властей на протестное движение – отрезать его от каких-либо финансовых ресурсов. Любой бизнесмен, помогающий оппозиции, может стать объектом преследования.

Вторая причина – иррациональная. Я родом из Нижнего и хорошо знаю, что представляют собой местные силовики, от ментов до прокуроров. Большинство из них, как бы помягче, – неинтеллигентные люди; ладно, скажу прямо – типичные российского разлива жлобы с полным набором шовинистических предрассудков и фобий. Такой российский жлоб практически всегда ксенофоб, сексист, гомофоб и, с большой вероятностью, антисемит.

Иосилевич организовал в Нижнем пародийный храм «Летающего макаронного монстра» и вовсю троллил религиозные «скрепы». Кроме того, он участвовал практически во всех местных политических и экологических протестах. Представляю, как он раздражал скрепных силовиков: «Куда лезет этот еврей, катит на нашу власть, издевается над церковью; пусть лучше к себе в Израиль уматывает и там протестует». Уверен, что в деле Иоселевича есть и антисемитский подтекст.

Израиль известен тем, что жёстко защищает своих граждан по всему миру. Почему же пока от израильских властей ноль реакции на дело Иосилевича? Алё, Нетаньяху, ты же большой друг Путина, позвони своему корефану, скажи, чтобы Мишу отпустил. Или просто пришли в Нижний самолет с десантниками, как в Энтеббе, пусть освободят израильского заложника.

А если серьёзно, среди моих читателей немало израильтян. Призываю вас, друзья, организовать кампанию в защиту гражданина вашей страны Михаила Иосилевича – жертвы не только политических репрессий, но, вероятно, и антисемитизма. Обращайтесь к депутатам, политикам, общественным деятелям. Израиль имеет полное право потребовать освобождения своего гражданина, подвергающегося незаконным репрессиям. Прошу израильских журналистов обратить внимание на эту историю.

Спасибо за консультации по обстоятельствам дела Герману Князеву.

Игорь Эйдман, Facebook

Взято отсюда

* * *

Сегодня, [13.03.2021], в 17:41, на сайте «Московского комсомольца» выходит публикация Натальи Веденеевой «Съемки “рогозинского” кино на МКС поставили под угрозу российских космонавтов».

Через два часа «Московский комсомолец» снимает этот материал… после звонка из Кремля. Подчеркиваю — не из Роскосмоса, из Кремля (точнее — со Старой площади).

Поэтому я имею сказать следующее:

— во–первых, я поздравляю Наталью Веденееву — одного из немногих оставшихся в России «космических» журналистов, которого еще не купил Роскосмос и кто находит в себе силы говорить правду о состоянии дел в нашей космической отрасли. Сам факт того, что статья Натальи была снята по окрику из Кремля — это знак качества. Так писать — это без преувеличения журналистский подвиг.

— во–вторых, статья не исчезла, и я выкладываю ее скрин (прочесть можно здесь – belisrael):

— и в-третьих — чтобы этим….. не сходили с рук попытки заткнуть остатки честной российской журналистики, я прошу максимальный репост. Я не часто это прошу, но именно сейчас тот самый случай.

В. Лукашевич

PS: мой пост про этот балаган, в который Дмитрий Рогозин и Константин Эрнст при поддержке Владимира Путина превращают нашу космонавтику.

С FB-страницы Вадима Лукашевича

* * *

В Москве совершена химическая атака на редакцию «Новой газеты»

Kasparov.ru, update: 15-03-2021 (20:02)

Редакция издания «Новая газета» в Москве подверглось химической атаке, об этом сообщает само издание.

В помещениях здания в Потаповском переулке, где находится редакция «Новой газеты», сохраняется стойкий резкий химический запах. Запах чувствуют посетители и сотрудники газеты. Атака задела другие организации, расположенные по тому же адресу. Источник загрязнения пока не установлен. Сейчас на месте работают сотрудники МЧС, МВД и ФСБ.

Сотрудники газеты, изучавшие обстоятельства нападения в июле 2017 года на дом и машину журналистки Юлии Латыниной, говорят, что запах схож с запахом вещества, использованного в тот раз. Тогда дом и машину Латыниной обрызгали едким газом неизвестного состава с неприятным запахом. Тогда же в редакцию пришло письмо в конверте, в котором был неизвестный белый порошок.

Ранее «Новая газета» опубликовала материал, в котором бывший старший сержант полка ППС имени Ахмата Кадырова Сулейман Гезмахмаев рассказал о казнях и пытках в Чечне.

Источник

Опубликовано 16.03.2021  00:08

Майкл Сагатис и «Письма Юзефы»

10.03.2021 Анастасия Зеленкова

Британец Майкл Сагатис: «Я изучал историю репрессий моей семьи, а увидел кровавые улицы Минска»

Еще несколько лет назад британец Майкл Даниэль Сагатис даже подумать не мог, как сильно изменится его жизнь и уж тем более, что она будет связана с Беларусью. Он имел строительный бизнес в Лондоне и знал о своих предках лишь то, что они приехали откуда-то «из Польши». Все изменилось в один день, когда Майкл, разбирая завалы чердака, обнаружил письма репрессированной прабабушки, отправленные из ссылки 80 лет назад.

История захватила его настолько, что он забросил бизнес, занялся изучением своих корней и снял документальный фильм «Письма Юзефы». Сейчас Майкл Сагатис следит за всеми новостями из Беларуси, пишет в британские СМИ о борьбе белорусов за свободу и активно поддерживает все инициативы солидарности.

В рамках спецпроекта «Салідарнасці» «Жертвы и палачи» Майкл Сагатис рассказал об удивительной истории своей семьи, впечатлениях от приезда в Беларусь и встрече с родственниками на Щучинщине, а также показал свою версию гимна «Пагоня».

«В школе меня называли «английским ребенком с забавной фамилией»

— Вы знали что-то о своих корнях до того, как нашли письма прабабушки Юзефы?

— Я родился и вырос в Лондоне. Мой отец и его родители говорили между собой на английским и польском. Меня водили на мессы польских иезуитов, и я получил начальное польское образование. Поэтому с самого детства понимал, что я не «англичанин».

Правда, все, что знал тогда, это, что мои бабушка и дедушка приехали откуда-то «из Польши». Никаких подробностей. Ни об условиях, в которых они оказались, ни почему покинули родину и как прибыли в Великобританию.

Когда наша семья в 1987 году переехала в Уэльс, в моей новой школе меня называли «английским ребенком с забавной фамилией». Для валлийских детей я со своим английским акцентом был де-факто англичанином, из-за чего надо мной постоянно издевались. В Уэльсе особое отношение к англичанам. И хоть я имел славянские корни по отцовской линии и ирландские кельтские корни по материнской линии, это меня не спасало.

Травля в школе послужила первым толчком узнать о своем происхождении. Позже я начал задавать дополнительные вопросы. Например, откуда у меня литовская фамилия, унаследованная от отца, и почему у него есть русское второе имя — Майкл Константин Сагатис.

Так я узнал, что отец родился в Северном Уэльсе в лагере беженцев, куда из Польши прибыли его родители Кейстут и Ванда с папиной сестрой Зосей.

— А как удалось обнаружить связь с Беларусью?

— Уже позже я вернулся в Лондон, окончил учебу (изучал историю и философию), открыл свой бизнес в области строительства. По работе я познакомился с семьей польских иммигрантов. Мы вместе сотрудничали и даже подружились. Я с гордостью рассказал им, что имею славянские корни и даже знаю некоторые польские слова, а также о том, что мои родственники живут в польском городе Гожуве.

Однако ответить на вопрос, как мои родственники попали в Гожув и откуда они родом, я не смог. До этого я никогда не видел их, да и мало что знал об исторических событиях, связанных с Ялтинским соглашением.

Уже позже, съездив в Гожув в 2003 году и встретившись со своими родственниками, я узнал, что все они были репатриированы после войны. Их выбор пал на Польшу, потому что они опасались возвращаться на свою родину, которая находилась под советской оккупацией. Эта родина была именно Беларусью.

Благодаря моим родственникам в Гожуве я заново открыл свою семейную историю. На тот момент я думал, что моя работа в качестве семейного «посла» завершена. Однако в 2015 году в Южном Уэльсе умерла моя тетя Зося — папина сестра, которая родилась в Новогрудке в 1941 году. Она оставила после себя горы накопленного имущества — в основном хлама и мусора. Среди него были и письма моей прабабушки Юзефы, которые она писала своим дочерям из ссылки из Актюбинска.

— Удивительно, что вы обратили внимание на эти письма, ведь наверняка язык, на котором они были написаны, вам не был знаком?

— Вообще большая случайность, что эти письма не выбросили вместе с остальным хламом.  Мой отец до сих пор мне вспоминает нежелание участвовать в процессе разбора вещей. Я тогда сказал, что проще нанять клининговую компанию и не возиться со всем этим.

Честно говоря, на тот момент мне было не до разбора вещей, я собирался переезжать жить за границу и все это не вписывалось в мои планы. Но отец заупрямился и заявил, что в таком случае будет делать это все сам. Я не мог бросить его, а кроме меня помочь было больше некому: маму мы потеряли 10 лет назад, а у сестры в тот момент были проблемы со здоровьем.

В итоге я остался в Великобритании. Примерно год мы разбирали вещи и делили их на мусор и не мусор. Письма Юзефы попали в стопку с мусором. Буквально в последний момент я открыл конверт и понял, что это что-то важное. Хоть и не мог прочесть ни слова.

Одно из писем Юзефы

Сегодня я благодарен судьбе за этот подарок. Ведь если бы не решимость моего отца и не череда случайностей, эта корреспонденция ссылки 1940-1941 годов осталась бы потерянной навсегда.

— А ваша бабушка ничего не рассказывала о судьбе своей матери?

— Я знал свою бабушку Ванду только первые 9 лет, пока мы жили в Лондоне. После того, как наша семья переехала в Уэльс, она скончалась. Конечно, в моем раннем детстве мы не обсуждали с бабушкой историю семьи, поскольку я был слишком мал. Помню только, что бабушка постоянно молилась и просила у Бога прощения.

Она была невероятно набожная: регулярно посещала церковь, помогала местным приходским священникам. Думаю, что эта набожность была связана как раз с глубокими переживаниями, связанными с разлукой с ее матерью и некоторым чувством вины перед ней.

«Юзефе было 76 лет, когда ее погрузили в переоборудованный вагон для скота и как «родителя предателя» выслали в Казахстан»

— Расскажите историю Юзефы. Как и почему ее репрессировали?

— Моя прабабушка Юзефа Буйдо (в девичестве Богданович) из благородной католической семьи юристов. Она родилась в 1864 году в деревне Волчки (Щучинский район). Брат Юлиан перед началом Первой мировой войны переехал в польский Чаркув, где открыл резиновый завод. Второй брат Казимир погиб во время войны.

В 1892 году Юзефа вышла замуж за Константина Буйдо, лесника и местного судебного пристава. Родители противились этому браку. Константин был на 15 лет старше, к тому же православный. Союз с человеком, исповедующем веру оккупационной Российской империи, был воспринят чуть ли не как «акт государственной измены». Юзефу посчитали предательницей, и она потеряла поддержку семьи.

Юзефа и Константин Буйдо

Местная дворянская семья Стравинских, поместье которой располагалось в небольшой деревне Накрыски, наняла Юзефу и Константина для управления своими землями. Там они построили дом, родили шестерых детей — двоих сыновей и четырех дочерей.

До прихода «советов» в 1925-1935 годах семья занималась разного рода малым бизнесом: от семейного магазинчика бакалейных и хозяйственных товаров в Дятлове до небольшого парома, перевозившего людей и скот через реку Неман.

Старший сын Юзефы Алоиз поступил на службу офицером в польскую полицию — это впоследствии дорого обошлось его семье. Младший Петр вступил в 27-й уланский полк, но вскоре заболел туберкулезом и умер.

Все изменилось после 17 сентября 1939 года, когда в соответствии с секретными протоколами пакта Молотова-Риббентропа, советские войска вторглись в Польшу. Начались жестокие репрессии. Советские власти зачищали новые территории от «неблагонадежных элементов».

В рамках «Польской операции» прокатились волны массовых депортаций. Одного того, что ты был записан поляком, было достаточно, чтобы тебя со всей семьей сослали далеко в Сибирь или Казахстан. А тут еще и сын офицер.

Естественно, первым делом арестовали Алоиза. Я нашел его имя в списках НКВД в архиве. Однако каким-то чудом ему удалось сбежать, и он выжил. А вот его мать не избежала репрессий.

— Сколько тогда было Юзефе?

— 76 лет. 13 апреля 1940 года ее погрузили в переоборудованный вагон для скота и как «родителя предателя» выслали в Актюбинск (Казахстан).

Около трех недель они добирались до места в душном тесном вагоне, без нормальной воды и еды, в условиях жуткой антисанитарии — эта дорога в 2500 км унесла жизни многих людей.

«Выгрузили при минус 40 на опушке в сибирской деревне — вот лес, руби, делай землянки»

Но Юзефа выжила. Учитывая возраст и физическое состояние, ее отправили не в лагерь, а на принудительное поселение. Там условия были проще: люди жили семьями, имели некоторую свободу передвижения, хоть и находились под постоянным контролем НКВД. Однако за жилье и продукты нужно было платить. Пожилая, измученная женщина вынуждена была работать, чтобы выживать. Оттуда Юзефа и писала те самые письма своим дочерям.

— А как детям удалось избежать ареста и каким образом ваша бабушка оказалась в Великобритании?

— У меня есть только предположения, почему не забрали всю остальную семью. Возможно, Юзефа пожертвовала собой, чтобы спасти детей. Не исключено, что она верила, что ей, старухе, ничего не сделают, и не стала бежать вместе с остальными. А может, дети сами не взяли ее с собой, опасаясь, что она не выдержит это испытание.

Как бы то ни было, все ее четыре дочери смогли уехать и избежали репрессий. Бабушка Ванда, младшая дочь Юзефы, с мужем Кейстутом Сагатисом (он был литовским поляком) оказались в Новогрудке. Там в 1941 году у них родилась дочка Зося. А в 1943-м, опасаясь плена, семья перебралась через Польшу в Австрию, затем в лагерь польских беженцев в Италии, а оттуда на корабле — в Великобританию.

В 1946 году родился мой отец Майкл Константин Сагатис. Его назвали в честь деда.

Три другие дочери и сын Алоиз со своими семьями, как я уже рассказывал, оказались в польском Гожуве.

— О чем Юзефа писала в своих письмах дочерям?

— С апреля 1940 года по июнь 1941-го Юзефа отправила своим дочерям 21 письмо. В них она благодарила дочерей за посылки и деньги, которые помогали ей выживать, жаловалась на здоровье.

С каждой дочерью она общалась по-разному. С Марией деловито и уважительно, с Яниной тепло и нежно. С Вандой тон сильно варьировался от горького негодования до глубокой печали и радости.

В первых письмах ощущается вера на возвращение. Например, Юзефа категорически запрещала продавать швейную машинку, потому что она будет еще нужна ей, а в более поздних письмах уже отчаянно просит продать и срочно отправить ей вырученные деньги для выживания. Юзефа также подробно описывает стоимость основных продуктов питания и свои расходы на аренду, дрова и зимнюю одежду.

Где-то она манипулирует дочерями, пытаясь вызвать у них чувство вины. То она нежна и сердечна в письме дочери Янине, то, напротив, в письме Ванде посылает проклятия.

Из письма Юзефы: «Яночка, сердечная моя, у меня к тебе большая просьба. Пожалуйста, пишите мне почаще. Пусть у меня будет хотя бы эта маленькая радость… Пусть хотя бы раз в неделю для меня ярко засветит солнышко, согреет и сделает мою жизнь светлее.

Когда я прочитала, что вы были в Барановичах, у меня остановилось сердце, мне показалось, что оно разорвётся от горя, что я вас тогда не увидела. Было много людей из Новогрудка. Я искала тебя, но удача мне не улыбнулась, я не встретила тебя, не поцеловала, не попрощалась, ведь может быть, что они разлучили нас навсегда?»

Из письма Юзефы: «Я пролежала в постели две недели и теперь снова учусь ходить. Врач лечит бесплатно, но мне нужно платить за лекарства, а платить мне нечем. Я чувствую сильную боль в груди, болит спина, постоянно болит голова. Врач сказал, что, если это случится снова, это будет конец. Мое сердце, легкие и сосуды очень слабые, поэтому я кашляю кровью. Доктор советует быстро не ходить и не поднимать ничего тяжёлого, потому что моя жизнь висит на волоске. Я боюсь. Если бы я жила спокойно и хорошо питалась, [мои] легкие и сердце поправились бы. Но в этих условиях помощи ждать неоткуда».

Из писем Юзефы: «Вандочка! Ты пишешь, что у вас нет пятисот рублей, а как у меня и пятисот копеек нет, то мне как жить? А свое вам все оставила. Я выехала совсем босая и голая, и без гроша. Как мне жить? И больная. И на том кончу свои жалостные слова. Искренне вас любящая мать».

— Как закончилась жизнь Юзефы?

— Когда Юзефа перестала писать, дети решили, что она умерла. Но выяснилось, что это не так. Ее судьба долгое время была нам неизвестна. Но в 2018 году в Актюбинском государственном архиве я нашел документы, которые подтверждали, что до 1943 года Юзефа еще была жива. После была запись о ее смерти.

В начале 2018 года я посетил места ссылки в Казахстане. Примерно в двух километрах от села Нурбулак, на окраине степи я обнаружил деревенское кладбище. Старая его часть относится к временам репрессий. На старых деревянных крестах нет никаких надписей, которые бы указывали, кто там покоится. Но, думаю, именно там, в начале 1943 года нашла свой последний приют Юзефа.

«С ужасом узнал, что люди, с которыми я встречался в Минске в марте, теперь стали жертвами репрессий»

— Вы уже дважды успели побывать в Беларуси и даже нашли здесь родственников.

— Да, в 2017 году, воспользовавшись безвизовым режимом, мы с отцом впервые посетили Беларусь. У нас было всего 4 дня и очень плотная программа. Руководствуясь адресом на конверте мы первым пунктом отправились в деревню Корсаки Щучинского района.

В тот день погода была идеальной. Меня поразила белорусская природа — яркая, наполненная жизнью и пением птиц. При въезде в деревню нам предстала идиллическая картина: две зрелые дамы наслаждались солнцем на тихой уличной скамейке. Мы поинтересовались, не могут ли они помочь найти кого-то знавшего Марию Буйдо, которая вышла замуж за Йозефа Бодяка. Одна из женщин тут же поднялась и, попросив нас подождать, ушла на соседний участок.

Вскоре она вернулась с другой женщиной. Мой отец по-польски объяснил, что хочет найти какую-то связь с семьей своей матери. И тут выяснилось, что пришедшая женщина — Елена Бодяк, внучка Йозефа Бодяка. В деревне Елена жила со своей дочерью Владиславой.

Мы были совершенно ошеломлены, что так быстро обнаружили своих прямых родственников. Это было невероятно! Мой отец и пани Елена обнялись.

Остаток дня мы провели вместе. Пани Елена была очень гостеприимной и даже напоила нас водкой с перцем.

К сожалению, по другим адресам нам не удалось найти родных. Но все равно это было прекрасное путешествие, во время которого мы многое поняли о жизни наших предков, а также познакомились с замечательными и отзывчивыми белорусами.

Самый главный результат моего долгого путешествия в том, что я исполнил мечту Юзефы, ту, о которой она писала в своих письмах, — я вернул ее домой, вернул ее в семью.

— Как пришла идея снять фильм о письмах Юзефы?

— В 2018 году меня пригласили поучаствовать в выставке во львовском музее «Территория террора». Этот музей расположен на месте железной дороги, по которой нацисты переправляли евреев в лагеря смерти в Польшу. Музей точно воспроизводит обстановку концлагеря: сторожевые вышки, прожекторы, фургоны для скота, колючая проволока и 3 больших барака. Именно в одном из этих бараков впервые и были публично выставлены все материалы, которые мне удалось собрать.

Мне хотелось творчески представить проект. Актеры читали письма Юзефы, а музыканты исполняли композиции, которые мы с отцом написали в качестве саундтрека. Обстановка музея давала потрясающий эффект. Желая задокументировать, мы сняли представление на видео. А позже из него получился короткометражный фильм «Письма Юзефы».

— Сегодня вы очень активно поддерживаете белорусов в их борьбе за свободу. Почему это для вас важно?

— В марте 2020 года я снова приехал в Беларусь, чтобы принять участие в кинофестивале «Нефильтрованное кино». В тот визит я посетил Куропаты, познакомился со многими яркими людьми из белорусской творческой среды.

Майкл Сагатис в Куропатах. Фото Александра Васюковича, Имена

Уезжал из Беларуси с чувством радости, ведь история Юзефы была показана на ее родине.

То, что произошло потом, стало шоком. Репрессий происходили уже в настоящем.

Конечно, я не мог не следить за новостями из Беларуси. С ужасом узнал, что люди, с которыми я встречался в Минске в марте, теперь стали жертвами репрессий. Фотограф Александр Васюкович был арестован и заключен в тюрьму, журналист Игорь Станкевич жестоко избит и после освобождения вынужден был бежать с семьей в Польшу.

Я не мог оставаться в стороне. Стал участвовать в акциях солидарности, которые организовывала белорусская диаспора. Мои снимки с марша по улицам Лондона, где над Вестминстерским мостом перед парламентом был развернут бело-красно-белый флаг, публиковались русской службой BBC, а также в крупнейшей британской русскоязычной газете «Англия».

На одном из маршей я впервые услышал, как люди поют «Погоню», и меня поразила ее энергетика. Я разучил этот гимн и предлагаю свою интерпретацию.

С группой белорусских исполнителей, мы записали версию этой песни.

Недавно меня попросили подготовить статью о белорусских студентах, которые подверглись репрессиям. Белорусская актриса и активистка Вера Хортон помогла взять интервью у студентов, которые рассказали об ужасной жестокости в отношении тех, кто выходил на протест, об отчислениях лишь за то, что молодые люди пели песни и держали цветы.

Удивительно было узнать, что даже дети во дворах играют в протесты и убегают от «омона».

Весь мир стал свидетелем безудержного насилия на улицах Беларуси. В голове не укладывается, что в 21 веке могут строить концлагерь для политзаключенных, что за одежду цветов флага могут арестовывать и устраивать нелепые показательные процессы над блогерами и журналистами.

Начав свое исследование неизвестной истории репрессий, которым подверглись мои предки, 80 лет спустя я увидел кровавые улицы Минска и новую волну репрессий. Образованные, умные люди пытаются сегодня освободиться от диктатуры и насилия. И весь мир поддерживает их в их стремлении.

Источник

Опубликовано 10.03.2021  18:34

А. Подрабинек vs. М. Горбачёв

Моя лента в Фейсбуке полна слащавых и приторно-восторженных поздравлений Михаилу Горбачеву с его 90-летием. Читать это тошно и грустно, потому что становится понятно, какой выбор сделают даже, казалось бы, трезвомыслящие люди, доведись им снова оказаться перед таким же выбором, как в перестройку. Один либеральный публицист в качестве поздравления даже разместил на один день кроваво-красный советский флаг на обложке своей страницы в Фейсбуке. Добровольно, заметьте, разместил, по зову сердца.

А. Подрабинек

Вот что я думаю о Горбачеве. Это глава из неопубликованной пока моей книги «Третья жизнь» ‒ воспоминаниях о днях грандиозных перемен и неиспользованных возможностей.

Михаил Горбачев

В нашей истории властвуют мифы. Мы живем ими, наслаждаемся ими и не слишком хотим знать правду. Один из таких мифов – о Горбачеве, как реформаторе, миротворце и авторе демократических преобразований. А он просто едва поспевал за событиями. Уже трещала по швам советская экономика, а он всё еще говорил о преимуществах социализма и прочил стране ускорение реформ. Уже открыто распространялся самиздат, а он бубнил о гласности, как новой примете социалистического общежития. Уже разваливался под напором национально-освободительных движений Советский Союз, а он всё мечтал о сохранении империи и посылал танки на усмирение гражданских протестов в союзных республиках. Он затыкал Сахарову рот на Съезде народных депутатов и, струсив избираться всенародным голосованием, стал президентом СССР, избранным на Съезде Советов. Он упирался как только мог любым подвижкам в сторону демократии, но, будучи опытным аппаратчиком, никогда не шел до конца, чтобы не потерять власть. Он вовремя отступал и принимал изменения, как данность.

Без сомнения, у него был первоклассный аппаратный нюх и чудная интуиция. Он благополучно пересидел в Форосе ГКЧП, чтобы потом прийти на победу – неважно чью. Он бы и дальше мог оставаться на коне, если бы широту маневра не сковывало партийное сознание. Коммунистическая биография не позволила ему ни порвать с КПСС, ни содействовать распаду советской империи. Он до последнего спасал советскую власть, но когда понял, что спасти ее уже невозможно, успешно спас свою собственную репутацию.

Оказалось, что идти в фарватере политических событий в личном плане очень выгодно. Ни жертв, ни риска и легко выбирать правильное направление. Он увидел, к чему клонится дело, и разумно не стал препятствовать неизбежному, как безумный Чаушеску или недальновидный Милошевич. За это ему многие сейчас и благодарны: от лакейского «он дал нам свободу» до признательного «он не дал случиться гражданской войне». Стоит ли быть благодарным тирану за то, что он не растерзал всех подданных? Это дело личное. У нас принято кланяться в пояс. По этому поводу есть замечательная советская притча про человека на Красной площади, увидевшего, как Сталин во время демонстрации берет на руки девочку и целует ее. Восторженно глядя на вождя, демонстрант молитвенно шепчет: «А ведь мог бы и бритвой по глазам!»

Похожим образом вел себя и Запад. Европа благодарит его за разрушение Берлинской стены. Я смотрел эти замечательные кадры. Горбачева там не было. Стену разрушала берлинская молодежь. Горбачев принял это как данность и не стал посылать танки. И, без сомнения, он поступил правильно, как и должен был поступить на его месте любой здравомыслящий политик. Так это и есть тот героизм, за который его любит Запад? «Стокгольмский синдром» западной цивилизации!

Коммунизм рухнул не благодаря Горбачеву и даже не вопреки ему – он был слишком незначительной фигурой, несмотря на свои, казалось бы, большие возможности. Тирания дряхлела, разваливалась и была обречена. Горбачев ничего не мог с этим сделать. Он всеми силами пытался спасти социализм – безрезультатно. Он пробовал склеить осколки расползающейся империи – у него не получилось. Он посылал танки в непокорные города, но потерпел фиаско. Оно обошлось в сотни человеческих жизней. После этого он стал корчить из себя оскорбленную невинность, а холопская российская интеллигенция начала славословить ему, не имея ни сил, ни желания отказаться от многовековой лакейской привычки целовать барину ручку. Та самая советская образованщина, которая и хотела бы свободы, да боялась к ней прикоснуться; которой мечталось говорить во весь голос, но страх позволял им лишь шептаться на кухнях; которая грезила о честности и достоинстве, но не хотела ради этого пожертвовать даже толикой благополучия – эта трусливая советская поросль 60-х так прониклась к Горбачеву благодарностью за то, что он позволил им ничем не рисковать, что они до сих пор поют ему дифирамбы и превозносят его как своего кумира.

Большинство у нас в стране и на Западе испытывают к Михаилу Горбачеву чувство великой благодарности за то, что он не залил страну кровью. Популярен тезис о том, что на совести каждого руководителя страны есть подобные грехи, это как бы общая беда. Да разве? На нашем европейском континенте правительства каких стран, кроме социалистических и фашистских, подавляли гражданские протесты танками? Нет, это не общечеловеческая беда, это характерный признак тоталитарных режимов.

Напомню для тех, кто не знает или не помнит. Речь идет о трагических эпизодах последних лет СССР, когда против мирного населения использовалась армия. О подавлении народных протестов в апреле 1989 года в Тбилиси и штурме Баку советскими войсками в январе 1990 года. Об использовании армии против гражданского населения в 1990 году в Душанбе и в 1991 году в Вильнюсе и Риге. Жертвами армейского и милицейского насилия стали тогда гражданские лица. В Тбилиси погибло 19 человек и 250 было ранено; в Баку – около ста погибших и более тысячи раненых; в Душанбе – 25 убитых и 565 раненых, в Вильнюсе – 15 убитых и 600 раненых, в Риге – пятеро погибших. За всеми этими операциями Советской армии, МВД и КГБ СССР стоял генеральный секретарь ЦК КПСС и президент СССР Михаил Горбачев. Он был Верховным главнокомандующим и первым лицом уже дышащего на ладан, но всё еще опасного тоталитарного государства. Кто, как не он, должен был бы в первую очередь ответить за эти преступления советского режима?

Напомню и о тех политзаключенных, которые погибли во времена правления Горбачева. Украинскому поэту и политзэку Василю Стусу было 47 лет, когда в сентябре 1985 года он погиб в карцере 36-й пермской политзоны. Российскому писателю и диссиденту Анатолию Марченко было 48 лет. Он умер в декабре 1986 года после многомесячной голодовки в Чистопольской политической тюрьме. Кровь этих людей на руках Горбачева. У него было сто возможностей освободить их, и они остались бы живы; он не воспользовался ни одной из них. О тех, кто безвинно погиб в лагерях, когда Горбачев карабкался вверх по партийной лестнице и был членом ЦК и Политбюро (тоже, кстати, не последние должности в государстве) я уж напоминать не буду.

Без сомнения, Горбачева следовало бы судить. На суде ему, может быть, зачлись бы его заслуги – мог перестрелять всех, а перестрелял только некоторых. Зачлись бы награды – Нобелевская премия мира и многочисленные ордена и звания. Хорошие адвокаты нашли бы смягчающие обстоятельства. Возможно, суд даже оправдал бы его, решив, что это действительно «тот парень, который не стрелял». Но это вряд ли – слишком много доказательств вины. А возможно, гуманный суд ограничился бы наказанием, не связанным с лишением свободы. Неважно. Важно, чтобы человек, управлявший в свое время страной, ответил за массовые убийства своих сограждан. Какие бы заслуги, реальные или мнимые, у него ни имелись. Но мы живем в странном мире, где мифы важнее правды, а преступники, при всей очевидности совершенного, получают общественное признание и холопскую любовь государственных подданных.

Александр Подрабинек

Источник (04.03.2021)

Иные мнения о М. С. Горбачёве

Исполнилось 90 лет со дня рождения первого и последнего президента СССР Михаила Горбачева. Его личность и деятельность вызывают споры, иногда — весьма ожесточенные. Далеко не все согласны с тезисом «он дал людям свободу». Тем не менее, даже самые резкие критики Михаила Сергеевича Горбачева признают: в отличие от нынешней генерации авторитарных правителей он не держался за власть.

Кирилл Лятс:

«Сегодня день рождения у одного из величайших людей нашей страны, да и всего мира — 90 лет Михаилу Горбачеву. Каждый год в этот день я снова и снова повторяю слова благодарности за то, что сделал этот человек. Я был счастлив в эпоху Перестройки, Гласности и Ускорения. Еще в 10-м классе я уже мечтал создать кооператив (создал на втором курсе)…»

Егор Седов:

«Основное качество вчерашнего юбиляра — его “черно-белость”, любимо-ненавистность.

Причем разговор о Горбачеве характеризует не столько самого Горби, сколько говорящего: за что он его любит? За что ненавидит? И всё сразу становится ясным. Лакмус такой.

Ненавистность: Вильнюс, саперные лопатки в Тбилиси, слишком медленный вывод войск из Афгана, разгоны митингов, антиалкогольная кампания (печально, что эта история вообще никого ничему не научила…). Было такое? Да.

И это — одна позиция.

И вторая: этот предатель (ставленник мировой закулисы) развалил СССР. (Что, кстати, совершеннейшая неправда: развалили СССР обстоятельства.)

И это — вторая позиция. И в одном, и во втором случае всё понятно. С говорящими — не с эпохой и не с самим Горбачевым.

Однако и восторженные посты многих блогеров меня радуют. Понятна их основная причина: они были юны тогда, а тут еще такая движуха началась! А это значит, что общественное отношение к 90-м очень-очень скоро резко поменяется — с “лихих” на примерно “благословенные”.

А Михаилу Сергеевичу желаю жить да здравствовать».

Он же:

«Ненавистники Горбачева иногда потрясают.

Вот один охранительский ТГ-канал:

“Мы обязаны официально чествовать юбиляра, пока он жив, и мемориально отметить после кончины.

Потому что он — законный глава Российского государства, один из равных в тысячелетней череде эпох и правителей. Никто не вправе изъять его из пантеона, где есть Иван Великий и Николай II, Сталин и Керенский, Путин и Хрущёв. По должности, без всяких фанаберий.

Он и так страшно наказан…”

Ну, и понятно, что они дальше погнали. Но каковы! Должность — это всё! Преклоните колени перед Ее Величеством Должностью, перед верхушкой имперского айсберга, даже если вам люто ненавистен носитель должности!

Вот эти лоялистские роботы нам противостоят. Но такой лоялизм заканчивается коррозией и полной непригодностью, так что шансы у нас очень неплохие.

Вот они и подтвердили: кто говорит про Горби, говорит не о нем, а о себе.

Да, кстати, никаким “главой Российского государства” Горбачев, разумеется, не был. По причине несуществования до 1991 года независимого российского государства».

Александр Скобов:

«Михаил Сергеевич Горбачев для меня — это человек, который сначала лично распорядился прекратить возбуждение новых уголовных дел по политическим статьям, а затем пробил через Политбюро решение об освобождении политзаключенных. И мне плевать, чем он это мотивировал и в каких формулировках. Блаженны освободившие узников.

Я не думаю, что у него был какой-то план. Я не думаю, что он понимал, что он делает и что происходит. Мне кажется, он искренне любил советскую империю и хотел ее улучшить, соединив несоединимое: империю и свободу. Он честно пытался сохранить империю. Вплоть до крови. До первой крови. Как только проливалась первая кровь, он отступал. У него была аллергия на кровь. Он не стал спасать свою любимую империю ценой большой крови. И не стал цепляться за личную власть. Он был один, который не стрелял.

Спасибо Вам, Михаил Сергеевич, и с днем рождения!»

Тимур Ханов:

«Горбачева сегодня свободно облаивают те, кому он дал свободу».

Шарж с kasparov.ru

Виталий Иванищев:

«Михаил Сергеевич Горбачев сегодня в больнице, и больших празднеств не планируется. В свои 90 он обогнал Керенского и стал самым долгоживущим правителем России. А долгоживущие — это хорошо, это даже лучше, чем долгоправящие.

Михал Сергеич сделал немало ошибок, но всегда умел их признавать. Но, главное, удалось не допустить так называемого “Югославского” сценария. Горбачев безусловный миротворец.

Давайте уж до 120!»

Источник (03.03.2021)

Опубликовано 06.03.2021  23:36

Илья Кукулин. Из дневника

5 ФЕВРАЛЯ 2021

Из дневника

КАК ПЕРЕЖИТЬ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ? КАК ИЗБЕЖАТЬ ОПАСНОСТИ ДУМАТЬ, ЧТО «ВСЕ БЫЛО ЗРЯ»? И КАК ОТЛИЧАТЬ РАЗНЫЕ СТРАХИ — И СТРАХ ОТ ТРУСОСТИ? ИЛЬЯ КУКУЛИН О ВОПРОСАХ, КОТОРЫЕ ВОЛНУЮТ МНОГИХ И В ДНИ ПРОТЕСТОВ, И ПОСЛЕ НИХ

текст: Илья Кукулин

Detailed_pictureСпецприемник в Сахарово. 2 февраля 2021 года
© Глеб Щелкунов / «Коммерсантъ»
.

Одна из самых важных задач, которую широко понимаемые «мы» должны научиться решать каждый/каждая для себя в ближайшее время, — это отказ от надежды на исторические прогнозы. Строить такие прогнозы на основании исторического опыта, наверное, сегодня будет неизбежным, но вот ставить свою жизнь в зависимость от них мне кажется слишком рискованным. И пессимистические страхи («скоро все накроется медным тазом!»), и оптимистические надежды («давление пара непременно пробьет в тазу дырку!») сегодня могут расслаблять волю и тем самым мешать жить.

Попробую проанализировать комплекс отрицательных эмоций, который сегодня, как мне кажется, испытывают многие, чей ФБ я читаю. Эти страхи и тревоги состоят из трех уровней — или, если угодно, действуют на трех уровнях. Соответственно, и работать с ними тоже нужно на трех уровнях.

Один — это конкретные страхи и тревоги за близких, друзей и знакомых, оказавшихся в заключении или под судом. Такие эмоции не только совершенно естественны, но и экзистенциально важны: они говорят о том, что тот/та, кто их испытывает, не очерствел(а) и сохраняет силы для любви и солидарности. Для того чтобы наши близкие или мы сами справлялись с этим страхом, нужно прежде всего социальное действие: помощь гражданских активистов по выяснению местонахождения задержанного или арестованного, помощь с адвокатами, с передачей воды и лекарств и т.д.

Но есть еще два уровня эмоций, где прежде любого социального действия нужно ПОНЯТЬ, что происходит в человеческой душе.

Второй уровень — это переживание страха от общей непредсказуемости и тревожности будущего. Здесь важнее всего отказаться от того, чтобы представить себе сразу все возможные опасности, а главное, соотнести с ними себя (то есть примерить их на себя все сразу), — это мешает думать. Позволю себе напомнить важнейшую цитату из «Писем Баламута» К.С. Льюиса. Это письма, написанные от лица беса Баламута, работающего в аду, его племяннику Гнусику, работающему линейным бесом-искусителем на земле — в Лондоне 1940 года. Врагом бесы называют Бога. Если вы не верите в Бога, воспринимайте написанное как метафору — но не развлекательную, а психотехническую по своей задаче. Перевод Натальи Трауберг.

«Что же до самой техники искушений к трусости, тут все просто. Осторожность способствует развитию этого греха. Но осторожность, связанная с работой, быстро становится привычкой, так что здесь от нее нет прока. Вместо этого тебе надо сделать так, чтобы у [твоего “подопечного”] в голове мелькали смутные мысли (при твердом намерении выполнить долг), не сделать ли ему что-нибудь, чтобы было побезопасней. Отведи его мысль от простого правила “Я должен остаться здесь и делать то-то и то-то” и замени рядом воображаемых ситуаций (если случится А — а я очень надеюсь, что не случится, — я смогу сделать В — и, если уж произойдет самое худшее, я всегда смогу сделать С). Можно пробудить и суеверия, разумеется, называя их иначе. Главное, заставь его чувствовать, что у него есть что-то помимо Врага и мужества, Врагом дарованного, и что он может на это опереться. Тогда всецелая преданность долгу начинает напоминать решето, где дырочки — множество маленьких оговорок. Построив систему воображаемых уловок, призванных предотвратить “наихудшее”, ты создаешь в бессознательной части его воли убеждение, что “наихудшее” случиться не должно. В момент подлинного ужаса обрушь все это на его нервы и тело, и тогда роковой момент для него наступит прежде, чем он обнаружит в нем тебя. И помни, важен только акт трусости. Страх как таковой — не грех: хотя мы тешимся им, пользы от него нет».

Различение страха и трусости, по Льюису, состоит в том, что страх — это эмоциональное состояние, возникающее от желания сохранить себя, свою жизнь, свое благополучие, и в нем нет ничего постыдного; а вот трусость — это выбор поступка, а именно — сознательный отказ от действия, необходимого в конкретный момент. (Примерно то же самое имел в виду, вероятно, Михаил Жванецкий, когда говорил: «Страх испытывать можно, а бояться не надо».) Мы всегда строим свою жизнь не только в форме прямо формулируемых намерений или пожеланий, обращенных к себе или к близким («пора бы мусор вынести — ведро уже полное»), но и в форме условных конструкций наподобие: «Если меня совсем уже достанут на работе, плюну на все и уеду на неделю куда-нибудь». Эти условные конструкции бывают очень полезны, когда помогают человеку определить для себя «красные линии»: «Я не смогу с ними сотрудничать, если меня заставят делать то-то и то-то» (особенно если человек соглашается с самим/самой собой эти «красные линии» соблюдать, а не использует их только для того, чтобы сохранить уважение к себе как своего рода мысленную анестезию в морально сложных ситуациях). Но в целом нагромождение условных конструкций в сознании может отвлекать от того, что нужно сделать здесь и сейчас. Изобилие выстроенных в уме «если — то» может создавать особенно сильные помехи в трудные времена — такие, как сегодня: оно затрудняет понимание того, что можно и нужно сделать прямо сейчас.

Третий уровень — это подспудное и испытываемое многими в российском образованном сообществе в эти дни чувство исторического поражения. Оно совершенно законно, потому что действительно произошло временное историческое поражение, временное поражение надежд на исторический прогресс (на который, мне кажется, полусознательно надеются даже многие искренние мракобесы, но это уже другая история). Но здесь важно отделить это чувство исторического поражения от часто вызываемого им по ассоциации другого — искушающего — чувства: «значит, всё зря» или «значит, всё было зря». Имеет смысл ясно проговорить себе, что — нет, не зря ни раньше, ни сейчас. Никакое историческое поражение не обесценивает любви, солидарности и действий, направленных на созидание общего будущего по ту сторону этого поражения. «Та сторона поражения» (beyond) существует, но это понятие экзистенциальное, а не историческое: мы не знаем ни сроков, ни условий выхода из этого состояния.

Историческое поражение не обесценивает той истории, которая была, в том числе и той, которая стала нашим неотчуждаемым опытом. Напомню начало «Апологии истории» Марка Блока, написанной в подполье в 1942 году, когда Блок воевал в отряде французского Сопротивления. Перевод с французского Е.М. Лысенко.

«“Папа, объясни мне, зачем нужна история”. Так однажды спросил у отца-историка мальчик, весьма мне близкий. <…> Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали. Почитайте то, что писалось перед войной, то, что, возможно, пишется еще и теперь: среди смутных тревог настоящего вы непременно услышите голос этой тревоги, примешивающийся к остальным голосам. В разгаре драмы я совершенно случайно услышал его эхо. Это было в июне 1940 г., в день — я это хорошо помню — вступления немцев в Париж. В нормандском саду, где наш штаб, лишенный войск, томился в праздности, мы перебирали причины катастрофы: “Надо ли думать, что история нас обманула?” — пробормотал кто-то. Так тревога взрослого, звуча, правда, более горько, смыкалась с простым любопытством подростка. Надо ответить и тому, и другому».

Сама идея о том, что «история обманула», является ментальной ловушкой. История не «обманывает» и не «хочет быть правдивой», история — это мир исчезнувших людей (в том числе и исчезнувших, несуществующих более версий каждого из нас, «мы меняем души — не тела»), с которыми мы должны устанавливать связь заново каждый раз, когда мы о них думаем. Но именно эта работа позволяет понимать, что многое из сделанного было не зря, несмотря ни на какие поражения.

Ну вот. А теперь пойдем дальше.

04–05.02.2021

Источник

Опубликовано 06.02.2021  23:41

«Письмо учится у разговора»

25 ЯНВАРЯ 2021

«Письмо чему-то учится у разговора»

ЛЕВ ОБОРИН ПОГОВОРИЛ С МИХАИЛОМ АЙЗЕНБЕРГОМ О ЕГО НОВОЙ КНИГЕ «ЭТО ЗДЕСЬ»

текст: Лев Оборин

Detailed_picture© Герман Власов, 2019
.

В «Новом издательстве» вышла книга Михаила Айзенберга «Это здесь»: мемуарный текст, движущийся от внешнего к внутреннему, от прогулок по городу и воспоминаний об андеграундном круге литераторов, художников и философов 1970-х — к мыслям автора о собственном детстве, снах и смертности. Среди героев книги — Павел Улитин, Александр Асаркан, Зиновий Зиник, Денис Новиков, на ее страницах появляются Д.А. Пригов, Венедикт Ерофеев и многие другие. Лев Оборин поговорил с одним из самых значительных современных поэтов о том, как устроена его книга и какое место в ее мире занимает он сам.

— Возникает ощущение, что эта книга — более вольная, «непредзаданная» проза, чем ваша эссеистика. При этом у книги есть композиция, разделы, объединяющие воспоминания о друзьях, о случайных встречах, о «литературе и жизни», о детстве — ближе к последним страницам; композиция, кажется, вообще яснеет к концу. Ставили ли вы себе какую-то задачу — или книга сама писалась и собиралась?

— У такого эффекта очень простое объяснение: в любом моем эссе была какая-то начальная, именно что «предзаданная» тема. А данная книга сама искала свою тему — и свою форму, так и собиралась — в ее поисках. Мне хотелось, чтобы в последовательности фрагментов не было предсказуемости, а была какая-то скользящая связь, подобная смене тем в живом разговоре. У разговора своя логика и своя пластика: это, собственно, встреча двух родов речи — внешней и внутренней, и в этой встрече разговор отчасти перенимает у реальности ее стихийный и противоречивый порядок.

Появление разделов имеет позднее происхождение, это просто попытка как-то структурировать книгу — именно структурировать, а не внедрить в повествование какую-то последовательность, «историю». Выстраивание «истории» ощущалось бы как насилие, потому что в реальных сюжетах нет такой последовательности, их закон обнаруживается задним числом.

Период «первоначального накопления» длился очень долго. Кажется, что в такой — всему открытый — текст может и войти все что угодно. Но оказалось, что какие-то вещи книга просто не впускает.

Много лет я раскладывал эти фрагменты как пасьянс: вдруг сложится? И в какой-то момент мне показалось, что — да, сложилось.

© «Фаланстер» / Facebook
.

— Эта книга во многом — дань благодарности «старшим», сформировавшим вас («И опять начинается сон, / призывающий старших»). Ваша собственная роль в первой ее половине — не знаю, намеренно или нет, — очень затушевана. Но сейчас уже вы — «старший» для очень многих. Думали ли вы, работая над книгой, кем были вы для тех, о ком пишете? «Думали ли вы о себе», как советовал вам Павел Улитин?

— Появление на страницах этой книги моей собственной фигуры отчасти вынужденное. Я совсем не собирался писать автобиографию (впрочем, надеюсь, что и не написал). Мне хотелось, чтобы моя роль так до конца книги и имела такой дополнительный, чисто служебный характер. Кажется, этого не получилось, но, право же, только потому, что тексту требовалось какое-то единство — какое-то связующее обстоятельство. Вот мне и пришлось им стать. А жаль.

Главная внутренняя тема книги — именно такой «сон, призывающий старших». Отсутствие «старших» еще и сейчас вносит в мою жизнь новое состояние, которое не так просто определить: покинутость, потерянность — что-то из этого ряда. Потребность в наставнике никуда не девается: я все еще жажду чему-то научиться.

Самому быть «старшим» для меня до сих пор непривычно, пожалуй, что и невозможно. Отношения «старший — младший» зависят не от возраста и ума, а только от какого-то центрального опыта в основе личности. (Я как к старшему относился к Григорию Дашевскому, который младше меня на шестнадцать лет.) Опыта сопротивления, что ли. «Старшие» — это те, чей опыт дан нам как другой и недоступный.

Я часто думаю о том, кем был для тех, о ком сейчас пишу. Кем вообще были «мы» в их глазах? Понятно, что ни в каком плане не ровней, а тогда кем? На каких основаниях они с нами общались? Мне это неясно до сих пор, а в молодости я такими вопросами почти и не задавался, что сейчас мне кажется непоправимым упущением.

Собеседников надо не столько заслужить, сколько услышать (услышать именно как собеседников — возможно, с большой буквы). И это как раз не мой случай: я в основном услышал тех, в кого мне как бы ткнули пальцем — «слушай!» И сейчас я возвращаюсь к своим воспоминаниям, как на место преступления. Сколько неуслышанных! Сколько «неузнанных и пленных голосов»!

Собственно, вся эта книга — страшно запоздалый опыт рефлексии. В ее основе — искреннее удивление перед непростительным количеством времени, проведенного в состоянии, как будто совершенно бессознательном: лишенном всяких попыток отстраивания, отделения себя от «потока жизни». Поэтому я так часто вспоминаю фразу Улитина, смысл которой не мог понять лет десять: «Миша, думайте о себе». Я именно что не «думал о себе». А потом вдруг задумался.

— «Ведь если со мной может случиться то же, что так или иначе случается со всеми (несчастье), значит, и я человек, как все. Несчастье уравняло меня с людьми», — пишете вы о перенесенном инфаркте (глава, которая меня, честно скажу, поразила). А что дает это понимание: что уравнивает не какое-то взаимодействие, не чьи-то уроки, а неподвластная вам физиология?

— Равенство как «гордое чувство» мне неизвестно. Может, оно водилось когда-то в наших краях, но до моих дней не дожило. Речь здесь идет не о нем, а о каком-то ощущении, что у людей помимо индивидуальной есть и общая судьба, в ней-то и заключено какое-то «равенство». О понимании себя равноправной частью (частицей) «мира людей» как какого-то общего дела — и общего тела. Потому, вероятно, оно и пришло через телесность, физиологию, болезнь.

— «Будучи человеком простоватым и проживая до нелепости простую жизнь, я никак не могу избавиться от подозрения, что все не так просто». Можно ли подробнее — что это за простоватый человек, почему простоватый? Симплициссимус? «Не небожитель»? Быть простоватым — это хорошо или плохо?

— Вас, видимо, удивило, что я так себя определил. Фраза кажется кокетливой, возможно, таковой отчасти и является. И все же доля кокетства в этой фразе — микроскопическая. Люди, которые интересны самим себе, — категория для меня загадочная. Я действительно не вижу в своем психологическом устройстве особой сложности, в этом нет, на мой взгляд, ничего катастрофического, хотя и достоинством это не назовешь.

Но есть особый опыт позднего возраста: понимание истинного положения вещей, где островок знания окружен океаном незнания. Особое «знание о незнании»: какое-то чувственное, что ли, проникновение в его, незнания, толщу. Подобный опыт, по счастью, доступен и нам, людям «простоватым».

Главная работа человека — понять, на каком он свете. За пятьдесят лет усилий я, кажется, слегка продвинулся вглубь неведомой территории, но моя позиция очень уязвима: это, по существу, десяток разведотрядов, выдвинувшихся рывком и ненадежно закрепившихся в самых разных точках.

— Думаете ли вы о том, что вашу книгу будут читать те, о ком вы пишете, — например, Зиновий Зиник? Или — мало ли! — иеромонах Рафаил, в прошлом художник Сергей Симаков? Задумывалась ли она отчасти как обращение к ним?

— Это, конечно, самая большая проблема (и опасность) в писаниях такого рода: как это будут читать те, кто там упоминается? Люди, как правило, реагируют на свои словесные портреты с тяжелым недоумением (их можно понять).

Когда пишешь о реальных людях, призраки сплетни и сведения счетов всегда стоят в шаге от текста. При переходе из частного пространства в публичное объект меняет положение: оказывается не ближе-дальше, а в другом измерении. И автор, не приноровившийся к такому эффекту, всегда промахивается.

Когда писатель выбирает в герои реального человека (и читатель об этом знает), он не должен описывать его как «типаж». Разница как между «любезный друг» и «друг любезный», а постоянное мучительное ощущение неловкости при этом неизбежно. О реальном человеке и нельзя ничего написать, можно только так подложить бумагу (под таким углом, что ли), чтобы он сам написался.

Хочется надеяться, что можно избежать многих опасностей, сокращая расстояние между автором и читателем: читатель здесь буквально в полушаге от автора, от говорящего. Ведь все решает тон повествования, верно? Мне казалось, что я могу как-то решить эту проблему, если буду не рассказывать другим о своих знакомых, а напоминать им самим нашу общую историю. То, что половины участников уже нет на свете, конечно, не упрощает такую задачу.

— Чем было ваше общество 1970-х — 1980-х, каким было его самоощущение? Могло ли оно чувствовать себя, при всей маргинальности, «солью земли»? Или, скорее, это были, как говорил Олег Юрьев, сотоварищи по выживанию? Может быть, вообще нельзя говорить об «обществе», сложенном из столь разных и сложных людей?

— Одно совсем не противоречит другому, только нужно учитывать, что ощущение себя «солью земли» имело здесь характер не наступательный, а оборонительный: при нем маргинальность не становилась приговором, не вгоняла людей в землю. А несовпадение кружковой нормы и окружающей действительности было оправдано тем, что все обыденно-нормальное осталось за дальними временными границами.

Лет пять назад Лева Рубинштейн вдруг вспомнил, как году в 83-м (самом страшном из всех наших советских годов) мы сидели втроем с Семеном Файбисовичем и говорили друг другу примерно следующее: вот мы сидим, свесив ножки, в кратере вулкана, в самом сердце тьмы и еще умудряемся не только писать-рисовать, но и радоваться-веселиться. Жаль только, что никогда не увидим никакой такой Европы, но и это можно пережить. Все равно: жизнь удалась.

Суть, возможно, в том, что эти наши кружки были одновременно и жизненной необходимостью (личным спасением), и зачатком микросоциального строительства — стихийной самоорганизацией общества. Люди учились жить в обществе, но не по его законам. Такой «культурный обмен», как вы понимаете, и мог быть только «совместным проектом». Любая — пусть и чужая — удача что-то раздвигала в твоем пространстве, что-то определяла и помогала жить. Художественная удача становилась общественным событием.

Социологи часто оперируют понятиями «мы-группа» самого разного — и изменчивого — объема. Я не умею «мыслить социологически», этот язык кажется мне слишком жестким для описания того, что с нами происходило. Едва ли могли стать общественным слоем люди, как раз не желавшие иметь с этим обществом ничего общего. Как-то иначе все происходило, но и такие движения имеют свое социологическое измерение. Может быть, общественная конструкция из них и состоит, а нас обманывает семантика: слово «конструкция» говорит о статическом равновесии, а не о постоянной динамике.

— Ваше многолетнее желание «всех передружить», замечание, что люди одного литературного поколения не хотят «выкатываться на общее поле», — была ли это с вашей стороны бессознательная (или сознательная) попытка создания нормального сообщества?

— Надо сказать, что вся эта история прояснялась очень долго и постепенно, а первоначально существовала как темная, неосознанная необходимость (как и все прочие жизненные движения начала застоя), по своей сути почти биологическая: невыносимую пустоту нужно было как можно скорее заполнить какой-то «жизненной нервной тканью».

Движение было почти инстинктивным и подчинялось какому-то первому и главному чувству — самосохранения. Это чувство заставляло искать или создавать очаг — очаг сопротивления. Но из сегодняшнего дня это видится иначе, чем казалось тогда. Честнее было бы сказать, что тогда это вообще никак не виделось, а делалось вслепую.

Свое «мы» я больше десяти лет собирал как спасательный плот, а без него, думаю, просто не выплыл бы. Программа эта, как у любого утопающего, была не самой продуманной.

Речь шла о существовании в системе, способной производить только смерть — быстрого или замедленного действия. То есть не о выстраивании чего-то, а всего лишь о борьбе за жизнь, — но вполне отчаянной, именно как у тонущего. О замыкании ради выживания, о самообороне. Но не век же такой борьбе быть «бессознательной», когда-то она превращается в достаточно осмысленную работу.

— Вы рассказываете, что водилось на столе того времени. Кислое сухое, портвейн, жареная колбаса. Как влияла на общение бедность советской еды? Становилась ли эта гастрономия предметом разговоров?

— Портвейн вы упомянули напрасно: на наших сходках он совсем не приветствовался. Кроме общей бедности ассортимента нужно учитывать еще и нашу собственную бедность. В одном доме, например, нас долгое время угощали готовыми котлетами за семь копеек. В этом были риск и некоторая кулинарная авантюра, но блюдо было одобрено Асарканом, и мы не роптали. На этом фоне гренки с сыром, жареная колбаса и рисовый салат наших приемов смотрелись вполне пристойно. На более ранних сходках («субботах» Владимира Шахновского) основным блюдом была покупаемая в складчину (у знакомого мясника, а как иначе?) баранья нога, что у некоторых пуристов даже вызывало нарекания: «Какие могут быть разговоры под такую закуску?» Обильная еда действительно не очень хорошо влияет на оживленность беседы. Кулинарный минимализм был вообще в порядке вещей, и в этом прочитывалась даже определенная бытовая философия — составная часть общей «культуры отказа». А то, что в порядке вещей, едва ли может стать постоянным предметом разговора.

— О слове «мы». «Как нас много» — ощущение, которое вы помните с выставки художников-нонконформистов в Измайлове. Это ощущение наверняка повторялось: в 1991-м или 2011-м. Что оно для вас значит? Что значит его уход?

— С течением времени шло какое-то движение по цепочке от одиночек-маргиналов к структуре со своей иерархией, с разработанным этикетом, и через какое-то время ты обнаруживал, что это не «кружок» и не община добровольных изгоев, а некая новая система или страта — не такая маленькая и, как ни странно, довольно влиятельная.

Это и было главным впечатлением на выставке в Измайлове осенью 1974 года. Впечатлением, надо сказать, очень неожиданным. Именно с этого момента понятие «мы» получает для меня какое-то расширительное толкование.

В конце восьмидесятых это впечатление стало более надежным, соединившись с совсем новым «чувством истории». Когда на улицу выходит миллион человек с лозунгами, которые, как ты считал, поддерживает несколько тысяч, это, надо сказать, выглядит неожиданно.

Но история не идет по прямой, и слово «уход» я не стал бы употреблять.

Не уход, скорее, откат. Мы люди немолодые и уже не раз наблюдали, как «новое» возникает внезапно и буквально из ничего.

— Изменилось ли за прошедшие 30 лет то, как вы воспринимаете советское время, советскую атмосферу? Стали ли вы их как-то иначе оценивать?

— То, что происходило тридцать, сорок лет назад, но уже при тебе, — это все равно «недавно», почти сейчас. О себе не думаешь в прошедшем времени. Собственное время — всегда не-до-конца-прошедшее. Его загадочная особенность в том, что оно не отделяется в сознании, не отходит в исторический план. Не становится историей.

Мне не удается смотреть на свое прошлое как на «определенный исторический этап» с имманентными характеристиками, но я и не вижу в этом необходимости. Этот мир, казалось бы, не был способен никого обмануть — просто потому, что нечем было обманывать. А вот поди ж ты, сколько нашлось желающих.

— В книге много говорится об эмиграции, о черте, которую подводил отъезд и которая казалась окончательной, о тяжелых переживаниях при приближении к этой черте. Вы пишете, что лишь единожды сказали себе: «Надо уезжать». Вам приходилось жалеть, что вы не уехали?

— Этой проблематике в моем случае уже полвека, и она, честно сказать, как-то приелась. Нельзя пятьдесят лет думать об одном и том же, и сейчас мне не так просто восстановить свои начальные переживания.

Мне казалось, что эмиграция — занятие на всю оставшуюся жизнь, причем занятие основное. Тратить на него свою жизнь не хотелось. Найти какой-то смысл в своей жизни — задача настолько трудная, что нагромождение дополнительных трудностей делает ее едва ли разрешимой. Ну и, конечно, специфика профессии: стихи — это голос не только времени, но и места. Потом стало понятно, что все не так однозначно. Но в области поступков не может быть ничего безошибочного, как не может быть предмета без обратной стороны. Сравнить два варианта судьбы невозможно. «Оглядываться на прошлое — бесполезное дело», — пишет Гаспаров.

Но даже сейчас, когда половина близких людей живет в других странах, я не могу представить себя в других обстоятельствах. Короче, если в двух словах: нет, не приходилось.

— «Пропасть было очень даже запросто. Примеров вокруг было больше чем достаточно». О чем в точности речь?

— У советского человека не было ни биографии, ни судьбы, только участь. Все было словно нарочно (то есть именно нарочно) приспособлено для того, чтобы твоя жизнь не состоялась. Ты — шарик, который должен скатиться в ближайшую лунку, и это все, что тебе уготовано. От чего люди и спивались: от отсутствия основной свободы — свободы быть самим собой.

Необходимость жить без «почвы и судьбы», без какого-либо прочного основания — очень тягостное положение. Даже умных и достойных людей оно заставляет иногда делать вещи непростительные — только бы какая-то опора! Лишь бы не пустота!

Эту пагубу мы ощущаем еще и сейчас, замечая, сколько «советского» в постсоветском человеке и как ему комфортно чувствовать себя просто клеточкой гигантского организма: атомом государственного тела. Ведь жить, опираясь на пустоту, очень сложно, для этого необходимы особые (и очень изощренные) экзистенциальные техники, а их еще не было, они только нащупывались в каких-то бессознательных жизненных движениях — почти конвульсиях. Собственно, такие поиски и были основным содержанием жизни в семидесятых годах.

Прежде как-то не догадывались, что нестабильность может стать источником организованности иного рода: неустойчивого и лишенного равновесия порядка. Неустойчивость заставляла этот «новый порядок» быть динамичным в самой основе. (Но, если быть точным, люди семидесятых сначала приняли его как modus vivendi, а уж потом — и много позже — начали догадываться, что именно они приняли.)

— Важный мотив вашей книги — переписка с близкими, пусть даже «пораженная жанровой невменяемостью». Кажется ли вам, что сегодня этот жанр, эта часть жизни утрачены — хотя бы в вашем кругу? Или электронные письма продолжают бумажные?

— Не знаю, насколько типичен мой (наш) случай, когда письма становились единственно возможным способом продолжения какого-то важнейшего для жизни диалога с основными его участниками. Письмо и диалог были, по сути, синонимами, становясь едва ли не основной паралитературной продукцией — по крайней мере, в количественном отношении.

Характер такого диалога меняет не смена технических возможностей, ход здесь обратный: изменение эпистолярной формы следует изменению самого диалога, из которого постепенно и необратимо уходит напряжение. Впрочем, последняя по времени активная переписка, по объему и характеру вполне соответствующая прежним образцам, была у меня с Олегом Юрьевым — и сравнительно недавно, уже в новом веке.

Сейчас текущий обмен бытовой информацией участился, стал не таким дискретным. Электронные письма ближе к простому обмену репликами. По существу они ближе к устному разговору — в этом их своеобразие и жанровое новаторство. Письмо здесь чему-то учится у разговора, и это очень важно, потому что разговор — самый свободный жанр с непредсказуемыми возможностями.

— Как вы записываете сны? Есть ли для них отдельные блокноты или файлы? Кажется, что сон в вашей жизни не раз был способен изменить ее ход, — есть ли у вас этому объяснение?

— Первоначальная запись — всегда от руки (это для меня принципиально), поэтому файлы сразу отменяются. Но блокнотами я тоже не пользуюсь, все записываю на отдельных листочках, которые только потом находят друг друга, раскладываются в конверты. Есть отдельные конверты и для снов. Но в последние годы они почти не пополняются: сны, вероятно, стали так опасны для сознания, что оно при пробуждении мгновенно их смывает. Остается только какое-то ощущение. Очень жаль. Больше всего обидно за особую машинерию сна: там всегда столько забавного, столько выдумки, такие хитрые декорации. Иногда просто волшебные (это остается, потому что входит в «ощущение»; а вся интрига исчезает мгновенно).

Не только «был способен», но и менял — причем в отношении вещей, крайне существенных. Этому есть понятные объяснения: бывает, что какие-то решения уже состоялись в «глубине сознания», но, чтобы вывести их в оперативный план, требуется какая-то подсказка. Нужно только ее откуда-то получить — например, из сна.

— Архитектура, студенческие поездки по Русскому Северу — совершенно другая жизнь, о которой говорится во второй половине книги. Часто ли вы сейчас вспоминаете эти места, хочется ли побывать там снова?

— Вспоминаю очень часто, потому что очень многое в моей жизни определилось именно там и тогда. Но повторение этого опыта невозможно, а попытки кажутся довольно опасными. Уже в конце шестидесятых Русский Север вне туристских маршрутов был страной, по сути, исчезнувшей, но еще полной следов, полной памяти о прежней жизни. Почти уверен, что за пятьдесят лет уже и от памяти не осталось следов.

Но и с туристическими местами все не так просто. Меня, например, много раз приглашали съездить в Ферапонтово, но я никак не решусь, потому что мое Ферапонтово 1967 года осталось воспоминанием совершенно лучезарным и за сохранность этого образа мне как-то страшновато.

В общем, это все равно что спросить: вам не хочется вернуться в прошлое? Почему-то нет, не хочется.

— У вас не было желания включить в книгу фотографии?

— Ни разу об этом не думал. По моему замыслу, сама эта книга — что-то вроде цепочки словесных фотографий. Я уже цитировал в ней фразу Кундеры: «Память не снимает фильм, память фотографирует». Зачем это дублировать в другом материале?

К тому же трудно представить себе фотографию лучше, адекватнее, чем та, которую издательство выбрало для обложки книги (автор — Георгий Пинхасов). Там сфотографировано какое-то «вещество времени».

— «Мне 70 исполнилось в 40 или раньше». С другой стороны, отвечая недавно на вопрос о возрасте, вы чувствуете, «как нелепа эта цифра в применении ко мне, словно относится к другому, будущему моему воплощению». Сколько вам сейчас — не по документам?

— Мы меняемся не постепенно, а скачками. Если бы нас не заставляли измениться, мы бы всю жизнь оставались прежними. Возраст — это же просто цифры.

Фраза, которую вы процитировали, принадлежит не мне, а Александру Асаркану, это у него было такое возрастное опережение. Мой же случай совершенно обратный. Хотя в последнее время я довольно стремительно набираю свой внутренний возраст, он, как мне кажется, все равно находится где-то в области «вошел старик сорока лет».

Оригинал

Опубликовано 31.01.2021  18:09