Category Archives: Интересные судьбы

Вспоминает Натан Вершубский

Узник Сиона Натан Вершубский: адвокат Виктор Медведчук подставил меня в 1985-м

Один из последних узников совести в СССР, осужденный за «кражу» книг из синагоги на Подоле, автор рассказов, получивший известность под псевдонимом Абраша Лукьяновский, раввин Натан (Носон) Вершубский выступил по приглашению главного раввина Киева и Украины Якова Дова Блайха на месте «преступления» — в Главной синагоге Киева. О соблюдении шабата в советском вузе, стукачах в кипах и операх в погонах, аресте и следствии, подставе от адвоката — Виктора Медведчука — и вмешательстве в судьбу узника Маргарет Тэтчер — в эксклюзивном интервью для «Хадашот».

— Рав Носон, как мальчик из московской интеллигентной семьи (отец — журналист, мама — инженер) стал «религиозным мракобесом»?

— Мои светские друзья о таких, как я, обычно говорят: «ударился в религию», почему-то считая, что к вере приходят лишь в поисках выхода из сложной жизненной ситуации. Но у меня было счастливое детство — я просто хотел исправить историческую несправедливость, восстановить прерванную еще отцами и дедами связь.

— И деды — в широком смысле этого слова — стремления не оценили? 

— В семье шла война по этому поводу. В свое время папа ушел на фронт добровольцем, обманув военкомат и приписав себе четыре месяца, которых ему не хватало до 16-ти. Оказался на передовой, дошел до Берлина, где его — уже 18-летнего — призвали на срочную службу. Бабушка написала Ворошилову — не помогло, еще три года отслужил в Германии.

Когда вернулся — вся грудь в орденах — мог поступать куда угодно, — ветеранов принимали без экзаменов. Выбрал филфак, мечтая стать журналистом, — и таки стал им. Но потом запретил нам — своим детям — идти по гуманитарной стезе. Я, впрочем, математику всегда любил, учился в физматшколе при МГУ, побеждал на олимпиадах по физике и математике, поступил в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ).

Мы спорили ночи напролет, отец был агностиком и убежденным коммунистом, но ничего не мог поделать с моей убежденностью и отчасти сам был в этом виноват — он с младых ногтей приучал меня к самостоятельности. Я с очень раннего возраста ездил в транспорте, папа учил меня всему — от правил выживания зимой в лесу до выбора друзей. И теперь не мог меня переспорить, когда я сам выбрал этот путь.

В кругу семьи, нач. 1970-х В 16 лет

— Одно дело — внутреннее сопротивление, синагога по праздникам, самиздат по ночам и иврит по самоучителю, и другое — практическое соблюдение заповедей. Как это совмещалось с учебой в советском вузе?  

— Непросто. Поскольку перед каждой субботой я должен был брать больничный в поликлинике МИИТ, то разработал свой метод имитации гипертонического криза. Простое самовнушение.

— И всегда по субботам?

— Старался, конечно, варьировать — иногда приходил в четверг. Это выручило меня, когда, в начале 1980-х, нависла угроза исключения из института, и я сыграл на опережение, взяв академический отпуск по состоянию здоровья.

— А за что исключить-то хотели?

— По совокупности. Во-первых, было известно, что я хожу в синагогу. Во-вторых, активно вербовал аудиторию для друга — Илюши Когана, который готовил прекрасные лекции по иудаизму для начинающих. Я приводил ему десятки людей — стояли в коридоре, стульев не хватало, и об этом тоже знали.

Был еще один грех. Я обнаружил кладезь еврейской литературы в Московской исторической библиотеке, куда пускали лишь историков и студентов профильных факультетов. И, благодаря ходатайству с кафедры общественных наук, стал завсегдатаем — для конспирации брал полдюжины книг, среди них лишь одну на еврейскую тему. Потом через ту же кафедру получил доступ в спецхран, где были и Еврейская энциклопедия, и «История евреев» Греца, и множество дореволюционных изданий. Полгода я оттуда не вылезал, пока в ректорат не пришло письмо от директора библиотеки со списком всех заказанных мной еврейских книг — именно еврейских, а не взятых для отвода глаз. Это был скандал. Исключали за гораздо меньшее.

— Как реагировали сокурсники, преподаватели?

— Некоторые приятно удивили. Помню, предстоял экзамен по высшей математике — «вышке», которого все боялись как огня. Преподаватель Григорий Иванович Макаренко — украинец из-под Полтавы по прозвищу Паче Чаяния. Захожу в аудиторию, Макаренко поднимает голову: «Дверь заприте, будь ласка…». И продолжает: «Вызвал меня вчера проректор Носарев. Знакомы с ним? Вижу — знакомы… Так вот велел мне поставить вам двойку. Я порядочный человек — делать этого не буду. Давайте зачетку, ставлю четыре. Позовите следующего, будь ласка…».

Гебэшника Носарева я знал прекрасно, у него был зуб на меня еще с тех пор, как этот чекист, по прозвищу Мюллер, увидел меня с магендавидом на шее. Но Макаренко оказался человеком каких один на миллион.

Профессор Григорий Макаренко

Ошибался я и в отношении нашего комсорга Сени, которого обходил за километр. В критической ситуации, когда меня хотели выгнать из института, этот парень с классической еврейской внешностью и фамилией встал и заявил, что комсомольская организация знает Вершубского только с хорошей стороны и не будет ходатайствовать об исключении. Я узнал об этом спустя много лет и был поражен…

— Вы — коренной москвич, но сели за «кражу книг» из синагоги на Подоле. Что привело в Киев в феврале 1985-го?   

— Начнем с того, что и мой дед-сапожник, и бабушка — киевляне, переехавшие в Москву в 1925-м. А я в Украине по еврейским делам бывал довольно часто. Мы в Москве были в те годы счастливчиками — нам было у кого учиться — во-первых, оставались еще старики, во-вторых, раз в две недели приезжали иностранцы. Была налажена целая система — люди из Лондона или  Манчестера, Нью-Йорка или Балтимора давали уроки иудаизма, привозили книги, тфилин, кошерный сыр, в конце концов. Дальше Москвы они редко выбирались, поэтому я и мои друзья чувствовали, что должны делиться этими знаниями. Тем более, что, будучи студентом МИИТ, я имел право на бесплатный проезд. Одни ездили в Прибалтику, другие — в Питер, а я выбрал украинское направление.

Да и невесту я нашел тоже в Киеве. Спустя год после свадьбы Марина была на девятом месяце беременности — и мы решили навестить ее родителей, живших на Сырце, — это была последняя возможность до родов. К тому же родители жены тоже начинали соблюдать, и им требовалась наша помощь. Так что я использовал отгулы, заработанные на овощной базе, и мы приехали.

Первым делом надо было поставить хупу тестю и теще, которые были женаты 25 лет. Для этого нужен миньян, а где собрать в Киеве десять соблюдающих евреев? Старики на подпольную хупу не пойдут — боятся. Значит, надо объехать всех сионистов, отказников, учителей иврита — тем и занимался.

— И где же вас взяли?

— Прямо у калитки синагоги. Только я вышел, два молодца, стоявшие у белой «Волги» с гэбэшными номерами, подхватили меня под руки и привезли на Владимирскую, 33. А потом целый день думали, что мне пришить. Идеи были разные. Грозились провести обыск в московской квартире и найти антисоветскую литературу. Я честно признался, что всю антисоветскую литературу из дома давно вывез. «А мы найдем», — услышал в ответ.

Здание КГБ УССР на Владимирской, 33

Как раз шла череда посадок — каждый месяц брали кого-то из религиозных евреев. Одного — это было в Самарканде — посадили за то, что он якобы избил председателя религиозной общины чайником по голове. На самом деле он преподавал детям традицию — это, действительно, было серьезно. У другого при обыске нашли пистолет «Вальтер» и патроны к нему — нашли сразу, видно знали, где искать, в отличие от хозяина, видевшего пистолет первый раз в жизни. К третьему — нынешнему спикеру Кнессета  Юлию Эдельштейну — пришли с обыском и, обнаружив благовония для авдалы, арестовали за хранение наркотиков. Пожилого киевлянина-еврея арестовали за избиение шести милиционеров в каком-то провинциальном городе, если не ошибаюсь, Новоград-Волынском, куда он приехал на могилу тестя. На что уж мне обижаться?

— Вы понимали, что этим может кончиться, были готовы к тому, что придется сесть?

— Абсолютно нет. Отец предупреждал: «Посадят», но я ему не верил. А верил в два мифа, рухнувших в момент ареста. Первый миф — сажают, мол, крупную рыбу, а я мелочь — с иностранными корреспондентами не встречаюсь, пресс-конференций не даю, петиций не подписываю, просто изучаю и преподаю Тору. Второй миф — о том, что людей запугивают, прежде чем взять, вызывают в ГБ, предупреждают о последствиях и т.д. Так тоже бывало, но не в моем случае.

— Насколько я понимаю, кто-то должен был дать на вас ложные показания, и их дали…  

— Именно так. Сейчас при входе в синагогу мы видим мраморные доски с именами спонсоров, а тогда красовалась одна крупная надпись — НАШ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Председателем был в те годы Мейше Пикман. Еще в Москве Липа Мешорер — сам в прошлом киевлянин, зная о том, что я езжу в Киев, предупреждал:  «Мейше — мусор еще с довоенных времен, у него руки по локоть в крови».

Впрочем, с Пикманом я не общался, а говорил с его замом — Мильманом. И когда в ГБ решили судить меня за кражу книг из синагоги, они просто привезли этих двух джентльменов и в соседнем кабинете при открытых дверях диктовали им текст заявления — я это слышал. Они написали все, что им велели: мол, я спрашивал, можно ли взять книги, они ответили, что нет, а я все равно их вынес. Надо понимать, что тогда во всех синагогах Советского Союза чердаки и подвалы были завалены старыми еврейскими книгами, свезенными детьми и внуками соблюдавших евреев — дома они были не нужны, эти буквы никто уже не помнил. В синагоге на Подоле они просто лежали на скамейках, на полу, на подоконниках — их ели крысы и на них гадили голуби — Мильман меня просил, забирай, что тебе нужно.

Cинагога на Подоле. В центре – председатель общины Пикман, справа – заместитель Мильман

Но если нужно посадить, то благовония превращаются в наркотики, под книжным шкафом находят «Вальтер», а пенсионер-еврей, как Шварценеггер, дубасит шестерых милиционеров. В моем случае четыре книги, найденные в сумке, оказываются украденными из киевской синагоги.

В суде (меня уже обрили, а до ареста я был с бородой) я спрашиваю Пикмана: «Вы меня помните, это я к вам подходил?»

— Да!

— А я был с бородой или без?

— Как в протоколе написано, так и есть.

— И все же, ответьте на мой вопрос.

— Я отказываюсь отвечать!

И судья удовлетворяет его отказ ответить. А мы с ним даже не знакомы, я говорил только с Мильманом, который не явился в суд по болезни…

— Вы простили этих людей?

— Даже не знаю, уместно ли говорить о прощении… На этих несчастных стариков было жалко смотреть — я не считал их врагами. Они стали лишь инструментом, не будь их — меня бы все равно посадили.

Я был сегодня в том суде — сейчас это Подольский районный суд на улице Хорива. А тогда уже после процесса какой-то сокамерник-урка, знавший на идише больше слов, чем я, сказал, что в этом зале судили Бейлиса… Хотя Википедия это не подтверждает.

— Адвокатом по вашему делу был очень известный ныне в Украине человек Виктор Медведчук. Какое он производил впечатление?  

— Мои родственники, разумеется, искали адвоката. Но все, к кому они обращались, узнав, что дело находится под контролем КГБ, наотрез отказывались меня защищать. Бабушка моей жены — в прошлом член Верховного суда УССР — сохранила связи в этой среде, но и ей отказывали. Отец нашел в Москве хорошего и смелого адвоката, который готов был взяться за мое дело, но честно предупредил, что ему просто не дадут доехать до Киева — вплоть до того, что поезд сойдет с рельс.

Пока кто-то не подсказал, мол, есть в Киеве один адвокат — сам капитан КГБ, но за такие дела берется. В результате, обратились к Медведчуку. Ни на что, он, разумеется, повлиять не мог, да и адвокат был никакой. Я сам, сидя в камере, штудировал УК СССР — и этим зарабатывал — за дневную пайку сахара составлял прошения зэкам, жалобы прокурору по надзору, требования о пересмотре дела и т.д. Точно так же я сам подготовил вопросы к экспертам по моему делу, оценившим «украденные» книги в 700 рублей, хотя они не могли прочесть, что там написано.

Ул. Хорива, 1980-е годы. Фото: starkiev.com

Медведчук не задал экспертам ни одного вопроса. Правда, каждый раз, приходя ко мне в Лукьяновскую тюрьму, он проносил в кармане рубашки кошерную шоколадку, упаковочку кошерного сыра и письмо от жены — хотя делать это был не обязан, в СИЗО письма запрещены.  Ничего мы с ним во время этих встреч не обсуждали — он ждал, пока я съем шоколадку, чтобы забрать обертку, и напишу ответное письмо  жене.

Впрочем, одну подлость он таки совершил. Несмотря на все его уговоры, я отказывался  признавать вину. А он настаивал — признаете вину — я подам на помилование. Уже в суде, когда я сидел в подвале в клетке для подсудимого в перерыве между заседаниями, Медведчук передал мне, мол, отец считает, что я должен признать вину. Контактов с отцом у меня не было, он вообще с трудом попал в зал заседаний. Когда зал открыли в 9 утра, все места уже были полностью заняты студентами юрфака. Открытый судебный процесс, на который в реальности никого не пускают. Папа предъявил паспорт — судят моего сына. Тогда одного студента отозвали, и мой отец занял его место.

В тот день Медведчук и передал мне просьбу отца. Поэтому, когда заседание возобновилось, я заявил о частичном признании вины. Уже после освобождения, услышав об этой истории, отец сделал большие глаза: «Я вообще никогда с твоим Медведчуком не разговаривал. И никогда бы не указывал, что тебе признавать, а что нет». Эту подлость я адвокату не простил. А в остальном он был просто почтальоном, приносившим мне шоколадки и письма от жены — в ходе следствия я съел две шоколадки и два ломтика сыра.

 Вначале прокурор требовал восьми лет лишения свободы, что за хищение четырех книг — даже очень ценных — все-таки перебор. И вдруг, на следующем заседании он с той же убежденностью просит всего два года. Что произошло? 

— В ГБ меня с самого начала склоняли к сотрудничеству. Когда только привезли на Владимирскую, то в обмен на согласие стучать вообще предлагали отпустить без протокола. После передачи дела в суд обещали два года (и освобождение через год) за подпись под документом о сотрудничестве. Откажешься — получишь свои восемь лет и выйдешь инвалидом… А у меня сын родился во время следствия. Я, тем не менее, отказался.

Все в руках Всевышнего. Через два года людей, предлагавших мне стучать, уже не было в живых, они — два опера и их начальник — погибли в ходе крушения теплохода «Адмирал Нахимов». А еще через пять лет не стало и той страны, безопасность которой они так рьяно от меня защищали.

С первенцем на руках Постер с требованием освобождения узника Сиона Вершубского, сер. 1980-х 

Существовало два способа борьбы за освобождение политзаключенных. Шумный: демонстрации, петиции, пикеты, воззвания — я просил обойтись без этого. И был путь тихой дипломатии. Он и сработал, правда, цепочка вышла достаточно длинной. Некий американский еврей-бизнесмен, летевший транзитом через Москву, узнал от друзей о моем деле, позвонил своему раввину в Балтимор, тот дернул кого-то еще — в результате раввин Манчестера встретился с главным раввином Великобритании лордом Якобовицем, который на приеме у королевы передал премьер-министру Маргарет Тэтчер список из восьми религиозных евреев, арестованных в последнее время в СССР. Я шел под седьмым номером.

Через какое-то время Тэтчер на встрече с Горбачевым передала ему этот список — никого не выпустили, но участь всех была значительно смягчена. Много лет спустя, листая свое дело, я обнаружил письмо от Генерального прокурора СССР Рекункова в Киев с указанием требовать в деле Вершубского двух лет лишения свободы, а не восьми. Соответственно, на следующее утро прокурор озвучил вказивку, а в политических процессах судья в точности удовлетворял требование прокуратуры. Как судили уголовников? Если статья предполагала от года до трех, и это первая ходка — давали два года. С политическими это не работало. Ни характеристика (а у меня, как ни странно, была хорошая характеристика с места работы), ни новорожденный ребенок ни на что не повлияли, хотя Медведчук пытался делать на это упор.

— Как вам сиделось?

— Я был мальчик-одуванчик из интеллигентной семьи, и вдруг — бац. Урки, блатные — статья-то уголовная. Дела тогда помечали — красная полоса в одну сторону — «склонен к побегу» (так называемый склонник), полоса в другую сторону — дело на контроле КГБ. Таких людей старались не держать в одной камере, постоянно переводили, в оперчасти боялись разлагающего влияния на других зэков. Поэтому, хотя по правилам я должен был сидеть с первоходами, в следственной тюрьме соседствовал с кем угодно — и с ворами в законе, и даже один день со смертником.

— Удалось сохранить себя?

— Я видел многих сломавшихся людей — это трудно понять тем, кто не сидел. И пришел к выводу, что эти два года в тюрьме помогли мне не сломаться и после освобождения.  Крамольная мысль иногда закрадывается — отправь эти гэбэшники меня в 1985-м не в Лукьяновскую тюрьму, а в израильскую иешиву — учить Талмуд — это не стало бы столь хорошей школой. Тюремный опыт дал мне сильную закалку. В книге я пишу о двух вещах, позволивших не сломаться. Во-первых, письма с воли. Люди, получавшие много писем, реже ломались. Как и люди религиозные. Те, кто имел связь со своими и связь со Своим. Когда человек чувствует, что он здесь не просто так, что Всевышний ведет его. В самые тяжелые моменты я думал, что оказался здесь по воле Всевышнего, и он знает, сколько я смогу вынести. Так и оказалось…

Беседовал Михаил Гольд

«Хадашот»,  №5, май 2019, ияр 5779        

Опубликовано 23.05.2019  15:58

25 лет назад… Записи М. И. Зверева

15 мая 2019 г. Михаилу Исааковичу Звереву (1929–2017) исполнилось бы 90 лет, и это повод, чтобы ещё раз опубликовать выдержки из его дневника. Напомним, в позапрошлом году мы давали подборку записей Михаила (Иехиэля) Зверева разных лет: о детстве в Паричах, о военном времени и некоторых других.

09.02.1994. Жить становится очень трудно. Всё дорожает. Денег еле хватает на пищу. Шушкевича – председателя Верховного Совета – сняли. Стал Гриб – милиционер. Ничего хорошего ждать не приходится.

13.02.1994. Вот уже год не работаю. Алик Брегман устроился дежурить – 60 тыс. руб. Я хочу работать по своей [профессии] – инженером-конструктором.

Документ полувековой давности

Завтра стачка в Беларуси. Отставка правительства и Верховного Совета. Я буду участвовать. Кебич – это бездарный руководитель. Коммунист, безответственный человек. Это показало его выступление перед телезрителями. Так беспардонно говорить о том, что Россия выдаст рубли на зайчики 1:1, что секретарь Машеров был «Президентом» в БССР. Да, «Президентом»-секретарём, что хотел, то и делал. Сажали, власть [была] коммунистов, но не народа.

15.02.1994. Являюсь членом правления еврейского культурного объединения им. Изика [sic] Харика, г. Минска. Остались 5 членов правления, было 9. 4 уехали в Израиль, США. Я организовал клуб шашистов, шахматистов. Ходит мало любителей.

М. Зверев (сидит 3-й справа) с членами клуба «Белые и чёрные», 1998 г.

Сегодня, 15 февраля, в Белоруссии была стачка. Много народа было на пл. Независимости, а потом народ по проспекту пошёл к Верх. Совету БССР [sic]. Там был митинг. Народу было 15-20 тыс. чел. Народ требовал отставку правительства Кебича и Верховного Совета БССР. Стачка еще будет через неделю при открытии сессии Верховного Совета.

21.02.1994. Завтра иду на площадь Независимости. Начинается сессия. Народ будет требовать отставки правительства и Верховного Совета. Кебича вон, вон.

[Начало марта]. Всё страшно дорожает, как будем жить. Кебич доведёт страну Беларусь до полного краха. Ох, эта партократия. Рынка нет.

Был праздник Пурим. Были вечера в Русском театре, Доме офицеров. 23.02 был праздник День защитников – концерт, потом танцы. Мне очень понравилось. Потанцевал хорошо с дамой. Проводил её. Она была с подругой, холостячкой. Была метель, шёл снег. Вспомнил молодые годы, студенчество, Паричи; когда мы, студенты, приезжали на каникулы в Паричи.

10.03.1994. 2 марта ходил на Яму. Это день, когда стали уничтожать минское гетто. Было уничтожено 5 тыс. евреев. Траурный митинг открыл Феликс Липский. Выступил посол Израиля, Пеккер – узник гетто, который спасся.

04.05.1994. Покаяния в народе нет. Равнодушие и сопротивление новому. Мы вжимаемся в плохое, хорошее не видим.

10.05.1994. Первое мая прошло спокойно. В городе было тихо. Погода стоит прохладная, ветреная, солнечная. На 9 мая я уехал в Бобруйск, а затем в Паричи.

21.06.1994. Выборы, выборы первого президента. Вот уже на протяжении нескольких недель идёт агитация за кандидатов в президенты Белоруссии. Если говорить откровенно, никто из претендентов не может претендовать, нет соответствующих данных. Но Шушкевич в какой-то мере соответствует этому титулу, а претендуют Кебич, Новиков, Лукашенко, Дубко. Это партократы.

22.06.1994. В последние дни агитация за Шушкевича увеличилась. Больше стали распространять проспекты Шушкевича. Много молодых людей стали распространять данные положительные о Шушкевиче. В газетах «Вечерний Минск», «Народная» печатают обо всех кандидатах, но очень много о Шушкевиче.

Был интересный факт 22.06 в 14.00. Очень много школьников предлагают информацию – листки о Шушкевиче в центре. Распространяли и мужчины. Смотрю, где строят метро, трое мальчишек что-то прячут в трубу. Я увидел и сказал им, что так делать нельзя. Возьмите листки и распространяйте, ведь вам платят, они послушались. Но об этом я сообщил старшему. Он сердито заявил, что сейчас дам им. Один школьник заявил, что уже 7 дней распространяет листки. Я взял 10 листков и разбросал у нас в доме в ящики.

Я за Шушкевича, вся интеллигенция, студенты и многие рабочие. Но Кебич всё насаждает силой и у него положение и средства. Кто, кто будет президентом? Я, где мог, агитировал за Шушкевича. Завтра голосование.

Был в облисполкоме по вопросу приватизации земли в Копыле, родительском доме Бэлы (жены). Ничего не выяснил.

23.06.1994. Утром встал в 8.00. Подготовился к пробегу. Сегодня 100-летие олимпийского движения. Будет пробег на 1 км, 3 км и 10 км. Я не подготовлен, но пойду.

Подготовился, в смысле одежду, настроился. С женой пошли в 9.45 проголосовали (народу было мало) и поехал в спортивный комплекс «Трудовые резервы». Народу было немало, пожилых бегунов – не очень. Организовано было плохо. Руководящих и направляющих «спортивных» деятелей было много, но чтобы что-то узнать, никто ничего не знает. Но, наконец, узнал: бегать на 1 км и 3 км будет молодёжь. Мы, ветераны – 10 км. Я пробежал 10 км. Было трудно. Сильный ветер, холодно, бежали все вместе. Это неудобно. После пробега почувствовал себя отлично. Вся рубашка была мокрая. Попил кока-колы бесплатно. Дали календарь. Пробежал за 1 ч 08 мин 45 сек. В 15.00 был дома.

28.06. Голосование [за] президента – выборы его произошли. 45,1% – Лукашенко, 17,0% – Кебич. Остальные не прошли [во второй тур]. Кто будет президентом, [вопрос] усложняется. Всё может быть.

Алик Брегман работает – дежурит по 12 час., 24 часа на хлебозаводе, заводе холодильников, в спортивном старом дворце. Я часто бываю у него. Он предлагает мне тоже устроиться дежурить.

12.07.1994. Футбол. Смотрю, болею, рад, что немцы проиграли. Это команда-машина, нет поэзии, романтики, спортивности, игры как таковой, а есть работа, отлаженный механизм, грубость отработанная, скрытая, немецкая педантичность. Рад, что они проиграли [болгарской] команде, которая играет эмоционально, напористо и красиво. Она играет не всегда так, но так и должно быть. Это люди. Они играют в футбол, а не работают. Мне нравится команда Бразилии и особенно Швеция, которая играет хорошо, технично, тактически грамотно и очень интересно.

Бразилия – команда футбольная очень наигранная, технически интересная, эмоциональная, фанатичная. Футбол – это их жизнь, как и всего бразильского народа. Итальянцы играют некрасиво, неинтересно. Испанцы красиво. Россия – просто преступно. Это не команда, а какой-то сброд, без интереса, без национального и человеческого самолюбия.

Команда США – настоящая загадка, сюрприз чемпионата. Очень организованная команда, физически сильная, научилась играть просто, красиво и чётко. Румыния – играла хорошо, но неровно. Камерунцы на этот раз сыграли слабо, команда очень возрастная. Норвегия, Колумбия, Саудовская Аравия – им не повезло. Спорт – это везение.

Футбол начался 17 июня, кончается 17 июля. Чемпионами будут шведы или бразильцы. Болгары или итальянцы – нет. Я болею за шведов.

3-го июля был день освобождения Минска, Белоруссии [sic; на самом деле территория современной Белоруссии была освобождена лишь к концу июля 1944 г. – belisrael]. Отличный был праздник. Я бегал 10 км. Был марафон – первый. Участвовало 230 человек. Все добежали. Я получил майку.

18.07.1994. В еврейском обществе был на встрече с актёром еврейского театра г. Минска 1940-х годов Роговым Давидом. Он был с женой. Еврейское общество приняло его хорошо. Он читал Шолем-Алейхема, еврейских поэтов. Я задал несколько вопросов, он ответил. Пили чай, [ели] пирожные. Он составил список всех присутствующих на вечере.

[Александр] Гальперин уехал в Голландию по еврейским вопросам – учёбы. Я разговаривал с его женой. Милая женщина. Гальперины из Одессы.

Исаак Хасдан с семьёй сегодня уехал в Израиль.

Звонил в Гомель Иосифу Хасдану. Он был на отдыхе. Звонил Яков Могилянский. Он хочет быть в Бобруйске у Вайсман[ов], которые купили 2-х комнатную квартиру в Бобруйске, продали в Минске за 13 тыс. [USD].

0.30 18 июля – смотрю чемпионат мира по футболу. Финал играют Бразилия – Италия. Они трижды чемпионы мира. Кто выиграет: Европа или Южная Америка? Я за Европу.

Парадоксы в жизни, как наш новый и первый президент – Лукашенко.

От футбола получил удовольствие, но не большую радость. Плохая игра России – это трагедия.

Алик Брегман работает уже почти год в ведомственной охране, дежурит недалеко от нас. Получает 230 тыс. – мало. Предложил мне устроиться. Я пока воздерживаюсь. Ночью не спать не люблю.

Победу в 15-м чемпионате мира по футболу завоевали (именно завоевали) бразильцы. Выиграли по пенальти.

Я считаю, что решение о чемпионе пенальти неправильно и не зрелищно. Болельщики многие остались недовольны. Так был решён только этот 15-й чемп. мира.

Если команды не смогли показать превосходство одной над другой, то решить, кому присудить кубок, надо следующим образом:

  1. Если команды не выиграли друг у друга, то решение вопроса возложить на вратарей. Вратарь бьёт 3-5 раз вратарю другой команды; кто больше забьёт, та и команда выиграла.
  2. Вместо первых 11 игроков играют остальные 11 – 30 мин.
  3. Игра тренеров с тренерами другой команды. Тренеры являются членами сборных команд, и они должны показать и практически, кто сильнее.
  4. Или переигровка.

19.08.1994. Вчера и позавчера был на вечере – фестивале международной христианской еврейской музыки и танца. Он продлится 19-го и 20-го – дополнительный день. Посещение бесплатное. Народу было очень много во дворце спорта. Обслуживали его верующие христиане и евреи из Израиля и США и городов Белоруссии.

Выступали певцы: Виктор Клименко – бывший русский. Родился на Кубани в семье казака. Живёт в Финляндии. Еврей Джонатан Остгел из США. Хелен Шапиро… Выступал мессианский раввин – учитель мессианского еврейского центра в Санкт Петербурге. Джонатан Бернис. Они внедряют мессианский иудаизм – движение евреев, принявших Иешуа (Иисуса) в качестве мессии и обещанного спасителя Израиля и всего мира. Много в концерте религиозного – это понятно. Многие не выдерживали более 1,5 часа и уходили. Давали всем проспекты. Обслуживали культурно, со вниманием, благодарили за то, что пришли. Евреев было немало. Около дворца было много народу, которые не смогли попасть во дворец. Четыре прожектора освещали небо около дворца, играли своими лучами. Говорят, что посол израильский был недоволен и даже написал протест против этого мессианского фестиваля.

22.08.1994. Вот уже два дня деньги и цены снизились на «0», на нулик. А цены на молоко, кефир, хлеб, сметану и творог выросли на 3-10-12 раз. Как жить дальше?

Еврейское общество работает, но слабо. Евреям негде общаться. Все разобщились. Молодёжь в одном месте, женщины в другом, старикам негде. Всё здание Интернациональной, 6 занимает «Сохнут», курсы по изучению иврита.

Была поездка в Ивье. Там убито несколько тысяч евреев. С 29 [июля] по 8 августа независимый американский хореограф Тамар Рогофф разработала «Ивьевский проект», посвящённый памяти погибших евреев в годы Великой Отечественной войны под Ивьем.

Надо подумать насчёт проекта в Паричах, надо подключить Клейнера из Чикаго и Розу Штейнбук в Нью-Йорке.

Опубликовано 21.05.2019  15:23

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (116)

Шалом усім! Атрымаў ад мастака Андрэя Дубініна копію ліста, які ён адправіў яшчэ 28.04.2019 на адрас дэпутаткі палаты прадстаўнікоў нацыянальнага сходу Ірыны Дарафеевай. Падаецца з мінімумам карэктарскіх правак – па-мойму, гэта важны «дакумент эпохі». Мяркую, не зашкодзіла б і іншым беларускім выбаршчыкам cлаць аналагічныя звароты на мэйлы «сваіх» дэпутатаў. Праўда, І. А. Дарафеева (пакуль) не адказала А. Б. Дубініну, але кропля камень точыць… Адрасы ж няцяжка знайсці тут. Далей – тут.

Добры дзень, паважаная Ірына Аркадзеўна! Звяртаюся да Вас як да дэпутата маёй Старавіленскай акругі № 105. З навін я даведаўся, што чарговыя парламенцкія выбары ў Беларусі адбудуцца ў лістападзе 2019 г. На маю думку, беспадстаўнае скарачэнне паўнамоцтваў дэпутатаў ПП НС на 10 месяцаў парушае Канстытуцыю (арт. 93) і Закон «Аб Нацыянальным сходзе Рэспублікі Беларусь» (арт. 4).

Як мастак (я сябра Беларускага саюза мастакоў, выкладаў у Акадэміі мастацтваў) я разумею, што ўсе мастацкія праекты або эскізы патрабуюць часу на выспяванне. Тое ж самае і ў Вашай дэпутацкай справе, пачатыя і запланаваныя праекты патрабуюць часу, каб быць даведзенымі да ладу. Скарачэнне Вашай працы амаль на год азначае, што некаторыя праблемы выбаршчыкаў могуць не мець завяршэння.

Калі ласка, зрабіце ўсё, каб не дапусціць датэрміновага роспуску парламента, у Вас ёсць для гэтага некаторыя магчымасці.

* * *

Quod erat demonstrandum: у адказ на паспешлівыя, істэрычныя заявы пра тое, што Сінявокая страціла сотні мільёнаў долараў ад труку з пастаўкай забруджанай нафты, расійскія ўрадоўцы пстрыкаюць аўтара заяў па носе (маўляў, агульныя страты Расіі і Беларусі меншыя за 100 мільёнаў «зялёных»), а ў выніку церпіць уся краіна. І дзівіцца няма чаго: пасля слоў «Што, мы з расійцамі пойдзем судзіцца па гэтым пытанні?» поле для манеўру ў «Белнафтахіма» ды Савета міністраў РБ рэзка звузілася…

Першы прэзідэнт, чарговы раз «ператрахваючы» сваіх падначаленых, разрадзіўся новым пасланнем: «Людзі заўсёды ўладу крытыкавалі і будуць крытыкаваць, але гэта не крытычна». Нагадвае афарызм у армейскім духу: «Баявы лісток павінен быць баявым лістком, бо гэта ж баявы лісток!» Але, відаць, не месца чапляцца да стылю. Спадар (або таварыш) яўна хацеў сказаць, што «нам», уладзе, па вялікім рахунку, ужо даўно пляваць на вашу крытыку, што «мы» кіруемся ўласнымі крытэрыямі пры падборы кадраў і ў ацэнцы іх дзейнасці. Браты-расіяне падаюць прыклад… Пра тамтэйшых чыноўнікаў і буйных бізнэсоўцаў разважае Мікола Сванідзэ: «не лічаць нават патрэбным і магчымым, прашу прабачэння, базар фільтраваць. Што ім прыйшло ў галаву, тое і лепяць. Бо разумеюць, што ім усё роўна… Не мы іх з вамі гаспадары. Не ад нас з вамі яны залежаць» (03.05.2019). Гэта я для тых суайчыннікаў цытату прывёў, хто «чакае з надзеяй на рускія танкі».

Без парламентарызму, сістэмы стрымак ды проціваг у палітычным працэсе («народаўладдзе» – прыгожае слова, якое, на жаль, яшчэ шмат гадоў будзе гучаць дэкларатыўна, калі нават адновяцца рэальныя выбары), галоўным крытэрыем адбору з’яўляецца пластычнасць падначаленых – не так бяздумная лаяльнасць да першай асобы, як гатоўнасць i ўменне лавіць сігналы «зверху», а ўадначассе не вытыркацца… Лягчэй гэта ўдаецца жанчынам. Дзіва што акцёрка-тэлевядучая Наталля Э. за пару гадоў зрабіла кар’ерку ў адміністрацыі ды разам з начальніцай гэтай адміністрацыі Наталляй К. 11 мая была жэстачайшэ высачайшэ ацэнена даражэй за любога міністра («памнажай на тры, памнажай на пяць…») А можа, усё прасцей – камусьці закарцела часцей сядзець паміж парай Наташ, каб загадваць жаданні? 🙂

Бальшыня чыноўнікаў без стрыжню – і ў выніку ўсё (ну, многае – найперш тое, што залежыць ад дзяржавы) тут у нас, нібыта з пластыліну, – спорт, адукацыя, культурка, CМІ, замежныя справы… Last but not least – нацыянальная бяспека. Так, пакуль у 2019 г. яго не арыштавалі за хабарніцтва, у савеце бяспекі красаваўся «харошы малец», да якога «былі пытанні» значна раней, калі ён служыў начальнікам аховы Лукашэнкі. Андрэю Уцюрыну, бачыце, далі шанс, а ён… Колькі ж ужо можна ладзіць гэтыя «шоў» на тэму «стральцы падстаўляюць добрага цара»? Мы ўсе яшчэ не наеліся з 2000-х гадоў гісторый з обер-пракурорамі Купрыянавым, Снегіром, еtc.?

І верхавіна міністэрства ўнутраных спраў па-ранейшаму існуе «на сваёй хвалі», пільна ахоўваючы ў горадзе-героі Мінску (ды што там, ва ўсёй гераічнай Беларусі!) адну-адзіную скульптуру. Надоечы «павінцілі» двух расійскіх турыстаў за недастаткова паважлівае, як падалося міліцыянтам, стаўленне да «гарадовага з сабачкам» на Гарадскім Вале – і прапанавалі пацярпелым лічыць затрыманне «прыгодай». Аўтарка дадала: «пакуль мы рапарт чакалі, ім па рацыі паведамленні паступалі пра злодзейку ў пераходзе і пра патэнцыйнага самазабойцу… Але мы аказаліся куды больш важнымі злачынцамі». Facepalm, іспанскі сорам.

Тутбаеўцы так і не выправілі памылку: не «анархісты» ў снежні 2018 г. трапілі на Акрэсціна за пахавальны вянок ля «гарадавога» і, а 1 анархіст (Касінераў) і 1 сацыял-дэмакрат (Спарыш). Не першы раз такое 🙁

Менш імітатарства прасочваецца ў прамысловасці і, як ні дзіўна, у гандлі (пакупнікі ды прадаўцы ўжо збольшага ведаюць, чаго чакаць ад сваіх візаві, і не даюць надурыць сябе «на ўсю шпулю»), аднак i там хапае…

Мінулая серыя часткова была прысвечана становішчу ў Шчучыне Гродзенскай вобласці, ну і ў Шчучынскім раёне. Камусьці падалося, што я згусціў фарбы… Тут у лютым чыноўнік даводзіў, што раён «самаакупляльны», цікавы для бізнэсменаў, што ствараюцца новыя працоўныя месцы і г. д. Гэта не адмяняе таго факта, што насельніцтва вымірае ды разбягаецца – парадокс? Бадай што не, калі ведаць, што на многіх працоўных месцах запрашаюць працаваць «за ежу». Возьмем той самы комплекс па вырошчванні шампіньёнаў, згаданы А. В. Садоўскім:

330 р. – прыкладна $160. Аплата працы «долар за гадзіну» – як табе такое, Ілон Маск?

Хутчэй, чым у Шчучыне, насельніцтва на захадзе Беларусі знікала хіба ў Мёрскім раёне Віцебскай вобласці (–37,1%, але не за 20, а за 18 гадоў!)

Разумею тых жыхароў Дзісны, якія хацелі б аддзяліцца ад Мёршчыны і далучыцца да Полацкага раёна… Але ж ясна, што праблем «глыбінкі» гэткі крок радыкальна не вырашыць, хоць аўтары тэкста «Як рэфармаваць беларускія рэгіёны» і рэкамендуюць «канцэнтравацца». Маўляў, «добрую дынаміку паказваюць абласныя цэнтры, рэгіянальныя агламерацыі, як Полацк і Наваполацк, Мазыр і Калінкавічы. У іх адбываецца прырост насельніцтва, застаецца моладзь і расце прыватны бізнес». Гэтае назіранне больш пасуе рубяжу 2000–2010-х гадоў, a ў сярэдзіне 2010-х мы ўжо назіралі стагнацыю.

Гарады Насельніцтва
2013 2018
Полацк 84786 84597
Наваполацк 101307 101596
Мазыр 111324 111733
Калінкавічы 39220 40282

У 2017 г. упершыню за дзесяцігоддзі скарачалася нават насельніцтва Мінска, у першым квартале 2019 г. заняпад ізноў заявіў пра сябе. І што прыдумаць для такіх раёнаў, як Шчучынскі і Мёрскі? Зрэшты, ідэяў не бракуе – іншае пытанне, хто іх будзе ажыццяўляць… Ну, напрыклад, можна падпарадкаваць узнагароджанне мясцовых чыноўнікаў узроўню развіцця «чалавечага капіталу». Біць іх па кішэнях, калі смяротнасць у раёне (істотна) перавысіць нараджальнасць, а іміграцыя таго не кампенсуе. Ды тут ёсць відавочная пастка: што-што, а падмалёўваць лічбы і будаваць пацёмкінскія вёскі чынавенства ўмее. Пачнуць завозіць насельніцтва ў канцы «справаздачных перыядаў» – ці дзейнічаць так, як французскі фермер, што «залічыў» у вясковую школу 15 бараноў, абы ў ёй не зачынялі класы 😉

Больш перспектыўна выглядае сістэма бонусаў і прывілеяў для тых людзей, хто жыў у раёне, да прыкладу, цягам апошніх 10 гадоў (і збіраецца пражыць там яшчэ 10 :)). Вызваляць такіх «карэнных жыхароў» ад падаткаў, даваць ім выгадныя зямельныя надзелы, ці што… Карацей, тэма для абмеркавання. А ўрэшце, без перамен у Мінску цяжка разлічваць на тое, што будзе развівацца перыферыя. Новае пацвярджэнне яе гаротнага стану – дзве навіны, прачытаныя за адзін дзень. Як кажуць у такіх выпадках: «Гэта Беларусь, дзетка» (або «Мая краіна, мой народ»):

«Галоўны доктар Светлагорскай раённай лякарні Ігар Таўтын звярнуўся праз газету “Светлагорскія навіны”... Ён просіць фінансавай дапамогі, каб купіць неабходнае абсталяванне для лякарні і правесці рамонт» (15.05.2019).

«Супрацоўнікі Хоцімскага РАЙПО (звыш 150 чалавек) цягам 2018 года і некалькіх месяцаў 2019 года па ўказанні кіраўніцтва ў канцы кожнага справаздачнага месяца афармлялі заявы аб водпуску без захавання заработнай платы на 1-3 дні… У гэтыя дні яны выходзілі на працу і выконвалі свае службовыя абавязкі». І толькі «ў красавіку 2019 года ў пракуратуру Хоцімскага раёна звярнуўся работнік РАЙПО па пытанні слушнасці налічэння яму заработнай платы» (15.05.2019). Гэтае райпо – спажывецкае таварыства кааперацыі – ці не галоўны наймальнік у раёне, дзе жывуць усяго 10 тыс. чалавек (а 20 год таму было 17 тыс.).

Дэпапуляцыя здаўна хвалюе і расійцаў. Страшнаваты «антымульт»-2004.

У прынцыпе, мізантропства не цураюся – але не хацеў бы самаедстваваць і спісваць суайчыннікаў «ва ўтыль». Сталыя чытачы-гледачы серыяла памятаюць серыі, дзе гаварылася пра дасягненні ў сучаснай Беларусі. Прыкмячаў я таксама пра некаторыя станоўчыя тэндэнцыі ў яўрэйскім асяроддзі. І ў каляяўрэйскіх…

Пацешыла, што ў адноўленым альманаху «Далягляды», падрыхтаваным пад дахам выдавецтва «Мастацкая літаратура», апублікаваны твор ізраільскага пісьменніка (Меіра Шалева ў перакладзе Паўла Касцюкевіча).

П. С. Касцюкевіч у музеі гісторыі беларускай літаратуры. Мінск, 29.04.2019

А вось што ў красавіку арганізавалася ў Пружанскім раёне Брэсцкай вобласці. Піша малодшы навуковы супрацоўнік Алена Паляшчук («Краязнаўчая газета», № 18, май 2019): «У Ружанскім палацавым комплексе роду Сапегаў адбылося адкрыццё выставы графічных працаў вядомага яўрэйскага мастака і паэта Машэ Бернштэйна Украденное детство (з фондаў Музея-сядзібы Пружанскі палацык), адбыўся відэалекторый Багаж из прошлого”... М. Бернштэйн нарадзіўся ў 1920 годзе ў Бярозе, у сям’і артадаксальных яўрэяў. Да пачатку Другой сусветнай вайны адвучыўся 4 гады ў Мастацкай акадэміі ў Вільні. Уцёкі з эшалона, што рухаўся ў Беластоцкае гета, эвакуацыя ў Саратаў, працоўныя будні ў калгасе, адарванасць ад родных і затым іх трагічная гібель ад рук фашыстаў – назаўсёды пакінулі незагойную рану ў душы Машэ… Пад час новага перыяду жыцця мастака – у Зямлі Запаветнай – у 1949 годзе ён становіцца ўдзельнікам выставы “Аманім-алім” (“Мастакі-рэпатрыянты”). З таго часу прайшло больш за 50 выставаў з яго ўдзелам, былі шматлікія імянныя прэміі, званні, медалі, некалькі экспазіцыяў яго твораў у Расіі, ЗША, Францыі, Галандыі і Італіі». Грэшным чынам, пакуль не прачытаў артыкул у «Краязнаўчай», і не ведаў пра Машэ Бернштэйна.

Цытатнік

«Тэлевізар трэба менш глядзець, дарагія мае» (Юрый Шаўчук, 08.05.2019)

«Няма ніякага сэнсу звяртацца да чыноўнікаў, якія даўно страцілі повязь з рэальнасцю і турбуюцца толькі пра захаванне ўласнага статусу і паўнамоцтваў. Звяртацца трэба да сябе – што мы можам і павінны зрабіць для грамадзян ужо зараз, – і наўпрост да грамадзян, прапануючы канкрэтныя праграмы дзеянняў, якія могуць быць рэалізаваны тут і цяпер, за кошт наяўных рэсурсаў» (Павел Катаржэўскі з партыі «Справядлівы свет», 15.05.2019)

«Няможна трымаць людзей за дурняў нават у тых выпадках, калі яны крыху прыдуркаватыя» (Кірыл Жываловіч, 15.05.2019)

Вольф Рубінчык, г. Мінск

17.05.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 17.05.2019  21:07

Роли Эммануила Виторгана

Эммануил Виторган: никогда не отказываюсь от отрицательных ролей

 

Об одесских корнях, одержимости театром, пятом пункте и синагоге, отцовстве и семейном счастье — в интервью с актером театра и кино, гостем образовательного фестиваля «Лимуд» Эммануилом Виторганом.

— Свое весьма редкое имя вы получили в честь дяди, убитого в Одессе в ходе погрома. В семье что-то рассказывали об этой истории? У папы ведь было десять сестер и братьев, а у мамы — одиннадцать…

— Подробностей я, к сожалению, не знаю. Когда мы приезжали в Одессу — а это происходило едва ли не каждый год, — за два месяца не успевали обойти всех родственников. Мои родители — единственные одесситы из всей семьи, которые произвели меня на свет в Баку, куда папу отправили налаживать мукомольную промышленность.

Поэтому я много лет знакомился с двоюродными и троюродными братьями и сестрами, а сегодня едва ли не половина еврейского кладбища Одессы — мои близкие или дальние родственники.

— Национальная тема в принципе звучала в семье?

— Не очень отчетливо, при нас с братом родители даже старались не говорить на идише. Но при этом папа всю жизнь был Гедеоном Абрамовичем и, что интересно, сослуживцы звали его иногда Геннадием, но отчество не переиначивали. Он был правоверным коммунистом и к концу жизни, а он ушел в 91 год — был ошарашен тем, во что искренне верил…

— Вы как-то вспоминали, что друг, часто бывавший в вашем доме, однажды бросился с криком: «Вы убили Кирова!». К тому времени уже было понимание, что есть «мы» и «они»?     

— Я очень долго вообще не понимал, что такое национальность. Только в школе, будучи председателем совета отряда, услышал однажды: жидовская морда. Налетел с кулаками на обидчика, завязалась драка, нас разняли…

А потом как-то сгладилось — пошел в драмкружок во дворце пионеров, вел разные вечера, был капитаном сборной Российской Федерации среди школьников по водному поло.

— Почему связали жизнь с актерской профессией? Родители не противились столь непрактичному выбору? Дед вообще проработал на Одесском молочном комбинате с 13 до 85 лет токарем…   

— Да, у нас была принципиальная и очень правильная по меркам тех лет семья — отец, даром что возглавлял мукомольный комбинат, мама все равно вставала в четыре утра и шла занимать очередь в магазин…

Театром я заболел в Ставрополе (мы жили во многих городах — от Астрахани до Баку), познакомившись с мальчиком из актерской семьи. Мы часто бывали друг у друга дома и дружим до сих пор — ныне он народный артист, лауреат всяческих премий, худрук Астраханского театра юного зрителя Юрий Кочетков.

Эммануил Виторган в юности

А тогда я бегал с Юрой на все спектакли, особенно мне нравились антракты, когда во внутреннем дворике можно было встретить, например, артиста, игравшего Дзержинского, — в длинной шинели, одетой на… трусы. Или «товарища Сталина», который с отвращением отбрасывал свою трубку и затягивался самокруткой.

Так что по окончании школы я твердо решил поступать в театральный. Что касается «нормальной» специальности, то мой старший брат — умница, технарь, окончил школу с золотой медалью — теоретически мог поступить в любой вуз СССР без экзаменов. Но это только теоретически, а на самом деле из-за пятого пункта его не принимали никуда — только в Ростове удалось поступить в Политехнический институт.

Родители понимали, что шансы мои невелики, не хотели, чтобы я уезжал, мол, не примут ведь, переживать будешь. А я поехал в Ленинград, поступил в ЛГИТМиК и отбил телеграмму родителям: «Питер взят». Телеграфистка прочитала, ушла куда-то и вернулась с каким-то человеком, продемонстрировавшим удостоверение КГБ. «Это что такое, — спрашивает? — Нормально пиши!». «Денег нет», — говорю я, что, собственно, было правдой. Тогда он достает три рубля, с которыми я пошел на другую почту, отправил телеграмму с тем же лаконичным текстом, а на остаток денег еще и поел.

— Вы учились на курсе Бориса Вульфовича Зона — двоюродного брата Генриха Ягоды и ученика Станиславского. Это была хорошая школа?

— БВ, как мы его звали,  уникальный педагог, воспитавший множество талантливых артистов. И он был не один. Прекрасно помню педагога по технике речи  Ксению Владимировну Куракину  из графинь.

После института меня принимали в Театр им. Пушкина и Театр им. Комиссаржевской. Мои сокурсники уже числились там и… сидели без ролей, поэтому наш выпуск практически в полном составе уехал в Псков. Два года я там работал — это хороший опыт. Потом вернулся в Питер, поступил в Театр на Литейном, а затем  в Ленинского комсомола.

— Вашей первой ролью в кино стал шахтер в эпизоде фильма «Человек с будущим», но, согласитесь, внешность у вас несоветская — герои, например, Николая Рыбникова  выглядели совсем по-другому. Был спрос на такой утонченный, западный типаж?

— Если честно, главным в жизни для меня по сей день остается театр, который дарит возможность импровизации прямо перед зрителем. В кино это невозможно — настригут. Я с удовольствием снимаюсь, работал в кино с большими мастерами, но до театральной режиссуры на съемочной площадке все-таки далеко…

В свое время получил огромное наслаждение от работы с Георгием Александровичем Товстоноговым, с Андреем Александровичем Гончаровым, с Марией Осиповной Кнебель — по сей день им благодарен.

У Андрея Александровича я играл Беню Крика в «Закате» по Бабелю. Обидеть артиста Гончаров мог легко, но в то же время для него не существовало ничего, кроме театра. Помню, один артист, к которому Гончаров постоянно цеплялся, однажды вышел во время репетиции: «Андрей Александрович! Пошел ты на х…» И ушел из театра.

Товстоногов пригласил меня на главную роль в «Вестсайдскую историю»  это был первый мюзикл в СССР, который разрешили поставить лишь мэтру — как герою Соцтруда, депутату Верховного Совета и прочая, и прочая.

— А что могло вас заставить отказаться от роли?

— Когда там пусто, и нет возможности показать, зачем мой герой коптит этот мир. При этом я всегда охотно играл отрицательных персонажей — чтобы зритель понял, что это не лучший способ прожить жизнь. Признаюсь, сегодня крайне редко отказываюсь от съемок  нужны деньги для нашего культурного центра. Иногда переступаю через себя, краснею, но соглашаюсь…

Общий уровень упал, ушли педагоги — на их место пришли ребята, которых не приняли в театр, их не снимают в кино. Они идут учить молодежь, хотя настоящий педагог должен пройти хорошую актерскую или режиссерскую школу. За спиной критика-театроведа такой школы нет…

Я однажды рискнул набрать курс во ВГИКе  это колоссальная ответственность — из тысяч молодых людей пришлось выбрать 25. Конечно, я ошибся, поскольку уже в начале учебного года вынужден был сказать двум ребятам, что им лучше идти в другую профессию. Они сначала обиделись, а потом ушли в другие вузы и благодарили.

Больше я не преподаю, иначе просто сдохну от напряжения или буду вынужден заниматься только этим. Я так за них переживал, особенно после выпуска, ведь надо всех устроить,  чтобы они продолжали актерскую жизнь.

— У вас актерская жизнь тоже не была безоблачной. В советское время считались невыездным? Или случай с фильмом «Миссия в Кабуле» в 1970-мкогда вас не выпустили в Индию, стал единственным?

— Да, я уже подготовил чемодан для подарков, и тут за два дня до отлета звонит директор фильма, говорит: «Ты не летишь. Если хочешь выяснять отношения — иди в обком партии». Я прибегаю туда, сидит женщина с халой на голове, я начинаю объяснять, мол, такая странная история приключилась… «Ничего странного, — говорит она, — вы же еврей». И тут, как в цирке, когда клоун нажимает на баллончик-грушу, у меня из глаз брызнули  слезы…

Но в целом, не могу сказать, что ко мне относились предвзято, — это, пожалуй, единственный случай.

— Напряжение на площадке с актерами-патриотами, такими, как Николай Бурляев или Александр Михайлов (ныне — член Главного совета Союза русского народа), — не ощущалось?

— Нет, никогда. Конфликтов практически не было, а Михайлов при встрече вообще всегда обнимается.

— В синагогу вас привела жена Ирина?

— Да, родители никогда не ходили, да и я не бывал. Но я вернулся к жизни, из которой  хотел уйти после смерти супруги  Аллочки Балтер, когда рядом со мной оказалась Ирина  вот она настоящая еврейка, еще в советской школе носила магендавид.

— Мы в комсомол вступали  по 14 лет нам было  вступает в разговор Ирина. — Я записалась еврейкой, а сестра русской. Комиссия смеялась  мы же похожи, одно лицо.

— Ваш сын Максим и его жена Ксения Собчак — известные оппозиционеры, о вас этого не скажешь. Часто дискутируете по политическим вопросам?

— Вообще не спорим. Мы, к сожалению, не так часто видимся, как хотелось бы. Максим был резок в молодости, но с годами стал более сдержан. У него семья, жена, которая еще более эмоциональна. Я был знаком с Собчаками, когда Ксюша была совсем маленькой, — они приходили в Питере на спектакли театра им. Ленинского комсомола, где я играл.

Эммануил и Ирина с Максимом и Ксенией Собчак на мастер-классе по росписи фарфора

Но когда они решили пожениться,  это стало неожиданностью. Кстати, у Ксюши тоже есть еврейские корни. У Люды Нарусовой (российский сенатор, член Совета федерации, мать Ксении Собчак, — прим. ред.) отец еврей, а ее дедушка был раввином. Мы сами узнали об этом только в загсе.

— Как складывается ваша творческая биография в последние годы?

— Я проработал в театре им. Маяковского 26 лет, но после смерти Гончарова пришел другой режиссер. Он странно вел себя по отношению к театру  последней каплей стало, когда я во внутреннем дворе увидел снятые со стен и валявшиеся под дождем фотографии наших актеров — вся история театра — в грязи… Я влетел к нему в кабинет, обматерил и ушел. А потом понял, что не имею права так поступать, поскольку во многих спектаклях играл главные роли. Вернулся, ввел на эти роли других артистов и потом 8 лет не переступал порог театра им. Маяковского. После ухода этого режиссера стал захаживать. Партнеры просили вернуться, а я уже не могу.

— Почему?   

— Честно? Мне так понравилось не вставать к 11 утра на репетицию, так понравилось играть в пьесах, которые я сам выбрал, и приглашать «своих» режиссеров,  мне так понравилось работать с теми, кого люблю, что я от этого не откажусь. Это стало возможно благодаря нашему культурному центру на Остоженке.  Вся административная работа на Ирине, она сидит в кабинете с утра до ночи, а ложимся мы в три утра. И у нас же грудной ребенок — потрясающий подарок в мои 78 лет.

— Времени хватает?

— Вот два дня в поездке, и уже не хватает дочки. И должен сказать по секрету, что мы еще планируем. Это совершенно новое чувство.

Я плохо помню, как рос Максим, — постоянно был на съемках, мотался как угорелый, он крайне редко бывал у меня на руках, хотя пеленки его гладил… Сегодня я это отчасти наверстываю…

Беседовал Михаил Гольд

№4, апрель 2019, нисан 5779

Опубликовано 17.05.2019  19:16

Наум Рошаль. День Победы. Из моих воспоминаний

От редактора belisrael.info. Публикую полученное письмо.

Арон, дорогой, здравствуй!

Получил твоё пасхальное поздравление, большое спасибо, рад, что помнишь нас.

Подходит 9 мая, самый дорогой для нас праздник со слезами на глазах.

Сердечно поздравляю тебя, дорогих Калинковичан, всех, кто читает твой сайт с  

74 годовщиной ПОБЕДЫ.

Война круто прошла по Родине, неисчислимые потери принесла она нашему народу. Большая фамилия Рошалей, Ландо и Голубицких потеряли на этой войне своих сыновей.

Не буду перечислять. С войны вернулся я и мой отец.

Арон, я вместе с моим поздравлением отправляю небольшой рассказ, где я встретил день ПОБЕДЫ. (Это рассказ из первой части моих воспоминаний).

Вместе с рассказом отправляю дополнительно два отдельных рассказа о Семёне Голубицком и у меня был двоюродный брат Наум Бакман.

Такая их судьба сложилась на войне.

Желаем Всем счастья, успехов и здоровья.

Пусть для нас всех будет мир и надежда на лучшую спокойную жизнь.

Твой сайт читаю. Мне всё нравится.

Наум, мои дети, внуки и правнуки.

 Вашингтон             5 мая 2019 года

 ___________________________________________________________________________________________________

Берлин.

9-й механизированный корпус в районе станции Шарлоттенбург соединился с войсками ПЕРВОГО БЕЛОРУССКОГО фронта.

Этот день стал для солдат двух фронтов счастливым днём и большим праздником. Воины двух фронтов понимали, что приближается конец самой кровопролитной войны, еще день-второй и Берлин падёт.

Остались считаные дни до Победы. Днём экипажи взвода оказались вместе и находились недалеко от Рейхстага. На улице стало тихо, прекратилась стрельба. Кто-то громко прокричал:

– Белорусы овладели Рейхстагом!

Закончилась Берлинская операция полным разгромом её гарнизона. Командир роты собрал взвода, так как все они находились в штурмовых группах. Рота прибыла к месту сбора полка. От радости Победы солдаты пели, плясали до глубокой ночи. До 4-го мая полк находился в поверженном Берлине. От Советской и, особенно, от американской авиации, от тяжелых уличных боёв город пострадал. Он смотрелся разрушенным и страшным. Повсеместно горели дома, стоял едкий дым и смрад. По улицам ходить и ездить стало опасно. Рушились стены домов, блокировались улицы. Но всё же при такой ситуации в городе начали показываться берлинцы. Они выглядели подавленными, видно, что за последние месяцы они сполна глотнули участь войны. При встрече с Советскими солдатами они неизменно кричали: “Гитлер капут”. Этим они демонстрировали своё отношение к существовавшему режиму. Жителям Берлина полковые кухни организовывали обеды. Пока стояли в городе, экипажи приводили в порядок себя. Главное, чувствовался конец войны. Ждали официального сообщения. За образцовое выполнение заданий командования, за проявленное мужество личного состава полка в Берлинской операции 1719 ЗАП награжден третьим орденом. На этот раз Знамя полка украсил орден Богдана Хмельницкого второй степени.

ПОБЕДА

Находясь в центре Берлина, вечером 3 мая 1945 года офицеров полка вызвали в штаб. Через 30 минут из совещания вернулся командир. Он собрал взвод и объявил, что 3-я танковая армия получила новую боевую задачу. В Чехословакии в городе Праге вспыхнуло народное восстание. На улицах возводились баррикады. Шли неравные кровопролитные бои. Восставшие пражане захватили радиостанцию и много других важных объектов. Немцы начали бомбить город.

Чешские повстанцы обратились к Советской Армии и попросили помощь. Совершив 150 км. марш, к утру 5 мая армия сосредоточилась в районе Дрездена. Взвод передали в танковую бригаду. По пути к месту сосредоточения танки и взвод М-17 вступали в бои с мелкими разрозненными группами немецких подразделений. Ночью 6-го мая взвод занял огневые позиции на берегу реки Эльбы, недалеко от города Ризы. 7-го мая утром после артиллерийской подготовки танки на большой скорости устремились на оборону противника. Вместе с танками в этом сражении участвовал взвод М-17. От такого стремительного натиска немцы спешно стали оставлять свои позиции и отходить. Кто был поумнее и решил сохранить себе жизнь, сдались в плен. Кто еще мечтал о реванше, отправились на тот свет заранее. Трудный, дождливый день выдался 7-го мая. Дороги стали вязкими и труднопроходимыми. Случалось так, что бронетранспортёрам помогали выбраться из глубокой колеи танки. В середине дня 7-го мая взвод находился в 69-ой мех. бригаде, которой поставлена задача идти на Прагу. Ночью бригада подошла к перевалу, который немцы заблокировали. Большого труда потребовалось танкистам расчистить его от всевозможных завалов.

Местами немецкие подразделения, засевшие в горах, оказывали сопротивление. Вражеская авиация появлялась редко и то на больших высотах. Как-то Саша Порываев, сидя в турели установки, обращаясь ко мне, сказал:

– Отлетались стервятники, идут на такой высоте, что их нашими пулемётами не достанешь. Хорошо, что есть работа бить этих гадов на земле.

Так мы это с большим удовольствием и делаем, – ответил я.

Колонна, в которой находился взвод, двигалась по узкой горной дороге с крутыми поворотами и со страшными обрывами. Иногда движение останавливалось. Слышался бой впереди или позади колонны. Часто на дороге противник устраивал всевозможные сооружения или, так называемые, ловушки для танков и другой боевой техники. Больше всего опасались артиллерийских обстрелов противника, так как танки и другая техника на такой узкой дороге маневрировать не могли. Боевой расчёт экипажа не на одно мгновение не оставлял боевые места. В ночь с 8 на 9 мая бригада находилась недалеко от столицы Чехословакии города Праги.

Колонна двигалась по лесисто-горной местности. Стояла тёмная тихая ночь. Как-то чувствовалось, что дорога в горах заметно улучшилась, стала ровнее, местность просторнее, а Рудные горы – позади. Колонна стала двигаться еще медленнее и остановилась. В горах майская ночь оказалась холодной. Командир экипажа разрешил поочерёдно нам отдохнуть. Я и Саша легли около турели на брезент и дремали. Командир машины и механик – водитель находились в кабине бронетранспортёра. Левый заряжающий сидел около установки на бензобаке и нёс службу. Сквозь дремоту мы услышали шум, топот ног, разговоры и какие-то радостные крики. Как по тревоге, мы вскочили, заняли свои боевые места на установке. Женя Брусникин спросил бегущих солдат:

– Что случилось? Куда бежите?

– Спешим к радиостанции. Давайте с нами.

По голосам бегущих экипаж понял: что-то произошло хорошее. Я соскочил с бронетранспортёра и вместе с Брусникиным ускоренным шагом направились к стоявшей в колонне штабной радиостанции. Около неё собралось много солдат, сержантов и офицеров, а воины всё подходили. По радиостанции передавалось важное правительственное сообщение. Гитлеровская Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции. Это была для воинов, для всего нашего исстрадавшегося народа, радостная весть о долгожданной Великой Победе. Я и Брусникин стояли далеко и не могли расслышать слова, которые звучали в репродукторе радиостанции. Мое сердце тревожно билось в груди. Вдруг рядом с радиостанцией раздалось несколько пистолетных выстрелов и громкий выкрик:

– ПОБЕДА!

Одновременно все стоявшие у радиостанции начали, как по команде, скандировать: – УРА, ПОБЕДА!

Радость победы переполняла сердца воинов. В колонне стихийно началась стрельба. Когда я подбежал к установке, Саша развернул турель вправо, не зная, что случилось, ждал команды. Подбежал Брусникин и радостным голосом скомандовал:

– САША! ОГОНЬ!

Как все, Саша стрелял в сторону гор, а я, стоя сзади, обнимал его и кричал:

– Саша, ПОБЕДА! Стреляй, не жалей патронов в честь нашей ПОБЕДЫ.

Вдоль колонны бежали офицеры и кричали:

– Прекратить огонь!

Но это оказалось не так просто, так как все были горды и радовались долгожданной Победе. Стрельба стала затихать. Наступила тишина, но никто уснуть не мог. Ребята мечтали о скором возвращении домой, о встрече с родными и близкими. Воинов в эту холодную майскую ночь согревала радость Великой Победы и скорого возвращения на Родину. На рассвете колонна возобновила движение на Прагу.

Из моих воспоминаний.  Часть Первая.  Май 1999 год.

Наум Рошаль

***

 

О НАУМЕ БАКМАНЕ

В конце августа 1944 года я ехал на фронт. У меня произошла случайная встреча с мамой, когда я проезжал станцию Калинковичи.

Эшелон на этой станции простоял 18 часов. Мама рассказала о племяннике, или о моём двоюродном брате.

Наум Фроимович Бакман родился в 1923 году в рабочем посёлке Капцевичи, Петриковского района, Полесской области в Белоруссии.

Ныне это Гомельская область. У него сложилось трудное детство.  Жил он со своей мамой на окраине рабочего посёлка в очень маленьком старом домике. Молодым умер его отец, а мать не смогла пережить смерть мужа и сошла с ума. Сёстры его отца, как могли, заботились и помогали Науму. Но перед началом войны они жили в разных городках или посёлках.

Война, как и для всех, в его жизнь внесла еще больше сложностей и страданий. В 1941 году немцы захватили рабочий посёлок. Мать Наума, как и многих жителей – евреев, расстреляли. Он каким-то образом в последний момент сумел выбраться из посёлка, и ему удалось добраться в Среднюю Азию. Зимой 1942 года его призвали в армию. О его существовании никто из родных не знал.

Летом 1944 года неожиданно для всех в дом, где жили сёстры: Соня, Броня и Геня (они только вернулись из эвакуации), зашел Наум с офицером. Это была неожиданная и желанная встреча. А главное, сёстры радовались, что нашелся племянник. Они спросили его:

– Куда ты едешь?

– Еду в госпиталь, был ранен под Сталинградом, лежал в госпитале и снова направляют на лечение.

Сёстры покормили Наума и офицера, и стали расспрашивать о его жизни. Наум своим родным рассказал тяжелую трагическую историю, которая с ним произошла в битве под Сталинградом.

Немцы рвались к Сталинграду, Наум, как и все воины, честно выполнил свой воинский долг. Войска фронта стояли насмерть, но немцы упорно продвигались к городу. В одном из боев Наума тяжело ранило, и он не смог вместе со своим подразделением отойти от удерживаемых ими позиций. Его подобрали немцы. Он лежал в каком-то госпитале, где содержались раненые Советские воины. Когда он стал выздоравливать, кто-то, по-видимому, на него донёс, что он еврей, или в госпитале догадались по другому признаку.

Его срочно от всех изолировали, и он понял, что его судьба решена. В один из дней ему приказали взять лопату, которую заранее приготовили, и она стояла на выходе, где его содержали. Немецкий солдат, который его конвоировал, приказал ему идти вперёд. Они прошли дальше от госпиталя. Немец остановил Наума и приказал рыть могилу. Он копал яму, а тот всё подгонял его. Конвоир уселся рядом с ямой и в момент, когда он полез в карман за сигаретой, Наум изо всех сил ударил лопатой по его голове. Не раздумывая, он спихнул немца в яму, забрал автомат и долгое время пробирался из окружения к своим. Ему это удалось. Когда он, изможденный, вышел в расположение своих войск, его положили в госпиталь, где он прошел курс лечения. По выздоровлению его направили в артиллерийскую часть. Сёстры спросили Наума, в какой госпиталь он едет. Он улыбнулся и сказал:

– Я не хотел Вас расстраивать. Теперь я здоров и еду снова на фронт. Мы спешим к нашему эшелону. К вам я зашел со своим командиром. Буду писать письма, наконец, мы все нашлись.

– До свидания, рад, что всех вас повидал. 

Так закончилась эта случайная последняя встреча. Обещанных писем сёстры не дождались. Он погиб в бою в 1944 году при освобождении Румынии.

Из моих воспоминаний.

Наум Романович Рошаль

Roсkville. 15 августа 2004 года.

Участник Великой Отечественной войны.

***

ГОЛУБИЦКИЙ ЛЕВ МОИСЕЕВИЧ (1924  –  1944)

 

Каким он парнем был! Мой старший брат Лёва родился 17 мая 1924 года в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Он был блондин, у него были очень красивые кучерявые волосы. Он очень любил цветы, он их сам сажал и сам за ними ухаживал. Он так же любил цыплят и хорошо за ними ухаживал. Однажды курица со своими цыплятами проходила мимо надворного туалета, и несколько цыплят упало в туалетную яму. Лёва их вытащил, отмыл и выходил. 

Наша семья эвакуировалась в начале Великой Отечественной войны в Чкаловскую область, село Краснохолм. Там он работал в колхозе. 4 ноября 1942 года его призвали в Армию. 

Я помню, как мы его провожали. Село Краснохолм находилось от г. Чкалова на расстоянии 75 км. Железной дороги там не было. Тогда уже лежал снег. Новобранцы уезжали на лошадях, запряженных в сани.

С Лёвой вместе уходил в Армию его товарищ Цырлин Давид. Мы с ними попрощались, а как тронулись сани, раздались душераздирающие крики-причитания матерей, жен, сестёр.

До сих пор я вижу удаляющиеся от нас сани, на которых во весь рост стояли Лёва, Давид и другие новобранцы из Краснохолма и махали нам руками, а мы кричали и плакали им вслед. Лёва сразу попал в действующую армию, часто писал нам письма.

У меня сохранилось его последнее письмо от 3О марта 1944 года. Наша Родина Беларусь уже была освобождена, он с боями проходил по этим местам на Запад и писал, что немцы всё подвергли разрушению, всё горело при отступлении.

Мы вернулись на Родину в конце лета 1944 года в г. Калинковичи. Здесь мы уже не получили от Лёвы ни одного письма. Мама всегда плакала и говорила, что нам не надо было уезжать из Краснохолма. В тот дом, в котором мы там жили, все мужчины    вернулись с войны. Лёва погиб 26 октября 1944 года на Лютежском плацдарме в Польше на Первом Белорусском фронте. Он похоронен на полковом кладбище севера- восточнее населённого пункта Избица, южной дороги – Болеславово, Польша.

Нам никому не удалось побывать на его могиле, может быть кому-нибудь из родных когда-нибудь удастся побывать там и положить цветы, которые он очень любил.

Первое извещение о гибели Лёвы прибыло в Калинковичский военкомат. Мы с папой его получили и не показали маме, скрыли от неё. Нам было очень тяжело. Мы не могли открыто выплакать наше горе. Я помню, что я пошла за дальний сарай и рыдала, чтобы никто не слышал. Второе извещение попало прямо маме в руки. С тех пор у мамы заболело сердце, у неё начались очень тяжелые приступы стенокардии с последующим инфарктом.

Мать сыночка не забывала никогда. Его портрет всегда висел над её кроватью. Имена моих братьев Лёвы и Сёмы, ушедших из жизни, высечены на памятнике моей маме.

Лёвин товарищ Давид остался жив, вернулся домой, имел семью, жил в Курске. Сейчас и он уже ушел из жизни.

 

Из воспоминаний о моём брате.

Миля Рошаль.

5 августа 2004 года.

(Миля Моисеевна Рошаль – Голубицкая умерла 26 декабря 2016 года)

***

ГОЛУБИЦКИЙ СЕМЁН МОИСЕЕВИЧ (1925 –26.06.1993)

Я хочу рассказать о военном случае, который произошел с моим другом детства, братом моей жены.

Голубицкий Семён Моисеевич родился 25 октября 1925 года в Полесской области, в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Детство, школьные довоенные годы прошли, как у всех детей рабочего посёлка Капцевичи.

Перед самой войной семья Голубицких переехала в город Петриков.

                 Семья Голубицких. Мила, Лёва, Клара, Семён, Моисей, Гриша

В начале июля 1941 года, когда немецкие войска подходили к городу, глава семьи Моисей Семёнович сумел в последний момент вывести свою большую семью в составе шести человек (три сына и дочь).

Дорога к спасению оказалась долгой и трудной. Надежда была на лошадь, запряженную в телегу. Без вещей, продуктов на скорую руку, они оставили город. Более месяца под частыми бомбёжками и обстрелами, голодными они добирались до города Курска.

В Курске глава семьи сдал лошадь и повозку военному коменданту вокзала. Семье помогли разместиться в товарном вагоне эшелона, который шел в восточные районы страны. Так семья оказалась в Чкаловской области в селе Краснохолм, что в 75 км. от города Чкалова. Там войны не было, но жили, как и все – трудно.

Старшие сыновья Лёва и Семён работали в колхозе. 4-го ноября 1942 года старшего сына призвали в армию. Семёна призвали зимой 1943 года. В течение 3-4 месяцев семья отправила своих сыновей защищать Родину.

Семён прошел в одном из военных лагерей ускоренную подготовку солдата – стрелка. В составе маршевой роты он прибыл на Воронежский фронт. Вскоре, на участке в районе Курска развернулось самое крупное сражение. В одной из атак Семён получил тяжелое пулевое ранение в брюшную полость. Пуля повредила часть кишечника и вышла через бедро. Раненых воинов давно, подобрали и отправили в медсанбаты. В этом районе, где шел бой, работала похоронная команда. Погибших воинов свозили к вырытой братской могиле. Перед захоронением их осматривали на предмет наличия документов, боевых наград и возможно других бумаг, ценностей для установления личности погибшего.

Когда солдат похоронной команды осматривал Семёна, он заметил признаки жизни, едва уловимое дыхание. Его срочно доставили в госпиталь, дважды оперировали, удалили часть кишечника.

Семен потерял много крови. Длительное время лежал в госпитале, стал поправляться, молодость рвалась к жизни. Он просто воскрес.

Из госпиталя попал в роту сопровождения. Сопровождал эшелоны с техникой, боеприпасами на фронт. С окончанием войны Семена демобилизовали. В Калинковичах он работал, затем, когда окреп, учился в городе Бобруйске в техникуме, закончил, и там же остался работать. В местной газете работал внештатным фотокорреспондентом. Женился. Создал семью.

Рано у Семена умерла жена. Сыновья Феликс и Леонид и дочь Ирина Еленская эмигрировали в США. Вторая дочь Алла Аронова со своей семьёй уехала в Израиль. В Бобруйске у него был небольшой бизнес. Ему не хотелось его оставлять.

У Семена были проблемы со здоровьем. Он перенёс инфаркт, похудел, жил один. Дети его звали к себе, но он свой отъезд к дочери в Израиль откладывал на позже.

26 июня 1993 года, возвращаясь с работы домой, около дома упал.

Скорая помощь прибыла, но ей только осталось констатировать смерть. Так внезапно оборвалась жизнь мужественного солдата войны, награжденного орденом “Славы третьей степени”, прекрасного человека, хорошего сына, любящего отца, друга.

Рассказ подготовил

Наум Романович Рошаль.

Rockville.  18 августа 2004 года.

                                                Наум Рошаль, 1946 г. Здесь мне 20 лет

                 Австрия, 23 марта 1946. Со своим другом Александром Порываевым   

Калинковичи.

У памятника танка Т-34.

9 мая 1985 года на 40-летие Победы в Великой

Отечественной войне

к нам в гости из Башкирии приезжал мой боевой товарищ

Александр Дмитриевич Порываев.

Наша дружба началась в июне 1944 года.

Мы воевали в одном экипаже. Все годы после войны переписывались.

9 мая 2012 года я позвонил ему, мы друг друга поздравили с

праздником ПОБЕДЫ, поговорили, а на второй день 10 мая он умер.

Опубликовано 06.05.2019  23:53          

 

Велвл Шендерович. Жизнь как она есть. (ч.3)

Окончание. Начало и продолжение

Глава III

Польша

   Мы упорно продвигались вперед на запад. К этому времени армия прошла большую боевую школу, стала воевать иначе – лучше, более разумно. Удары мы теперь наносили с флангов. Иногда без единого выстрела начинали наступление, с трудом догоняя отступающего противника, боявшегося оказаться в окружении. Это был уже не 1941 год. Мы с противником поменялись местами: инициатива перешла в наши руки.

Незаметно перешли границу СССР и оказались в Польше. Торжественно отметили это событие. В честь него получили по сто грамм и вкусную американскую тушенку. Я представлял себе границу, как описывали ее раньше, “границей на замке” с четко проведенной линией, где даже краски по одну и другую сторону этой линии разные, природа другая, пограничные будки и пр.

На самом деле оказалось, что ничего такого нет, никаких линий, будок и прочего. Всё было обычным, та же природа, воздух, поля и леса. Правда, дома были несколько выше и просторнее, поля более ухоженные, деревни более благоустроенные, а люди выглядели не столь жалкими на те, которых мы встречали на Смоленщине. Население встречало нас хорошо. Поляки достаточно страдали от нового немецкого порядка. Немало их погибло на рабских работах, где расстреливали за малейшую провинность. Правда, немецкие зверства /с. 94/ в Польше были несравнимы с теми, что они чинили на территории СССР.

Продолжая наступление во втором эшелоне, мы приближапись к городу Хелм. В это время я был награжден орденом Красной Звезды за оказание своевренной помощи раненым и их эвакуацию в сложных условиях. У самого Хелма нашу дивизию перевели в первый эшелон с задачей штурмом овладеть городом. Стояло жаркое лето. Поля еще были не убраны, тишину нарушали только пение птиц и цикады. Небо чистое, ни облачка. Высоко, беззаботно летают жаворонки, обучая своих, уже подросших за лето птенцов, летать. Обстановка совсем не располагала к боям, крови и смерти.

Но город надо было брать! Накануне вечером комиссар зачитал приказ о намеченном на утро штурме. После убедительной яркой речи он внес предложение: всем вступить в ряды коммунистической партии и завтра пойти в бой коммунистами. Возражений не было. Заявлений никто не писал. Был составлен список, и каждый в нем расписался. Завтракали рано, еще до рассвета, получили свои сто грамм, подняли тост, чтобы это было не в последний раз. Заканчивалась артиллерийская подготовка, начался штурм, к полудню Хелм был взят.

После боя вручали партийные билеты. Из нашего блиндажа их получили только пять человек, один стал коммунистом посмертно, а еще один, раненый, был отправлен в госпиталь. В дивизионе раненых оказалось относительно немного, и в основном это были осколочные ранения легкой и средней тяжести. Одного из раненных в шею после оказания первой помощи, опасаясь сильного кровотечения, мне пришлось лично отвозить в медсанбат (МСБ). На шее была большая открытая рана с обнаженными сосудами. В МСБ была произведена срочная операция с перевязкой некоторых сосудов, рана была ушита. /с. 95/

К счастью, крупные сосуды не пострадали. Раненый стал поправляться и быстро возвратился в строй. Я встретил его в части как близкого человека, мною спасенного. Было очень приятно видеть его живым и здоровым, принимать он него простые солдатские слова благодарности. По-видимому, спасатель получает ровно столько, сколько спасенный. Хотя я уже давно решил стать врачом, этот случай, как, впрочем, и другие, еще больше убедил меня в этом. Правда, врачом не становятся, а рождаются, так же, как учителем или актером. Удастся ли осуществить эту мечту? В то время это казалось фантазией.

После освобождения Хелма в июле 1944 года наше наступление продолжалось. Немцы отступали неохотно. Польские земли освобождались медленно, с тяжелыми боями и большой кровью. Наша дивизия двигалась на северо-запад по направление к Варшаве. Впереди на нашем пути был город Люблин, который предстояло освободить, а главное форсировать Вислу и взять небольшой город Пулавы, находящийся на восточном берегу реки.

Путь от советско-польской границы до Вислы составлял немногим более двухсот километров. Эти километры с боями были пройдены за пять месяцев. В предместье Люблина, южнее его, была обнаружена большая, огороженная высоким металлическим забором и колючей проволокой территория, застроенная множеством бараков. За проволокой медленно передвигались совершенно истощенные, как тени, люди с потухшими глазами, не выражающими даже тоски, в полосатых робах. Они ничего не просили и были совершенно безразличны к окружающему. Кормить их и общаться с ними запрещалось. Этой неожиданной “находкой” оказался лагерь смерти Майданек. Это был первый лагерь, освобожденный Красной Армией. За годы оккупации немцы и их пособники истребили в /с. 96/ газовых камерах более 1,5 миллиона человек двадцати двух национальностей, главным образом евреев. Трупы сжигали в крематориях, пепел закапывали в землю, а эти места засевали травой. Все было организовано и выполнялось с немецкой аккуратностью и точностью. Ко дню освобождения лагеря 23 июля 1944 года в нем оставалось только несколько тысяч больных и обездвиженных заключенных. Основную массу узников немцы (эсэсовцы) перепавили в Германию в другие лагеря. “Культурные” и образованные немцы-садисты утилизировали все со своих жертв. На складах лагеря смерти было обнаружено 800.000 пар ботинок, одежда, детские игрушки, в особые бумажные пакеты были запакованы волосы.

Такого мир еще не видел. Мы впервые столкнулись с ужасной действительностью, о какой не слышали и не знали. Немецкий генерал Манштейн требовал от своих солдат: “Солдат обязан отнестись с пониманием к неизбежности жестокой кары еврейства, этого духовного носителя большевистского террора”. Или: “Русского следовало уничтожить. Не победить, а уничтожить!”. Даже свирепая испанская инквизиция времен Изабеллы и Фердинанда в XV веке в сравнении с невообразимыми жестокостями немецких фашистов выглядела безобидной забавой. Факт уничтожения немцами евреев в Советском Союзе замалчивался или скрывался за разными туманными формулировками типа “уничтожения советских граждан” и т.п.

В то далекое время советская пропаганда была весьма действенной — все преподносилось в ином свете, в кривом зеркале, и люди, особенно молодежь, воспринимали это так, как преподносилось.

Я осмыслил увиденное значительно позже, когда узнал о существовании других лагерей смерти, кроме Майданека – Освенцима, Бухенвальда, Треблинки и других, в которых было уничтожено /с. 97/ одиннадцать миллионов человек, в том числе шесть миллионов евреев. В этом печальном месте, лагере смерти Майданек, мы пробыли около часа и продолжили свой путь вперед.

Увиденное ошеломило меня и моих товарищей. Это при том, что мы еще не знали о существовании газовых камер, о докторе-убийце Менгеле и многих других из этого ряда. Только месть могла очистить наши души!

Майданек немцы оставили быстро. Мы наступали и вышли южнее Люблина далеко за городом. К вечеру остановились на ночлег возле большой польской деревни. Я и еще несколько офицеров зашли в ближайший, наиболее привлекательный дом. В нем жил директор местной школы со своей семьей. В Польше директор школы — очень уважаемый человек. Дом его был богато и со вкусом обставлен.

Хозяйка дома, привлекательная молодая женщина, настоящая польская пани, пригласила нас к столу. Нас угостили польскими деликатесами и бимбером. Хозяйка не только угощала, но и развлекала нас, рассказывая интересные истории, шутки и прибаутки. Я запомнил одну рассказанную ею польскую скороговорку о том, как одна женщина послала свою домработницу к соседке одолжить кастрюлю. Домработницa заходит к соседке и говорит: “Моя пани проше пани, чтобы пани дала пани рондля”.

Судя по обилию угощения и царившей за столом атмосфере, можно было подумать, что за стенами дома нет никакой войны. Директор школы рассказал некоторые подробности о лагере смерти Майданек. В этот лагерь свозили евреев и западных областей Белоруссии и Украины, а также из ближайших густонаселенных евреями районов Польши для уничтожения. Самую грязную работу добровольно выполняли поляки. В таких /с. 98/ добровольцах недостатка не ощущалось. Многие поляки сыграли весьма незавидную роль в отношении своих многочисленных соседей-евреев, с которыми прожили на одной земле сотни лет.

Было и обратное, когда поляки, невзирая на угрозу смерти, спасали евреев, но таких было значительно меньше. Однажды я видел молодую еврейскую девушку лет шестнадцати, очень красивую, вышедшую из-под земли, из искусно замаскированного блиндажа, спасенную польской семьей. К сожалению, что-либо выяснить о ней мне не удалось, я только успел переброситься с ней несколькими словами на идиш.

Оставили мы уютный польский дом и его гостеприимных хозяев уже заполночь. Хотя с уверенностью нельзя сказать, разное бывает, но казалось, что там остались добрые люди и друзья.

После увиденного и услышанного ноги шли быстрее – хотелось скорее добраться до змеиного гнезда, откуда вышли человекообразные существа, натворившие столько горя людям. Если бы можно было измерить его какой-нибудь мерой, то наверняка стало бы очевидно, что оно превзошло все горе человечества за всю предыдущую многовековую историю.

Впереди была река Висла, путь до нее был недальним, но оказался долгим и тяжелым.

2

   Приближалась осень. Дожди. Дороги развезло. Спасали американские студебеккеры, перевозившие орудия. Двигались мы медленно,преодолевая множество препятствий. Но самое тяжелое ожидало нас впереди — переправа через Вислу. Здесь, на восточном берегу реки, немцы построили /с. 99/ многоэшелонированную, труднопробиваемую оборону, заминировали все подходы, а на высотах построили долговременные огневые точки (ДОТы) и установили орудия, стреляющие прямой наводкой.

Подготовка к форсированию Вислы велась тщательно. На исходные позиции было подтянуто большое количество артиллерии, в том чис катюш, саперные части и понтоны, танки, Наш дивизион 76-миллиметровых пушек был хорошо и окопан и замаскирован на опушке леса, у дороги, в двух-трех километрах от реки, несколько в стoроне от места переправы для захвата плацдарма. Поблизости от нас размещались другие артиллерийские части и танки. Свободных мест не оставалось. Все было готово. Воздух был густо наэлектризован. Ждали только команды к наступлению.

Еще затемно передний край противника, освещенный ракетами, начали бомбардировать ночные бомбардировщики, знаменитые У-2. Вслед за ними, уже на рассвете, продолжили бомбардировку “илюшины”. Я впервые своими глазами увидел хорошую работу нашей авиации! Артиллерия и “катюши” продолжили начатое авиацией. Огонь был настолько массированным, что казалось, все живое на той стороне уже уничтожено. Но когда огонь был перенесен вглубь и саперы начали быстро устанавливать понтонные мосты, ожившие огневые точки противника вновь разрушали построенное.

В небе патрулировали наши истребители, которые немедля вступили в бой с появившимися немецкими юнкерсами и мессершмидтами и вышли победителями. Как приятно было это видеть, особенно в сравнении с тем, что было на Смоленщине, когда немецкая авиация господствовала в воздухе, обстреливая беззащитные колонны и даже гоняясь за одиночными солдатами. /с. 100/

Несмотря на упорное сопротивление, был захвачен плацдарм на другом берегу реки, который был расширен – оборона противника была сломлена. Путь на Варшаву фактически был открыт, хотя до нее оставалось более ста километров. Дивизия и каждый солдат лично получили сталинскую благодарность за прорыв обороны противника на реке Висле.

На этой переправе погибло много людей, в основном саперы и пехотинцы. Местами вода в реке была красной от крови. Тела погибших уносило течением далеко вниз по реке. Специальные команды вылавливали их для захоронения. Сколько безымянных могил оставлено в Польше! Наш дивизион потерял одно орудие, несколько солдат были контужены и легко ранены. Для такой масштабной операции потери дивизиона были незначительными.

Переправа через Вислу была налажена. Вначале переправлялась пехота с легким оружием, затем, после ремонта и укрепления переправы, — танки и тяжелое вооружение. Наша авиация постоянно находилась в воздухе, охраняя этот “мост” от налетов немецких самолетов. Непрерывно велись воздушные бои, но немцам так и не удалось помешать нам, хотя мы и потеряли при этом много людей и техники. Из-за скопления большого количества войск, у переправы образовывались пробки, что сильно затрудняло наш переход на другую сторону реки. А переправившись, мы с трудом догоняли стремительно отступающего противника.

Снова наступила зима, а с нею холода. По-видимому, немцы спешили домой, в свои теплые квартиры. В этих местах холода не такие суровые, как в России, но немцы явно чувствовали себя неуютно, их бросало из холода в жар: наступило время расплаты за содеянное.

Мы двигались во втором эшелоне, не соприкасаясь с противником. Вслед за нами шла Польская /с. 101/ армия (Войско Польское), сформированная, вообуженная и обученная в СССР. Польские солдаты отличались своей выправкой, были обмундированы, имели более свежий вид (они еще не участвовали в боях), но как военная сила эта армия, по-видимому, имела только символическое значение. Хотя мы часто шли рядом, контактов, особой дружбы между нами не было.

Двигаясь на северо-запад, по направлению к Варшаве, серьезного сопротивления мы не встречали. Приближаясь к ней, на ее подступах, почувствовали, что впереди большой город. До немецкой оккупации (1939-1945 гг.) Варшава была одним из красивейших городов Европы. Она отличалась своими прекрасными музеями, театрами, многочисленными костелами, дворцами и знаменитой Маршалковской улицей, занимала площадь 500 квадратных километров, в ней проживало около двух миллионов человек.

Варшава стала столицей Польши в 16 веке. Евреи жили здесь еще с конца 14 века. В 1939 году, когда нацистские войска вступили в город, евреев в нем насчитывалось около 400 тысяч человек, что составляло примерно треть населения. В 1940 году немцы выделили часть города под еврейское гетто и заключили в него всех евреев столицы и окрестностей, до 500 тысяч человек. Евреи подвергались репрессиям и унижениям. В 1942 году началась массовая депортация их в лагеря смерти — Треблинку и другие.

В апреле 1943 года началось массовое восстание евреев Варшавского гетто. Они оказали немцам открытое вооруженное сопротивление. Немцы бросили в бой против восставших танки и артиллерию. Восстание было подавлено, немцы жестоко расправились /с. 102/ с его участниками, но сами понесли большие потери и даже поначалу были изгнаны из гетто.

Когда 17 января 1945 года в Варшаву вошли советские войска, из пятисот тысяч в гетто осталось лишь 200 евреев, скрывавшихся в подземных укрытиях.

Не только гетто, но но и вся Варшава была сильно разрушена и сожжена. Советские войска двигались на город с трех сторон – севера, юга и востока. Наша дивизия наступала с юга и захватила южное предместье Варшавы, район Праги. В этом месте мы остановились, пропустили вперед части Войска Польского, которое продолжило наступление к центру города. Полякам была создана возможность участвовать в заключительной стадии операции по освобождению своей столицы для удовлетворения их национальной гордости. Полностью Варшава была освобождена и очищена от немцев 17 января 1945 года. Каждый участвовавший в этом операции был награжден медалью “За освобождение Варшавы”. Побывать и осмотреть центральную часть города нам не удалось, так как еще до его полного освобождения наша дивизия была снята с этого участка фронта и мы продолжили наступление на запад.

После двухдневного перехода по заснеженным просторам Польши нами был взят небольшой городок Кутно, а дальше на нашем пути лежал крупный город Познань, до которого мы добирались больше месяца. Воевать стало легче. Немцы потеряли не только физическую мощь, но, что еще важнее, моральный дух. Захваченные в плен немецкие солдаты громко кричали “Титлер капут”, в то время, как еще недавно мы слышали от них “Хайль Гитлер!” Наступили другие времена. В воздухе господствовала уже не немецкая авиация, а наша и наших союзников – Америки и Англии. /с. 103/

Однако Познань немцы решили защищать. Они планировали остановить наши войска на подступах к своей государственной границе. В городе и вокруг него оставалась большая группировка немецких войск и части эсэсовцев. Однако, несмотря на сопротивление, советским войскам удалось окружить город и медленно сжимать кольцо вокруг него до полного освобождения.

Наша дивизия, как и под Варшавой, была снята с этого участка и продолжила свой путь на запад, оставив освобождать окруженный город другим частям. До государственной границы Германии оставалось немногим более 150 километров. Отойдя на довольно большое расстояние от Познани, мы все еще продолжали слышать канонаду боя, и по мере того как мы уходили, эти звуки доносились до нас тише и тише – и, наконец, утихли совсем.

Уходя все дальше на запад от Познани, я никак не мог себе представить, что больше чем пятьдесят лет спустя моя внучка Браха будет в этом городе сражаться, уже не с винтовкой, а со скрипкой в руках, и выйдет победителем — она заняла призовое место на Международном конкурсе скрипачей имени Генрика Венявского! Браха, вместо меня, гуляла по забывшему о войне городу Познани. /с. 104/

Глава IV

Германия

1

   Мы снова в пути – наступаем! Уже близка германская граница, а за ней – большая водная преграда, река Одер. Сколько пройдено дорог! Наконец-то начинаем выходить на финишную прямую, уже виден свет в конце тоннеля. Но до победы еще далеко — немец выпустил до конца имеющиеся у него когти, цеплялся за каждый бугорок, за каждый кустик, надеясь каким-то образом задержать нашу армию, предпочитая американский плен русскому. Они хорошо знали, кому сколько принесли горя и смертей за годы войны, за что и перед кем будут нести ответственность.

Здесь уместно вспомнить о приказе Гиммлера в сентябре 1943 года: “Надо делать все, чтобы при отступлении из Украины не оставалось ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного грамма зерна, ни метра железнодорожного полотна, не уцелел ни один дом и не было ни одного не отравленного колодца. Противнику должна остаться тотально сожженная и разоренная страна”. Немцы выполнили и перевыполнили приказ Гиммлера не только на Украине, но и в Белоруссии, на Смоленщине и в других местах. Наша память сохранила все злодеяния фашизма. Мы готовы были мстить за разрушенные города и деревни, за смерть миллионов людей. Народ ждал от армии достойного ответа. За зимние месяцы 1945 года были полностью освобождены польские земли и восточные провинции Германии до реки Одер. /с. 105/

Особенно тяжелые бои были у немецкой границы, где мы медленно, шаг за шагом, шли вперед, неся большие потери. Перейдя немецкую границу, мы оказались в ином, ранее неведомом мире. Если при переходе советско-польской границы больших контрастов не было, то здесь-то они были. Немецкая деревня мало чем отличалась от города: тот же идеальный порядок и чистота, асфальт, автобусы и др. Дома просторные одно- или многоэтажные, покрытые красной черепицей. Даже лес другой – чистый, нигде не валяются сухие сучья, ветки, каждое дерево пронумеровано, Это удивляло и оставляло какой-то неприятный осадок, было чужим и далеким. В голове не укладывалось это сочетание внешней цивилизации – прекрасные университеты, школы и больницы – с диким варварством. Как могли “культурные” немцы пройти мимо и не усвоить учения и мысли великих своих соотечественников Гёте и Шиллера?!

После перехода границы, двигаясь по немецкой земле, мы почти не встречали населения. Причиной тому было распространение фашистами слухов об издевательствах и зверствах Красной Армии над населением. Миллионы немцев из восточной части Германии бежали на запад. Многие из них погибли от голода, холода и страха за свою жизнь. Немецкая пропаганда поддерживала этот страх, распространяя небылицы о жестокостях русских. Картина сталинских преступлений против своего народа усиливала его. Большинство немцев рассматривали поражение Германии как катастрофу. Они на протяжении всей войны поддерживали уродливую античеловеческую политику Гитлера. Не единицы, а миллионы немцев повинны в совершенных Германией преступлениях. История не помнит такого геноцида народов, как геноцид евреев и цыган. Среди немецкого населения не было недостатка в добровольцах для участия в экзекуциях над /с. 106/ людьми, особенно над евреями. Все это, естественно, явилось причиной страха и боязни возмездия.

Как раз в это время появилачь серия статей Ильи Эренбурга с призывами “Убей, отомсти”. Эти призывы находили отклик в солдатских сердцах. Обстановка сложилась весьма накаленная. Я был свидетелем одного эпизода, который не лишне было бы здесь описать.

Накануне вечером нами был занят небольшой городок примерно в тридцати километрах от реки Одер. Мы разместились рядом с ним. Население отсутствовало. Городок казался вымершим. Я с одним солдатом решили полюбопытствовать и зашли в один из домов. Двери оказались открытыми. Внутри дома все выглядело так, как будто хозяева только что на минутку вышли: все стояло на месте, было чисто, тепло, уютно. На стенах висело много фотографий, на некоторых из которых были изображены люди с отличительными знаками “СС”. На кухне – идеальный порядок, множество банок и баночек с этикетками. Среди них много различных солений и варенья. Удивил разнообразный кухонный инвентарь. Наша калинковичская кухня казалась против этой абсолютно примитивной, из другого века. В одной из комнат в шкафах лежало чистое накрахмаленное белье, множество чулок и носков, уже не один раз штопанных. В салоне стояли большие, от пола до потолка, часы и мирно тикали, была прекрасная мебель. Нам все это казалось удивительно интересным и новым.

Солдат, бывший со мною, мой земляк, был из Белоруссии, родился в деревне под Гомелем. Его деревня была сожжена, брат и сестра угнаны на работы в Германию, а родители выкопали в огороде землянку, где жили и ожидали окончания войны.

Нам очень хотелось попробовать варенье, но боялись – вдруг оно отравлено. Чтобы оно немцам не досталось, солдат дал автоматную очередь по /с. 107/ банкам с вареньем, затем выстрелил в центр циферблата часов. Разбитое варенье превратило пол только что чистой, почти стерильной кухни, в кровавое месиво. В этот момент внезапно из какой-то двери выбежал ребенок лет пяти-шести и тут же за ним женщина с рыданиями схватила его, моля о пощаде.

Я хорошо понял немецкую речь этой женщины, так как в школе изучал немецкий язык. Помог мне также и мои идиш. Не залезая в карман за словом, я немедля ей ответил: “Мы не немцы-фашисты, мы не убиваем людей в газовых камерах, мы не убиваем детей, как вы умеете это делать!” Хлопнув дверью, мы оставили этот уютный, накрахмаленный, ненавистный нам немецкий дом. Хотя наши действия в этом доме были далеко не гуманны, я молча их одобрил.

Немецкие женщины (фрау, как называли их солдаты) прекрасно знали, что творила германская армия в России, сколько неисчислимых бед принесли немецкие солдаты мирным жителям. Они, солдатские жены, в какой-то мере были сами соучастницами этих преступлений. Они не только не отказывались от награбленного, но требовали от мужей посылок из России. А теперь, когда наступил час расплаты, знали, у кого рыльце в пушку, и страшились возмездия.

2

   Наступила пятая военная весна. С ее приходом рождались новые надежды, планы на будущее и, как это бывает в молодости, все окрашивалось в светлые тона. Самым главным желанием было не погибнуть, остаться в живых. Когда до Берлина оставались уже не сотни, а десятки километров, то, чем меньше их оставалось, тем выше возрастала ценность жизни. Если год тому назад риск и чрезмерная /с. 108/ храбрость были обычным явлением среди солдат, то теперь в их действиях появился разумный расчет, осторожность. Желание жить – главный инстинкт не только человека, но и всего живого. В общем-то, жизнь это подарок, и дана она человеку на радость. Не зря один философ как-то сказал: “Надо радоваться даже худшим дням своей жизни”.

Война продолжалась с еще большим ожесточением. Мы с тяжелыми боями медленно продвигались вперед, преодолевая множество естественных и искуственных преград противника. Немцы фанатично сопротивлялись, несмотря на большие потери, каких в прошлом в подобных ситуациях не несли. Обычно они редко оставляли на поле боя своих убитых и раненых. Теперь это случалось частo. Мне неоднократно приходилось оказывать помощь оставленным на поле боя раненым немцам и эвакуировать их в наши госпитали. Гитлер мобилизовал все имеющиеся у него материальные и людские резервы. В армию были призваны даже больные и подростки.

Теперь, когда наша армия находилась под Франкфуртом на Одере, Гитлер продолжал внушать немцам веру в свою конечную победу. Он обманывал свой народ. До Одера оставались считанные километры. Противник укрепил свою оборону даже на восточном берегу реки: заминировал большие участки, а в местах возможного форсирования реки установил орудия и тяжелые танки типа “тигр” и “фердинанд”. Возможно, эти танки были обездвижены или отсутствовало горючее.

Дальше немцам отступать было уже некуда — позади был Берлин. Здесь завязался тяжелый бой в воздухе и на земле. К сожалению, из-за давности времени мне сейчас трудно описать подробности этого боя, но помню ожесточенные воздушные бои, где на наших глазах сбивались и падали самолеты, как немецкие, так и наши. Помню летчиков со /с. 109/ сбитых самолетов, спускающихся на парашютах. Потери были тяжелые с обеих сторон. В нашем дивизионе было уничтожено орудие, погиб наводчик, был тяжело ранен командир орудия и два солдата были ранены легко. Командир орудия, раненый в грудь, тяжело дышал, рана пузырилась от выходящего из легких воздуха, ему необходима была экстренная помощь.

Рана была герметично закрыта прорезиненной пленкой из индивидуального пакета, что удалось быстро сделать и что позволило вывести раненого из тяжелого состояния. Он стал спокойно дышать. Только к вечеру нам удалось дойти до берега реки. В это время соседи справа, в районе Кюстрина (в настоящее время Костшин) форсировали реку и образовали знаменитый тогда “Кюстринский плацдарм”, откуда началась переправа войск и техники на западный берег. Переправа войск была организована плохо, появились пробки, неразбериха, смешались люди, лошади, техника. Противник воспользовался этим и начал артиллерийский обстрел и бомбардировку переправы с воздуха. Много погибло здесь людей. К счастью, появился очень высокого ранга генерал (возможно даже Рокоссовский) и своими далеко не гуманными, но необходимыми действиями быстро исправил положение.

Наша дивизия ждала своей очереди. Мы перебрались на западный берег только к вечеру. Кроме переправы у Кюстрина, были налажены и другие, что ускорило дело, так что наши войска быстро оказались на другой стороне реки и продолжили наступление. Несмотря на упорное сопротивление (фашисты сражались за каждый клочок земли), мы продвигались вперед, но с большими потерями. Наш дивизион потерял четыре орудия из двенадцати, было много раненых и убитых. Но наступательный порыв наших войск задержать уже было невозможно. /с. 110/

На подступах к Берлину было собрано огромное количество войск. Концентрация наших войск была настолько велика, что, как говорится, “яблоку упасть было негде”. Дальнобойная артиллерия, которая, как обычно, находилась в 5-10 километрах в тылу, сейчас была подтянута ближе к переднему краю и стояла в двух километрах от нас. Подготовка таких масштабов ранее не проводилась. Готовилось что-то грандиозное, еще не виданное в пршлых боях и войнах. В этом чувствовалось что-то торжественное, приподнятое, даже можно сказать праздничное, хотя рядом была смерть, которая подстерегала каждого из нас.

В течение последних нескольких недель наступления немецкая столица Берлин была полностью окружена, и с каждым днем кольцо окружения все больше сжималось. Со дня на день ожидалось начало штурма Берлина. Как сейчас, помню раннее утро, до рассвета еще далеко, кругом спокойствие и тишина. Весна – это был конец апреля. И среди этой полной тишины началась артиллерийская канонада такой мощности, что услышать что-либо сквозь нее было невозможно. Люди теряли пространственную ориентацию. Был открыт ураганный огонь из многих тысяч орудий. За время артиллерийской подготовки по Берлину было выпущено два миллиона снарядов! Эту артиллерийскую атаку, если ей искать аналогии в природе, можно сравнить с мощным извержением вулкана или с непрерывным весенним громом с молниями в сопровождении ураганного ветра и дождя.

Когда огонь был перенесен вглубь обороны противника, одновременно зажглось множество разноцветных прожекторов. Разноцветные лучи прорезали густую темноту, разделяя ее на почти равные участки. Театр военных действий походил на настоящий театр, где было все: естественные декорации – Зееловские высоты, покрытые лесом, ночные /с. 111/ тени от ближайших строений, молнии и шумовые эффекты от артиллерийской канонады, а главное, действующие лица – солдаты, еще не вступившие в игру, ожидающие команды режиссера.

Вначале был непонятен смысл и цель этой новинки зажигания прожекторов с разноцветными лучами. Одни говорили, что лучи ослепляют противника, другие – что указывают частям сектор их действий, от границы которого нельзя отклоняться. Возможно, и те, и другие были правы. После этой необычно мощной, со световыми эффектами артиллерийской подготовки в атаку пошли танки и пехота. Казалось, что все живое на стороне противника должно было быть уничтожено. Но, к сожалению, многие огневые точки ожили. На отдельных участках завязались ожесточенные бои.

Раненый немецкий зверь в своих предсмертных судорогах сражался отчаянно и был еще опасен. Обидно, что когда уже виден был конец войны, на подступах к Берлину погибло много наших людей. Близился день победы — никто не хотел умирать, но люди погибали. Однако наступление не задержалось, даже наоборот: яростное сопротивление противника явилось стимулом для наступления.

Наша дивизия успешно наступала по направлению к южным окраинам Берлина. В течение нескольких дней были захвачены пригороды города. Одновременно с этим мы участвовали в ликвидации группы немецких войск юго-восточнее Берлина, за что каждый участвовавший в этой операции был награжден медалью “За взятие Берлина” и отмечен благодарностью Сталина.

Берлин был уже взят, а группировка немецких войск юго-восточнее Берлина не сдавалась и оказывала сопротивление. Она стремилась прорваться на запад к американцам. В последние дни активных военных действий почти не было. Мы ожидали со дня на день полной капитуляции немцев. И… вдруг /с. 112/ ночью были разбужены мощной канонадой. Стреляли из всех видов оружия, вокруг нас небо светилось от вспышек разноцветных ракет, стало светло, как днем. Со сна было трудно понять, что происходит вокруг. Я и еще несколько солдат лежали на земле и не могли оценить обстановку. Первая мысль: немцы прорвали кольцо окружения. А еще хуже – мы сами попали в окружение. Но все прояснилось, когда в полный рост, радостный и возбужденный, к нам подошел наш старшина батареи и объявил: “Немцы сдались, Подписан акт о капитуляции. Война закончена!”

3

   Сегодня, спустя почти шестьдесят лет, трудно передать чувства, испытанные в тот момент, когда прозвучали эти слова. Сколько пройдено дорог и пережито, сколько похоронено близких и друзей, чтобы дожить до этого дня и услышать эти слова: “Берлин взят! Гитлеру капут! Войне конец!” Это мы услышали не по радио, не от Молотова, а от нашего старшины. Тем временем, вокруг нас стрельба продолжалась до самого утра. Это была стрельба не войны, а победы, ликования! Стреляли все, у кого было из чего и чем стрелять. Боеприпасов не жалели, как бывало в прошлом, в 1941-42 годах, когда считали каждый патрон и снаряд. А теперь к чему их беречь, они уже были лишним грузом.

Это был настоящий праздничный фейерверк. Война закончена! Мы победили! Радость переливала через край, ей не было предела. Такое событие надо было отметить. Первое – надо выпить за победу! Спирт нашелся, а закуска – нет. Где-то раздобыли фаэтон с крупной лошадью бельгийской породы. Человек десять заняли в нем все сидячие и стоячие места, так что сам фаэтон из-за людей был уже не виден. Мы ехали с песнями по пригороду /с. 113/ Берлина. Незаметно выехали за город, где нам повезло – “на ловца и зверь бежит!” Вблизи от нас, в кустарнике резвилось несколько довольно крупных кроликов. Охота была успешной, добычу отвезли повару, который приготовил прекрасную закуску. Правда, каждому из нас досталось по мизерному кусочку крольчатины, но к этому времени подоспел и завтрак. День прошел в многочисленных тостах и ликовании.

Назавтра стало тихо, никакой стрельбы, наступили будни. Чего-то недоставало. А в голове продолжали звучать звуки военной машины, заведенной еще в сорок первом году. Война продолжала давить, как слой воды на плоскую камбалу в глубинах моря. А ведь вытащенная из воды она не могла бы существовать. Мы были вытащены из привычного состояния войны, как камбала из воды, и чувствовали себя неуютно, чего-то недоставало, по-видимому, давления войны.

Через несколько дней все встало на свое место. Была середина мая, весна в разгаре, все в цвету. Весна наступала, война отступала. Тишина стала привычной. Мы начали думать о жизни. Я закончил войну относительно благополучно, с небольшими шрамами на ногах. Но невидимые душевные шрамы были огромны. За время войны пройдены тысячи километров, изношена не одна пара сапог, чудом выжил. Далеко не всем выпала такая удача! По дорогам оставлены тысячи безымянных могил. Кто придет их навещать? Трудно понять и объяснить, какая сила сберегла меня. Просто я оказался счастливчиком, мне повезло.

В первые недели после окончания войны мы. остались без определенных занятий, как будто находились в отпуске, на отдыхе. Если совсем недавно не верилось в реальность жизни, так как в любую минуту ее можно было потерять, то теперь с каждым днем вера в жизнь укреплялась. /с. 114/

Я понял, что остался в живых: появились желания, интересы. Хотелось увидеть страну и людей, натворивших столько бед. Спустя короткое время я приобрел мотоцикл и быстро научился его водить.

Мы стояли в пригороде небольшого города Фюрстенвальде, что примерно в пoлyчace езды от Берлина. Мой первый выезд на мотоцикле принес сюрприз. Я выехал на широкую выложенную бетонными плитами прекрасную автостраду по направлению к Берлину. Впереди заметил движущуюся группу солдат. Проезжая мимо этой группы, заметил среди них очень знакомое лицо. Я не поверил своим глазам: передо мной стоял мой школьный товарищ, с которым я сидел на одной парте с первого по десятый класс. Это был Илья (Люсик) Комиссарчик, которого я не видел пять лет!

Наша встреча с Ильей (Люсиком) Комиссарчиком на дорогах войны /с. 115/

Люсик был самым маленьким по росту в классе, а я самым высоким. Нас даже дразнили – “Пат и Паташон”. Теперь мы почти выравнялись в росте. Какая радость, какой сюрприз! Люсик сел на заднее сиденье и мы поехали в Берлин. С трудом раздобыли маленький бочонок пива (чуть больше ведра) и направились в расположение авичасти, где служил Люсик. За этим бочонком мы просидели всю ночь. Было о чем поговорить!

Следующая моя поездка была намечена в центр Берлина к Бранденбургским воротам и Рейхстагу. Но по техническим причинам я застрял на дороге. Мой мотоцикл стал вдруг кашлять и чихать, затем совсем заглох. Вначале я не понял, что случилось, а потом обнаружил отсутствие бензина. Пытался остановить встречную машину, но… напрасно.

Вдруг где-то вдали показалась большая колонна студебеккеров, которая, подъехав ко мне, резко затормозила. Из машин вышло человек десять молодых американских солдат, большей частью темнокожих водителей машин. Хотя общий язык отсутствовал, мы прекрасно понимали друг друга. Обстановка была очень дружественной. Мой бак был заполнен бензином. Появилась бутылка виски, шоколад, консервы и прочая снедь. Говорили жестами, было много смеха, подняли бокалы за дружбу наших народов.

Мы расстались. Я продолжил свой путь на Берлин. Пять лет каждый солдат мечтал увидеть своими глазами, пощупать своими руками Рейхстаг – исчадие ада. Сегодня этой мечте для меня суждено было сбыться. Битва за Берлин и взятие его забила последний гвоздь в гроб гитлеровской машины. Впоследствии Нюрнбергский процесс осудил теоретиков и руководителей фашизма, но не вырвал с корнем эту коричневую инфекцию. Она продолжает жить, как споры сибирской язвы, и может проявить себя в любой момент и везде. /с. 116/

С фашизмом мы встречаемся и сегодня в разных его проявлениях – то в виде отрицания Холокоста, как это делают некоторые видные арабские деятели, то открыто отмечают день рождения Гитлера только на родине фюрера, но и далеко за ее пределами. Пресловутая демократия, свобода слова, права человека являются хорошей ширмой и почвой для культивирования фашизма. Еще не остыл пепел Освенцима, еще живы люди, пережившие лагеря смерти, а фашизм уже начинает поднимать голову.

Очень рано немцы получили приз от товарищей Горбачева и Шеварднадзе, объединивших западную и восточную части Германии. Почему побежденные немцы должны жить лучше победителей?! Победа над Германией явилась только первым, но далеко не последним шагом в борьбе с фашизмом.

4

   Я мчался на мотоцикле в Берлин, который был основан еще в 1307 году, а с 1871 года стал столицей Германии. В довоенные годы население города составляло 4,3 миллиона человек. Он оказался огромным, серым, тусклым, почти полностью разрушенным. В стенах домов зияли огромные дыры от пробоин снарядов. Союзники сбросили на Берлин тысячи тонн бомб. Но самые большие разрушения произвела советская артиллерия.

Многие улицы были перегорожены кучами камней, кирпичом и битым стеклом. Найти уцелевший дом было почти невозможно. Проехать по таким улицам даже на мотоцикле было трудно. В ряде мест стояли цепочки голодных немцев и расчищали проходы на улицах, передавая друг другу из рук в руки кирпичи и камни. Я радовался, /с. 117/ глядя на их работу. Они были достойны этого унижения и должны были искупать свою вину.

Немцы часто подходили и просили сигареты, шпик. По-видимому, за время войны они привыкли к украинскому салу. Оказывает “гордые арийцы” способны так же унижаться, как “обычные” люди! С трудом, минуя разрушения и груды щебня, я добрался до Александерплац. Эта знаменитая площадь, где происходили парады и воинские строевые занятия, видела многих прусских королей, и конечно, ефрейтора Гитлера, принимавшего парады своих войск.

На Александерплац сидел довольно импозантный немец в галстуке и чистил ботинки за плату в виде сигарет или чего-либо съестного. Видно было, что он не профессионал, а занимается этим делом только из нужды. Я никогда не чистил обувь у чистильщиков. В Калинковичах даже не знали о существовании таковых. Но здесь я не мог отказать себе в таком удовольствии и даже написал потом об этом в Москву своей тете Энне: “Мальчику из еврейского местечка в Берлине немец чистит сапоги!”

В начищенных сапогах я направился к самому главному зданию Германии – рейхстагу. Рейхстаг как немецкий парламент существует с 1867 года. В 1933 году пожар разрушил часть здания, и оно в течение нескольких лет не функционировало. А в дальнейшем здесь принимались самые бесчеловечные законы, по своей жестокости превзошедшие все известные в прошлом. На площади рядом с рейхстагом шла оживленная торговля: продавали часы, сигареты, бижутерию и другие мелочи. В отдалении стоял американский солдат и продавал часы. Его руки до локтя были увешаны ими. И я не смог себе отказать в удовольствии – купил первые в моей жизни часы. Помню, я без слов, только пальцем указал на одни из часов, а /с. 118/ продавец в ответ пальцами показал их цену. Я отсчитал – сделка без единого слова состоялась.

Здание рейхстага выглядело огромным, хмурым. На стенах и колоннах его было множество выбоин от осколков снарядов и много интересных, необычных, даже матерных надписей. Каждая надпись отображала мысли и чувства солдата. За каждым словом был виден человек, писавший его. Я тоже оставил свою надпись — жаль, что тогда я еще не знал иврита. Говорят, что теперь уже нет надписей на рейхстаге, их закрасили во время ремонта. Не знаю, правда ли это, так как после войны еще ни разу не переступал границу Германии.

Ушел от здания германского парламента с двойным чувством. Хорошим, потому что высоко над рейхстагом развевалось Красное знамя Победы. И с какой-то тяжестью на душе – все же это хмурое, хотя и раненое здание стоит. Какие сюрпризы оно еще может принести людям в будущем!

Прошло почти полгода после окончания войны, пока перестала тяготить тишина, отсутствие стрельбы. Мы начали изучать немецкий язык (иногда казалось, что немецкий и идиш весьма близки) и вскоре без затруднений могли общаться с местным населением. Взаимоотношения с немцами были разные – от очень близких (с женщинами) до враждебных. Нередко немцев унижали, оскорбляли, а иногда доходило и до рукоприкладства. Были изданы строгие приказы и инструкции о том, как обращаться с немцами. За нарушение приказа – строгое наказание. Берлин был разделен на четыре зоны: советскую, американскую, английскую и французскую. Переход из зоны в зону был строго по пропускам.

Нам стали выдавать денежное пособие (зарплату) в немецких марках. В это же время открылись военторги и даже рестораны, так что появилась возможность тратить эти марки. /с. 119/ Содержание громадной оккупационной армии в Германии ложилось тяжким бременем на голодную, разрушенную Страну Советов. Для ее восстановления нужны были люди, а они служили в армии. Ближе к осени началась массовая демобилизация. Наша дивизия, а возможно и вся армия, была расформирована.

Теперь уже трудно было найти знакомого человека, с кем вместе начал служить еще в Сибири, в далекой Кулундинской степи. Многие из них уже никогда не вернутся домой. Я попал в офицерский резерв в ожидании перевода в другую часть или демобилизации.

Около месяца безделья: игра в карты и другие офицерские вольности – чем-то напоминали офицерство старой русской армии. В карточной игре делались большие ставки, выигрывались и проигрывались крупные суммы. Но не ради денег мы сидели за карточным столом, а чтобы скрасить часы и дни ожидания.

Каждый день вывешивались списки на демобилизацию. Я регулярно ходил проверять эти списки, но безуспешно. Конечно, шансов попасть в списки на демобилизацию было мало. Ни по возрасту, ни по другим статьям я не подходил. Надежда была только на случайность или на недосмотр какого-нибудь писаря. Очень хотелось учиться, снова сесть за парту, вычеркнуть кошмарные военные годы, забыть их и возвратиться – старому доброму времени.

Мне опять повезло – думаю, молодость для того и дана, это истина, не требующая доказательство. В одно прекрасное утро, проверяя списки, я увидел там свою фамилию. Все завертелось в новом ритме – я еду домой. А куда? Вдруг возник этот вопрос как будто он был новым. Но теперь он стал большим и главным. Куда? Никто не ждал солдата с войны. Вопрос “Куда?” постоянно сверлил мозг, нарушал сон и покой. /с. 120/

В канцелярии уже были готовы документы на демобилизацию, оставалось только сказать, куда выписать литер (билет). Вначале я указал на Киев, но через день передумал и написал “Москва”. Здесь моя тетя Энна, которую я видел только один раз в детстве. Собрал свои немногочисленные вещи: в основном это были тетради для будущей учебы, приемник, патефон с пластинками классической музыки (Чайковский, Штраус, Вебер, Гуно и др.). Свое начальное музыкальное образование я получил, слушая эти пластинки. Многое, как “Вальпургиеву ночь” Гуно или “Приглашение к танцу” Вебера слышал впервые. А еще я вез талоны для питания на вокзалах и питательных пунктах, которые в будущем меня выручали.

Был назначен день отъезда. В торжественной обстановке, за завтраком мы получили свои последние сто грамм. На перроне вокзала играл духовой оркестр, и многие танцевали. Нас погрузили в товарные оборудованные вагоны, и снова в путь, но уже на восток, по ранее пройденным пешком дорогам, где остались следы крови и безымянные могилы.

К обеду проехали Познань, ночью – Варшаву, а к утру уже были в Бресте, на Родине! Как долог был этот путь на запад и, наоборот, каким быстрым он оказался на восток. Если пока ехали по дорогам Германии, встречали не разрушенные или мало разрушенные города и деревни, то в Польше их было уже меньше, а в России – сплошные разрушения. В полностью сгоревших деревнях остались только скелеты печей и дымовых труб, а рядом с ними – выкопанные землянки, где жили погорельцы. Здесь люди встречались редко. Создавалось впечатление выжженной, мертвой земли. Из окна вагона я видел станцию Калинковичи. Только недавно здесь меня всем классом шумно провожали, а теперь ни одного знакомого лица, все чужое… /с. 121/

К утру, подъезжая к Москве, проехали знакомые места боев. Здесь, у Бородина, был мой первый бой! Уже исчезли следы Бородинского сражения 1812 года, но следы этой войны были живы. Эти раны еще долго придется залечивать. Москва встретила пасмурной, с моросящим мокрым снегом, погодой. После разрушенного Берлина Москва казалась благоустроенным городом.

На такси я доехал до Тургеневской площади, что у Кировского метро. Встреча с тетей и ее детьми Лялей и Джошей была по-родственному теплой и приятной. Я снял комнату на соседнем этаже, расположился и стал планировать свою жизнь. Передвигаясь по Москве в метро и автобусах, обратил внимание на то, что люди даже в поездке не теряют зря времени. Почти все читают, рассматривают чертежи на больших ватманах и даже решают задачи. Мне так хотелось присоединиться к этой читающей и решающей задачи публике. И тут я понял, что забыл даже таблицу умножения.

Однажды я ехал в автобусе и прочитал объявление: “Зимний набор в Московский Текстильный институт на факультет искусственного волокна”. Мне так хотелось учиться, что я даже забыл о главной своей цели – стать врачом. Я немедля поехал в этот институт, встретился с заместителем директора, и, по-видимому, ему понравился, так как он уделил мне много внимания. Интересно, что он даже согласился принять меня после сдачи только одного экзамена – по математике.

Я готовился месяц, успешно сдал математику и был условно зачислен на первый курс института до предъявления аттестата об окончании школы. Проучившись три месяца, я стал отставать от других студентов по начертательной геометрии и черчению, и решил оставить институт. Получил справку, что был студентом и отчислен по собственному желанию. /с. 122/

6

   И вот я снова свободен, без дел и определенных обязанностей. Появилась мысль переехать в более спокойный город Ленинград, тем более, что он известен как один из красивейших и культурнейших центров не только СССР, но и Европы.

Я принял решение и через несколько дней уже сидел в спальном вагоне ночного экспресса на Ленинград. Прибыл туда рано утром. Был конец апреля, уже наступили белые ночи. Так что, хотя солнце еще не взошло, было светло так, что можно было читать газету. На улицах, кроме дворников, попадались только одинокие прохожие. Город просыпался, освещенный удивительно мягким небесным светом.

Я еще не успел побывать в Эрмитаже, Русском музее, филармонии, Мариинке, в замечательных драматических театрах, цирке, в пригородах Ленинграда – Пушкине, Петергофе, Павловске, Гатчине. Но один только вид с Московского вокзала уже покорил меня. По Невскому проспекту на трамвае добрался я до Елисеевского магазина, купил бутерброд, с аппетитом съел.

Напротив магазина, прямо на тротуаре, стоял небольшой киоск — справочное бюро, куда я и обратился. Я помнил фамилию и имя двоюродного брата, которого никогда не видел. К счастью, мне быстро нашли его адрес, я тотчас направился туда, и нашел там временное пристанище. Я много гулял по прекрасному городу, любуясь его красотами. Однако рядом с прекрасным имела место жестокость в отношении общества к своим защитникам – солдатам, а теперь инвалидам войны. Помню, по Большому проспекту, у площади Льва Толстого, ходили на костылях одноногие, а на самодельных колясках по тротуарам ездили безногие инвалиды, /с. 123/ вчерашние солдаты, и просили на привычные “наркомовские” сто грамм.

Через какое-то короткое время инвалиды вдруг исчезли с улиц. По решению городского совета, а возможно кого-либо еще повыше, город очистили от инвалидов. Люди, отдавшие свою кровь за свой народ, оказались изолированными от своего народа. Инвалидов собрали на остров Валаам на Ладожском озере. Так отблагодарила Родина своих солдат. А город продолжал жить своей привычной жизнью.

Этот необыкновенный город, переживший 900-дневную голодную и холодную блокаду, как ни один город мира знал горе и видел тысячи смертей своими глазами. Такой город должен был с большим сочувствием отнестись к инвалидам войны.

Уже несколько недель прошло со дня моего приезда в Ленинград. Я хорошо помнил о цели приезда. И снова помогла случайность. Как будто жизнь складывается из случайностей. Возможно, это так и есть. Еще из диалектики помнится, что случайность – одна из форм проявления необходимости, или случайность – опознанная необходимость.

Как-то я ехал в полупустом трамвае по Невскому проспекту. В дальнем углу его сидел демобилизованный солдат и внимательно читал книгу. Я приблизился и увидел, что книга — учебник физики. Разговорились. Оказывается, он ехал поступать в педиатрический медицинский институт. Мне стало интересно, и я присоединился к нему: Мы поехали вместе. С Невского трамвай повернул направо, по Литейному проспекту, проехали Литейный мост. На остановке “Лиговская” вышли, зашли в институт. По указателю нашли приема комиссию.

В просторной комнате за одним столом сидели два человека. Один из них, как я потом узнал, был заместитель директора института профессор Котиков. /с. 124/

Первым к столу пригласили моего спутника. Он подал заявление и тут же был зачислен на подготовительные курсы для поступления в институт.

Следующим был я. Когда я представил свою справку о том, что был студентом и отчислен по собственному желанию, на мое заявление была наложена резолюция: “Зачислить на первый курс условно, до предъявления аттестата об окончании средней школы”. Разве это не везение, не случайность?

На первый взгляд может показаться, что встреча с солдатом — случайность, которой могло и не быть. Но именно она определила мою дальнейшую судьбу. А таких хороших случайностей, особенно на фронте, было немало. Не раз такие случайности спасали мне жизнь. Поэтому я иногда задумывался, были ли они действительно случайностями как проявлением необходимости, или это просто судьба. /с. 125/

Итак, я – почти студент медицинского института. Сбылась моя мечта, к которой стремился много лет. Я был так рад!

Забегая вперед, могу сообщить, что успешно окончил этот институт в 1952 году, на четвертом курсе женился, а в конце учебного года у нас родилась дочь. Кстати, обе, и жена, и дочь, — врачи, закончили этот же институт и весьма довольны.

Мне, чтобы стать стопроцентным студентом, а не условно принятым на первый курс, надо было ехать в Калинковичи за аттестатом об окончании десяти классов, который я фактически не мог получить, так как был мобилизован в армию в мае 1941 года и не успел сдать экзамены. До начала занятий в институте оставалось несколько месяцев. Воспользовавшись этим временем, я поехал в родной город. /с. 126/

Вот я снова в Калинковичах, брожу по знакомым местам. Все настолько изменилось – не только дома, улицы, но и люди, что город показался чужим. Зашел в школу, встретил там несколько знакомых учителей, в том числе Елену Корнеевну Белашову, которая меня знала с первого класса. Встреча с учителями была очень теплой и приятной. Создалось впечатление, что я, ученик этой школы, был самым главным и сыграл основную роль в победе над врагом.

В учительской накрыли стол и организовали чаепитие. Затем, по просьбе учителей, я встретился с учениками пятого класса, рассказал им о войне, о городе Берлине, о самом страшном месте на земле – рейхстаге. Обошел школу. Все до мелочей было знакомо. Зашел в свой десятый класс, посидел на своей парте и с какой-то грустью вышел, зная, что уже никогда не вернусь сюда. К этому времени уже был оформлен аттестат. Учителя, надеясь на свою память, расставили хорошие отметки и торжественно вручили его, восполнив вынужденный войной пробел 1941 года. В этот день я расстался со школой навсегда.

Своих одноклассников я встретил мало, а из ребят нашей улицы, которые составляли нашу футбольную команду, встретил только одного Хаим-Исэра, остальные почти все погибли на фронте. До начала занятий в институте оставалось чуть больше двух месяцев. Все это время я провел в Калинковичах.

Два месяца жил в своем доме. Мне хотелось возвратиться в прошлое, забыть все кошмары войны, но это были только иллюзии. Окружали меня совсем чужие люди. Я пытался найти хоть что-либо из старых вещей. Удалось найти на чердаке /с.127/ только один мой маленький ботиночек, который мне казался живым старым знакомым. Давно посаженное мною дерево разрослось вверх и вширь, значительно превысив высоту дома, а когда я его сажал, оно было совсем маленьким, а дом был громадным.

Сарай был разобран и использован на дрова, а земля распахана под огород. Остались только старые стены дома и крыша со следами старения и разрушения за годы жизни без хозяина. Но все же было приятно смотреть на этот памятник, немой свидетель и соучастник прошлой жизни. Дотрагиваясь до чего-либо в доме, я ощущал теплоту далекого детства. В первый день пребывания в Калинковичах пошел на еврейское кладбище посетить могилу мамы. К моему огорчению, это старинное кладбище, где были похоронены еще мои деды и прадеды, было почти разрушено. Могилу мамы я /с. 128/ не нашел, только интуитивно почувствовал это место, где она должна была быть. Земля вокруг была выровнена и утрамбована, так что следов найти было нельзя. Было горько лишиться даже места, где покоится мама.

В последующие дни пытался выяснить обстоятельства гибели папы: встречался с людьми, из которых многие были живыми свидетелями-очевидцами зверств фашистов над евреями Калинковичей, посетил различные городские учреждения. Многое узнал, но подробности гибели отца так и остались темным пятном до настоящего времени. В городском Совете получил справку: “Шендерович Борис Евсеевич расстрелян немецко-фашистскими захватчиками 22 сентября 1941 года”. Значительно позже мне попалась газетная статья Михаила Комиссарчика с описанием некоторых подробностей уничтожения евреев Калинковичей у Дудичского переезда.

Здесь, в Калинковичах, как и в Киеве у Бабьего Яра, массовые убийства проводились по хорошо разработанной схеме, с немецкой точностью и аккуратностью. Так, 20 сентября 1941 года по приказу немцев все еврейское население города было вначале собрано на Дачную улицу, затем всем, включая детей, приказали надеть хорошую одежду и прибыть на железнодорожную станцию Калинковичи. Большую толпу собравшихся окружили немецкие автоматчики и утром 22 сентября на грузовиках перевезли к Дудичскому железнодорожному переезду, что в двух километрах от центра Калинковичей. Здесь все были расстреляны немцами при участии местных полицейских Григория Тарасевича, Николая Гайдука и других. Вот что показала свидетель Мария Шаповалова: “22 сентября 1941 года я видела, как после осмотра двумя офицерами местности сюда стали прибывать грузовые машины, /с. 129/ набитые людьми. Среди них были глубокие старики, женщины и дети. Немецкие солдаты стаскивали людей с машин, волокли их к яме, клали лицом вниз и очередями из автоматов расстреливали, Крики, плач, стоны… Одна женщина схватила троих детей и крикнула: “Скорее стреляйте, не пугайте детей!” Немец тут же ее застрелил ее вместе с детьми…Всего я видела более 12 грузовых машин, в которых помещалось не менее 60 человек в каждой”.

Мне был рассказан омерзительный случай издевательства над живым человеком, когда нашего соседа, отца моей одноклассницы Хавы, Нахума Леокумовича в течение десяти дней запрягали вместо лошади, и он возил бочку с водой. Когда он обессилел, его привязали ногами к лошади и в таком виде волокли по земле по улицам города, и уже в бессознательном состоянии пристрелили. /с. 130/

В акте Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию фактов злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников по городу Калинковичи Полесской области БССР от 14 декабря 1944 года приводится ряд свидетельских показаний не только упоминавшихся выше, а также и других. В том числе граждан города Платона Прокопенко, Марии Змушко, Дарьи Шевцовой, учительницы Елизаветы Белашовой и многих других. Наиболее вероятно, что мой папа похоронен в этой большой братской еврейской могиле, что у Дудичского железнодорожного переезда.

Когда я посетил место этой трагедии, оно было огорожено большим, непроницаемым для обозрения забором длиною в 150 метров, так что подойти к месту захоронения и увидеть его было невозможно. На самом заборе висела фанерная дощечка с надписью: “Здесь похоронены советские граждане, расстрелянные немецко-фашистскими захватчиками во время оккупации Белоруссии”. Только через пятьдесят лет, 22 сентября 1996 года, на могиле, где похоронены более тысячи человек, был сооружен и установлен памятник. Большая заслуга в этом Михаила Комиссарчика из Нацрат-Иллита, который организовал сбор средств на памятник среди бывших калинковичан, ныне живущих в Израиле.

В Калинковичах ныне проживает не более ста пятидесяти евреев (в сравнении с восемью тысячами перед второй мировой войной). Теперь Калинковичи, в прошлом процветающее еврейское местечко, существовавшее на этой земле со времен Екатерины II, осталось без евреев. Исчезла расстрелянная и истерзанная еврейская община Калинковичей, как и многих других городков и местечек на Украине и в Белоруссии. /с. 131/

Отрадно то, что около трех тысяч калинковичан стали израильтянами и успешно абсорбировались на израильской земле.

В память о моих родителях в «Яд ва-Шем» установлена мемориальная доска (мацева).

/с. 132/

Заключение

   Сел я писать эту повесть по настоятельной просьбе моей внучки, замечательной скрипачки Анечки. В то время она была маленькой, ее еще называли Анечка, а теперь она повзрослела и зовут ее уже Анат. Я пишу это не только для моих внучек Ани и Брахи, но и для “чужих” внучек и внуков. Все они мне дороги. Хотелось бы, чтобы все настоящие и будущие внуки прочитали это и, возможно, использовали для себя что-то полезное.

Тот, кто не знает или не помнит прошлого, и естественно, и не делает из него выводов, обречен пережить былые трагедии. Я “прошелся” по детству, по началу только пробивающейся зелени юности. Я прошел по ухабам войны и вернулся после нее физически целым, но с душевными ранами, одиноким, на пустое место, и начал все с нуля. Мне сопутствовала удача. сбылась моя мечта – я стал врачом, много оnерировал, как мог, помогал людям. Вернулся на свою родину, в Израиль, и здесь оказался не лишним.

Всегда помню своих родителей и ношу их в своем чреве, как раньше они носили меня. Писал эту повесть больше года. Когда пишешь о прошлом, кажется, что делаешь археологические раскопки в пластах собственной жизни. А жизнь – явление необыкновенное, она, как зеркало, имеет темную и светлую стороны. Она несет и радость и горе. Жизнь – это крепкий орешек, а не хрупкий хрустальный сосуд. Она изготовлена из редкого сверхпрочного материала. Ни гитлеры, ни сталины не смогли уничтожить ее в прошлом, не смогут и в будущем. /с. 133/

За жизнь надо бороться. Тот, кто борется – побеждает. Счастье, что она продолжается в наших детях и внуках.

Взяться за перо мне надо было раньше, пятьдесят лет тому назад, когда в памяти все было свежо, помнились отдельные штрихи и мелкие эпизоды. Возможно, сейчас искажены последовательность, точное время событий, фамилии и другое, за что приношу извинение читателю. Но, тем не менее, мое стремление описать все, как оно было в жизни, дает мне право надеяться, что искажений было не много. Надеюсь, мое скромное сочинение будет оценено читателем и принесет ему определенную пользу, а мне удовлетворение.

Иерусалим. Январь 2004 года.

Подготовка текста книги для belisrael.info редактора сайта Арона Шустина.

Проделана длительная кропотливая работа.

Не забывайте о важности Поддержки сайта 

Опубликовано 03.05.2019  19:58

Леониду Каневскому восемьдесят

10:29 02/05/2019  Владимир Полупанов

Леонид Каневский: «Главное – сыграть эпизод так, чтобы он запомнился»

Актёр и телевизионный ведущий Леонид Каневский, отмечающий 2 мая 80-летний юбилей, в интервью «АиФ» – о том, чем стала для него роль майора Томина, о работе в проекте «Следствие вели» и переезде в Израиль.

Владимир Полупанов, “АиФ”: Леонид Семёнович, читал ваши негативные высказывания про засилье криминала на телевидении, но ведь ваш телевизионный проект на НТВ «Следствие вели…» — он тоже про криминал. 

Леонид Каневский: Нет. Для меня это не криминал. Этот проект задуман изначально, как «Следствие вели» не с Томиным, Сёминым. А именно с Каневским.

Изначально мы решили, что берём только истории советского периода, начиная с 20-х и до 90-го года. Программа идёт уже 13 лет. И её смотрят молодые люди. Ко мне подходят дети 13-15 лет и говорят те слова, ради которых я там существую: «Как интересно! Как здорово!» А криминал они могут посмотреть на любом канале. Им интересно смотреть и слушать про то время: как жили, как общались, как шутили. Они слышат мою интонацию и верят мне. Потому что я то время хорошо знаю. И поэтому рассказываю с чувством ответственности. Когда я получаю сценарий, над которым работает целая команда, я его подминаю под себя, редактирую. Думаю, благодаря этому программа существует  уже 13 лет. И в чем еще прелесть нашего проекта? У нас есть выпуски, посвященные конкретным людям. Например, Юрию Соколову — директору гастронома «Елисеевский», которого казнили за растрату. Его обожали все сотрудники магазина. Он был замечательным человеком, прошедшим войну. Просто время было такое странное, оно его так раскрутило и поставило на эту точку ответственности. Я имею возможность сказать добрые слова о нём и о времени, которое было и прекрасным, и сложным. Драматическое — счастливое и грустное одновременно. Отношения между людьми были более прозрачными. Если человек падал на улице, к нему тут же приходили на помощь. Сейчас скорее пройдут мимо. Я не ругаю сегодняшнее время. Но просто люди друг к другу по-другому относятся. Есть страх. А тогда обязательно остановятся, спросят.

— А почему вы только про советское время рассказываете, вы ведь и в этом времени живете?

— Просто изначально была такая договоренность. Думаю, появится ещё один Каневский, который со своей интонацией, своим отношением расскажет об этом времени. Но я его пока не хочу трогать. Это очень ответственно — говорить о людях, которые сейчас существуют.

— Советский сериал «Следствие вели ЗнаТоКи», где вы сыграли майора Томина, был снят по мотивам реально совершенных преступлений. Современные преступники более жестокие, по сравнению теми, кто совершал злодения в советские времена? 

— Я ведь не следователь, а актёр. Как мне кажется, тогда были менее изощренные преступления. Сейчас более циничные и примитивные, как ни странно. Раньше только в криминальной среде говорили: «Нет человека — нет проблемы». Сейчас это стало нормой, к сожалению.

— Что вы поняли про человеческую сущность, погружаясь в эти истории? Ведь вы рассказываете истории не счастливых судеб, а трагические, криминальные сюжеты. Работа над этой телепрограммой не сделала вас мизантропом? 

— Нет. Нападение на человека, удар по голове — это что? Жестокость. Все зависит от того, в связи с чем это было сделано. Какой мотив? Самые отвратительные человеческие качества для меня — это жадность и жлобство. Вот корни преступлений. Я часто задаюсь вопросом: «Где замечательные авантюристы? Где талантливые фальшивомонетчики?» Мы, как правило, рассказываем о талантливых людях, которых время подмяло, скрутило и превратило в преступников. Но, к сожалению, как говорит наш продюсер: «Рейтинг хороший в основном дают маньяки».

— Я посмотрел в «Википедии» список ваших киноролей. Это в основном это эпизоды. 

— Да, и в основном отрицательные персонажи (смеётся).

— Вы не обижаетесь, когда вас называют «королём эпизодов»? 

— Нет, это замечательно. Как говорил Станиславский, нет маленьких ролей, есть маленькие актёры. Главное – сыграть эпизод так, чтобы он запомнился.

Леонид Каневский в спектакле «Поздняя любовь». Фото: Commons.wikimedia.org/ Schekinov Alexey Victorovich

— При этом в театре вы реализовались сполна. Вас не обижало, что в кино вам не давали главных ролей?

— Нет, я не переживал. Потому что работа в театре была счастьем. Я работал с Эфросом, гениальным режиссёром и учителем. Когда заканчивал Щукинское училище, думал, что сейчас посыпятся роли, положительные герои. После учебы мне пришла телеграмма — приглашение прилететь на пробы в кино в Минск. Думаю: «Ну-ка, что там?» Читаю. Предлагают сыграть заведующего сельпо в белорусской деревне в фильме «Сорок минут до рассвета»? Говорю режиссёру: «Как-то странно, зав. сельпо в белорусской деревне с моим лицом. Будет неубедительно». Он подумал и сказал: «Ничего страшного. Будем считать, что он осел там после войны». Почему решил осесть — никто не понял. Но раз режиссёр сказал… хозяин-барин. Это было началом моих эпизодических ролей отрицательного качества, среди которых пьяницы, гангстеры, контрабандисты.

Леонид Каневский в фильме «Земля до востребования». Кадр из фильма

— А положительных ролей совсем не было?

— Была одна, в фильме «Земля до востребования», где я играл лейтенанта-разведчика Оганесяна, бывшего искусствоведа. Там у меня есть большая сцена, когда я рассказываю о Леонардо да Винчи и улыбке «Моны Лизы». Но чаще режиссёры видели во мне что-то комедийное отрицательное. Я не переживал. У меня было довольно много предложений. Один хорошо сыгранный эпизод может сделать тебя известным артистом. Сейчас стать известным легко — быстренько проскочил в телевизионном сериальчике. И ты уже известный. А вот продержаться лет 10-15-20-40 —такое выдерживают не все. Не то, что я хвастаюсь. Так сложилась моя жизнь, что после выхода на экраны «Бриллиантовой руки» я проснулся знаменитым. Всесоюзная премьера этой комедии Гайдая состоялась в 1967 году. Раньше была такая система — премьера фильма шла по всему СССР в один день. На следующее утро после премьеры я вышел на улицу и сразу же почувствовал себя знаменитым. Вслед мне неслось: «Чёрт побери». И после пошли роли такого же плана — отрицательные комедийные. Я играл их с удовольствием. Особенно любил играть в сказках, которых у меня довольно много. В австралийском мультфильме «80 дней вокруг света» мистер Фикс говорит моим голосом. Дети меня узнавали: «О, мистер Фикс! Есть ли у меня план?» В сказке «Вкус халвы», которую снимал Павел Арсенов, мы снялись вместе с Арменом Джигарханяном, Евгением Евстигнеевым — втроем в эпизоде. Это счастье! Мне вообще с партнёрами очень везло. И везёт до сих пор. Не знаю, как им со мной (смеётся).

Леонид Каневский в фильме «Бриллиантовая рука». Кадр из фильма

— В конце концов, вас спас майор Томин. Но не стали ли вы заложником этой роли в «Знатоках»? Не мешала ли она вам в вашей дальнейшей карьере? Ведь после того, как вы сыграли положительного милиционера, играть негодяев, наверно, не позволялось. 

— Заложником себя не считаю. Наоборот, я благодарен Томину, отношусь к нему с большой симпатией. Хотя тогда, действительно, существовали разные списки. Например, список артистов, которых категорически запрещалось снимать в отрицательных ролях. Они играли генералов и вождей — Лановой, Ульянов, Тихонов и т.д. А был список артистов «не рекомендованных». Вот я после роли Томина попал во второй список. Когда мне говорят, что мне Томин помешал в карьере, я отвечаю: «Наоборот, помог. Это „моё дитя“». Я потерял только одну роль из-за Томина — в фильме «Собака на сене». Но её прекрасно сыграл мой друг Армен Джигарханян. Он мне потом говорил: «Если бы я знал, что тебя утвердили, я бы отказался». Мне даже сшили костюм. А потом я узнал, что на худсовете режиссеру «не рекомендовали» Каневского. Ян Фрид (режиссер) мне прислал письмо с извинениями. Хотя режиссеру «Трёх мушкетеров» Георгию Юнгвальд-Хилькевичу на худсовете тоже сказали: «Мы вам не рекомендуем Каневского использовать». А он сказал: «Он мне нужен. Он меня устраивает». «Ну, если нужен, то на ваше усмотрение». И я снялся в роли Бонасье. Так что всё зависело от воли режиссёра, даже в советские времена.

С точки зрения зрителей, у любого актера есть какие-то знаковые роли. У меня был Томин. Но в твоих силах сыграть другую роль также ярко, чтобы увлечь зрителя. С Георгием Мартынюком (который играл Знаменского в «ЗнаТоКах») мы участвовали в одном спектакле по роману Нодара Думбадзе «Белые флаги». Там мы играли двух зеков. Когда отрывался занавес, и зрители видели нас в арестантских робах, недоумевали. Как же так? Знаменский и Томин! Но через 2 минуты зритель был наш.

— Благодаря Томину на дорогах вам, наверняка, всегда был «зеленый свет»? 

— Я с 1975 года за рулем…И специально не нарушал правил, не создавал чрезвычайных ситуаций на дорогах.

— Но вам многое прощали?

— Конечно. Не только мне. И моим друзьям. Была смешная история. У меня есть друг музыкант Алик Волочинский. Много лет назад мы на его машине в Ялте развернулись через две сплошных, поднимаемся на горку и втыкаемся в гаишника. Стоит человек с лицом-тыквой, которое никогда не улыбалось. Увидел нарушение, двинулся в нашу сторону и думал, наверно: «Ну сейчас-сейчас…». Вдруг Алик говорит: «Смотри, смотри, слышишь треск? Он начал улыбаться. Тебя увидел. И у него щеки и кожа трещат». Он нам, конечно, всё простил. Так что Томин выручал меня и на дорогах.

— А с криминальными авторитетами судьба вас сводила?

— Бог миловал. Была одна история. Мы были на творческих встречах в Комсомольске-на-Амуре с Герой Мартыновым. После выступления пошли в баню с начальником местного уголовного розыска. И он нам рассказал, что в гостинице, где мы жили, взяли вора. Я жил на втором этаже, у Геры Мартынюка был номер на четвертом, а у вора оказался на третьем. Вот у меня в номере его и взяли. Когда его вели, он сокрушался: «Что ж я так лоханулся! Хотел же „знатоков“ грабануть!». Ему начальник угро говорит: «Идиот, что у них брать, это же артисты, а не миллионеры». А тот отвечает: «По зоне пошла бы слава, что я „знатоков“ грабанул».

— В одной из серий «Знатоков» вас чуть не убили. После этого пошли письма?

— Да, письма и даже телеграммы: «Убьёте Томина, разобьём телевизор». «Сообщите группу крови Томина и Каневского, вышлем в неограниченном количестве». После этого нам всем сохранили жизнь. Хороший был сериал. Там снимались лучшие актёры страны.

— 10 лет спустя «Знатоков» вернули на экран, но уже такой популярности вы не имели. Почему?

— Фильм прошёл хорошо и потом повторялся. Снимал продолжение замечательный режиссёр Владимир Хотиненко. Было снято 4 серии — то есть довольно короткий срок. Но возвращение знатоков не имело былого успеха, потому что уже было другое время. На телевидении появилось много сериалов, «стрелялок», «бегалок». Но мы сохранили то, ради чего нас и смотрели — отношения, характеры, человеческую жизнь.

— Упор в сериале делался не столько на преступлениях, сколько на ваших взаимоотношениях. Это так?

— Конечно. Важно было не просто поймать и наказать преступника. Мы вникали очень подробно в мотивы, психологию. Сценарий нам писали супруги Ольга и Александр Лавровы, которые сами были следователями. Так что они писали со знанием дела. Неслучайно сериал 20 лет продержался. В первые два года было снято 8 серий. А потом появлялись раз в год или два раза, максимум. А зрители встречали нас и говорили: «Мы вас каждый день смотрим. Вы уже члены нашей семьи». Мы настолько стали близки зрителям. Им казалось, что мы всё время на экране.

— Вам много раз приходилось оправдываться, почему вы переехали в Израиль в 90-м году…

— Я никогда не оправдывался.

— Вы уехали потому, что вам поступило предложение создать там театр. И признавались, что все сделали правильно, никогда не жалели об этом. Но не все же люди приняли вашу эмиграцию. Вам не предъявляли претензий?

— Нет, слава богу. Потом люди встречали меня в России и спрашивали: «Вы вернулись?» Я отвечал: «А я и не уезжал». Я поехал работать в Израиль. У меня в Москве осталась квартира, которую я сдавал.

— У вас была ностальгия?

— Нет. Потому что я был с семьей. Меня окружали коллеги и друзья. Ко мне в гости часто приезжали друзья-артисты из России: Леня Ярмольник, Олег Янковский, Леня Якубович, Армен Джигарханян. Так что связь с Россией у меня не прерывалась, а даже, наоборот, укреплялась. В 90-м году Женя Арье предложил мне принять участие в создании русскоязычного театра в Израиле. Я участвовал в этом проекте как актёр. Режиссер — это другая профессия. Очень мало актеров, которые стали замечательными режиссерами. Я подумал, что в 50 лет сделать такой кульбит, участвовать в создании нового театра с моим жизненным и актёрским опытом — это очень интересно. В 90-м году в рамках будущего театре «Гешер» (в переводе на русский «Мост») мы проехали с гастролями по Израилю с Мишей Казаковым, Валей Никулиным, Гришей Лямпе, учениками Жени Арье. У нас были битком набитые залы. И мы поняли, что театр нужен.

— С какими сложностями вы столкнулись в Израиле? Наверняка, было несладко. 

— Время было сложное. Полгода были проблемы с зарплатами. Языковая проблема была. Первые полгода мы играли только на русском языке. А потом нам стало понятно, что в стране, где говорят на другом языке, играть только на русском — неправильно. Это значит исчерпать зрителя. И мы нырнули в иврит. Французский, итальянский, испанский, английский на слуху. А тут просто новая языковая масса на тебя свалилась. Ничего непонятно. И мы нырнули в этот язык. Стали заниматься с педагогами. И к концу года сыграли спектакль на иврите. Вторым спектаклем, который мы играли и на русском, и на иврите, был «Идиот». В первый год было очень сложно. Страшно не то, что ты неправильно произнесешь фразу, а если партнёр не скажет тебе слова, а ты на них ответишь. И будет понятно, что ты просто глупый зайчик. К счастью, мы этого избежали. Акцент был, но нам его прощали. Потому что театр у нас замечательный.

— Вы там больше не играете? 

— Я считаю себя артистом запаса театра «Гешер», как бы ушёл на пенсию. Сейчас работы больше в Москве. Я играю в двух спектаклях в родном театре на Малой Бронной, где я прослужил с 1967-го по 90-й. Там я не в штате: играю, как приглашенный артист. Но с театром «Гешер» мы объездили все самые престижные фестивали мира. По Англии раз 5 проехались, в Берлине были, в Америке несколько раз, во Франции, Швейцарии, Москве два раза. В Москве мы играли во МХАТе у Табакова. И кассиры нам говорили: «Не знаете, что перекупщики продают на вас билеты в 2 раза дороже». Залы были битком.

— Я побывал в прошлом году в Иерусалиме. И не очень проникся его духом. В центре города просто арабский базар. Мне показалось, что если есть где-то 90-е, они там, в восточном Иерусалиме. 

— Да, вы правы, восточный Иерусалим, арабская сторона — это отдельная история. Уйдите чуть влево или вправо и увидите большую разницу между арабскими кварталами и еврейскими.

— Очень высокие цены. А в пятницу вечером, не говоря уже про субботу, в ресторане отеля мне не налили пива — шабат. 

— Вы просто не туда пришли. Надо было ехать в Тель-Авив. Иерусалим своеобразный город. Там отдельная атмосфера. Я бы там не смог жить. А цены, конечно, поднимаются. Но они везде растут. Разве в Москве всё дёшево?

— Вы чувствуете себя обеспеченным человеком? 

— Я достаточно зарабатываю, чтобы жить с удовольствием. Какого-то английского писателя спросили: «Вы богатый человек?» Он ответил: «Я не хочу иметь яхту, собственный самолет, большой дом-особняк. Мне достаточно того, что я летаю первым классом, живу в люксе, езжу в поезде в отдельном купе и имею большие квартиры в двух разных городах». Вот это мой уровень.

— В чем слагаемые счастья?

— Во-первых, здоровье, которое дает тебе возможность быть в силах и не огорчать близких. Быть уверенным в профессии, особенно в актерской. Во-вторых, чтобы близкие были в порядке — здоровы, обеспечены и счастливы. В-третьих, быть на своем месте. Я с 11 лет выбрал профессию и ни разу не пожалел о том, что стал артистом. Очень люблю эту профессию и очень её ценю. Она даёт большие возможности. Мне очень повезло в жизни с партнерами и друзьями. До 45-50 лет все мои друзья были старше меня лет на 10-15. К сожалению, все они уже ушли из жизни. Несколько лет назад я поймал себя на мысли, что все самые близкие друзья — младше меня. Один — на 28 лет. Мы живем и чувствуем жизнь на равных.

Леонид Каневский с супругой. Фото: Варвара Гертье/РИА Новости

— Помимо роли майора Томина, можете назвать те, которыми вы гордитесь?

— Вспоминаю с удовольствием театральные спектакли — в «Дон Жуане» на Малой Бронной я играл Сганареля в паре с Мишей Казаковым. Ещё был прекрасный спектакль «Весельчаки» с Лёвой Дуровым по пьесе Нила Саймона «Солнечные мальчики», мы там играли двух 70-летних артистов варьете. В «Гершере» был потрясающий спектакль «Три сестры», где я играл Кулыгина. «На дне» я играл хозяина ночлежки Костылёва. Тоже замечательная роль. А в кино особых ролей нет. Хотя был 4-серийный фильм «Претендент» Кости Худякова в 1987 году, где мы играем с Леней ФилатовымЛюдмилой Гурченко, Юрием Яковлевым. Он вышел в странное перестроечное время и поэтому не очень запомнился. Я там играю оператора —замечательная роль!

— Вы рассказывали, что во время съемок «Бриллиантовой руки» в Баку вас звали в гости простые бакинцы, чтобы угостить. Сейчас сложно себе такое представить? 

— Да нет, все так же. Зовут и зазывают по-прежнему. Мы снимали в Баку один из выпусков «Следствие вели». Сюжет был связан с «Бриллиантовой рукой», с местом, где мы снимали. Старый город, Девичья башня — историческое место. Сейчас его представляют так: «Это место, где снималась „Бриллиантовая рука“». А потом уже говорят про Девичью башню. И вот стоим мы на своем крыльце. Камера, оператор, режиссер. Подъезжает автобус, выходят человек 20 туристов и замирают, ничего не могут понять. 50 лет на этом месте стоит, никуда не уходит, ждет туристов Каневский. Недавно мы были в Баку, у дочки были съемки (она у меня художник по костюмам), а мы с женой ездили помочь ей с детьми. Я ходил по Баку так, как будто есть два самых известных человека в Азербайджане — Алиев и я. Все узнают. А на месте, где мы снимали, открыли кафе «Черт побери». Хозяин поставил внутри три статуи в полный рост — Никулина, Миронова и мою.

— Время сегодняшнее вы больше ругаете или хвалите? Что вам нравится и что вы не принимаете? 

— Зачем ругать время, в котором ты живешь? Надо его оценивать, анализировать. Я не принимаю фальши. К сожалению, вранья стало много. Особенно в СМИ, на телевидении. В то же время появилась свобода передвижения, чего не было в советские времена. Это надо ценить. Сейчас молодые люди не понимают: что значит, нельзя поехать за границу. Есть возможность заработать, а не ждать своей зарплаты. Моя первая зарплата в 1961 году была 690 рублей. Это было очень мало. Я рад, что моя дочка в этом времени живет и состоялась в нем как художник по костюмам. Она очень востребована — просто нарасхват. Я сам в двух ее костюмах играю — в «Ревизоре» и в «Поздней любви».

Во время поступления в Щукинское училище я читал монолог Городничего, понимая, что я его никогда нигде не сыграю со своим лицом. Шли годы. 10 лет назад раздался звонок от Сергея Анатольевича Голомазова, главного режиссёра Театра на Малой Бронной. Он спросил: «Как ты смотришь на участие в нашем проекте „Ревизор“? Не хочешь сыграть Городничего?» У меня был шок. Мне безумно понравился его взгляд на этот спектакль, на эту пьесу. Я принял это предложение и до сих пор играю городничего в костюмах Натальи Каневской. 5 разных «Ревизоров» идут в Москве. На наших спектаклях все время полный зал.

— В том, что в свои 80 вы хорошо выглядите и ведете активный образ жизни, востребованы, — это заслуга ваших родителей или это правильный образ жизни? 

— Наверно, тут всё вместе — и гены, и отношение к профессии, к близким, зрителю. Это очень стимулирует. Нужно держать себя в форме, чтобы ни родные, ни зритель, ни ты сам, подойдя к зеркалу, не сказал: «Боже, кто это?» У меня были прекрасные учителя, которые меня научили так относиться к профессии и к себе. И при этом я понимаю эфемерность всего этого. И ещё важно быть готовым к случаю. Бывало, в театре года 4 у меня не было ролей. Хотя я много снимался, ездил. И можно было распуститься, размякнуть. И вдруг возникли «Весельчаки» с Левой Дуровым. Вот это важно — быть всегда готовым. Поймать и сыграть. А если бы я не был в форме, то всё — пока-пока.

Оригинал

Опубликовано 03.05.2019  14:03

“Чудо-женщина” Галь Гадот

Отслужила в армии и не захотела стать «Мисс Вселенной». Факты о самой известной израильтянке — Галь Гадот


Факты собирала Анастасия Величко / LADY.TUT.BY

 

Титул «Мисс Израиль» достался Галь Гадот 15 лет назад, однако самой красивой женщиной страны израильтяне считают ее до сих пор.

И даже признаются ей в любви на стенах небоскребов.

Фото: isralove.org / «Гордимся тобой, Галь Гадот! Чудо-женщина наша!»

Почему Галь не захотела идти в модельный бизнес, что дала ей служба в армии и как провал на кастинге «Джеймса Бонда» сделал девушку знаменитой? LADY вспоминает самые интересные факты из жизни актрисы в день ее рождения: сегодня Галь Гадот исполнилось 34.

Мечтала избавиться от короны

В детстве Галь ходила на хореографию, играла в волейбол и теннис, а еще изучала биологию на углубленном уровне. В общем, занималась всем, чем только можно, и никак не могла определиться, кем она хочет стать. Четких планов на будущее у девушки не было, так что когда на горизонте замаячила возможность принять участие в конкурсе красоты, Гадот с легкостью согласилась.

«Мне было 18 лет, и думала я не о перспективах, а о том, что скоро меня призовут в армию, — вспоминает она. — И пока есть время, можно пойти на „Мисс Израиль“, чтобы потом было о чем рассказать внукам. К тому же считала, что это хороший опыт. Но даже представить не могла, что домой вернусь с короной победительницы! Когда мне надели ее на голову, была в шоке».

Титул главной красавицы Израиля — это не только бонусы в виде рекламных контрактов, но и обязательства.

 

Так, Галь пришлось представить страну на конкурсе «Мисс Вселенная» — и, по ее собственным словам, актриса сделала все, чтобы «провалить» эту миссию.

«Такая жизнь не для меня. Знаете, что я придумала? Не привезла с собой в Эквадор, где проходил конкурс красоты, никакой гламурной одежды. Организаторы объявляют: „Завтра вы должны выйти к завтраку при полном параде — как леди“. А я отвечаю: „Даже не подумаю в 10.30 вырядиться в вечернее платье!“. Из-за этого (хотя, честно говоря, не только) меня там называли бунтаркой. Зато я добилась своего: не попала в число финалисток», — делится Гадот.

Была военным инструктором

В израильской армии служат не только мужчины, но и женщины. Галь Гадот не исключение: ЦАХАЛу она отдала два года.

Фото: isralove.org

У многих этот факт вызывает неподдельное восхищение. Но для коренной израильтянки Галь армейское прошлое лишь часть жизни.

«Вообще у людей, кажется, создается неверное впечатление о том, как я служила в армии. Я не участвовала в боях, не пряталась в песках, не стреляла из УЗИ. Я всего лишь была инструктором в спортзале. Я всего лишь стояла в стороне с сигаретой и пончиком и кричала: «Держи спину ровно, не отклячивай зад!» — смеется актриса.

 

На вопрос о том, что ей дала армия, Галь скромно отвечает: «Научила быть дисциплинированной: не опаздывать, планировать свой день, сдерживать обещания».

Но девушка лукавит, ведь ЦАХАЛ в каком-то смысле дала Гадот путевку в Голливуд. Будучи военнослужащей, она поучаствовала в провокационной фотосессии для журнала MAXIM: так министерство обороны хотело поднять рейтинг женской службы. И ему это удалось! А вместе с тем и позволило Галь получить множество интересных предложений — правда, пока только модельного характера.

Фото: isralove.org

Пробовалась на роль девушки Бонда

После службы Галь отправилась изучать юриспруденцию и всерьез планировала стать юристом. Однако когда ее пригласили на съемки местного сериала, внезапно поняла, что именно актерство — ее призвание. Недолго думая, Гадот бросила учебу и отправилась покорять Голливуд.

Ее первая попытка оказалась неудачной: на пробах очередной части «Бонда» Галь уступила более опытной украинке Ольге Куриленко. Впрочем, там ее заприметили продюсеры другой успешной кинофраншизы — «Форсаж». Девушка подписала контракт на три фильма, и в одно утро проснулась знаменитой.

Однако настоящая слава пришла к Галь после съемок в «Чудо-женщине». Роль полубогини из комиксов дала невероятный толчок ее актерской карьере, и Гадот надеется, что ее пример поможет и другим актрисам.

«Студии составляют себе списки, куда заносят потенциальные минусы, которые могут повредить фильму в прокате. Так вот, там легко можно увидеть «женский персонаж в центре сюжета», но никто никогда не напишет туда «мужской персонаж в центре сюжета». Мы даже не меньшинство, нас чуть больше 50% на планете. Женщины владеют контрольным пакетом акций. И все равно на большом экране недостаточно сильных женских персонажей, на которых строится фильм. Мы постепенно продвигаемся в этом вопросе, хоть и в очень уж неторопливом темпе».

Обрела гармонию

Многие «семейные» актеры сетуют на то, что редко видят своих близких и детей. Только не Галь Гадот: кажется, ей удалось обрести гармонию и найти баланс между карьерой и семьей. И за это она благодарна своему супругу — бизнесмену Ярону Версано, с которым Галь вместе более 10 лет.

«Муж нашел аргумент, который меня успокоил. Он сказал: «Галь, ты же хочешь сниматься, тебе нравится твоя работа? Значит, надо следовать за своей мечтой, в какую бы страну она ни привела. И это будет отличный пример для нашей дочери (на момент интервью у супругов был один ребенок. — Прим. редакции), когда она подрастет. А придумать, как нам с ней подстроиться под твой ритм жизни, — моя задача».

 

Оригинал

Опубликовано 30.04.2019  21:57

Велвл Шендерович. Жизнь как она есть. (ч.2)

Продолжение. Начало

Глава II

Война

Один день сменял другой. Уже перевалило за середину июня. Стоял обычный теплый июньский день 21 июня. Было тихо, солнце ярко светило. Небо высокое, чистое, ни облачка. В перерыве между занятиями мы выставляли свои лица навстречу теплому ласковому солнцу. Мы были беззаботны. Ничто не предвещало беды. О ней знали только два “гениальных вождя народов”, двое самых знаменитых убийц в истории человечества — Сталин и Гитлер.

Каждый из них хотел опередить другого, первым начать это гнусное дело. Опередил Гитлер. Он сделал первый выстрел. День закончился, как обычно: поужинали, прошла вечерняя поверка, наступил отбой. Тишина…. А вот подъем был необычным, по тревоге, в четыре часа утра. Мы, курсанты, были уверены, что это обычные маневры. Спустя несколько часов появились раненые наши командиры. Их уже бомбили на хуторе Грушки, где размещались лагеря командного состава. Но даже это не убедило нас в том, что началась война.

Только позже, днем, когда услышали по радио выступление Молотова, все стало ясно.

Коварный враг без объявления войны напал перешел государственную границу, глубоко проник на нашу территорию. По нашим, еще юношеским понятиям, по прочитанным о рыцарских войнах книгах, где объявляли и предупреждали врага о начале войны (“Иду на вы”), такое начало было нечестным. /cтр. 44/

Тогда еще мы оперировали понятиями о чести, которые быстро испарились. Конечно, мы – молодежь, комсомольцы – твердо знали и были уверены в нашей быстрой победе: “Воевать мы будем только на чужой земле!” Ведь “броня крепка и танки наши быстры”, а наши самолеты летают быстрее и выше всех, и нашим летчикам нет равных! Еще до войны наш прославленный танк Т-34 был лучшим в мире, и по количеству танков мы превосходили Германию. Разве можно сравнивать гигантскую Россию с ее мощной, прекрасно вооруженной армией, с Германией, явно уступающей в людском потенциале и природных ресурсах. Так думали в первые дни войны. Очень быстро наше мнение изменилось.

В течение первых недель войны немцы глубоко вклинились в наши земли. Они безраздельно господствовали в воздухе и на земле, захватили огромные территории, окружили и взяли в плен большое количество наших войск, много вооружения. Уже в начале июля немцы оказались под Киевом.

Так кто же и зачем начал эту войну?

Это трудный вопрос, и ответы на него разные. Вначале виновником назвали Польшу. Затем, в ноябре 1939 г. Сталин заявил, что причиной было якобы нападение Англии и Франции на Германию. Только в июне 1941 года Сталин объявил виновником начала войны Германию. А уже после окончания войны Сталин вновь изменил свое мнение, когда заявил, что вторую мировую войну начали все капиталистические страны, т.е. все страны, кроме СССР. После первой мировой войны Германии не разрешалось иметь большую армию, тяжелое вооружение и самолеты. Но Сталин, рассчитывая руками немцев захватить Европу и строить там социализм, предоставил им тренировочные базы, оружие, даже демонстрировал немцам секретное оружие – новейшие танки. Он много сделал для /c. 45/ возрождения немецкой армии. Сталин помог становлению агрессивного немецкого лидера и приходу его к власти. А получив власть, Гитлер в полную мощь развернул свою преступную, людоедскую деятельность, в коей и Сталин был далеко не последним человеком.

Народам войны не нужны! Часто, чтобы удовлетворить свои амбиции, войти в историю, отдельные личности ввязывают свои народы в войны, приносят горе и смерть не только чужому, но, в первую очередь, своему народу. Таких людей надо распознавать и надевать на них смирительные рубашки, когда им еще не требуется рубашка большого размера. К сожалению, “великие вожди” не забыты и сейчас. О них помнят. Нередко можно видеть в Москве на Красной площади демонстрации с красными знаменами и портретами Сталина.

До недавнего времени в ряде стран использовались школьные учебники, в которых Адольф Гитлер фигурирует как герой, а Холокост даже не упоминается. Эти учебники были утверждены правительственными комитетами образования. Аналогичные пособия и сейчас действуют в некоторых арабских странах и Палестинской автономии.

Ответить на вопрос, поставленный выше о том, кто и зачем начал ту войну, мне, не специалисту, трудно. Я и не ставлю перед собой такую задачу.

В день начала войны 22-го июня 1941 года в жизни училища все изменилось. Ряд теоретических предметов, таких как латынь, история медицины и др. были отменены. Остались только те, которые необходимы в условиях войны для оказания первой помощи раненым: остановка кровотечения, иммобилизация конечностей при переломах, наложение повязок (десмургия), медицинская тактика – вынос раненых с поля боя на плащ-палатке, лодочке-волокуше, собаках и др. /c. 46/ Одновременно мы несли караульную службу на многих военных объектах города, даже в госпиталях. Однажды я охранял раненого немецкого летчика, сбитого над Киевом. Этот летчик даже в постели, в плену, оставался настоящим фашистом, вел себя агрессивно, вызывающе, постоянно выкрикивая: “Рус капут”, “Хайль Гитлер!” События развивались стремительно. Немцы углубились на значительную часть нашей территории. Мы не могли себе представить, как они за такой короткий срок оказались под Киевом. Наша уверенность в мощи Красной Армии стала колебаться. Дошло до того, что нас, батальон необученных курсантов, многие из которых еще не достигли 18 лет, сняли с учебы и направили на оборону Киева.

2

Был жаркий июльский день. Мы при полной выкладке, с винтовками, некоторые с ручными пулеметами, скатками шинелей и другой амуницией шли с песнями строем по улицам Киева защищать город. Вокруг наших марширующих шеренг стояли толпы людей. Они бросали нам цветы, конфеты, фрукты. Многие плакали, незаметно крестили со слезами на глазах, приговаривая: “Куда же вас, родненьких, совсем детей, гонят?” Мы, гордые, патриотически настроенные, не чувствовали себя детьми. Мы шли с оружием защищать свою Родину. Вскоре нас погрузили на автомашины, долго возили по улицам Киева, по его окраинам, а выгрузили далеко от города у реки Ирпень. Здесь мы заняли оборону, окопались, поели (нам разрешили использовать НЗ – неприкосновенный запас). Помню, была очень вкусная сухая колбаса, сухари — зубы тогда были крепкие! – и консервы. Вокруг стояла тишина, солнце еще ярко светило. /c. 47/ Некоторые даже сняли гимнастерки, чтобы загорать. Было такое ощущение, что это не настоящая война, а игра в солдатики, как это было дома, когда одна улица выступала против другой. Однако очень быстро мы поняли: это не так. Перед нами выступил с яркой зажигательной речью бригадный комиссар Фадеев. Заканчивая свою речь, он сказал: “Ни одна немецкая сволочь еще не переходила реки Ирпень, Комсомольцы! Пропустим немецких фашистов к Киеву?” Раскатистый громкий ответ прошелся вдоль по долине реки: “Не пропустим!”

Наступила тишина, какая бывает только перед боем. Мы ждали. Наш командир взвода, младший лейтенант Лозенко, как на учениях, разделил местность по секторам. У каждого отделения был свой сектор для ведения огня. Ночь прошла спокойно. Рано утром на рассвете наши разведчики заметили вдали пыль, затем обнаружили движущуюся немецкую колонну. Мы заняли свои места в хорошо замаскированных окопах. Ждали, почти не дышали, стараясь как можно ближе подпустить колонну немцев. В нескольких сотнях метров слева от нас занял позицию батальон курсантов танкового училища. Они закопали в землю свои танкетки. Немцы, ничего не подозревая, продолжали свое движение вперед. Когда они достаточно приблизились, мы открыли огонь из пулеметов и ружей (автоматов тогда еще не было на вооружении, по крайней мере, у нас в училище), а курсанты-танкисты – из своих легких пушек. Бой был короткий, но жесткий. С большими потерями немцы отступили. Мы, выйдя из боя без потерь, были счастливы, радовались как дети. Это был наш первый настоящий бой, первое боевое крещение. Победа нам далась легко. Возникло недоумение, как наша прославленная, лучшая в мире армия, могла допустить вторжение армии противника на такую глубину, до самого Киева. Ведь огневая мощь /c. 48/ армии была выше немецкой, наши танки Т-34 были действительно лучшими в мире по качеству, их количественно было много. Мы еще тогда не знапи, что скоро немцы дойдут до Москвы, Кавказа и Сталинграда.

Радоваться первой победе нам пришлось недолго. Через несколько часов появилась группа немецких “юнкерсов”, и на бреющем полете начала бомбить и пулеметным огнем расстреливать наши окопы. Только теперь мы поняли, что это не игра в “солдатики”, а настоящая война. Мы впервые понюхали пороху. У нас появились раненые и убитые. Судя по тому, что при построении батальона я стоял в первой шеренге третьим, а после боя оказался первым, наши потери были значительными.

Когда мы своими глазами увидели кровь и смерть своих товарищей, с которыми только несколько часов назад смеялись и дурачились, в нашей жизни что-то надломилось. Появилась какая-то незримая граница, обозначавшая события, произошедшие до и после боя. Мы стали другими, повзрослели, не стеснялись своих слез. Исчезли смех и шутки. Одни ребята тихо сидели с отрешенными взглядами, другие молча и бессмысленно двигались, но каждый думал отомстить! Во время обеда прошел слух, что нас снимают с фронта для продолжения учебы. Действительно под вечер произошла передислокация войск. Нашу позицию заняли регулярные части, а мы пешеходной колонной отправились на восток. Ночью добрались до станции Дарница, погрузились в товарные вагоны и начали длинный, почти месячный путь в глубокий тыл.

3

Часто наш эшелон бомбили, приходилось менять вагоны и паровоз, оставляя в пути убитых и раненых товарищей. Немецкая авиация господствовала в воздухе, а мы, сидя в вагонах, /c. 49/ чувствовали свою беззащитность, так как наша авиация почти не появлялась в воздухе: воздушные бои были крайней редкостью. Мы двигались на восток, с каждым днем наш поезд становился все менее досягаемым для немецкой авиации.

Через несколько дней мы оказались в местах, где уже не чувствовалась война. Было спокойно, тихо, не было светомаскировки, вечерами загорались огни. В августе прибыли в город Свердловск на Урал. Город был совсем не похож на затемненный Киев. Здесь кипела жизнь, из окон звучала патефонная музыка, светили уличные фонари. Создавалось впечатление, будто люди не знали, что где-то идет война, льется кровь.

Очень скоро иллюзия спокойствия и умиротворенности покинули Свердловск: сюда стали прибывать эшелоны раненых и голодных эвакуированных людей из оккупированных немцами западных областей Союза. В городе стало хмуро, неуютно, появились мешочники и просто бродяги и воры. Наше военно-медицинское училище разместили на окраине города. Помещений было явно недостаточно. Пришлось самим строить, и курсанты превратились в строительных рабочих. Строили быстро, днем и ночью, налегке, вне сравнения с добротными зданиями, оставленными училищем в Киеве. Наступил ноябрь, а с ним сибирские холода. Близился день Октябрьской революции. В Москве проводить парад было рискованно, поэтому его проводили в Свердловске. Принимал парад (кажется) сам нарком обороны Тимошенко.

Наш батальон принимал участие в параде. Подготовка к нему, ежедневная муштра тяжким бременем ложилась на наши курсантские плечи, особенно на меня – правофлангового (направляющего). Приходилось часами выстаивать на плацу или вышагивать строевым шагом в довольно легкой одежде при уже наступивших сибирских морозах. /c. 50/

Параллельно со строительством и подготовкой к параду, в сентябре начались занятия. Занимались по сокращенной (ускоренной) программе. Фронт нуждался в медицинских работниках. Фронтовая медицина сыграла весьма важную роль в победе над врагом. Не вдаваясь в статистику, можно с уверенностью сказать, что благодаря своевременному оказанию первой помощи, выносу раненых с поля боя и их эвакуации в тыл были спасены миллионы солдат, которые по выздоровлении возвращались в строй. Без такого пополнения армия не могла бы победить.

Весь курс нашей медицинской подготовки длился чуть более четырех месяцев. Главное – оказание первой медицинской помощи (остановка кровотечения при помощи жгута, наложение повязок, иммобилизация конечностей) и эвакуация раненых с поля боя. Другие предметы, такие как хирургия, терапия, гигиена преподавались поверхностно. Только часы политподготовки оставались неприкосновенными.

Практические занятия проводились в полевых условиях, близких к фронтовым. Мы учились выносить раненых вместе с их оружием, ползая по-пластунски, на плащ-палатке или на лодочке-волокуше (на фронте такие лодочки почти не встречались). Очень удобно вытаскивать раненых с поля боя на обученных этому собаках (не помню, чтобы у нас когда-либо были собаки). Вынести раненого с поля боя очень трудно. А если их много?! Нередко после войны встречались санитары – Герои Советского Союза. Удивительно хорошими были санитарки-девушки, бесстрашные, душевные. Немало их осталось навечно на полях сражений.

4

Многие курсанты получали письма из дома. Я также не терял надежды получить письмо от папы. Упорно ждал, даже дал обет товарищам: если /c. 51/ получу письмо, в течение месяца буду отдавать им в обед свой компот. Однажды сижу, читаю. В комнату с радостным криком “танцуй!” вбегают два товарища с конвертом в руках.

Письмо! Долгожданное письмо! Адрес на конверте написан рукой папы. Я танцую, получаю письмо, датированное 15 августа, а Калинковичи были заняты немцами 22 августа 1941. Успел ли папа эвакуироваться? Шансов было мало, но надежда оставалась. Надежда всегда остается последней. Я с трепетом открываю письмо – глазами до боли знакомый папин почерк. Даже после прочтения письма не стало ясно, выехал папа из Калинковичей или нет.

Папа пишет: “Мне ехать трудно (с ампутированной ногой, на костылях), эшелонов нет из Калинковичей. Которые едут подводами. Я просился на подводу но нихто из самной водится не хочет. Но все таки по последнему удасся я уеду. По нашей улице все уехали, только остались сапожник Беньямин с Родой и мать Нахима. Наш сосед Шмуэл-Хаим и Гита Центер прислали с дороги мне письмо, они очень жалеют что уехали, страдают голодом и холодом. Я кое-что собрал в клумки и все-таки по последнему удасся я уеду. Дорогое дитя не тужи по мне, ежели судьба моя что мне надо жить, то я буду жить, а ежели нет ничего не поделаешь. Будь здоров дорогое дитя, целую тебя нещетно твой папа, который желает тебе всего доброго.

Шендерович Б. 

15 августа 1941 г.

Оригинал письма хранится в Яд ва-Шем

Хотелось бы, чтобы наши внуки и будущие поколения детей читали эти письма и знали, что это было, и умели предупреждать такое страшное зло. (с.52)

5

Девятого января 1942 года учеба в училище по ускоренной программе была закончена. После курса занятий, продолжавшегося неполные пять месяцев, каждый курсант получил звание лейтенанта медицинской службы. В петлицах закрасовались кубики. Нам выдали парадную форму: ремень со /c. 53/ звездочкой, сапоги, кобуру и др. А вот с шинелью мне не повезло: всем выдали красивые офицерские шинели, а моего размера не оказалось и я получил обычную солдатскую, да еще великоватую, сидевшую на мне мешком. Я был очень огорчен, но спустя короткое время эта шинель сослужила мне хорошую службу (нет худа без добра!): она была просторная, теплая, ею можно было укрыться, постелить ее на снегу, и конечно, носить ее.

Мы в свои неполные девятнадцать лет стали бравыми лейтенантами, этим гордились и радовались этому. Командиры Красной Армии в довоенное время пользовались почетом и уважением. Теперь и мы оказались в этой привилегированной касте. Мы совсем забыли, что где-то там, далеко от нас, шли тяжелые бои, люди гибли, становились калеками, голодали, теряли все, что было им дорого, а мы — надели новую форму, стали лейтенантами и радовались. Как будто забыли бои под Ирпенью, смерть своих товарищей.

В юности плохое быстро забывается. Трудно себе представить, что бы случилось, если бы люди вдруг потеряли это драгоценное свойство — забывать. По-видимому, способности забывать и запоминать равноценны, без каждой из них разумная жизнь немыслима. Мы хорошо знали, к чему нас готовят. Мы знали, что в этой новой красивой форме никогда не пойдем на танцы и… тем не менее, радовались и гордились. У зеркала стояли очереди: каждый хотел увидеть себя в новой необычной форме с кубиками в петлицах. Мы, уже командиры, а в недалеком будущем офицеры, все еще оставались детьми.

Торжества закончились. Нас распределили по частям, большинство было направлено на фронт в действующую армию, а некоторых, в том числе и меня, направили в противоположную сторону, на восток, в Сибирь. Это казалось очень странным, /c. 54/ непонятным, как будто кто-то там наверху перепутал запад с востоком. Каждый из нас хотел на фронт, каждый хотел воевать. Немцы уже были под Москвой, Ленинградом и Сталинградом, дальше отступать уже было некуда. В Сибири формировалась большая армия, основной целью которой было не только отстоять эти города, но разгромить на этих рубежах противника и переломить ход войны. Мы поняли, что Сибирь – это не тыл, а настоящая передовая позиция, где мы больше всего нужны.

Мы едем на восток. Снова в поезде, но не в товарном, как это было несколько месяцев назад, а в пассажирском вагоне, уже командиры, подтянутые, с чувством собственного достоинства: нас ждут, мы там нужны. Вагон полупустой, что было в те годы крайней редкостью. Проводник предложил чай, что также было необычно. Наша небольшая группа, около десяти человек, с каждой остановкой поезда становилась все меньше и меньше — кто-то выходил, мы трогательно прощались, не представляя, что встреч больше не будет. Судьба никогда впоследствии не сводила нас вместе. Прошла война, и за долгие годы я никогда не встретил тех, с кем начал учебу в Киеве.

В Омске из вагона вышли еще несколько человек. При подъезде к Новосибирску я остался в одиночестве. Январский мороз – до минус сорока градусов. До сих пор почти физически ощущаю этот холод. Птицы замерзали на лету. Теперь я понял, как мне повезло с той “обычной” солдатской шинелью, которая мне досталась по окончании училища. Из-за этого мороза с трудом заставил себя вылезти из теплого вагона на вокзал. А вокзал оказался теплым, удивительно красивым, просторным и уютным. В то время такие вокзалы в России встречались не часто. После короткого отдыха с помощью коменданта вокзала добрался до города Славгорода /c. 55/ Алтайского края. Затем на санях, запряженных парой небольших, но сильных монгольских лошадок доехал до своего полка, дислоцированного в нескольких десятках километров от города, в Кулудинской степи. Об этой степи можно много писать, но я ограничусь только кратким описанием.

Это ровная, как стол, поверхность, тянущаяся до самого горизонта без конца и края, заросшая ковылем, почти без кустарников и деревьев. А зимой все это покрыто ослепительно белым снегом. Можно проехать десятки километров, и ничего не нарушит этого изумительного однообразия! Тишина иногда нарушается воем волков, которые опасны в этих местах. Я ехал и думал: в какие края забросила меня судьба, как далеко я от своих Калинковичей!

Подъезжая к месту расположения полка, я рассчитывал увидеть какие-нибудь признаки человеческого жилья. Но напрасно. Издали было видно только одно легкое строение, которое оказалось летним полковым клубом. Все остальные строения были блиндажами, как на фронте, расположенными под землей. Здесь я начал свою службу. Моим новым адресом стала 312-я стрелковая дивизия, 1079-й стрелковый полк. Я был назначен командиром санитарного взвода третьего стрелкового батальона.

Личного состава полка, кроме командиров, еще не было. Прибытие солдат ожидалось со дня на день. Мне выделили небольшой блиндаж с нарами вместо кровати и печкой из железной бочки. Получил личное оружие – пистолет “ТТ”, офицерский паек. Несколько дней бездельничал в ожидании прибытия солдат. Очень скоро, спустя два дня пешим строем из Славгорода, прибыла большая колонна уже обмундированных, но без оружия солдат. Это были коренные сибиряки, двадцати- двадцатипятилетние, крепкие ребята. Мне было выделено около двадцати человек, которые разместились в одном длинном блиндаже с маленьким /c. 56/ окошечком, низким бревенчатым потолком и длинными нарами с одной стороны.

Первое знакомство с моими будущими подчиненными, с теми, с кем скоро придется воевать, произошло только на следующий день. Я шел на эту встречу с большим волнением. Мои солдаты были на 5-6 лет старше меня, а главное, я узнал, что они совсем недавно были заключенными на Колыме. Рано утром я вошел в блиндаж. Воздух там был тяжелый, накурено, на потолке приклеенные окурки. Я прошел к окошечку, встал у него и остался никем не замеченным. Было очень странно: не увидеть, не приветствовать своего командира! Так я простоял незамеченным у окошечка больше часа. Стоял шум от сплошного многоэтажного мата, плевались сквозь зубы, плевки достигали двух метров в длину. Вначале я не понял, где нахожусь, не представлял такого. Но время, говорят, лечит. Объяснил себе, что это действительность, которую надо принять и как-то к ней приспособиться. Грустные мысли не покидали меня. По-видимому, в то время я еще не способен был осмыслить такую ситуацию. Явно сработал безусловный защитный рефлекс, который сослужил мне хорошую службу.

В это время солдаты делили сухари, разложенные кучками. Один солдат стоял к ним спиной, у него спрашивали: “кому?”, и он называл имя того, кому будет принадлежать эта кучка сухарей. Кто-то, возможно из корысти, умудрился переложить сухарь из кучки в кучку и разразился скандал. Один, наиболее сильный, стал избивать нарушителя. Я стоял в недоумении и представлял себе этих солдат в бою. Как найти с ними общий язык? Наконец придумал, нашел “соломоново” решение – подошел к самому сильному, который избил нарушителя, звали его Василий Баранников, и пригласил его вечером в свой блиндаж. Он согласился неохотно, но все же пришел. я с трудом собрал /c. 57/ кое-какую снедь, накрыл неказистый стол. Помню, была банка крабов (в то время крабы были непопулярны и недефицитны), масло, хлеб и, конечно, водка, которую я пил с великим трудом. После выпитого язык развязался: я рассказал ему о себе, о Калинковичах, о своем еврействе, что его совершенно не удивило и не смутило. Возможно, он никогда не встречал евреев, такое бывало в Сибири. Вася рассказал о себе: он сидел в тюрьме, получил десять лет за попытку украсть корову, а коrда хозяин оказал сопротивление, Вася ударил его жердью по спине и искалечил.

Конечно, три года, проведенные в тюрьме не перевоспитали его, но ему повезло: война освободила досрочно. В конце нашей беседы я предложил стать моим помощником, т.е. помощником командира взвода. Он привел против этого предложения массу доводов: “Мне не доверят, у меня судимость и т.д.” Но я понял, что он охотно стал бы моим помощником. Когда я зачитал перед взводом приказ по полку о назначении Баранникова Василия помкомвзвода, солдаты встревожились и, как мне показалось, появился страх. Солдатская реакция была отчетливо выражена: теперь они меня уже прекрасно видели, я стал для них заметной фигурой, в которой они увидели будущего защитника. Я понял, что назначение Баранникова было действительно “соломоновым” решением. До сих пор считаю это одной из удач, которая не раз спасала мне жизнь.

6

Формировалась наша 312-я стрелковая дивизия в Кулундинской степи Алтайского края почти всю зиму. За это время надо было обучить совершенно неграмотных солдат военному делу, а санитарный взвод еще элементарной медицине и оказанию /c. 58/ первой медицинской помощи раненым на поле боя. Надо было недавнего вора и хулигана превратить в ответственного и доброго человека, в санитара не только по знаниям, но и по характеру. Обучение должно было идти не только по специальности, т.е. умению остановить кровотечение, наложить повязку, жгут, вынести раненого с поля боя. Нужно быпо подготовить будущих санитаров психологически: привить им чувство ответственности за жизнь солдата, необходимости в любой, самой сложной ситуации помочь раненому, даже когда самому санитару в это время грозит смертельная опасность. Если элементарной медицине можно научить относительно легко, то человеколюбию, гуманизму — совсем не просто, на это требуется много времени.

Мои солдаты, хотя только вышли из тюрьмы, оказались хорошими людьми с добрыми сердцами, охотно учились и усваивали материал. Кроме Баранникова, помню Сенькина, Лелюкова и других, о которых можно сказать только хорошее. У нас было полное взаимопонимание и добрые взаимоотношения.

Действительно, как могут сложиться отношения между людьми, совсем еще недавно бывшими в заключении — ворами и хулиганами — и восемнадцатилетним еврейским парнем, правда, с кубиками в петлицах, их командиром? Приведу один эпизод, характеризующий их. Зима была суровая, а топлива было мало. Однажды вечером прихожу в свой блиндаж, — печка необычно теплая, даже горячая. Утром на командирском совещании дежурный по части докладывает, что кто-то начал растаскивать летний полковой клуб. У меня промелькнула мысль, нет ли связи между теплой печкой и клубом. Только на днях был опубликован указ Верховного Совета СССР о том, что за мелкое хищение или порчу государственного имущества дается тюремное заключение сроком до десяти лет. /c. 59/ Два килограмма украденного картофеля или буханка хлеба равнялись десяти годам тюрьмы. А сколько стоит полковой клуб?

Я тут же обратился к Баранникову, но он сделал совершенно невинное лицо. Только спустя месяцы, когда мы покидали Кулунду, уже в поезде, Баранников признался, что это дело их рук: “Летний клуб зимою не нужен, мороз большой, мы решили использовать его по назначению”.

Нелегко избавиться от старых привычек. Примеров такого рода можно привести много. Так, на фронте Баранников и Лелюков ходили в нейтральную зону, а иногда и глубже, в тыл к немцам, копать картошку. Я не старался сразу сломать эти воровские замашки, не пытался навязывать свое мнение или приказным порядком заниматься воспитанием, это не дало бы результатов. Только время, осторожное вмешательство и тонкие замечания, не унижающие их достоинства, в дальнейшем дали положительный результат. Впоследствии за отличную службу, своевременное оказание помощи раненым, их эвакуацию с поля боя Баранников был награжден медалью “За боевые заслуги”.

Уже на фронте, под Вязьмой, у меня во взводе после боев выбыло из строя семь человек (двое погибших и пятеро раненых). Пришло пополнение – девушки-сибирячки из Барнаула. Им было по восемнадцать, они успели только окончить десятый класс. Вот те их имена, которые я помню: Катя Смирнова, Аня Зайцева, Шура Чудновская. Жаль, что помню не всех. Это были замечательные, мужественные, храбрые девушки. Я хорошо помню отдельные эпизоды из фронтовой жизни, когда хрупкие девушки совершенно бесстрашно, под шквальным огнем, вытаскивали с поля боя тяжелораненных на своих девичьих плечах. Это были настоящие героини, о каких написано немало стихов и поэм, но можно еще много писать. /c. 60/

Всем хорошо известны сестры милосердия, описанные Л.Н.Толстым в “Севастопольcких рассказах”. Наши девушки работали на фронте в значительно более тяжелых условиях, чем они. Вспоминаю случай, когда Катя Смирнова, очень миниатюрная девушка, будучи сама ранена, на плащ-палатке по снегу вытащила с поля боя вдвое больше себя по росту и весу солдата. Уже добравшись до нашей траншеи, упала и заплакала. Cовершенно непонятно, как Катя могла тащить такую тяжесть. Это можно сравнить с муравьем, который перетаскивает вес в два раза больше собственного. Но такое было, и это факт! Разве это не героизм?

Уж коль скоро речь зашла о девушках-фронтовичках, приведу один штрих из их жизни. Как они мылись? Зимой в железную бочку насыпали снег, растапливали его, грели и мылись на открытом воздухе. Под ноги на снег набрасывали лапник (ветки хвойных деревьев). Зона мытья объявлялась закрытой, вокруг нее выставлялись часовые из числа девушек, и любители подсмотреть оставались с носом. Свое солдатское обмундирование девушки ухитрялись перекраивать, перешивать, подгонять по фигуре. Они не забывали, что они девушки. По большей части они оставались неприступными для домогающихся.

Но даже на фронте была настоящая любовь! Помнится, очень красивая пара влюбленных, она – санитарный инструктор полкового медицинского пункта Смирнова (но не Катя Смирнова из моего взвода), а он — капитан (фамилии не помню) из соседнего батальона долго и очень красиво встречались. Смирнова приходила на свидание в полушубке, валенках и шапке-ушанке — не красившей женщину одежде. Но ничто не мешало встречам влюбленных. Они подолгу стояли на одном и том же месте, на снегу, у своей любимой елочки. Как радостно у нее /c. 61/ светились глаза, как она была хороша в своем уродливом наряде. Но однажды капитан не пришел на свидание – погиб от меткой снайперской пули на передовой, на наблюдательном пункте. Сколько мы видели смертей! Но эта была наиболее трагичной. Горю Смирновой не было конца.

Конечно, были и другие случаи. У больших начальников были временные походные жены, их называли – походно-полевая жена, ППЖ.

7

Ближе к весне нашу 312-ю дивизию погрузили в вагоны и отправили на запад. Наш третий стрелковый батальон высадился в небольшом городке Данилов Ярославской области. В этих местах уже наступила настоящая весна: расцвели яблони и вишни. После кулундинской холодной зимы здесь был настоящий рай. Мы почувствовали себя на отдыхе. Общались с местным населением, даже оказывали больным медицинскую помощь. Помню, одной старушке, много лет страдавшей гноетечением из глаз, я дал глазные цинковые капли, и она выздоровела. Так я стал “знаменитым глазным доктором”. Конечно, слухи об этом распространились, потянулись больные, а вместе с ними подношения в виде курочек, домашней колбасы и прочего. Мои солдаты стали лакомиться этими деликатесами. Во взводе появился свой доморощенный повар. Время, проведенное в Данилове, солдаты долго вспоминали как одно из лучших за годы войны.

Но в жизни все преходяще. Истекло и это прекрасное время. Закончилась подготовка. Солдаты получили лопатки, винтовки, боевые патроны, котелки, ложки и т.п. Санитарный взвод получил положенное по штатному расписанию: носилки, лямки, фельдшерский боекомплект, перевязочный /c. 62/ материал, жгуты, шины и др. Нас снова погрузили в вагоны. Теперь мы ехали до конечной остановки “Фронт”.

Выгрузилась дивизия, в том числе наш, 1079-й стрелковый полк, под Москвой, недалеко от Moжайска, в густом темном лесу. Фронт еще был далеко. Наше появление в этих местах осталось незамеченным противником. Было запрещено курить (курили под плащ-палаткой), разжигать костры. А уже следующей ночью мы пешей колонной направились на передовые позиции.

Наш полк оказался недалеко от деревни Бородино. Это была та самая деревня, где в 1812 году произошло знаменитое Бородинское сражение под командованием Кутузова. Сражение, которое сорвало план Наполеона разгромить русскую армию и предопределило его поражение. С этого места началась моя война. Здесь мы окопались, но блиндажи не строили. На переднем крае было довольно спокойно, редко перестреливались из пулеметов и минометов, но чувствовалось, что скоро должно что-то произойти. Каждый день прибывали новые части, танки и артиллерия. На передовой стало уже тесно. Наш третий батальон занимал узкий участок переднего края. Стало известно, что в ближайшие дни начнется долгожданное наступление.

Мы стали одними из первых, кто начал гнать немцев из-под Москвы. Рано утром четвертого августа 1942 года началась мощная артиллерийская подготовка. В течение часа, а может быть и больше, земля дрожала от грохота орудий разных калибров. Недалеко от нас, у опушки леса, стояла батарея “катюш”, стрелявшая беспрерывно. Можно было видеть простым глазом пролетающие над головой стаи больших, несколько удлиненных огненно-металлических “уток” и услышать их необычный устрашающий свист. Это было непередаваемое зрелище. Это была битва за Москву. Помню, /c. 63/ многие стояли, запрокинув головы к небу, смотрели в сторону позади себя, а не туда, где был противник, наблюдая за полетом этих необычных “уток”. Кажется, эти знаменитые “катюши” были впервые применены под Москвой, как раз на нашем участке фронта. А возможно, и на всем фронте.

В дальнейшем мы часто наблюдали такие “утиные” полеты. Они стали привычными, приносили уверенность и положительные эмоции, а их устрашающий свист стал хорошо восприниматься ухом. На душе становилось легче, думали: “Достанется фрицу на орехи”. Этот первый бой хорошо запомнился, даже даты и разные мелочи, с ним связанные. Наше превосходство в вооружении, не только количественное, а главное, качественное, я имею в виду моральное состояние бойцов было залогом победы. День начала наступления стал праздничным днем. Никто не сомневался в победе. Ведь отступать уже было некуда, в считанных километрах за нашей спиной была Москва.

Несмотря на такую мощную артподготовку, по окончании ее все же некоторые огневые точки противника ожили. В батальоне появилось несколько легкораненых. Была ранена также лошадь, возившая нашу санитарную повозку. Эту потерю Баранников быстро восполнил. Неизвестно где он нашел большую бесхвостую бельгийскую лошадь, которая нам долго и верно служила. После подавления оживших огневых точек началось общее наступление.

Четвертое августа был памятным днем, днем начала большого пути Москва-Берлин. Этот тяжелый путь был пройден пешком с боями почти за три года, а точнее, за два года, девять месяцев и пять дней. Нередко мы несли большие потери. Личный состав нашего ботальона неоднократно менялся.

Общее направление нашего наступательного движения было на Вязьму-Смоленск. Каждый /c. 64/ километр, каждую высотку, деревню приходилось брать с боем. Немцы яростно сопротивлялись, порой стояли в обороне по месяцу и более. Наступила глубокая осень – дожди, холода, непроходимые российские дороги со всеми их прелестями осложняли жизнь солдата. Бывало, за день, во время оступления, пройдем десяток и более километров. Усталые, голодные, ноги мокрые, портянки хоть выкручивай, и вдруг команда: “привал” (отдых). А костры разжигать нельзя, горячей пищи нет, а если особо “повезет”, еще и дождь впридачу. Однако дождь не помеха, ничто не может помешать солдату спать. Он может спать сидя, стоя и даже на ходу на марше. На привале обычно несколько человек собираются вместе, снимают шинели, одну выстилают на землю, другими укрываются и, прижавшись друг к другу, крепко спят. И никто не болел. За годы войны не припомню случая заболевания, даже насморком. Все защитные силы организма мобилизованы – нет места заболеванию. Во время наступления, на марше, немецкая авиация проявляла большую активность, нередко на бреющем полете расстреливала из пулеметов движущуюся колонну. А наша авиация часто даже не появлялась. Редко удавалось видеть воздушные бои, а если они и случались, то немцы в воздухе имели превосходство. Помню, под Вязьмой после налета немецкой авиации на дороге остались сотни убитых и раненых. Мы медленно, с боями продвигались к городу Вязьме. Наша дивизия шла несколько южнее ее, по направлению на Дорогобуж. Правый фланг доходил до окраины Вязьмы. За каждый километр продвижения вперед приходилось платить высокую цену, исчисляемую сотнями убитых и раненых солдат. Казалось, что жизнь потеряла всякую ценность.

Однажды был отдан приказ взять расположенныи на небольшой высоте населенный пункт, /c. 65/ кажется, деревню Гусаки, точно не помню. Трижды в течение трех дней ходили наши бойцы в атаку. На земле еще оставались лежать тела убитых в предыдущие дни. Так деревню взять и не удалось. Бывали случаи, когда солдат по нелепым приказам, необдуманно вели в атаку под прицельным огнем противника. Смоленщина достаточно пропитана солдатской кровью. Не всегда умело, без суворовской хитрости велись наступательныe операции. Было забыто изречение Суворова “Не числом, а умением”. Солдаты в подавляющем большинстве были хорошими, храбрыми людьми. В таких недостатка не было. Страх был у всех. Кажому человеку в разной степени присущ страх смерти. Однако во время боя страх исчезает. Он может быть до или, реже, после боя.

Хорошо запомнился старший лейтенант Володя (фамилии его я не помню), начальник разведки, разумный, высокий, спортивного вида молодой человек. Этот Володя при любых, самых сильных обстрелах никогда не ложился на землю, приговаривая при этом: “Я не буду кланяться немцам”. Находясь в такой момент рядом с ним, было неудобно лежать, прижавшись к земле, в то время как он стоит тут же над тобою. Нас он не осуждал и не пытался перевоспитать. В дальнейшем судьба Володи сложилась печально: он погиб в боях за Смоленск.

Приведу еще один пример бесстрашия. Как сейчас, вижу сидящего на камне и мастерящего мундштук из гильзы во время тяжелого минометно-артилерийского обстрела сержанта Мироненко, совершенно спокойно, безучастно, безо всякой реакции на окружающее занимающегося своим нехитрым делом. Не знаю, была это храбрость или глубокая заторможенность как защитная реакция. По-видимому, в качестве успокаивающего, или как полагалось по старым русским обычаям, солдаты /c. 66/ получали свои знаменитые сто грамм водки. Фактически пили больше, так как погибшие вчера уже не могли выпить сегодня, и это доставалось живым. Тем не менее, на фронте не видел пьяного солдата и пьяниц вообще.

Коль скоро я вспомнил сержанта Мироненко, кратко расскажу о нем. Коренной сибиряк, около сорока лет (мы считали его стариком), учитель средней школы, честный, бережливый, непьющий человек (свои сто грамм отдавал). В его рюкзаке можно было найти все необходимое солдату от иголки с ниткой до сухаря. Солдаты любили его и часто обращались к нему по всяким мелочам. Однажды во время больших изнурительных переходов прямо на марше ему стало плохо, и он внезапно скончался. Мы похоронили его у дороги и даже не смогли сообщить семье точное место захоронения.

8

Только весною, кажется, в марте 1943 года, спустя больше полугода после начала наступления, была взята Вязьма. Был пройден тяжелый путь, чуть больше ста пятидесяти километров. После освобождения Вязьмы на западном фронте наступило затишье. Мы окопались, построили блиндажи в два наката (два ряда бревен сверху), выкопали глубокие траншеи. Немцы заминировали нейтральную зону, на некоторых участках установили колючую проволоку и навесили на нее пустые консервные банки. Создавалось впечатление, что они не собираются уходить из этих мест. Так мы простояли в обороне несколько месяцев. Но назвать это затишьем, конечно, было нельзя.

Артиллерийская дуэль с обеих сторон продолжалась днем и ночью. Это стало неотъемлемой частью фронтовой жизни. А если наступала тишина, /c. 67/ становилось как-то неловко, тревожно, чего-то не хватало, даже трудно было уснуть, Снайперы с обеих сторон были активными. Наши снайперы, особенно девушки, были высокого класса. Я, проходя по траншее, да еще со своим ростом, не всегда пригибался, голова торчала. Если сзади шел Баранников, он рукой толкал мою голову вниз. Как не вспомнить добрым словом этого бывшего вора и хулигана! Спасибо ему, он не раз спасал мне жизнь.

В обороне с ее мнимым затишьем можно было нередко встретиться с совершенно необычными, трудно объяснимыми фронтовыми загадками. Однажды, в один из довольно спокойных дней, ранним утром мне пришлось выехать обследовать водный источник на предмет годности употребления воды в пищу. Я вместе с поваром Ходжаевым на полевой кухне выехали к близлежащей речушке. Дорога была проселочная, наезженная, чистая. Добрались до речки. Вода оказалась вполне годной к употреблению. Ходжаев заполнил кухню водой. Мы сели на облучок (передок) кухни и погнали лошадей. Возвращались домой тем же путем, по старой наезженной дороге, и вдруг — мощный взрыв! Кухня отрывается от передка, взлетает в воздух, ее части разлетаются в разные стороны на десятки метров, а мы с Ходжаевым продолжаем ехать на передке. Испуганные лошади понесли нас с ржанием неизвестно куда. Как это ни странно, но ни мы, ни лошади не пострадали. По-видимому, противотанковая мина, заложенная еще давно на дороге, среагировала на вес заполненной водою кухни. Хорошо то, что хорошо кончается!

А были и иные исходы. У солдат, и не только у них, появились вши, причем, в больших количествах. Мне, как командиру санвзвода батальона, пришлось возглавить борьбу с ними. Мой помощник Баранников где-то раздобыл бочки из-под /c. 68/ бензина. В них грели воду и мылись. Нижнее белье менялось не часто и не регулярно. Его “стерилизовали” сами солдаты: проводили швами белья (где, основном, гнездились насекомые) по горячему металлу бочки – раздавался треск от лопающихся вшей и их яиц.

Как-то мне пришлось мыться с одним офицером в небольшом блиндаже с окошечком. Мы сидели на полке и натирали друг другу спины. Немцы обычно стреляли из орудий по площадям, причем, в определенное время. Недалеко от нашего блиндажка разорвался крупнокалиберный снаряд. Большой осколок с фырканьем влетел в маленькое окошко и почти полностью перебил бедро выше колена сидящему рядом со мной офицеру. После остановки кровотечения, наложения жгута и повязки, он был эвакуирован в полковой медпункт (ПМП). Дальнейшая его судьба мне не известна.

К концу зимы у нас появилась проблема авитаминоза (кровили десны). Пока стояли в обороне, у нас была возможность бороться с этим. В больших бочках настаивали нарезанную хвою. Солдаты неохотно пили эту горькую жижицу, но все же пили. Несколько позже солдаты стали болеть куриной слепотой. Многие в сумерки перестали видеть. От нашего союзника – Америки начали поступать витамины, в частности, витамин А в каплях, что прекратило эту болезнь, почти эпидемию.

Время шло, проходили дни и месяцы, уже приближалось лето. Мы стояли на старых обжитых позициях. Шла обычная позиционная война. Установились и довольно размеренная лагерная жизнь, и стабильный распорядок дня. Мы хорошо изучили окружающую местность, все лесные дорожки и троинки, даже нашли земляничную поляну, где обирали землянику, еще не успевшую созреть. Но война не давала о себе забывать. Лениво /c. 69/ постреливали с той и с другой стороны, чтобы противник знал и помнил, что война продолжается.

Животные и птицы, во множестве обитавшие в этих местах, “эвакуировались”, как и люди, куда-то подальше. Жизнь несовместима с войной! Вместо пения лесных птиц однажды к нам прямо на передовую приехали артисты и исполняли новые, военного времени, песни и читали стихи. Тогда мы впервые услышали песню Алексея Суркова “Огонек” – “На позицию девушка провожала бойца…”, песни “Бьется в тесной печурке огонь…” “Синий платочек” и стихотворение Константина Симонова “Жди меня”. Концерт был большим событием для солдат. Ввиду опасности обстрела артисты работали без микрофонов (а может быть, тогда они еще не существовали). Мы услышали и увидели живых людей в гражданской одежде, от чего давно отвыкли. Песни были мелодичными, лиричными, они были близки солдатам и тронули их сердца. Как важно искусство, даже на войне.

9

Мы продолжали стоять в обороне, занимая прежние позиции. Было достаточно времени для обучения личного состава самопомощи и взаимопомощи, чем мы и занимались. Газеты до нас доходили редко, так как обычно они использовались еще до прочтения на самокрутки с махоркой. О зверствах фашистов в Европе и на захваченных советских территориях солдаты на фронте знали далеко не всё. Многое просто скрывалось, извращалось, окрашивалось в мягкие тона. Почти ничего не сообщалось о зверствах, учиненных над евреями, о нечеловеческих планах Гитлера “окончательного решения еврейского вопроса”. Само слово «еврей» было под негласным запретом и заменялось /c. 70/ какими-то синонимами. Мы тогда еще не знали о лагерях смерти Освенцим, Майданек и других. Значительно позже стало известно, с какой изуверской жестокостью были уничтожены евреи в Бабьем Яру. Ведь только в мае 1941 года я ходил по дорожкам этого Яра, где цвели цветы и пело множество птиц. Это было райское место, созданное Б-гом для жизни, а не для смерти.

Мы знали мало, но и этого было достаточно, чтобы понять, как немцы, наследники Гете и Бетховена, превратились в кровожадных животных. Было ясно, что такое зло надо вырывать с корнем. На нашем участке фронта стояла тишина. Совсем как назвал один из своих романов Эрих-Мария Ремарк, — “На Западном фронте без перемен”. В воздухе, однако, чувствовалось какое-то напряжение, ожидание чего-то. Командование не все знало о состоянии противника. За время длительной обороны немцы успели сильно укрепить свои позиции. Нужен был “язык”, который мог бы помочь раскрыть многое неизвестное.

На операции по захвату “языка” обычно направляли только добровольцев. Желающих участвовать в этой операции оказалось довольно много. Была отобрана группа из пяти человек, в которую вошел и я. Я оказался в этой группе совсем не случайно. Мотивом, побудившим меня пойти на это рискованное дело, была месть за отца. Несколько недель назад я отправил письмо своим землякам с просьбой сообщить о судьбе отца и только накануне получил ответ, что мой отец расстрелян немецкими оккупантами в сентябре 1941 года. Хотя в этом сообщении ничего нового для меня не было, но слово “расстрелян” звучало и не укладывалось у меня в голове не только тогда, но и сегодня. Помню тот день, как сейчас. Я безучастно бродил по открытым местам и даже по брустверу траншеи, где обычно стреляли. Но стрельба прекращалась, как будто невидимая /c. 71/ рука отводила от меня опасность. Как раз в эти минуты я без колебания принял решение участвовать в группе по захвату “языка”. Подвернулся удобный случай отомстить!

Группа собралась молодая, надежная, с ней можно было идти в бой. В ее составе один сапер, в обязанность которого входило разминировать проход, затем ожидать нашего возвращениия в нейтральной зоне и прикрывать отход. Я — медицинский работник, всегда нужный в таких ситуациях. Остальные три человека — группа захвата. Из всех пятерых запомнилась только одна фамилия старшины Щербатова, командира группы.

Подготовка операции была рассчитана на 7-10 дней. Нас освободили от всех обязанностей, собрали в один блиндаж, хорошо кормили и обучали специальным приемам. Запомнилось одно тренировочное занятие, которое могло бы закончиться трагедией. Нам была поставлена задача захватить своего часового, охранявшего одиночное орудие в соседней части. На карте был очерчен круг большого радиуса, где могли находиться часовой и орудие. Мы вышли после захода солнца по незнакомой проселочной дороге, пользуясь картой и компасом.

Больше чем через час с трудом обнаружили орудие и часового. Незаметно подобрались к нему на расстояние броска и, когда часовой присел на пень, к нему подскочили трое. Один закрыл ему кляпом рот, два других уложили на землю, завернули в плащ-палатку и потащили в ближайшую воронку. Один из нас (сапер) остался охранять орудие. Схваченный солдат принял нас за немцев, у него развилась стрессовая (нервная) реакция. Пришлось долго его успокаивать и доказывать, что мы не немцы. Он дрожал и заикался, но потом отошел и успокоился.

Ходить за “языком” – опасное, тяжелое испытание. Несколько дней подряд мы пробирались в нейтральную зону, лежали там часами, изучали /c. 72/ местность и распорядок дня немцев. Спереди тянулась длинная насыпь недостроенной железной дороги, до и после которой местность была заминирована. Затем шло заграждение из колючей проволоки с навешанными на ней консервными банками (к сожалению, банки были замечены нами с опозданием). За насыпью местность не просматривалась, но мы знали, что там были немецкие блиндажи и окопы. Иногда слышалась немецкая речь и игра на губной гармошке.

Наконец наступил день операции. Мы получили последние указания начальника разведки и напутствие командира полка. Я не из храброго десятка, но в группу вписался хорошо. Мой страх был где-то глубоко и, по-видимому, не замечался окружающими. По-настоящему страшно было до операции, а во время нее страх ушел, да и времени на него не оставалось. Сегодня, спустя шестьдесят лет, даже самому не верится, что это на самом деле было. Большие дела надо делать в юности, ничего не оставляя на потом.

Глубокой ночью, в полной темноте и тишине, мы покидали наш передний край. Когда мы выходили из траншеи, нам казалось, что выходим в открытый космос, хоть тогда еще такого понятия не существовало. Оставшиеся в траншее тепло провожали нас, крепко пожимали руки и желали благополучного возвращения, конечно, с хорошим “языком”. Через минуту мы оказались одни, двигаясь ползком друг за другом, цепочкой. Сапер уже сделал свое дело. Он еще несколько дней назад начал разминировать проход, а сегодня фактически только проверял свою работу. Мы медленно и беззвучно продвигались вперед. Все шло по намеченному плану. Кругом полнейшая тишина. Казалось, ничто не предвещало неприятности, но… допущенная нами маленькая оплошность нарушила наши надежды. В жизни это случается. Не всегда мелочь соответствует по значимости своей величине. В эру /c. 73/ отсутствия антибиотиков фурункул носа или верхней губы мог привести к смерти. Так композитор Скрябин в апреле 1915 года погиб от инфицированной царапины, полученной при бритье.

Но вернемся к “нашим баранам”. Мы благополучно перебрались через железнодорохную насыпь, доползли до проволочного заграждения, сапер начал в темноте резать проволоку, и тут раздался предательский звон висящих на ней консервных банок. Казалось, звонят колокола. Появились осветительные ракеты. Наша маленькая группка людей, плотно прижавшаяся к земле, лежала, ярко освещенная, как будто для всеобщего обозрения. Хотелось сжаться, сократиться в размере, зарыться в землю и стать невидимыми. Но было уже поздно, мы были обнаружены, хотя точного места нашего расположения немцы все-таки не знали.

Мы начали отход и успели перевалить через насыпь, что нас и спасло. Был открыт ураганный огонь из всех видов оружия, включая артиллерию. Стреляли не по нам, а куда-то за нами, с целью не дать нам уйти. Наши ответили мощным огнем по действующим огневым точкам противника. К счастью (даже в такой ситуации бывает счастье), немцы из-за насыпи не могли нас видеть. Кроме того, было еще темно. Мы отходили назад по старой тропе. Когда стали подползать к нашей траншее, обнаружили отсутствие старшины Щербатого — он полз последним. Не медля, повернули назад и обнаружили его, окровавленного, раненного в ногу. Только в траншее удалось оказать ему настоящую первую помощь и затем эвакуировать. Уже из тылового госпиталя мы получили сообщение, что он жив.

Хотя задание осталось невыполненным, но благодаря этой операции были обнаружены новые огневые точки противника, что в какой-то мере прояснило ситуацию, за что каждый из группы, в том числе и я, был награжден медалью “За отвагу”. /c. 74/

10

В течение следующих нескольких дней на переднем крае стало тесно: прибывала техника и новые части. Вскоре пустых мест не осталось, были заняты все свободные ниши. Вблизи от нас разместилась батарея “катюш”, а рядом с ней, в лесу, лежали штабеля длинных ее снарядов. Всё окапывалось, погружалось в землю.

Командиры “катюш” часто заходили к нам в блиндаж в гости (своего блиндажа у них еще не было) — пили чай, иногда водку, балагурили. Немцы чувствовали, что у нас что-то происходит: над нашими позициями стали часто появляться их самолеты-разведчики типа “Фокке-Вульф”, прозванные за их форму “Рама”. Эти же самолеты корректировали стрельбу своей артиллерии. Наши позиции стали чаще и интенсивнее обстреливаться.

Однажды днем, в солнечную ясную погоду, во время полета разведчика немцы начали обстрел батареи “катюш”, хотя с этого места “катюши” никогда еще не вели огонь и засечь батарею было невозможно. Вероятнее всего, самолет-разведчик обнаружил и корректировал огонь по батарее. Один из немецких снарядов попал в штабель боеприпасов “катюш”. Ящики, а затем и сами снаряды, загорелись. Раскаленные до красна длинные снаряды хаотически расползались, как змеи, по земле в разные стороны, а некоторые из них без траекторий полета с фырканьем поднимались в воздух, а затем падали где-то вблизи, к счастью, не взрываясь, так как были без взрывателей. Обошлось без жертв, но картина была совершенно необычно-сказочной, хорошо запомнившейся.

Все было готово к наступлению. После артиллерийской подготовки немецкая оборона была прорвана, началось долгожданное движение вперед. В первые дни двигались довольно быстро, преследуя /c. 75/ противника. Немцы, хотя и стремились, но не смогли оторваться от нас. Мы шли по пятам. Однако днем позже им это все-таки удалось. И это дало возможность немецкой авиации бомбить и обстреливать наши движущиеся передовые части. Скоро мы это почувствовали. К сожалению, наша авиация не проявляла должной активности и редко оказывала достойное сопротивление. Не часто нам удавалось видеть воздушные бои. Были случаи, когда наши самолеты просто покидали поле боя, ретировались.

Немецкие самолеты, пролетая на бреющем полете над нашими колоннами, расстреливали их в упор. Часто они гонялись за небольшими группами и даже за одиночными солдатами. После такого налета на дороге и вокруг нее оставали десятки убитых и еще больше раненых. У каждого куста и бугра кто-то шевелился и стонал. Мы не успевали оказывать первую помощь. Сами раненые помогали себе и друг другу, накладывая имеющиеся у них индивидуальные пакеты первой помощи.

После оказания помощи раненых собирали в одно место и попутным транспортом отправляли в тыл. Нередко немецкие самолеты обстреливали группы собранных для эвакуации тяжелораненых беспомощных людей, грубо нарушая международные законы неприкосновенности раненых.

Еще в школе мы хорошо усвоили, что наша авиация лучшая в мире. Сколько было сложено песен о летчиках! Как мы хорошо знали Чкалова, Белякова, Байдукова, Коккинаки, женщин-летчиц Осипенко, Гризодубову, Раскову и других. Как мы верили мощь нашей авиации. А что увидели на деле? Нашу беспомощность, господство в воздухе немецкой авиации, особенно, в первый период войны.

Кроме немецкой авиации нашему наступлению мешало отсутствие дорог или плохие дороги. Удивительно, как эта деталь вошла в быт и стала/c. 76/ неотъемлемой частью русского пейзажа. Еще Гоголь писал о двух бичах России — бездорожье и пьянстве. А Наполеон добавил: “Три майских дождя – и Россия непобедима”. Отсутствие дорог, болота, непролазная грязь, множество больших и малых водных преград мешали быстрому продвижению вперед. Вся полковая техника и обоз передвигались на лошадях. Застрявшие в грязи повозки и другая техника вытаскивались солдатскими руками.

Но русский солдат пройдет даже там, где только птица может пролететь. Это правда, я этому свидетель. Мы медленно двигались вперед. Скорость нашего продвижения зависела от состояния дорог и сопротивления противника. А сопротивлялись немцы яростно, как будто они оставляли свою землю. Они минировали дороги, на возвышенностях оставляли пулеметы с власовскими пулеметчиками (власовцы — это предатели, перешедшие на сторону немцев; у нас в полку было несколько случаев перехода на сторону врага). Иногда один такой пулемет надолго задерживал продвижение колонны наших войск. Много солдат погибло на дорогах Смоленщины. Каждый шаг вперед обходился дорого.

В районе Дорогобужа в один из удачных наступательных дней наш полк быстро продвинулся вперед и оторвался от своего обоза. Продукты питания остались далеко позади. После полудня мы, уставшие и голодные, остановились в лесу на привал. Каждый лег, где стоял, на мокрой траве в ожидании пищи. Вскоре возле полевой кухни образовалась очередь голодных солдат. Каждому было налитo пo пoлкoтелка какой-то теплой мутной жидкости без единой крупинки. Это была просто вода, кипятившаяся в котле, в котором когда-то варился суп. Получив свой, будем называть его, суп, я пошел его кушать и… по закону подлости споткнулся о корень дерева. Котелок выпал из рук, а суп, конечно, разлился. Было очень обидно. От /c. 77/ огорчения бросил котелок на землю, сел на пенек с тяжелыми мыслями.

Всю эту картину видели мои солдаты. Спустя час, а может, и более, ко мне подошел Баранников. Он принес большой кусок хорошо пахнущего аппетитного мяса и сказал: “Попробуйте, товарищ лейтенант, и отгадайте, что это”. Я, конечно, не отказался. Мясо оказалось вкусное, мягкое, сочное, напоминающее шашлык. А вот что это, не угадал, да и трудно было догадаться. Оказалось, что это еж, поджаренный на костре. Я уже который раз вспоминаю этого доброго человека, моего помощника Баранникова, бывшего вора, арестанта.

Несколько слов о солдатской пище, Кормили нас довольно однообразно. Преимущественно кашами и супами из концентратов, сухарями. Но бывали дни, особенно в наступлении, голодные. Нередко выручала конина – мясо раненых или убитых лошадей. Здесь уместно вспомнить римских легионеров, завоевавших полмира. Они всегда имели в вещевом мешке лепешку, изюм и сушеные оливы. У нас же, в лучшем случае, были сухари. Примерно с конца 1943 года, когда стала поступать американская помощь по ленд-лизу (автомашины-студeбеккеры и другая военная техника, сигареты, свиная тушенка и многое другое), наше питание улучшилось.

11

С тяжелыми боями мы продвигались к Смоленску. Уже позади остались Дорогобуж, Сафоново, Ярцево. Предстояло преодолеть трудную водную преграду – Соловьевскую переправу у деревни Соловьево. Это было несколько выше места впадения реки Вопь в истоки Днепра. Хотя река Вопь не такая уж широкая, но ее заболоченные берега осложняли форсирование самой реки. Кроме того, /c. 78/ немцы укрепили этот район: заминировали все подходы, установили орудия на прямую наводку, пристреляли цели и надеялись здесь остановить наше наступление.

В этом месте был жаркий скоротечный бой. Обе стороны понесли большие потери. Несмотря на шквальный огонь и потери, взвод наших солдат сумел переправиться на другую сторону реки, захватив плацдарм, который удерживал до конца, до подхода подкрепления. К вечеру плацдарм был расширен, а утром началось общее наступление. Вытаскивая с поля боя раненых, погибли три моих санитара. Мой помощник командира взвода Баранников получил легкое касательное ранение в коленную чашечку и был отправлен в госпиталь для легкораненых, откуда через неделю вернулся в строй.

Чем ближе мы подходили к Смоленску, тем более возрастало немецкое сопротивление. От Москвы до Смоленска 419 километров. На преодоление этого пути у нас ушел целый год! Это было время, когда армия училась наступать, когда в хаосе рождались ростки надежды, когда начало возвращаться чувство собственного достоинства солдата, потерянное в период беспорядочного отступления 1941 года. За это время в нашем третьем стрелковом батальоне почти полностью сменился состав: многие погибли, а тяжелораненые уже не могли вернуться в строй.

Старослужащих, т.е. тех, с кем начали бои еще под Можайском, в батальоне осталось совсем немного. Поступало пополнение необстрелянных, еще не нюхавших пороха солдат. Зато возвращающиеся из госпиталей после ранения солдаты высоко ценились. Они являлись катализатором будущих наступательных боев. Они учили и были примером для молодых солдат. Возвращавшиеся в строй раненые, а их было сотни тысяч, сыграли одну из главнейших ролей в победе. /c. 79/

Немцы медленно отступали, неохотно возвращая захваченные земли Смоленщины. Освобожденные районы были совершенно разрушены и обезлюжены, деревни сожжены. Тысячи людей, особенно молодых, были угнаны в Германию на рабские работы. Для разрушения железных дорог немцы привозили из Германии специальные машины, режущие шпалы, а рельсы взрывали. Значит, они давно планировали отступление. Глядя на это, было горько и обидно за страну и правительство, которое так умело долгие годы обманывало свой народ, внушая ему миф о непобедимости и нерушимости Страны Советов. Картины освобожденных районов являлись лучшей агитацией для солдат, которые рвались в бой, чтобы скорее освободить то, что было еще оккупировано, и отомстить. Но было и другое: немцы разбрасывали листовки с призывами переходить к ним, захватив с собою винтовку и котелок. Находились и такие, которые охотно на это шли. К сожалению, такой случай был у меня во взводе: однажды утром недосчитался одного котелка, винтовки и солдата. Долгие годы помнил его фамилию и даже лицо.

Мы медленно продвигались к Смоленску. Стало ясно, что враг уже не тот, и мы стали другими. Мы стали опытнее, у нас появилась уверенность, а главное, мы поняли, что немцы могут быть побеждены. Где-то вдали замаячили, правда, еще неясные, контуры победы. Однако немцы продолжали оказывать сильное сопротивление. Они господствовали в воздухе, расстреливая оттуда наши движущиеся колонны, а наши самолеты по-пережнему либо отсутствовали, либо появлялись, когда уже было поздно.

На подступах к Смоленску немцы заранее построили глубокую линию обороны с минными полями и долговременными огневыми точками (ДОТ). /c. 80/

Обычно в этих дотах сидели власовцы (русские пленные) и яростно сопротивлялись, отстреливаясь по последнего патрона, зная, что в будущем ответят за свое предательство. Несмотря на сопротивление, после мощной артиллерийской подготовки и воздушных налетов, особенно ночных бомбардировщиков, знаменитых У-2 (говорят, что их пилотировали женщины), оборона противника была прорвана. Наша 312-я дивизия наступала на северных окраинах древнего Смоленска. Город после тяжелых двухмесячных боев был оставлен еще осенью 1941 года и в течение двух лет был оккупирован фашистами. Освободили его наши войска, в том числе 312-я стрелковая дивизия, в сентябре 1943 года. Нас встретили страшные разрушения – руины и пепелища.

Много здесь было пролито крови, погибли тысячи людей, и не всегда потери были оправданы. Помню, писарь батальона составил длинный список погибших для отправления “похоронок” на родину. Погибли и три моих товарища. Командир взвода разведки Караулов, награжденный и постоянно носивший на груди два ордена Красной Звезды, погиб, когда однажды “катюши” по ошибке обстреляли наши передовые позиции, — эти ордена были вдавлены в его грудь. Погиб младший лейтенант Голдин, прослуживший в части только полгода. Погиб старший лейтенант Володя Федосов, удивительно бесстрашный человек, неоднократно руководивший операциями разведки боем, приводивший пленных немцев и добывавший ценные сведения.

У Смоленска мы задержались недолго. Наступление продолжалось, наш путь лежал к границам Белоруссии. Как раз в это время, уже далеко за Смоленском, я был легко ранен мелкими осколками в ноги. Неделю провел в госпитале для легкораненых и возвратился в строй, в свою дивизию, но уже в другой полк – 859-й артиллерийский полк, на должность фельдшера дивизиона. /c. 81/

Приближаясь к Белоруссии, я надеялся освобождать родные места, войти в свой дом, увидеть отца – вдруг свершится чудо и он встретит меня у крыльца, как это было раньше, когда возвращался из школы! Но чуда не свершилось. На подходе к границе, вблизи реки Березины, нашу дивизию остановили, сняли с передовых позиций и пешим ходом направили на север, в район Великих Лук. Люди были были измотаны предыдущими боями за Смоленск. От дивизии остались только тыловые службы, обоз, очень поредевший личный состав да номер. Она нуждалась в пополнении материальной части, в пополнении людьми, а главное, в отдыхе. В сушествующем положении она не могла быть использована в боях. Это, по-видимому, и явилось причиной изменения маршрута. Предстоял длинный, тяжелый трехсоткилометровый пеший путь. Наступила глубокая осень, холода – вечером подмерзает, а утром тает, дороги становятся малопроходимыми или совсем непроходимыми.

12

Моя служба продолжалась в новой части. Это была артиллерия, бог войны – не пехота. Народ здесь был более грамотный. Даже мат был другой. Нельзя сказать, что он был более интеллигентным, но звучал как-то мягче, не застревал в ухе. Я прибыл туда с некоторой опаской, хотя был ужо не новичок, а стреляный воробей. Появились новые заботы – знакомство с людьми и окружающей обстановкой. Надо было хоть поверхностно узнать разницу между пушкой и гаубицей. Служить мне стало легче: если в стрелковом батальоне я командовал взводом, то здесь в дивизионе в моем подчинении было только четыре помощника – один санитарный инструктор работал непосредственно со /c. 82/ мною, а трое остальных – в батареях, в каждой по одному человеку. Дивизион состоял из трех батарей — две батареи 76-миллиметровых пушек и одна 122-миллиметровых гаубиц. Артиллерия передвигалась на конной тяге. Только через год, когда получили американские студебеккеры, мы сменили лошадей на машины.

Самое главное, что я нашел на новом месте среди пушек и лошадей, это человека. Казалось бы, вокруг нас много разных людей, как хороших, так и плохих. Но найти такого, с которым не страшно ходить в разведку или доверить сокровенные мысли, совсем не просто. А я нашел. Прямо в первый день, при первой же встрече. Это был Дмитрий Федорович Погалеев. Я его называю по имени и отчеству, так как тогда считал его “старым”. Ему было сорок лет.

Дмитрий Федорович окончил два факультета университета, был всесторонне развитым, умным человеком, хорошо пел и понимал музыку. Кроме того, он был начальником штаба дивизиона и моим непосредственным начальником. Мне повезло: с ним было интересно и поучительно.

На следующий день после этого знакомства, рано утром, наш 859-й артиллерийский полк в составе 312-й стрелковой дивизии начал движение на север в направлении Великих Лук.

Вначале мы не понимали смысла нашего движения на север. Потом стало ясно, что нас используют как приманку, как манекенов, для создания видимости того, что где-то что-то готовится. Наши колонны передвигались не по ночам, а днем, без соблюдения маскировки, на виду у противника.

Наступила зима, декабрьские морозы, земля уже успела покрыться толстым слоем снега. Мороз в походе был нашим союзником, дороги стали проходимыми, лошади легко справлялись с перевозкой /c. 83/ тяжелых орудий. Но солдатам на привале, чтобы лечь спать, приходилось разгребать снег, стелить шинели и укрываться оставшимися шинелями. Спали крепко. Солдаты ухитрялись спать даже на ходу при переходах, держась за повозку. Но утром при подъеме трудно было разогнуть ноги в коленях, требовалась разминка.

Помню, однажды после длительного перехода в морозный день, уже вечерело, и вдруг вдали мы увидели большой дом. Обрадовались, ускорили шаг в надежде там переночевать. Но места там не оказалось. Даже переступить через порог не удалось — все было заполнено солдатами из соседних частей. Мы с сожалением ушли от этого “теплого” дома. В нескольких сотнях метров от него облюбовали уютное место среди кустов, защищенное от ветра, разгребли снег и по старой схеме легли спать.

Рано утром, когда солнце только начало всходить, его первые лучи, падая на чистый снег, преломляясь, образовывали крошечные изумительные радуги. Нарушил эту тишину и утреннюю зимнюю красоту мощный взрыв. Уютный теплый дом, где отдыхали усталые солдаты, вмиг превратился в ничто, и конечно, его обитатели провели в нем последнюю ночь своей короткой, только еще начавшейся жизни. Говорят, человек — это целый мир. Сколько миров ушло, не познав жизни, за один миг!

А мы, уже привыкшие к таким эпизодам, погоревали, позавтракали и продолжили свой путь на север. Двигались медленно, с частыми привалами. Усталость накапливалась, и ночи отдыха на снегу было недостаточно. Уже отсчитывали последние километры Смоленщины, впереди лежала псковская земля. Что она готовила нам?

Пройдя такие большие расстояния, мы редко встречали жилье и людей. А если встречали, то обычно это были разрушенные или сожженные деревни, а люди имели жалкий вид. Но все же по /c. 84/ сравнению со Смоленщиной пейзаж изменился.

Разрушений стало меньше. Видно было, что фашисты еще не успели завершить свое гнусное дело. Стало светлее и легче на душе.

Очень украшали пейзаж множество озер и рек, о тому же богатых рыбой. К нашему весьма скудному и однообразному солдатскому рациону рыба была весомой добавкой. Помнится аппетитная солдатская уха. И хоть варилась она без лаврового листа, перца и картофеля, но ценилась выше, чем послевоенная, готовившаяся по всем правилам кулинарного искусства. Рыбу ловили варварским способом: в озеро бросали гранату, и она, оглушенная, всплывала брюхом кверху. Оставалось только ее собрать, почистить, и — в котел. После надоевших пшенной каши и горохового супа из концентрата рыбные деликатесы были оценены по достоинству.

Наступил долгожданный отдых, но длился он недолго, около недели. За это время мы переформировались, получили пополнение людьми и материальной частью. Все, что имеет начало, имеет и конец. Кончился и наш отдых. Нас перевели на передний край. Мы заняли исходную позицию в районе крупных населенных пунктов Невеля и Пустошки. Спустя несколько дней, после разведывательной операции, в коротком бою взяли Пустошку.

Наши потери были незначительными, но, к несчастью, здесь было захвачено большое количество алкоголя и продовольствия. Солдаты не могли себе отказать в удовольствии выпить. Немцы воспользовались этим и контрударом выбили нас из Пустошки. Так она переходила из рук в руки несколько раз. В одном из боев немцы почти отрезали передовой наблюдательный пункт (ПНП). Осталась только узкая полоска, по которой /c. 85/ проходила линия связи со штабом дивизии. На ПНП находилось несколько раненых.

Мне с санинструктором пришлось под сильным минометно-артиллерийским огнем, держась за провод линии связи, ползти к ним. К счастью, удачно доползли до места, оказали необходимую помощь и эвакуировали их. Это была трудная и опасная работа.

Вскоре фашисты были отогнаны далеко за Пустошку к границам Латвии, а нас решили использовать в совершенно другом месте Псковщины. Ночью погрузили в товарные вагоны и отправили на юг. Путь, который мы еще недавно прошли пешком, обратно уже совершали на поезде. К тому времени разрушенные железные дороги были уже восстановлены, благодаря тому, что сразу за наступающими войсками двигались бригады ремонтников и быстро их восставливали.

Поезд тянулся медленно, без расписания, часто останавливался там, где машинист считал нужным остановиться для заправки паровоза дровами и водой. Мы находились в пути около двух суток. Позади уже осталась Смоленская область, мы вступили на Брянщину с ее знаменитыми Брянскими лесами. Было раннее утро, тишина, только дятел своим стуком и пение птиц нарушали ее. Лес стоял торжественно, не шевелясь, близко примыкая к железнодорожному полотну. Сосновый аромат разливался повсюду, даже проникал в наш вагон со спертым ночным солдатским запахом.

В этом прекрасном месте поступила команда разгружаться. Быстро разгрузились и направились к ближайшей опушке леса. Железнодорожный состав опустел, там осталась только группа для заготовки дров. Собрались завтракать. Вдруг в небе появился самолет-разведчик “Фокке-вульф”. /c. 86/ Он казался живым всевидящим существом и обычно появлялся тогда и там, где его особенно не ждапи. Сейчас он появился, можно сказать, с опозданием на один час, так как мы успели выгрузиться и были уже в лесу.

Вскоре в небе послышался гул, и тут же мы увидели группу “юнкерсов”, деловито и беспрепятственно идущих на бомбежку нашего эшелона. Увидев, что он пустой, они стали бомбить и обстреливать окружающий лес. Несколько бомб упало рядом с нами, а одна из них совсем близко, у лафета гаубицы. Она врезалась глубоко в землю, но не взорвалась. На войне нередко бывают чудеса, но с разными знаками – с плюсом или с минусом. В этом случае нам здорово повезло — выпало чудо с плюсом.

Железнодорожный состав был почти полностью разрушен. Наши потери были относительно невелики. В основном были ранены солдаты, оставшиеся у вагонов. Немецкие самолеты отбомбились, как на учении, и безнаказанно ушли, наша “прославленная авиация” так и не появилась. Сколько песен спето, сколько стихов и прозы написано во славу авиации и летчиков! По количеству самолетов Красная Армия превосходила германскую. Еще до войны 1939-1940 гг. Союз выпускал 900-950 самолетов в месяц, ас 1 января 1939 г. по 22 июня 1941 г. армия получила 17.745 самолетов (из воспоминаний маршала Жукова). В 1943-44 гг. мы значительно превосходили по выпуску военной техники, в том числе самолетов, Германию. Но это были только сухие цифры, а в воздухе превосходство оставалось за ними. Такое положение – наша незащищенность в воздухе — продолжалось еще долго.

Уже не помню, сколько дней мы пробыли в брянском лесу, сколько успели подышать прекрасным сосновым воздухом, но это длилось недолго. /c. 87/

Совсем не улавливаю смысла нашего пребывани в этих местах, так как после ремонта дороги были подогнаны новые товарные эшелоны, куда мы ночью погрузились и направились на юго-запад. Двигались медленно, больше ночью, останавливались у леса или на перегонах. Запомнилась на станции Малин, что совсем близко от того места (примерно 300 километров), где я принялось свое первое боевое крещение в далеком июле 1941 года у реки Ирпень под Киевом.

Здесь, на станции Малин, повторился вариант, такой, как был на Брянщине: появился самолет-разведчик и в сопровождении истребителей-бомбардировщиков, которые тут же начали обстрел и бомбардировку станции. Мы еще не успели выйти из вагонов, а бомбить и обстреливать уже начали. Пострадал не только наш, но и соседние эшелоны, было много раненых и погибших. Как только немецкие самолеты скрылись, появились наши, но было уже поздно. Нам осталось только похоронить убитых и после оказания помощи эвакуировать раненых.

С тех пор как мы покинули Псковщину, проехали Смоленскую, Брянскую области и часть Украины, прошло много времени. Фронт переместился далеко на запад и остановился где-то в западных районах Белоруссии и Украины. Пришлось догонять его уже на поезде. Погрузились в эшелон на станции Малин и двинулись на запад в направлении Сарны-Ковель. Не доезжая до Ковеля, разгрузились. С этих мест начался длинный пеший путь к главной цели – Берлину.

Мы заняли позицию во втором эшелоне. Передний край находился на расстоянии пяти-шести километров от нас. После прошедших боев казалось, что мы не на войне, а на отдыхе. Правда снаряды и самолеты долетали до нас, но это были исключения, а не правило. /c. 88/

13

В это время по распоряжению штаба полка я был направлен в город Пинск для набора нового пополнения солдат. От Пинска до Калинковичей рукой подать – всего несколько часов езды. Я охотно взялся за это задание, тем более что согласовал с начальником штаба дивизиона вопрос о посещении мною Калинковичей. Меня сопровождал молодой симпатичный солдат Миша (фамилию его не помню). Нам выдали сухим пайком продукты на неделю – хлеб, консервы, сгущенное молоко – и талоны, по которым можно было получать горячее питание на станциях. В Ковеле мы забрались в пустой товарняк, следующий маршрутом Пинск-Калинковичи с пересадкой в Бресте. В течение часа наш вагон был заполнен людьми с мешками настолько, что сидели на полу и стояли, плотно прижавшись друг к другу, так, что оставалось только место для движения грудной клетки, то есть дыхания.

А воздух в вагоне стоял такой, что легкие отказывались впускать его вовнутрь. Мы, хоть и медленно, все же двигались. Путь в Калинковичи оказался трудным и долгим – вместо нескольких часов это заняло двое суток. За время поездки мы увидели, как обнищал народ: ехали грязные, голодные, одетые в лохмотья люди. Они разъезжали по деревням в поисках продуктов питания. Наш вещмешок мы охраняли как большую драгоценность, хотя больше половины его содержимого уже было роздано или съедено.

Еще затемно поезд прибыл в Калинковичи. С трудом выбрались из душного, отдающего “широкой гаммой” запахов вагона. Живительный родной воздух быстро оказал свое благотворное воздействие. Со станции до города шли пешком. Я не верил /c. 89/ своим глазам: город стал чужим, незнакомые улицы стали уже, дома уменьшились в размерах, вросли в землю, покосились и обветшали. Я не был здесь чуть больше трех лет. Раньше я знал здесь почти каждого в лицо, а по пути встречались только незнакомые люди. Казалось, я попал в иной мир. Никак не ожидал такого.

Подойдя к своему дому, я долго не решался зайти во двор. Все было знакомо до боли. Наш дом не был разрушен. Он посерел и стоял, как старый памятник. Вот крыльцо со скамеечкой, на которой папа всегда сидел, положив на нее свою ампутированную ногу, рядом стояло высокое дерево, посаженное мною много лет назад, даже скрип калитки остался тем же. Казалось, сейчас выйдет папа и сядет на свое место.

Но это только казалось. Мимо проходили совсем незнакомые люди, звучала речь, уже не содержавшая старого доброго идиш — языка города и нашей улицы. Люди проходили, и снова наступала тишина.

Я упорно стоял, ждал: вдруг прозвучит родная речь. Напрасно… Вместо этого где-то в глубине двора, за домом, услышал режущий звук пилы. Это возвратило меня в реальный мир. Я вошел во двор и увидел незнакомца, пилящего чердачную лестницу на дрова. Мне стало жаль эту лестницу. Как часто я взбирался по ней на чердак. Это была для меня не просто лестница, а близкая старая знакомая из прошлой жизни.

Я стал возражать и доказывать незнакомцу, что он портит чужую вещь, не имея на то право, на что он резко ответил: “У меня ордер на этот дом, и это все мое”. Я молча отошел в сторону, боясь пустить слезу. Вошел в дом, на кухню. Здесь все было знакомо. Стояла большая печь, занимавшая полкухни, старый (молочный) стол, на котором мама делала /c. 90/ фарфл или лапшу, а на дверном косяке нарезаны метки, где каждый год делались новые зарубки, показывающие, на сколько я вырос, и конечно, мезуза. За три последних года я вырос, голова оказалась выше последней метки, но новой зарубки я делать не стал.

Вошедший с улицы незнакомец почувствовал, что я имею какое-то отношение к этому дому, и стал разговаривать совсем другим тоном, расспрашивать, интересоваться мною. Когда он узнал подробности, в конце разговора, я предложил ему в трехдневный срок освободить дом и отремонтировать лестницу. Удивительно, но все мои требования были быстро выполнены. В дом вселилась более нуждающаяся в этом семья. Печальный визит, о котором я долго мечтал, был окончен.

Мы с Мишей бесцельно бродили по городу, я знакомил его с некоторыми достопримечательностями и вдруг (на ловца и зверь бежит!) навстречу идет очень знакомая девушка. Когда она приблизилась, я узнал в ней свою соученицу, с которой учился в одном классе десять лет. Это была Сима Ручаевская. Встреча была теплой и приятной. И конечно, мы получили приют.

Мое появление быстро стало известно тем немногим знакомым, которые оказались на тот момент в городе. Вечером собралось у Муси Пейсахович несколько человек из нашего класса. Кроме Симы и Муси, была еще Соня Маркман, остальных уже не могу припомнить. Пили чай, танцевали под патефон, много говорили. Вспомнили всех погибших и многих из тех, которых судьба разбросала по свету. А также и тех, кто добровольно остался у немцев и верой и правдой служил им. Не называю фамилий, так как точно не могу утверждать факт их участия в злодеяниях. /91/

Возвращаясь с Симой домой, еще не доходя до дому, я вдруг почувствовал себя плохо. Появилась головная боль, озноб, недомогание. Уже лежа в постели, почувствовал, что поднялась температура, даже временами терял сознание. Ночью бредил, что-то кричал. Отец Симы вытащил у меня из-под подушки пистолет и спрятал его, боясь, что я могу в бреду начать стрелять. Под утро мое состояние еще более ухудшилось. Меня отвезли в госпиталь в Мозырь, где диагностировали сыпной тиф.

Состояние оставалось тяжелым, только через неделю появились признаки улучшение. А еще через неделю меня уже выписали, хотя ходить я мог только держась за стенку. В таком состоянии возвратиться в Калинковичи хотя бы для того, чтобы попрощаться со всеми, я физически не мог. Цель моего посещения родины — выяснить подробности судьбы отца – не удалась, о чем я долгие годы сожалел.

Меня отвезли на станцию Мозырь и внесли в вагон. Он был так плотно набит, что сделать какое-либо движение было невозможно. Не раз я в вагоне терял сознание, пока доехал до станции Ковель. Затем на попутных машинах добрался до своей части, которая, к счастью, оставалась на том же месте, где я ее покинул. Я выглядел настолько исхудавшим и измoжденным, что часовой меня не узнал даже после предъявления документов. Только после прихода начальника штаба дивизиона – майора Дмитрия Федоровича Погалеева меня пропустили в часть. Дмитрий Федорович встретил меня как своего блудного сына, ни о чем не расспрашивая. Выделил мне отдельный блиндаж и солдата для ухода за мною. Помню, мне принесли полную пилотку яиц и разные продукты, давно не виданные мною. Я стал есть с отменным аппетитом. /c. 92/

В этот период ко мне часто приходил Дмитрий Федорович. Он много пел, научил меня исполнять сатирическую песенку “Ерцем перцем”, которая прошла со мной через всю жизнь, и даже сейчас я нередко исполняю ее друзьям. В течение недели меня откармливали, развлекали. Это, да плюс моя молодость дали свои результаты. Я выздоровел физически и морально. Недавно пережитое теряло свою остроту, отходило на второй план. Спасибо Дмитрию Федоровичу!

Однако могло быть иначе: посещение Калинковичей не было предусмотрено приказом. Невыполнение задания было чревато серьезными последствиями, вплоть до ревтрибунала. Наказание могло быть более чем серьезным. Сыграл фактор везения, удачливым я, видимо, был парнем! /c. 93/

Окончание следует

Перевод фотографий страниц книги в текст редактора сайта Арона Шустина.

Понравился материал, на подготовку к публикации которого ушло много времени? Тогда не забывайте о важности Поддержки сайта 

Опубликовано 28.04.2019  16:21

An interview with Alla Vainer from Ariel / ראיון עם אלה ויינר מאריאל

 I first heard about Alla several months before the last Israeli municipal elections held on October 30 last year, when paying attention to how the election campaign in Ariel is going. At  the same time we agreed for an interview.
Please tell about your family, your roots.
I was Born in 1984 in Odessa, in the family of Alexander and Lyudmila Safransky. My father is a mechanical engineer by education, a native of Odessa, the son of dentists Arkady and Bella. Grandfather Arkady grew up in Moldavanka in a rather religious Jewish family, he graduated from a Jewish school and, unfortunately, died before I was born. Grandma Bella grew up in a more secular family, repatriated to Israel and retains an excellent sense of humor in her 90s. I wish her many more years and good health.
The grandfather fought against the fascists and had the Order of the Red Star among his awards, reached the Kursk Bulge and was wounded. My grandmother was in the evacuation with her family, and from an early age she worked because she was the eldest daughter in the family.
My mother, a philologist by education, was born in the city of Kramatorsk (Donetsk region) in the family of Victor and Claudia. Mother’s father, grandfather Vitsya, a man of the old school, who fought on the front line, but never boasted of it, worked all of his life on physical jobs, but never complained and always found the strength to play with his grandchildren. Grandma Klava knew firsthand what is dispossession, during the war, participated in the partizan movement and cooked the most delicious borsch in the world. Unfortunately, grandfather Vitya and grandmother Klava are no longer with us.
 
 
                                                                    
With mother Lyuda, Odessa 1985                                       In the Odessa Zoo 1987
After marriage, my mother devoted all of her free time to my education and creating a warm atmosphere in the house. In the early 1990s, my father became involved in business and was a co-founder of a small tar sheets plant. The family has never been rich, rather belonged to the middle class.
 
 

First grade 1991                                    Odessa, Chanuka 1995, Alla is the second from right
 
                                                                                                                                 
The Theater of opera, Odessa 1989, Alla with grandmother Bella Israeli. Independence day 1994
Despite the fact that I was brought up at home before going to school, I grew up to be a very active and sociable child. Easily acquainted with children and loved society. At  preschool age I visited the Studio of Aesthetic Education, from birth I spent a lot of time in the fresh air and, of course, on the sea. At the age of 7 I went to the 1st grade of the 69th school, attended various circles and sections. From the age of 8 I played in the theatrical circle “Fairy Tale” at the Center for Jewish Culture in Odessa. The family honored and respected Jewish traditions; not being religious people, my parents always celebrated all Jewish holidays. Therefore, neither the post of Yom Kipur, nor the matzoh on Pesach, nor the apples with honey on Rosh Hashanah, upon their arrival in Israel, were a wonder.
In what year did you end up in Israel, how did life begin in a new country?
 
The parents, Lyuda and Sasha, Bat Yam, 1997
In 1997, the family repatriated to Israel. I was 12 and my parents were 40 years old. We arrived in the city of Bat Yam. A real estate broker brought us to Bat Yam, whom Dad’s brother and my uncle (who came to Israel for a whole 3 years earlier) turned to. The apartment cost 550 dollars a month, for that period it was not cheap at all, and only years later we realized that we paid good money for a “barn” in the Amidar area (where almost all the housing was social). In addition, the broker charged us for each year of the extension of the contract commission in the amount of a monthly fee, and then, after moving out, we found out that he was not a broker, but the landlord of the apartment. This and many other tricks were common in those years.
Mother and father went to the ulpan, but did not finish it, because it was necessary to earn money. I went to school and matured very quickly. My father started having health problems, my mother, who did not work a single day after marriage, went out for cleaning. Father Sasha also worked on clean-ups, as his Hebrew, naturally, was at a very low level. He cleaned in the building of the municipality of Tel Aviv and always laughed, saying that he never thought that after coming to Israel he would immediately get a position at the mayor’s office. And I, who quickly grabbed the language, had to become responsible for my family. After 2 years, my dad was gone, and at 14 I was left alone with my mother Lyuda.
I would like to hear a little about school and about your husband.
 
                                                                                           
With friends from school, Bat Yam, 1998                       Class trip (Ramot high school), 2001
After graduating from junior school, I successfully entered the fairly prestigious High School “Ramot” in Bat Yam and graduated from it in 2003 with a full diploma , passing 5 units of English, Russian, physics and French. After graduating from school, I was called to the army for the border troops and served on the border with Jordan at the checkpoint “Allenby bridge”. In 2005, I was demobilized as a sergeant and in the same year moved with my mother to the city of Ariel, where I entered the university in the economics department.
 
                                             
 
Army service                                                                    Alla receives the rank of sergeant, 2005
 
                                               
 
Alla and Uri, 2004                                                                             Alla and Uri, 2018
 
                                               
 
Elinor, 2009                                                              Uri with the children: Elinor and Lidor, 2016.
 
                                               
 
With children, 2017                                                    Family, 2018.
 
                                              
 
Elinor and Lidor, 2018                          Alla with children and grandmother Bella, 2018
 
 
Alla with her mother Lyuda, 2017
 
                                            
 
Elinor (left) 1st place, 2018              Ariel Competition, 2019
While still a student of the 10th grade, I met Uri Vainer, who served in the Israeli Air Force, and this first love turned into a strong marriage. In 2006, we got married, today we have two wonderful children. The eldest daughter, Elinor, was born in 2009, and the youngest, Lidor, in March 2016. Elinor is our athlete, she has been involved in artistic gymnastics since the age of 2.5, and has often taken first places in competitions in Israel and abroad, including the Israeli Championship. We are very proud of her, and in general, children are the best that we have.
My husband and I both consider it important to receive education and continuous self-development. Therefore, we are eternal students :). In 2008 I received the 1st degree in economics and management. Then Uri went to study engineering as a production engineer. After receiving the first degree, he continued his studies at the second in business management, and today works as a production director at the Spiral enterprise (glass products). I continued my studies at the second academic degree in 2017 and entered the faculty of public administration and political science at Bar-Ilan University.
When and How you start  working in Ariel?
In 2009, I started working in the municipality of Ariel as head of the mayor’s office (then it was the legendary Ron Nachman). In 2013, Ron Nachman died of a serious illness, Eli Shviro became mayor. In 2015, I was appointed head of the department for absorption and public projects. From childhood I was not indifferent to social activities, I was engaged in volunteering since I was 14 years old, I joined a group of volunteers in emergency situations, and always had a clear civil position. With my right-wing views, I immediately joined the IOH ( Israel Our Home ) party after the army, and was its activist in the city, but rather quickly became disillusioned and realized that it was not a liberal and democratic party. It also became clear that where there is naked populism, there will never be real deals. A long period I was without a party, but stayed true to the right views. In 2014, I joined the Likud party and in 2017, together with my colleague, created the movement “Unified Ariel”. The goal of this movement is to increase political activity among the younger generation. There was no thoughts about the political career at the municipal level, but over the years in the municipality, I earned the name of an honest, responsible and not indifferent person. Residents of the city often turned to me with questions that were not directly related to my work, and I always sought to help.
 
After winning the election. In the enter Mayor Eli Shviro
 
 
Eli Shviro with activists. On the wright Isabella Gorbatova, born in Bobruisk, 
In 2018, before the municipal elections, more and more residents of the city, as well as colleagues, began to offer me to try my hand at politics. Upon reflection, I decided to respond, especially by that time I managed to finish the 2nd degree in public administration and political science at Bar-Ilan University. And in the proposal of the mayor to join his team, I saw a chance to reach a new level, get more influence on what is happening in the city, as well as the opportunity to promote more ambitious projects for the development of the city, for the benefit of its residents. So, in the last election in Ariel, I was number 3 in the list of Eli Shviro, besides that I headed his election headquarters. Having won the elections and became a deputy of the City Council, I took under my own responsibility issues of teenagers, youth, pensioners and absorption, and also became a member of the board of directors of the city company Gvanim Ariel.
Tell me a little about the city. How can it, apart from a good climate and that is located three dozen kilometers from Tel Aviv, attract new repatriates?
I can talk about this for a very long time. I fell in love with this city and, like everyone in love, tend to idealize it. But more seriously and briefly, we have an unusual atmosphere, some people are very open and everyone gets along, respects each other, although they belong to different communities. In addition, in Ariel we have a high level of education, lots of circles and urban cultural events for both adults and children, and most importantly – the experience of receiving and integrating new repatriates, accumulated over the years.
But after all, not all was well during the last municipal elections (in the autumn of 2018). Moreover, even after summing up, an appeal was made to the High Court, and repeated elections were held at three polling stations. What would you say about that?
That period was very hard and tense. I headed the campaign headquarters for the first time and ran for the first time. Our cozy town was filled with negativity, and in social networks the activists of some candidates shamelessly vilified their opponents. When the arguments were over, insults were followed and taken over to personal notes. I believed in our victory, we came to it with dignity and deservedly. Unfortunately, not everyone is able to accept defeat, and one of the candidates (from IOH) filed a lawsuit about violations. I will not blame anyone; I want to believe that the cause of it was technical deficiencies ( talking about careless protocol ) that is in the human factor. The only reason for which the mayor Eli Shviro, whose team I belong to, decided to challenge the lawsuit, is to avoid the extra expenses of the state budget. We understood that the victory would be ours, since the people had their say and trusted Eli. And this is what happened. The court decided that re-election was needed, and the results showed that 69% of the voters want to see the current mayor continue as the head of the city. I am most pleased that the elections are over, that we can continue to work and promote new ideas in a pleasant and friendly atmosphere that I love so much in Ariel.
I think Alla set an example of how, after going through the difficulties of repatriation, you can become happy in your personal life, succeed in work and social activities.
Interviewed by Aaron Shustin, Petah Tikva

 

Translation from original in russian by Igor Shustin

***

From founder and administrator of the site: Do not forget about the importance of supporting the site

 45:Published March 31, 2019 21

 =============================================================================
שמעתי לראשונה על אלה כמה חודשים לפני הבחירות המוניציפליות האחרונות שנערכו ב -30 באוקטובר בשנה שעברה, כששמנו דגש על האופן שבו מערכת הבחירות באריאל נערכת. במקביל סיכמנו על ראיון.
 
בבקשה תספרי על המשפחה שלך, השורשים שלך.
נולדתי בשנת 1984 באודסה, במשפחתם של אלכסנדר וליודמילה ספרנסקי. אבא שלי הוא מהנדס מכני בהשכלתו, יליד אודסה, בנם של רופאי השיניים ארקדי ובלה. סבא ארקדי גדל במולדבאנקה במשפחה יהודית דתית, הוא סיים את בית הספר היהודי, ולמרבה הצער נפטר לפני שנולדתי. סבתא בלה גדלה במשפחה חילונית יותר, עלתה לישראל ושומרת על חוש הומור מצוין בשנות ה -90 לחייה. אני מאחלת לה עוד שנים רבות ובריאות טובה.
הסבא נלחם נגד הפאשיסטים והיה לו את מסדר הכוכב האדום בין פרסיו, הגיע לקורסק ונפצע. סבתי היתה בפינוי עם משפחתה, ומגיל צעיר עבדה כי היא הייתה הבת הבכורה במשפחה.
אמי, פילולוגית בהשכלתה, נולדה בעיר קראמטורסק (דונצק) במשפחתם של ויקטור וקלאודיה. אבא של אמא, סבא ויטסיה, איש מהדור הישן, שלחם בקו החזית, אבל מעולם לא התפאר בכך, עבד כל חייו בעבודות פיזיות, אבל מעולם לא התלונן ותמיד מצא את הכוח לשחק עם הנכדים שלו. סבתא קלאווה ידעה ממקור ראשון מהו נישול, בזמן המלחמה, השתתפה בתנועת הפרטיזנים ובישלה את הבורשט הטעים ביותר בעולם. למרבה הצער, סבא ויטסיה וסבתא קלאווה כבר לא איתנו.
                                                          
                          בגן החיות באודסה, 1987                                                            עם אמא ליודמילה, אודסה 1985
לאחר הנישואין הקדישה אמי את כל זמנה הפנוי לחינוך וליצירת אווירה חמה בבית. בתחילת שנות התשעים, אבא שלי היה מעורב בעסקים והיה מייסד שותף של מפעל זפת קטן. המשפחה מעולם לא היתה עשירה, אלא יותר שייכת למעמד הביניים.
                                                  
כיתה א’, 1991                                           אודסה, חנוכה 1995, אלה השניה מצד ימין
                                                                   
בית אופרה, אודסה 1989, אלה עם סבתא בלה                             יום העצמאות של ישראל 1994
למרות שגודלתי בבית לפני שהלכתי לבית הספר, גדלתי להיות ילדה מאוד פעילה וחברותית. הכרתי בקלות ילדים ואהבתי חברה. בגיל הגן ביקרתי בסטודיו לחינוך אסתטי, מלידה ביליתי הרבה זמן באוויר הצח וכמובן בים. בגיל 7 הלכתי לכיתה א ‘של בית ספר מספר 69, השתתפתי בחוגים ובקטעים שונים. מגיל 8 שיחקתי בחוג בתיאטרון “אגדה” במרכז לתרבות יהודית באודסה. המשפחה כיבדה את המסורת היהודית. למרות שהם לא היו אנשים דתיים, הורי תמיד חגגו את כל החגים היהודיים. לכן, הם לא הופתעו עם הגעתם לישראל לא מהצום של יום כיפור, ולא מהמצות של פסח, ולא מהתפוח בדבש בראש השנה.
באיזו שנה הגעת לארץ ואיך התחילו החיים במדינה חדשה?
 
 

הורים ליודה וסשה, בת ים 1997
ב -1997 המשפחה הגיעה ארצה. הייתי בת 12 והורי היו בני 40. הגענו לעיר בת-ים. מתווך נדל”ן הביא אותנו לבת ים, שאחיו של אבא ודודי (שהגיע לישראל 3 שנים לפנינו) פנה אליו. הדירה עלתה 550 דולר לחודש, באותה תקופה זה לא היה זול בכלל, ורק כעבור שנים הבנו ששילמנו כסף טוב על “אסם “באזור של עמידר (שבו כמעט כל הדיור היה חברתי). בנוסף, המתווך גבה מאתנו על כל שנה של הארכת חוזה עמלה בסכום של תשלום חודשי, ורק לאחר מכן, לאחר שעברנו דירה, גילינו שהוא לא היה בכלל מתווך, אלא בעל הדירה. זה ועוד הרבה טריקים היו נפוצים באותן שנים.
אמא ואבא הלכו לאולפן, אבל לא סיימו, כי היה צריך להרוויח כסף. הלכתי לבית הספר והתבגרתי מהר מאוד. לאבא שלי התחילו בעיות בריאותיות, ואמא שלי, שלא עבדה יום אחד אחרי הנישואים, יצאה לעבוד בניקיון. האב סאשה עבד גם בניקיון, שכן העברית שלו, כמובן, היתה ברמה נמוכה מאוד. הוא ניקה בבניין עיריית תל אביב ותמיד צחק ואמר כי מעולם לא חשב שאחרי שיגיע ארצה הוא יתקבל מיד למשרדו של ראש העיר. ואני, שתפסתי במהירות את השפה, נאלצתי להיות אחראית על משפחתי. אחרי שנתיים, אבא שלי נפטר, ובגיל 14 נשארתי לבד עם אמי ליודה.
אני רוצה לשמוע קצת על בית הספר ועל בעלך.
 
 
                                              
עם חברים מבית הספר, בת ים 1998                                      טיול עם הכיתה (תיכון רמות), 2001
לאחר סיום הלימודים בחטיבת הביניים, התקבלתי בהצלחה לבית הספר התיכון “רמות” היוקרתי בבת ים וסיימתי אותו בשנת 2003 עם תעודת בגרות מלאה, עברתי 5 יחידות של אנגלית, רוסית, פיזיקה וצרפתית. לאחר שסיימתי את לימודי בבית הספר, נקראתי לצבא למשמר הגבול ושירתתי על הגבול עם ירדן במחסום “גשר אלנבי”. ב -2005 שוחררתי בדרגת סמלת ובאותה שנה עברתי עם אמי לעיר אריאל, שם התקבלתי לאוניברסיטה למגמת כלכלה.
עוד כשהייתי תלמידת כיתה י ‘, פגשתי את אורי ויינר, ששירת בחיל האוויר הישראלי, והאהבה הראשונה הפכה לנישואים חזקים. ב -2006 התחתנו, היום יש לנו שני ילדים נהדרים. הבת הבכורה, אלינור, נולדה ב -2009, והצעיר ביותר, לידור, במארס 2016. אלינור היא הספורטאית שלנו, היא מתאמנת בהתעמלות אומנותית מגיל 2.5, ולעתים קרובות היא לקחה מקום ראשון בתחרויות בישראל ובחו”ל, כולל אליפות ישראל. אנחנו מאוד גאים בה, ובכלל, הילדים הם הדבר הכי טוב שיש לנו.
                                          
השירות הצבאי                                                                        אלה מקבלת דרגת סמל, 2005
                                             
אלה ואורי 2004                                                                                     אלה ואורי   2018
                                          
אלינור 2009                                                                        אורי והילדים: אלינור ולידור, 2016
                                            
עם הילדים,  2017                                                                               משפחה, 2018
                                          
אלינור ולידור, 2018                              אלה עם הילדים וסבתא בלה, 2018
אלה עם אמא ליודה, 2017
                                                
אלינור (משמאל) במקום הראשון, 2018       תחרות באריאל 2019
בעלי ואני רואים בקבלת חינוך ופיתוח עצמי מתמשך כדבר חשוב ביותר. לכן, אנחנו תלמידים נצחיים :). בשנת 2008 קיבלתי תואר ראשון בכלכלה וניהול. אחר כך אורי למד הנדסה בהנדסת ייצור. לאחר קבלת התואר הראשון, הוא המשיך את לימודיו לתואר השני במנהל עסקים, וכיום עובד כמנהל הפקה במפעל ספירל (מוצרי זכוכית). אני המשכתי את לימודי במכללה האקדמית לתואר שני בשנת 2017 ונכנסתי לפקולטה למינהל ציבורי ומדעי המדינה באוניברסיטת בר-אילן.
מתי ואיך התחלת לעבוד באריאל?
בשנת 2009 התחלתי לעבוד בעיריית אריאל כראש לשכת ראש העיר (אז זה היה רון נחמן האגדי). ב -2013 רון נחמן נפטר ממחלה קשה, אלי שבירו הפך לראש העיר. בשנת 2015 מוניתי לראש המחלקה לקליטה ופרויקטים ציבוריים. מילדותי אף פעם לא הייתי אדישה לפעילות חברתית, התנדבתי מאז גיל 14, הצטרפתי לקבוצת מתנדבים במצבי חירום, ותמיד היתה לי עמדה אזרחית ברורה. עם דעותי הימניות הצטרפתי מיד אחרי הצבא למפלגת ישראל ביתנו, והייתי פעילה בעיר, אבל במהרה התפכחתי והבנתי שלא מדובר במפלגה ליברלית ודמוקרטית. התברר גם כי במקום שבו יש פופוליזם עירום, לעולם לא יהיו מקרים אמיתיים. תקופה ארוכה הייתי בלי מפלגה, אבל נשארתי נאמנה להשקפותי הימניות. בשנת 2014 הצטרפתי לליכוד ובשנת 2017, יחד עם עמיתי, יצרנו את תנועת “אריאל מתלכדת”. מטרת התנועה היא להגביר את הפעילות הפוליטית בקרב הדור הצעיר. לא היו לי מחשבות על הקריירה הפוליטית ברמה המוניציפלית, אבל במשך השנים בעירייה קיבלתי שם של אדם ישר, אחראי ולא אדיש. תושבי העיר פנו אלי לעתים קרובות בשאלות שלא היו קשורות ישירות לעבודתי, ותמיד ניסיתי לעזור.
לאחרי הזכייה בבחירות. במרכז, ראש העיר אלי שבירו

אלי שבירו עם הפעילים. איזבלה גורבטוב, ילידת בוברויסק, מימין
בשנת 2018, לפני הבחירות המוניציפליות, החלו יותר ויותר מתושבי העיר, כמו גם עמיתים לעבודה, להציע לי לנסות את ידי בפוליטיקה. לכן החלטתי להגיב, ובאותה עת הצלחתי לסיים את התואר השני במינהל הציבורי ומדעי המדינה באוניברסיטת בר-אילן. ובהצעה של ראש העיר להצטרף לצוות שלו, ראיתי הזדמנות להגיע לרמה חדשה, לקבל יותר השפעה על מה שקורה בעיר, כמו גם את ההזדמנות כדי לקדם פרויקטים שאפתניים יותר לפיתוח העיר, לטובת תושביה. אז בבחירות האחרונות באריאל הייתי מספר 3 ברשימה של אלי שבירו, חוץ מזה שעמדתי בראש מטה הבחירות שלו. לאחר שזכינו בבחירות והפכתי לסגנית מועצת העיר, לקחתי תחת אחריותי את הילדים, הנוער, הגמלאים והקליטה, וכמו כן  נהייתי חברה במועצת המנהלים של חברת העיר “גוונים אריאל”.
ספרי לי קצת על העיר. מה חוץ מאקלים הטוב, וזה שהיא נמצאת במרחק של שלושים קילומטרים מתל אביב, מושך אליו עולים חדשים?
אני יכולה לדבר על זה הרבה מאוד זמן. התאהבתי בעיר הזאת, וכמו כל המאוהבים, אני נוטה להעצים אותה. אבל יותר ברצינות ובקצרה, יש לנו אווירה יוצאת דופן, יש פה אנשים מאוד פתוחים וכולם מסתדרים, מכבדים זה את זה, למרות שהם שייכים לקהילות שונות. בנוסף, באריאל יש לנו רמה גבוהה של השכלה, הרבה חוגים ואירועי תרבות עירוניים למבוגרים ולילדים, והכי חשוב – החוויה של קבלה ושילוב של עולים חדשים, שנצברו לאורך השנים.
אבל אחרי הכל, לא הכל היה טוב במהלך הבחירות האחרונות בעיר (בסתיו 2018). יתרה מזאת, גם לאחר הסיכום הוגש ערעור לבג”ץ, ונערכו בחירות חוזרות בשלושה קלפיות. מה יש לך לאמר על זה?
תקופה זו היתה קשה ומתוחה מאוד. עמדתי בראש המטה בפעם הראשונה ורצתי בפעם הראשונה. העיר הנעימה שלנו היתה מלאה בשליליות, וברשתות החברתיות הפעילים של כמה מהמועמדים השמיצו את יריביהם ללא בושה. עם תום הנימוקים, נעשו עלבונות וירדו לפסים אישיים. האמנתי בניצחון שלנו, הגענו אליו בכבוד ובצדק. למרבה הצער, לא כולם יכולים לקבל תבוסה, ואחד המועמדים (מישראל ביתנו) הגיש ערעור על הפרות. אני לא אאשים אף אחד; אני רוצה להאמין שהסיבה לכך היתה ליקויים טכניים (מדובר על חוסר זהירות בפרוטוקול) שמקורם בגורם האנושי. הסיבה היחידה שבגללה ראש העיר אלי שבירו, שאל נבחרתו אני שייכת, החליט לאתגר את התביעה, היא כדי למנוע הוצאות נוספות מתקציב המדינה. הבנו שהניצחון יהיה שלנו, שכן העם אמר את דעתו והאמין באלי. וזה מה שקרה. בית המשפט החליט כי יש צורך בבחירות מחדש, והתוצאות הראו כי 69% מהבוחרים רוצים לראות את ראש העיר הנוכחי ממשיך כראש העיר. אני מאוד שמחה שהבחירות נגמרו, שאנחנו יכולים להמשיך לעבוד ולקדם רעיונות חדשים באווירה נעימה וידידותית שאני אוהבת כל כך באריאל.
 
אני חושב שאלה הראתה דוגמה טובה איך, אחרי שעברה את הקשיים של הקליטה, אפשר להיות מאושר בחיים האישיים שלך, להצליח בעבודה ופעילויות חברתיות.
 
ראיין: אהרון שוסטין פתח תקוה
תרגום מרוסית במקור מאת איגור שוסטין
***
ממייסד ומנהל האתר:
אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר

 

פורסם ב -31 במרץ 2019 21:45