Category Archives: Your letters / Ваши письма

Из воспоминаний Наума Рошаля о войне (2)

Продолжение. Начало 

18

Со станции Калинковичи эшелон отправился в Украину. После моей

случайной встречи в Калинковичах мы еще долго  сидели и разговаривали.

Мои друзья говорили:

– Тебе, Коля, здорово повезло встретиться с родными.

Ночь прошла спокойно. Больше меня не интересовало по какому маршруту

дальше пойдет эшелон. Любое направление вело на фронт. Утром эшелон

прибыл в Овруч. Я с товарищем сошли с платформы вагона, прогуливаясь,

мы вышли на привокзальную площадь с правой стороны вокзала. Это место

привокзального базара. Хотя время утреннее, но на базаре суетился народ.

Там стояли лошади, запряженные в телеги. Сельчане и колхозники

продавали всевозможные овощи, фрукты, вино и  прочие хозяйственные

вещи. Из нашего эшелона  на рыночную площадку пришло много солдат.

Мы подошли  к одной телеге, возле неё сидел и что-то делал старый

украинец. Он повернул в нашу сторону голову и спросил:

– Что вам, хлопцы, треба?

– Дед! Мы ходим просто так, смотрим, а что-либо купить у нас нет

денег, – ответил я.

Дед немного потоптался на месте и очень тихо проговорил:

– Сын у меня, может, погиб на войне. Иваном зовут, а если жив, то ходит, как и вы, на

каком-нибудь базаре и  посматривает, кто чем торгует, а у самого денег нет, как и у вас.

Давайте, хлопцы, я вас угощу вином.

Рядом с нами стояли еще несколько солдат из нашего эшелона.

Дед подготовил закуску, очистил несколько перьев  лука, нарезал огурцы,

положил яблоки на бумагу, насыпал немного соли.

В деревянную кружку он налил из бочки вино и угощал нас: каждому по

кружке вина. Вино домашнего изготовлния, хорошее. Мы с удовольствием

пили и закусывали, а дед с нами всё разговаривал и на прощание попросил нас:

–  Mожет когда на войне встретите моего сына Ивана, то передайте

привет от батьки и скажите, что батько ждет его.

– Kак же мы узнаем твоего сына, если мы не знаем твоей фамилии? – спросил я у деда.

Он отвечает:

– Юрчаки мы, – и поправился:

– Сына моего зовут Иван Юрчак.

Я с удивлением переспросил:

– Как, говоришь, твоя фамилия?

– Моя фамилия Юрчак,- отвечает дед.

Я  услышал, что сказал дед и обратился к друзьям:

– Ребята, у нас во втором взводе механиком-водителем служит Иван Юрчак, может он его

сын.

Мы побежали к эшелону, к платформе вагона, где стояла техника второго

взвода. Спросили у сидящего на платформе солдата:

– Где Иван Юрчак?

Солдат ответил:

– Наверно, как все, где-нибудь ходит по перрону.

Нашли его быстро. Он сидел на скамеечке у фронта вокзала  со

своим другом, курил и спокойно о чем-то рассказывал. Возможно,

рассказывал о своей деревне, которая где-то недалеко от г. Овруча.

Мы спросили его:

– Иван, где твоя Родина, где ты родился, где жил до войны?

Он ответил, что его Родина недалеко от Овруча, назвал деревню и замолчал.

Я теперь не помню, как называлась та деревня.

Мы поняли, что вином нас угощал его отец:

– Ваня! Идем с нами, с правой стороны на привокзальном базаре тебя, по-видимому, ждет

твой отец.

Встретились отец с сыном. Они обнялись, Иван, высокий, плечистый,

прижимал к себе отца. Встреча оказалась очень трогательной,

неожиданной, на это трудно было смотреть, на глаза накатывались слёзы.

– Батько, як Вы тут оказались?— спросил Иван отца.

– Приехал, сынку, торговать. Хорошо, что ко мне подошли солдаты, а разговор с ними

закончился нашей встречей. Спасибо твоим друзьям. Век буду их помнить.

Отец  Ивана выпряг лошадь, а телегу с бочкой вина попросил солдат

выкатить на перрон вокзала и поставить перед вагоном–платформой сына.

Пока отец и сын говорили, бочка с вином вмиг стала пустой. Телегу

закатили на место. Поезд стоял недолго. Прощание и снова в путь.

Расстояние до Львова поезд прошел через Коростень, Шепетовку без

каких-либо происшествий  и очень быстро.

Где-то в 10-11 утра началась разгрузка боевой техники на специально оборудованном

месте для съезда танков, машин и другой техники.

Мне  помнится, что для разгрузки техники этот специальный съезд сделан

перед городом Львовом. Так закончился во Львове мой путь к фронту и мои

дофронтовые встречи. Двадцать боевых машин перегнали к месту

дислокации полка, в котором вскоре бронезенитная рота приняла участие

в боевых сражениях в составе 3-й гвардейской танковой армии 1-го

Украинского фронта. Полк, в который прибыла бронерота,  сосредоточился

в лесу, а его зенитно-артиллерийские батареи находились на огневых

позициях. 3-я гвардейская танковая армия находилась на

переформировании после продолжительных боев.

 

В ОБОРОНЕ

19

Прибывшую роту встретили командир 1719 ЗАП гвардии подполковник

Галина Василий Павлович, офицеры штаба, офицеры и солдаты, которые находились при

штабе полка. Бронезенитная рота выстроилась на поляне повзводно, лицом к фронту

штаба полка. Экипажи стали впереди машин в следующем порядке: командир машины,

мех. водитель, наводчик, 1 и 2 заряжающие.

Раздалась команда:

– Смирно, равнение на середину!

Один из старейших офицеров полка капитан Хохлов Сергей Иванович

доложил командиру полка, что прибывшая бронерота в составе 20 боевых

машин для смотра построена. Командир полка поздоровался с ротой.

В центре встречающих солдат и офицеров стоял почетный караул с

развёрнутым Знаменем полка. Командир кратко рассказал о боевом пути

полка. Он сказал, что бронезенитная рота вливается в состав Львовского

ордена Суворова 1719 ЗАП, и далее он рассказал, что полк, в который

прибыла рота, за активные боевые действия, за мужество и отвагу солдат и

офицеров в прошедших боях и за освобождение города Львова приказом

Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами СССР награжден

орденом “Суворова” и ему присвоено наименование “Львовский”, что полк

прошел славный боевой путь от берегов Днепра до Львова. Затем он

объявил приказ о назначении командиром роты капитана Хохлова Сергея Ивановича.

Командир полка вместе с группой офицеров и командиром роты знакомились с каждым

экипажем отдельно. Когда командир приблизился к моему экипажу, я доложил:

– Первый экипаж второго взвода построен и готов выполнить поставленную перед ним

боевую задачу.

Командир улыбнулся, подошел ко мне ближе и спросил:

– Ты еще, наверно, не успел опериться?

Я не понял, что он имел ввиду.

– А бриться ты уже бреешься?

Я покраснел, кто стоял ближе к нему, тихонько рассмеялись.

Командир положил на мое правое плечо руку и сказал:

– Не волнуйся, солдат, молодость – это такая вещь, что со временем проходит, пока

станешь постарше и научишься воевать, в вашем экипаже будет более опытный

младший командир. На войне за день – два становишься стариком. Своё место еще

успеешь занять.  Ты технику знаешь, новому командиру экипажа поможешь. Такая твоя

задача.

Вместо меня командиром машины назначили рядового Мамбиталиева. По гражданской п

рофессии – учитель, хорошо знал и разговаривал на русском языке. По национальности,

кажется, узбек.

Командиром взвода остался младший лейтенант Беззубов. Он сожалел, что

не оставили меня командиром машины. Под Москвой в Пушкино я прошел специальную

подготовку, хорошо знал материальную часть и огневую подготовку. Этого пока не знал

Мамбиталиев. Я не сожалел об этом, так как понимал, что я еще необстрелянный, и мне

хотелось проявить себя в боевой обстановке, а в глазах начальства я, по-видимому,

выглядел юношей. Я мог перейти в другой экипаж наводчиком. Ком. взвода по моей

просьбе оставил меня в своем экипаже первым заряжающим, а солдат, выполнявший

обязанности первого заряжающего, перешел в другой экипаж. Всё это было сделано с его

согласия.

Экипаж изменился: Мамбиталиев – командир, механиком – водителем

вместо Ивана Моисеенко стал бывший танкист, высокий, красивый солдат

по фамилии Фёдор Высоких. Наводчиком остался мой боевой товарищ

Александр Дмитриевич Порываев. Первым заряжающим стал я, а вторым-

мой одногодка, хороший и весёлый солдат Василий Зверев. Экипаж

изменился, но остался дружным, сплоченным и интернациональным.

В полку расформировали зенитно-пулемётную роту ДШК. Солдаты и

сержанты этой роты пополнили боевые расчёты зенитных батарей, которые

в боях понесли потери в личном составе. Часть солдат и сержантов

перешли в нашу роту. Во многих экипажах произошла замена командиров

машин и механиков-водителей. Из сержантов, участвовавших в сражениях

за Днепр и на Букринском плацдарме, в роту перешли сержанты Брусникин

Евгений Михайлович, Ларин Михаил Романович, Николай Разуваев,

Александр Курбатов и другие младшие командиры, которые имели боевой

опыт. Они были довольны тем, что теперь им не надо будет постоянно

снимать пулемёт с машины, устанавливать его в боевое положение,

перетаскивать его с  места на место, а пулемёт ДШК все же тяжелый.

Я и Саша Порываев остались довольны, что нас не разлучили. После

строевого смотра офицеров роты вызвали в штаб полка, они получили

первое боевое задание. Ближе к ночи взвод Беззубова начал движение в назначенный

район. Двигались лесом, соблюдая полную светомаскировку.

Установки находились в боевой готовности. Для солдат это был первый

боевой выезд. Молодые солдаты отнеслись к нему со всей серьёзностью.

К полуночи взвод прибыл в указанный район. Для занятий и оборудования

огневых позиций взводу предстояло за ночь выполнить большие земляные

работы. Выкопали специальные укрытия для боевых машин, затем -укрытия

для экипажа и другие инженерные сооружения.  Всё, что мы накопали и

сделали,  до рассвета замаскировали. Экипажи очень и очень устали.

Я еще никогда столько не копал земли. Работали всю ночь, работали

молча, знали, что это нужно. Огневые позиции роты находились в

перелесках или на лесных полянах. Я, сидя на бруствере окопа, как-то

высказался:

– Когда я был в пехоте, копал намного меньше. Не знаю, будет ли для

нас время на войну, если ежедневно будем столько копать?

Механик-водитель, бывший танкист, Фёдор Высоких, улыбаясь проговорил:

– На войне время хватит для всего. Окапываться будем и по несколько

раз в день. Надо помнить, что жизнь того стоит: врагу урона больше

нанесёшь и, по возможности, технику сохранишь. В бою всё по

обстановке, а готовиться к нему необходимо заранее.

3-я гвардейская танковая армия, в которую входил 9-й механизированный

Киевско – Житомирский корпус, в состав которого входил наш 1719 ЗАП,

после продолжительных боев вывели на переформирование.

Наша задача состояла в том, чтобы прикрыть войска от авиации

противника, так как эти войска дислоцировались в лесах. Немецкие

самолёты навещали нас часто. Вначале появлялся самолёт – разведчик

«Хенкель-111», а через некоторое время и самолёты – бомбардировщики в

сопровождении истребителей. Огонь открывали только с разрешения

вышестоящих командиров. Когда завязывались воздушные бои, мы вели

себя предельно осторожно, чтобы не поразить в воздухе свой самолёт.

Как бы скрытно не формировались войска, а авиация противника налетала

и бомбила. Их задача состояла в том, чтобы первоначально подавить

зенитные огневые средства, а затем наносить удары по районам

сосредоточения боевой техники и живой силы корпуса.

Тогда было не до разрешения вышестоящих командиров. Огонь открывался немедленно

и на поражение. Требования, которые ставились перед

взводом, выполнялись. В то время корпус имел достаточное количество

зенитных средств. Кроме зенитных средств в районе сосредоточения

корпуса постоянно контролировала воздух и наша истребительная авиация.

Часто случалось открывать  огонь и по наземным целям, так как отдельные

группы местных бандитов, которые воевали на стороне гитлеровской

Германии, старались своими действиями нанести нам вред и урон. От их

рук гибли наши солдаты и офицеры. Так погиб зам. командира полка по

снабжению майор Калюжный и несколько солдат, которые находились на

боевом дежурстве. Закончилось переформирование частей корпуса и

армии. Полк готовился к предстоящим наступательным боям. С нами много

раз проводились тактические учения.

Как –то на огневую позицию взвода пришел командир роты капитан Хохлов

Сергей Иванович и вместе с ним – медицинская сестра Мария Плешакова.

Она обошла экипажи и познакомилась с солдатами взвода. Маша

оказалась очень красивой девушкой: блондинка с короткой стрижкой,

добрые голубые глаза с таким маленьким прищуром, талия тонкая, гибкая.

Особенно ей шла обыкновенная солдатская пилотка, которую она носила

как-то с большим вкусом. Военная форма ей была кстати. Мария зашла в

землянку, осмотрела порядок в ней, оставила там свой вещевой мешок,

шинель в скатке, маленький самодельный чемодан и санитарную сумку.

Взвод собрался около командира роты. Он стоял у входа в землянку и

беседовал с солдатами. Когда Маша вышла из землянки, он спросил:

– Маша! Ты проверила порядок в землянке, как там?

– В землянке порядок, чисто всё убрано.

– Ну, что, остаешься на сутки в этом взводе?

– Да, я останусь.

Командир роты, обращаясь к взводному, строго его предупредил о ночной

охране огневой позиции. Затем он попросил:

– Если Маше нужно будет перейти в другой взвод, то в сопровождении солдата, одну её не

отпускай. Ты же знаешь какая здесь обстановка.

Ротный ушел, а Маша осталась в кругу солдат взвода. Самый пожилой

солдат Александр Морозов, обращаясь к Маше, спросил:

– Дочка! Где же ты спать будешь? Для тебя мы землянку не делали.

Маша, улыбаясь, ответила:

– Знаешь, папаша, если бы даже была отдельная землянка, то я бы в ней не ночевала,

боялась бы. Ночевать буду в вашей землянке вместе с вами, так будет безопаснее.

Солдаты рассмеялись, но одобрили её решение. Поведение Маши нам

понравилось. Она дружески разговаривала со всеми. Чувствовалось, что у

неё лёгкий и добрый характер. Вечером взвод собрался в землянке.

Сидели и разговаривали. Маша предложила песню и тут же начала петь.

Она хорошо пела, особенно песни войны. Песню поддерживали солдаты, и

вечер, как никогда, получился удивительно хорошим. Взвод полюбил Машу.

Ближе к отбою она достала плащ-палатку и попросила повесить её в конце

нары. Она для себя выделила узенькую полоску для сна. Меня не

стесняйтесь, ведите себя так, как вы привыкли, как вам удобно.

Командир взвода лёг рядом с палаткой, которая разделяла его и Машу.

Николай Разуваев улёгся, тяжело вздохнул и с грустью произнёс:

– А командир знает, где лучше устроиться на ночь.

Маша, улыбаясь, ответила:

– Ребята, не грустите, у вас всё впереди, спокойной ночи.

Так мы познакомились со своей медицинской сестрой, с которой нам

предстояло вместе воевать и  при необходимости ждать от неё помощь.

Утром Маша вышла из землянки в нательной солдатской рубашке.

Она подошла к умывальнику, и тут же к ней подошел командир взвода.

Он с ведра набирал в кружку воду и лил ей на руки. Она  умывалась, а

Константин это делал с большим удовольствием. С этого дня Маша стала любимицей

взвода, а между  ней и Костей установились хорошие дружеские отношения. Во второй

половине следующего дня она собралась и попутной машиной уехала в первый взвод.

– Не скучайте, через несколько дней я снова буду с вами.

Без неё на огневой позиции стало скучно. Взвод влюбился в девушку,

которая этого заслуживала. Но скучать не приходилось. Шла кропотливая

подготовка к предстоящим боям. Это многочисленные тактические учения,

занятия по огневой подготовке и по материальной части пулемётной

установки. А еще через несколько дней экипажи получили трехдневный

боекомплект, который необходимо подготовить в боевое положение.

Я предложил специальное, довольно простое, устройство для набивки

патронов в металлические звенья, которые объединялись в ленту. Она вкладывалась в

специальный магазин, который устанавливался к пулемёту

с весом 40 кг.. Рота, взвода, экипажи основательно подготовились к

предстоящим наступательным боям. Мы научились умело использовать

боевую технику, приобрели определённый опыт и чувствовали себя уверенно.

САНДОМИРСКИЙ ПЛАЦДАРМ

                                                 20

Наступили холода. Полк в составе корпуса передислоцировали

на Сандомирский плацдарм. Несколько дней и ночей наши огневые

позиции находились в районе переправы на реке Висла, недалеко от

линии фронта во втором эшелоне. Нашей роте поставили боевую задачу

прикрыть район переправы и дислокацию воинских частей

корпуса от налётов авиации противника. Всю ночь в промёрзшей земле

рыли укрытия для боевых машин и землянку для личного состава взвода.

К рассвету закончили земляные работы и замаскировали. Теперь я

удивляюсь, как могли за ночь выполнить такой огромный объём работ.

Где бралась человеческая сила? Невольно на память приходили слова

механика-водителя Фёдора:

– На войне время хватит на всё, конечно, по обстановке. Окопаешься, сбережёшь себя и

технику, жизнь того стоит.

Установки постоянно находились в боевой готовности. От боевых машин не отлучались.

По команде “воздух” занимали боевые места и ждали появления цели. Через переправу

днём и ночью шли войска 3-й танковой армии. На участке района переправы, кроме

полковых средств, находилось много других зенитных частей и соединений. В дневное

время район переправы патрулировали наши истребители. В декабре 1944 года войска

3-й танковой армии сосредоточились вблизи района прорыва немецкой

обороны. Лежал не очень глубокий снег. Боевая техника находилась в

специально оборудованных, вырытых в земле, двориках, хорошо

замаскирована. Бронетранспортеры покрасили мелом или известью под

цвет снега. При необходимости окраска легко смывалась.

Для экипажей взвода вырыли землянку,  где солдаты  в ночное время

поочерёдно могли немного расслабиться и спокойно отдыхать. Теперь

ежедневно к обеду мы получали боевые 100 грамм. До этого я  водку не

пил, но вспоминаю случай, когда жил в деревне Степановке. Меня и еще

трех человек моего возраста зимой 1943 года незадолго до призыва в

армию послали на работу по ремонту участка шоссейной дороги с

гравийным покрытием. Нас к месту ремонта привезли на санях. Стоял

жгучий мороз, мне помнится, это был январь или февраль. Рабочим

инструментом у нас была только лопата. Сваленный в кучи гравий  замёрз

так, что и ломом его не возмешь, а у нас три штыковые лопаты. Зимний

день короткий, пытались что-то делать, но всё было напрасно. Скованный

морозом гравий не поддавался. Мы начали устраиваться на ночлег.

Развернули привезенную палатку, она оказалась очень старой и дырявой.

С большим трудом удалось её закрепить, так как забить деревянные

колышки в замёрзшую землю было трудно. Но всё же кое-как её поставили.

На землю, очищенную от снега, положили немного привезенной соломы, а

затем влезли в палатку, прижались друг к другу, чтобы было теплее. Мы

были голодными и принялись за наш ужин. Я налил в кружку немного водки,

достали буханку замерзшего хлеба, ломали кусочки, мокали в водку и

жевали, а сами потихоньку пьянели. Нам становилось теплее. Мгновенно

наступила темнота. После такого ужина мы начали засыпать. Нас разбудил,

а точнее растормошил, хозяин недалеко стоящего дома. Хозяин дома

башкир, говорил с нами по-русски, а ругался почему-то по-башкирски. Он

нас ругал за то, что мы осмелились ночевать в такой мороз, да еще в такой

палатке. Он очень нервничал, сорвал нашу палатку, скомкал её, взял её

под мышку и приказал нам: “Айда со мной”. На улице мы окончательно

замёрзли и тряслись, как осенние листья. Он нас завёл в свой тепло

натопленный дом, велел ложиться спать на полу в кухне. Мы легли и

мгновенно уснули. Утром хозяин попоил нас горячим чаем, ели свой хлеб и

были благодарны этому, казалось, злому человеку, который по существу

спас нас от неминуемой смерти. На прощание он нам сказал, чтобы после

обеда ушли в свою деревню. Еще полдня мы проковырялись на дороге,

ничего не смогли сделать и вернулись, но уже пешком, в свою деревню.

Я продолжаю свой рассказ.

Находясь в районе сосредоточения, нам приказали без разрешения

вышестоящего командования огонь по воздушным целям не открывать.

Часто появлялась “Рамма”. Это Хенкель 111, самолёт – разведчик.

Мы занимали боевые места, сопровождали цель и ждали команду.

Всё это делалось для соблюдения предосторожности и секретности при

дислокации войск в районе переправы. Но когда появлялись немецкие

бомбардировщики, огонь  открывался незамедлительно.

В 150 метрах от нашей ОП стоял большой хуторский дом.

Во дворе имелся колодец “журавель” с подвешенным тяжелым деревянным

ведром. К нему мы  ходили за водой для своих нужд.

Против дома  стоял длинный деревянный сарай.

Двор дома выгорожен плетеным забором. В доме хозяина  жило несколько

старших офицеров, а в сарае расположился стрелковый взвод солдат.

Круглые сутки во дворе дома солдаты несли охрану. Хозяин дома – поляк.

Как-то вечером я и мой друг Василий пошли к колодцу набрать на утро

воду. Около колодца стоял часовой, мы поговорили, покурили с ним и

отправились на свою ОП.

Когда мы  шли по протоптаной от снега дорожке, около входа в дом

обратили внимание, что входная дверь открыта, а в кладовой, ближе к

небольшому окошку, висела небольшая свиная туша.

Василий заскочил в кладовую, открыл щеколду форточки, мигом вернулся,

взял ведро и мы пошли на свою огневую позицию.

Об этом мы рассказали командирам экипажей, а те приняли решение пополнить

продовольственные запасы взвода.

Оперативный план разработали быстро, продумали в какое время

лучше провести вылазку. Ночью четыре солдата подошли к дому с задней

стороны, прижались к плетеному забору против кладовой, где находилась

форточка- окно. Часовой, который охранял дом и сарай, стоял во

внутреннем дворе, прислонясь к сараю и курил.

Мы так подошли к задней части веранды, что часовой и не услышал наших

шагов. Два солдата пролезли в дыру забора, один из них надавил

на форточку, она открылась. Он влез через окно – форточку, потянул к

окну головную часть туши свиньи, второй солдат захватил тушу с передней

части и вдвоем они вытолкнули её через окно. Хорошо, что туша была

небольшой. Вскоре она оказалась на палатке. Закрыв форточку и не оставив

никаких следов от нашего посещения, мы ретировались на свою ОП.

На огневой позиции вырыли небольшую яму под котлом, где постоянно

нашим поваром готовилась еда для взвода, уложили в яму завернутую в

палатку тушу  и затем всё, как положено, замаскировали, наложив под

котел дрова и ветки, а сами после всего легли спать.

Утром на нашу огневую позицию приходили какие-то два офицера и долго

разговаривали с нашим командиром.

Действительно, о случившемся командир ничего не знал.

Он собрал взвод и обо всём расспрашивал нас.

Тем временем в котле варился завтрак, наш повар, предупрежденный

нами, всё досмотрел и спокойно занимался своим делом. Позже снова

приходили офицер с сержантом, они снова всё кругом осмотрели, в том

числе землянку и вокруг неё. Осмотр проводился  с разрешения

нашего командира. Никому и в голову не пришла мысль подойти к котлу.

Так прошло несколько дней, всё успокоилось, а наш повар готовил нам

свинину в больших порциях. Командир взвода догадывался, но молчал.

Взвод чувствовал себя виноватым, но тоже молчал.

Командир машины сержант Разуваев как-то сказал:

– Ладно, что сделано, то сделано. Жаль нашего командира, он

хороший человек и командир. Другой бы душу вытряс со взвода.

А хозяин дома пусть на нас не обижается. У него в сарае две коровы,

а в свинарнике еще много свиней, ему хватит. Пошутили да и точка.

Наступил 1945 год. Мы поздравляли друг друга с Новым годом, в

землянке пели песни, под хлопанье ладош танцевали. В этот Новогодний

вечер с нами была и Маша. Последнее время она часто находилась с нами.

Костя и Маша не скрывали, что любят друг друга. Мы к ней привыкли и

считали её своей.

И еще мне хочется рассказать об одном случае, который произошел в

другом взводе за неделю до наступления. Как-то вечером мы заметили

во взводе мл. лейтенанта Маслобойникова какое-то оживление.

Этот взвод находился от нас метрах в трехстах.

Командир послал двух солдат посмотреть, что там происходит. Они узнали,

что взвод где-то достал канистру спирта и готовится по-настоящему

отметить новый 1945 год.

Ребята нашего взвода попросили их поделиться с нами спиртом, налить

хотя бы один котелок, но они пожалели, не дали. Солдаты вернулись и обо

всём рассказали командиру.

– А Маслобойников где?- спросил Беззубов.

– На огневой позиции его нет, – ответил солдат.

В полночь командира разбудил часовой и говорит:

– Что-то происходит во взводе младшего лейтенанта Маслобойникова.

Беззубов отправил туда сержанта и солдата и приказал им узнать, что там случилось и где

командир взвода. Когда они приблизились  к землянке взвода, то увидели следующую

картину. Солдат ползал раздетым по снегу, тер глаза и не разговаривал, а в землянке

несколько пьяных солдат находились в тяжелейшем состоянии. Командира взвода на ОП

не было.

Беззубов разбудил Машу и отправил её и сержанта в этот взвод.

По полевому телефону Беззубов вызвал скорую полковую помощь.

Она забрала всех, кто чувствовал себя плохо. Результат этой выпивки

оказался трагическим. Один солдат умер, трое – ослепли и не вернулись

в роту. Позже мы узнали, что они пили метиловый спирт.

Конечно, все мы сожалели о случившемся и были рады, что они не

поделились с нами этой отравой. После этого случая с солдатами роты, да

и всего полка, провели беседы о строгой личной ответственности перед

Родиной.  Да, мы и сами поняли, к чему может привести такая

недисциплинированность. Мы тяжело восприняли этот случай.

21

10 января 1945 года полк совершил марш в район исходных  позиций для участия в

зимней наступательной операции.

Взвод занял ОП в молодом сосновом лесочке. В этом районе

сосредотачивались войсковые подразделения 9-го механизированного

корпуса и приданные ему части. Укрытия для машин и окопы для экипажа

не копали. Это для нас было впервые. Солдат Морозов заявил:

– Руки чешутся, копать охота. Наверно дают передохнуть перед наступлением. Ну, это

тоже надо.

– Саша! Не горячись, еще накопаешься, – на шутку Морозова ответил Василий Щекин.

Танковые батальоны стояли на исходных позициях. Артиллерийские

позиции находились как впереди, так и позади войск, которые готовились к наступлению.

Несколько дней подряд прибывали и прибывали войска.

Казалось, что в лесу от прибывающей техники и солдат пехоты становится

тесно. Накануне наступательной операции прошли комсомольские

собрания. На взводном комсомольском собрании присутствовал парторг

полка Борис Иванович Шаповалов. Он высокого роста, прекрасный,

душевный человек, в полку к нему относились с уважением и любовью.

На этом коротком собрании солдаты и сержанты взвода поклялись

выполнить свой солдатский долг до конца.

Офицеров роты вызвали в штаб полка для получения боевого приказа.

В этот наступательный бой наш взвод передавался в танковый полк 69-й

механизированной танковой бригады.

Взвод переместился в назначенное место.Командир танкового батальона

поставил перед нами боевую задачу о совместном действии в предстоящем

наступательном бою. Наша задача заключалась в том, чтобы во время

танковой атаки мы прикрыли бы танки от авиации противника

и при необходимости отражали  своим огнём вражескую пехоту.

Мы находились в ожидании начала боевых действий и с тревогой ждали

приказ. Наступил рассвет 13 января 1945 года. Кругом, насколько видел

глаз, лежал белый, еще никем нетронутый, снег.

Утро начиналось лёгким морозиком. Все подразделения, танковые и наши

экипажи заняли свои боевые места.

Внезапно началась артиллерийская кононада, которая длилась более двух

часов.  Вокруг всё гремело. Стоя рядом, нельзя было разобрать и

отчетливо слышать человеческий голос. Передний край обороны

противника превратился в дымовой занавес. Стоял сплошной

артиллерийский гул. Беспрерывно волна за волной шла штурмовая авиация

в сопровождении истребителей. Темп артиллерийской подготовки всё

нарастал. От этого могучего удара наше настроение было приподнятым.

В воздух взлетело несколько ракет. На танках батальона места заняла рота

пехоты. Мы заняли свои боевые места.

Артиллерийская подготовка, как внезапно началась, так же внезапно

прекратилась. Стало тревожно, несколько долгих минут ожидания, тишина,

затем по всем видам связи прозвучала команда: ,,Атака,,. Этот миг для

каждого солдата, сержанта и офицера самый ответственный.

Все становятся решительными. Руки солдата крепче сжимают автомат или

винтовку. Миг, когда перестаёшь думать о жизни и смерти.

Мне трудно это описать. Всё загудело, оживилось.

Колоссальная масса танков, бронетехники двинулась с мест укрытий на оборону

противника. Насколько можно было видеть двигались танки и вели огонь по целям

обороны немцев. Вместе с танковым батальоном к обороне немцев двигался наш взвод.

Как и танки, наш взвод вёл огонь по живой силе противника.

Во время атаки артиллерия снова возобновила огонь по второй линии

немецкой обороны. Вскоре наш взвод вместе с танками достиг первую

линию его обороны. Перед глазами наступающих солдат стало

невообразимое зрелище. Блиндажи, дзоты, траншеи, окопы, всевозможные инженерные

сооружения артиллерийским огнём, в основном, были подавлены и разрушены.

Большое количество убитых, разбросанных и разорванных тел лежало, где

их настигал артиллерийский снаряд. Я видел убитого солдата, во рту

которого дымилась сигарета.

– Саша! – я толкнул в плечо Порываева:

– Смотри, как поработали наша артиллерия с авиацией. Похоже, что

по этому месту пронёсся смерч.

– Вот именно – смерч. Ты правильно подобрал слово к этому району.

Лучшего определения и не придумаешь. Так этим гадам и надо, – со

злостью ответил Саша.

Немецкие солдаты и офицеры, которые каким-то образом уцелели или

получили ранения, стояли, сидели, лежали, и большая часть уцелевших

солдат стояли с абсолютно седыми головами. Небо над полем боя

по-прежнему патрулировали наши самолёты.

После взятия первой линии обороны немцы начали приходить в себя и

оказывать сопротивление. Завязывались отдельные и групповые бои.

Наш взвод оказывал танковому батальону большую помощь.

По ходу движения танкового батальона мы уничтожали живую силу

противника, её бронетранспортёры, машины и мотоциклистов. Три боевых

машины м-17 несли на себе 12 крупнокалиберных пулемётов – это очень существенная

поддержка танковому батальону. Когда обстановка

требовала, мы вступали в сражение с немецкими самолётами, которые не

могли прицельно бомбить наши атакующие подразделения. В конце дня

13 января над полем боя появились три “мессершмитта”, они поочерёдно переходили в

пикирование. Взвод вёл активный прицельный огонь.

Самолёты сбрасывали бомбы хаосно. На втором заходе М – 109  перешел

в пикирование, и взвод его сбил. Это для нас явилось первой крупной

победой. Хорошо работали наводчики: Александр Порываев, Виталий

Исаков, Николай Ежов. Мои пулемёты работали безупречно.

Вскоре танковый батальон, в состав которого входил наш взвод, преодолел

вторую линию обороны немцев.

Танки не останавливались, продолжали стремительное наступление.

Войска 9-го механизированного корпуса, преодолев вторую

оборонительную линию  противника, вышли на оперативный простор. Танки

далеко оторвались от наступающей пехоты и тыловых подразделений.

Находясь далеко в немецком тылу, танковый батальон внезапно нападал

на отступающие танки противника, врывался на артиллерийские позиции,

громил пехоту. Все эти действия приводили в панику отступающих немцев.

Всю ночь с 13 на 14 января не прекращались боевые действия.

Мне трудно вспомнить, кушали ли мы в это время. Но точно помню,

что спать не спали,  да и было не до сна. Развивая наступление 14 января

1945 года, наш взвод совместно с группой тяжелых самоходок 383 тяжело самоходного

артиллерийского полка и совместно с другими

подразделениями 9 Мех. корпуса заняли город Енджев и вплотную

подошли к границам Германии. Теперь я с гордостью могу сказать, что

мы, молодые солдаты, с честью выполнили свой долг перед Родиной.

Часто спрашивают: “Как страшно в бою?” Да, наверно. Но в сложных

условиях, в тяжелейший момент, думать о жизни и смерти не

приходилось. Конечно, каждому из нас очень хотелось дожить до

Победы, но война есть война. Она распоряжалась нашими жизнями.

Мы закалялись в боях. Я чувствовал, что возмужал и стал совершенно

другим. Крепла наша солдатская дружба. Мы с уважением относились друг

к другу. Я не помню, чтобы кто-то на кого обижался. В экипаже каждый мог

заменить и помочь друг другу, так как оружие у нас было коллективным, и

судьба у нас была одна на всех. Солдаты, сержанты и офицеры роты

проявляли мужество и достоинство.

У меня сложилась особая дружба с Сашей Порываевым. Мы всегда вместе

ели из одного котелка. Если предоставлялась возможность поспать, то

спали рядом, прижавшись друг к другу. Одной шинелью старались

укрыться, а вторую-клали под себя. Когда было холодно или зимой,

Саша всегда говорил:

– Коль! Ложись и прижмись ко мне, нам будет теплее.

Продолжались наступательные бои. Особенно сильное сопротивление

немцы оказывали на своей границе. Нашему экипажу пока везло, пока

мы еще живы. В некоторых бронетранспортерах зияли пробоины. Уже были потери в

нашей Зенитно- пулемётной роте.

В бою сгорело  несколько наших бронетранспортёров, погибли друзья.

Через несколько дней, находясь на территории Германии, мы прикрывали

от авиации противника сосредоточение танковых батальонов, которые

готовились к новой атаке в направлении на город Лигниц. Мы заняли и не

очень хорошо оборудовали огневые позиции. Когда наступление наших

войск было интенсивным, времени на оборудование ОП не хватало, так как

часто ОП приходилось менять. Иногда, только окопаешься, даже не

успеешь поставить машину в окоп и команда: «Отбой». На новой огневой

позиции всё начиналось снова. Но всё это мы делали. На дорогах к месту

сосредоточения войск стояли колонны машин, танки, пехота и артиллерия.

В начале первой половины дня налетела на наш район немецкая  бомбардировочная

авиация, которая хорошо прикрывалась своими

истребителями. В налете участвовало огромное количество самолётов.

Такого количества самолётов противника я не видел ранее и позднее.

Казалось, что небо от них потемнело. Это было похоже на огромную

воронью стаю. Бомбардировщики шли волна за волной и сходу переходили

в пикирование. Стоял рев моторов, разрывы бомб, которые сыпались на

нас, как град. Всё вокруг было в дыму и в пыли. Плотная завеса дыма и

пыли мешали вести прицельный огонь.

– Саша! – кричал я в ухо Порываеву, – смотри левее, «Юнкерс» пикирует на нашу огневую.

– Вижу, вижу. Коля, присядь, не стой.

Экипажи вели беспрерывный огонь. От стволов пулемётов шел дым.

Падали сбитые немецкие  самолёты, а налёт всё продолжался. В этом

районе сосредоточилось много зенитных средств. Шло настоящее

сражение зенитчиков с немецкой авиацией. Почему-то наши самолёты не появлялись. От

разрывов бомб и сплошного грохота солдаты взвода теряли

слух. Команды произносились криком. От дыма и пыли мы стали чумазыми,

но боевые места никто не оставил.

В этом бою часто приходилось менять магазины с пулемётными лентами.

Я и мои друзья – заряжающие больше всего беспокоились, чтобы на этот

бой хватило приготовленного запаса пулемётных лент. Собрать новую

ленту надо время, а в бою его нет. Самолёты улетели. Закончился этот

ужасный налёт. Всеми зенитными средствами сбили шесть самолётов

противника. В этом бою сгорел наш третий экипаж. Сгорела боевая

машина. Два солдата погибли, трое- получили ранения. Хотя зенитных

средств в этом районе находилось много, но этот налёт немецкой авиации

причинил нам много бед. На дороге горели автомашины, погибло много

солдат и офицеров из стоящей на дороге колонны. После налёта ненадолго установилась

гробовая тишина. Все приводили себя в порядок. В воздухе

появились наши истребители. Стало спокойнее. Я с Васей Зверевым

готовили и оснащали пулемётные ленты, так как в бою израсходовали весь боекомплект.

Через некоторое время после налёта танки двинулись

вперед, а за ними – два наших бронетранспортера.

Наша небольшая колонна двигалась по проселочной дороге.

На одном из перекрестков дороги немцы обстреляли нас из артиллерийских

орудий, но, слава богу, проскочили этот участок. Позже нас по этой дороге

двигался бронетранспортер, который вел механик – водитель Иван Юрчак.

На этом же перекрёстке дорог немецкий снаряд попал в его машину. Ивана

тяжело ранило, погибли командир экипажа и два солдата.

К этому перекрёстку подошли немецкие машины, которые, по-видимому, прорывались к

своим. Немецкие солдаты соскочили с машин и учинили

расправу над нашими погибшими солдатами. С еще живого Ивана Юрчака

содрали гимнастёрку, разорвали нательную рубашку и на его груди

вырезали звезду. Издевались и над другими погибшими солдатами. К этому

месту подоспел танковый взвод, который своим огнём и гусеницами

разгромил немецкое отступающее подразделение. Танкисты забрали

погибших солдат и привезли их к нам.

Вечером в одной братской могиле похоронили всех , кто погиб в этом бою. Прощальный

салют своим друзьям, и мы уходим с наступающим танковым  подразделением. Так,

незадолго до своей гибели, Иван встретил своего отца, а отец повидался с сыном. Так

сложилась их судьба.

                                                               22

19 января 1945 года наш взвод занял огневые позиции в двух километрах

от реки Одер. На этом участке готовился прорыв немецкой обороны с форсированием

реки. В течение нескольких часов экипажи подготовили

окопы для себя и не в полный профиль – для бронетранспортёров.

Недалеко от нашего ОП окопалась батарея 37 мм орудий полка.  Ближе к

нашей ОП находился орудийный расчёт, которым командовал ст. сержант

Валентин Чернов. Он подошел к нашей машине, разговаривал с нами, и я с

ним познакомился. С этого дня мы подружились.

Дальше за нашей батареей, на огромном поле, занимали ОП артиллерийские средства

зенитной дивизии. Утром из другого взвода к нам пришла медицинская

сестра Мария Плешакова. Она обошла два экипажа, поинтересовалась о самочувствии

солдат и подошла к Константину Беззубову.

Они сели на край окопа и разговаривали. К переднему краю фронта

двигались танки, артиллерия, стрелковые подразделения. Стоял

удивительно теплый январский день. Почти растаял снег. Недалеко от

огневой позиции, около дома я подобрал велосипед и подъехал на нем к

командиру взвода Беззубову. Я предложил ему велосипед. Он, улыбаясь,

говорит, что на велосипеде еще никогда не ездил. Мария вступила в

разговор и, смеясь, сказала:

– Костя! Мне хочется посмотреть, как быстро ты сможешь оседлать его. Давай, Коля, учи

своего командира.

Всё же он сел на велосипед, а я, сзади поддерживая его за сидение, стал

бегать за ним. Вскоре я начал отпускать велосипед, и он на прямых

участках ехал сам, на поворотах еще падал или сходил с него.

Солдаты взвода занимались своими делами: кто оснащал пулемётные

ленты, кто досматривал пулемёты, механики – водители проверяли

двигатели и ходовую часть бронетранспортёров.

Удивительно спокойно начался трудовой день войны. Некоторые солдаты

просто сидели, грелись на зимнем солнышке, курили, разговаривали. На

войне как на войне. Раздалась команда “Воздух”. Экипажи мгновенно

заняли свои боевые места. К огневой позиции приближались немецкие

самолёты М-109 и сходу переходили в пикирование. Звено за звеном

сбрасывали бомбы на наши огневые позиции. Экипажи своевременно

открыли огонь, пулемётные установки работали чётко. Загорается один,

а за ним – второй самолёт.

– Саша! Дорогой, так держи, бей гадов! – кричал я своему другу.

Немецкие самолёты делают второй заход на наши ОП и снова переходят

в пикирование, бомбы ложатся непосредственно на огневой позиции.

В этот момент я держал подготовленный 43 килограммовый магазин с

боеприпасами для зарядки верхнего пулемёта. Справа от нашего бронетранспортера

раздался взрыв большой силы.

Я очнулся на земле. Вначале подтянул к себе одну ногу, затем- вторую,

пошевелил руками, повернул влево и вправо голову, осмотрелся.

На позиции стояли дым и смрад.  Метрах в 3 – 4 впереди меня лежала

магазинная коробка, пробитая большим осколком от бомбы. Я вскочил

с земли, забрался на бронетранспортер, так как на огневую позицию снова

шли немецкие самолёты. Василия на своём месте не было, а Саша как

вроде-то не сидит, а лежит в турели установки и лицо у него окровавлено.

Я стал его толкать, а он и не подавал признаков жизни, во многих местах на

его лице выступили капельки крови. Я пробовал вытащить его из турели

установки, но это мне оказалось не под силу. Самолёты снова перешли в пикирование, я

дотянулся до рукояток управления установкой, поднял

пулемёты на пикирующий самолёт, нажал на гашетку. Пулемёты  работали,

но какая стрельба без прицела? Снова взорвались на огневой сброшенные

бомбы. На позиции стояла сплошная дымовая завеса со специфическим

запахом. Патронные ленты в магазинах закончились. Я успел зарядить три

пулемёта и снова открыл огонь по пикирующему самолёту. Хотя стрельба у

меня была не прицельная, но самолёт свернул в сторону и сбросил бомбу

далеко от огневой позиции. Через несколько минут дым рассеялся, и как

будто выглянуло солнце, хотя день, действительно, был солнечным.

Я соскочил с бронетранспортера и увидел, что около гусеницы машины

лежит и стонет командир экипажа Мамбиталиев, одежда на нём

окровавленная. Я затащил его под ходовую часть бронетранспортёра,

затем взял в кабине перевязочный пакет, снова заполз под установку и

лёжа смог закрыть осколочную рану на его животе. Заряжающего Василия

Зверева, убитого, сбросило взрывной волной на несколько метров от

установки. Пока невредимыми остались два члена экипажа: я и механик –

водитель Фёдор Высоких. Я позвал Фёдора на установку,  вдвоём мы

вытащили из турели Сашу, привели его в чувства. Он снова занял своё

боевое место. Снова прозвучала команда «воздух». Самолёт Ю-88 с

бреющего полёта сбросил «гроб» с мелкими бомбами. Это пострашнее тяжеловесных

бомб.

Так как самолёт летел на бреющем полёте, его легко сбили зенитные

средства, сосредоточенные в этом районе. Но этот сброшенный «гроб»

отнял жизнь у младшего лейтенанта Константина Беззубова.

Он лежал на бруствере своего окопа. Около него оказалась Маша. Я и мой

друг Василий Щёкин присели на корточки и командира положили на наши

ноги. Смертельно раненого командира обступили подошедшие солдаты.

Маша растегнула и стащила с него брюки ниже колен, ей помогал солдат.

Осколок, по-видимому, большого размера попал ему в пах правой ноги и

полностью оторвал ногу. Ранение оказалось смертельным. Нога только

висела на коже.  Костя еще дышал, но был без сознания. Маша как-то

сумела закрыть его рану. По рации вызвали скорую из полка. Она сидела

рядом с ним и плакала. Вскоре прибыла машина скорой помощи. Она

забрала Мамбиталиева и Беззубова. Когда скорая тронулась,  Маша в

слезах с большой болью простонала:

– Прощай, дорогой друг. Такая короткая наша любовь. Тебя буду

помнить всю мою жизнь.

– Маша! Может всё обойдется и Костя хоть без ноги, но будет жить.

– Нет, с таким ранением он не выживёт.

Не доехав до медсанбата, Константин умер.

В нашем экипаже от прямого попадания осколка в область грудной

клетки погиб мой товарищ, мой одногодка, второй заряжающий

Василий Зверев. Саша Порываев пришел в себя, но впоследствии его лицо

осталось не совсем чистым, так как от брони турели краска впилась в

его лицо. Временно обязанности командира машины я принял на себя. Нам приказали

сменить огневую позицию. Новая ОП находилась недалеко от

места, где погибли наши товарищи. Еще не закончили копать могилу для

погибших солдат, как привезли тело мл. лейтенанта Беззубова.

Его, Василия Зверева, трех солдат из другого взвода и солдата из

артиллерийской батареи полка завернули в плащпалатки и похоронили.

Не помню, сколько человек похоронили в этой могиле, возможно, 5-6 или 7.

Попрощались со своими боевыми товарищами. Зарыли могилу,

поставили прибитую к палке фанерную табличку и химическим карандашом написали

фамилии и имена погибших солдат и офицера.

Маша стояла бледная, её трясло,  она больше не могла плакать. К могиле

подошел командир роты Николай Иванович Хохлов. Он попрощался с

боевыми друзьями, забрал Машу, и они ушли. Мы с тревогой смотрели на

уходящую Машу. Кто-то из солдат крикнул:

– Маша! Ты не забывай нас. Мы любим тебя. Наш взвод для тебя – дом.

Командир роты и Маша остановились, она крикнула:

– Ребята, я с вами не прощаюсь, ваш взвод для меня стал родным.

Она сняла шапку-ушанку и помахала ею.

Несколько слов о внезапном налёте немецкой авиации на наш район.

Недалеко от огневой позиции находилось большое хлебное поле.

Хлеб прошлого года  убрали, а небольшие скирды соломы оставались в поле.

По нескольку раз в день немецкая артиллерия наносила  удары по району

сосредоточения войск корпуса, они были довольно точными. В 200 метрах

от нашей ОП в доме расположился штаб артиллерии корпуса. Здесь сосредоточилось

огромное количество боевой техники.  Вышестоящие

командиры понимали, что кто-то корректирует огнем артиллерии и авиации

немецкиx подразделений. Командование послало взвод солдат осмотреть ближайшие

поля. После недолгих поисков обнаружили в одной из скирд

двух немецких разведчиков с радиостанцией.

После похорон наших погибших солдат и командира взвода временно

обязанности командира взвода исполнял сержант, командир второго

экипажа. Он послал меня в штаб артиллерии корпуса как связного.

Моя задача состояла в том, чтобы своевременно сообщить нашему взводу

время на марш, куда мы должны прибыть и с кем совместно наш взвод

должен выполнять дальнйшие задачи. Когда я находился в штабе, в это

время шел допрос пленных немецких разведчиков – радистов. Вышел

майор, посмотрел на нас, сидящих солдат в ожидании распоряжений.

Отобрал трех человек, в том числе и меня, и приказал пойманных немецких разведчиков

пустить в расход. Приказ командира выполнили.

Я рассказал о первых шести днях январского наступления 1945 года.

Каждый прожитый день на войне-это, по существу, целая жизнь.

В дальнейших боях нас распределяли в разные танковые или

механизированные бригады, в тяжело-самоходный артиллериский полк.

Во всех подразделениях, где мы находились, выполняли свои прямые

обязанности зенитчиков, но постоянно вели бои и с наземным противником. Командир

танкового батальона, или любой другой командир

механизированного подразделения, использовал нас по своему

усмотрению. Чаще это было прямым нарушением нашего основного

назначения. Часто командиры, которым мы подчинялись, ставили нас на

опасных участках, где предположительно могла прорваться немецкая

пехота или ее легкая техника.

Американские установки в первых боях хорошо себя зарекомендовали.

Они маневренные и в боевой обстановке весьма эффективные, плотность

огня высокая: всё же четыре крупнокалиберных пулемёта.

Рассказать о каждом боевом дне войны невозможно.

Я хочу только рассказать о наиболее труднейших, на мой взгляд,

интересных боевых и жизненных эпизодах из моей фронтовой жизни.

Как-то в январе 1945 года после тяжелого дневного боя наш взвод оказался

в какой-то лесной деревне. Лежал мокрый рыхлый снег. К вечеру

подморозило. В течение всего дня нам не удалось поесть, и мы ожидали

ротную походную кухню с горячим обедом.

Пока ждали обед, старались немного погреться, толкали друг друга,

делали пробежки, так как за день наша одежда промокла, а вечером

стала замерзать. Мимо нашего взвода пробежало несколько танкистов и

сказали нам, что недалеко от нас находится пчелиная пасека.

Все мы, молодые солдаты, не соображали всё, что касалось пчелиных дел.

Наш старший товарищ Александр Морозов знал толк в пчелах.

Несколько солдат отправились по адресу, который дали нам танкисты. Действительно, на

указанном месте стояли собраные на зиму пчелиные улья. Многие из них кто-то нарушил.

Саша аккуратно со знанием дела достал рамки из ульев и это лакомство принёс в взвод.

Каждый из нас получил рамку с сотами, из которых мы высасывали мёд.

Забава для нас оказалась приятной, немного забыли о голоде, а пока

сосали соты, немного нагрелись. Мы все так увлеклись этой работой, что

не заметили, как перемазались в меду. Легче всего снегом отмыли руки,

губы и щеки. Труднее всего было отмыть от мёда борта шинели.

С наступлением темноты прибыла долгожданная походная кухня.

Водитель и повар оправдывались:

– Ребята, не обижайтесь, что поздно приехали, долго вас искали.

Спасибо танкистам, что подсказали, где вы. Мы до утра остаёмся с вами. Покормим вас

завтраком и отправимся искать другие взвода роты.

Горячий обед обогрел нас, а ночь, как и все предыдущие ночи, на войне.

В конце января 1945 года после шестидневных январских боев в нашей

роте, в том числе и в нашем взводе, произошли некоторые

кадровые изменения. Дело в том, что за время прошедших боев наша рота

потеряла шесть боевых машин, это значит полных два взвода.

Нашему взводу передали из другого взвода экипаж с боевой машиной,

так как один бронетранспортер в январских боях сгорел.

Командиром взвода назначили мл. лейтенанта Маслобойникова вместо

погибшего мл. лейтенанта Беззубова,  командиром роты – старшего

лейтенанта Смирнова Петра Ивановича. Он оказался прекрасным

человеком, хорошим командиром. Он всегда улыбался. Отличался своей

выдержанностью, храбростью и умом. Когда он бывал во взводе, около него

всегда собирались солдаты. Он мог по душам со всеми поговорить.

Мл. лейтенанта Маслобойникова мы хорошо знали и уважали. Он тоже нас

знал не только по фамилиям, но и по именам.  Командиром машины в наш

экипаж назначили сержанта Брусникина Евгения Михайловича вместо

выбывшего из строя по ранению Мамбиталиева. Вторым заряжающим в

наш экипаж перевели солдата Подмаркова вместо погибшего Василия

Зверева. Первого командира нашей роты, прекрасного офицера, капитана

Хохлова Сергея Ивановича назначили командиром артиллерийской

батареи.

23

Во второй половине февраля наш взвод в составе танкового батальона и

других подразделений 9 мех. корпуса после продолжительного дневного

боя заняли большой населенный пункт.

Взвод находился на окраине деревни, невдалеке от отдельно стоящего

дома с  большим внутренним двором. Командир взвода разрешил экипажам

с наступлением темноты заехать во двор дома и произвести необходимый

ремонт и технический осмотр боевых машин. Только машины въехали во

двор, в калитке показалась Машенька. Мы обрадовались её приходу. После

гибели Беззубова это было её второе посещение взвода. Как всегда, она

справилась о здоровье каждого из нас. Внешне она оставалась такой же внимательной,

душевной и красивой. Находясь в нашем взводе, она

больнее чувствовала гибель друга. Её настроение менялось.Она любила

Костю, взвод об этом знал. В нашем взводе ей всё напоминало о нём, о их

коротком фронтовом романе. Но война так предательски распорядилась их любовью. За

время январско-февральской наступательной операции наши бронетранспортёры

прошли большие расстояния. Во дворе бронетранспортеры поставили так, чтобы хорошо

просматривалась и простреливалась местность со всех сторон дворового участка. На

улице падал мелкий, мокрый снег, вокруг стояла тишина. Командир взвода приказал

командирам машин выставить охрану по одному солдату на машину. Личному составу

разрешили отдых. Мы уже давно не отдыхали в домашних условиях, всегда спали так, как

позволяла обстановка. Чаще всего спали поочередно, сидя в кабине машины, или на

брезенте около установки на бронетранспортере. Спать улеглись в одной из комнат дома

на полу голова к голове, таким вот кругом. Усталые, мокрые, но в

натопленной теплой комнате, мы тут же уснули.

Механики-водители работали всю ночь. В одном бронетранспортёре

заменили сцепление, проверили ходовую часть всех машин, заменили

смазку в двигателях, заправили их горючим.

Командир взвода по рации получил приказ от ротного направить

в штаб артиллерии корпуса связного.

Взводный стал будить спящих солдат, но поднять кого-либо оказалось не

так легко. Уставшим солдатам не очень хотелось покидать тёплую комнату.

Командир растолкал меня и попросил встать. Многих солдат он называл по

имени:

– Николай! Собирайся, медлить нельзя, ты моложе, выспишься потом.

А затем он приказал добраться до штаба 9 мех. корпуса и находиться там,

пока командующий артиллерией корпуса не даст распоряжение, куда

нашему взводу передислоцироваться и в чьё распоряжение прибыть.

Так случалось часто, что не из штаба полка или командира роты,

а вышестоящий командир направлял взвод туда, где он считал нужнее

использовать его боевую технику.

Я вытащил из-под Саши Порываева свою шинель, так как его шинелью

мы были накрыты. Он во сне что-то проговорил, не открывая глаз, спал

крепко. Я привёл себя в порядок, забрал свой вещевой мешок, закинул на

плечо автомат ППШ и взял  два дополнительных диска. Командир взвода

вместе со мной вышли на улицу, подошли к калитке. Он объяснил мне, как

пройти до штаба корпуса, который находился в большом населёном пункте.

После теплой комнаты я ощущал озноб и, как говорят,  зуб не попадал на

зуб. Я вышел за калитку и направился по широкой лесной просеке к

деревне. Ком. взвода крикнул мне вслед:

– Коль!, Будь осторожен!. Смотри в оба.

Светила луна, хотя редкие, какие-то грозные облака ползли над тихим

лесом. Ночью подморозило. Под ногами поскрипывал неглубокий снег, перемешанный с

грязью. От дневных боёв и движения техники вся просека выглядела черноватой и

тревожной. Деревня, в которую я шел, находилась в пределах 2 – 2,5 кмилометра от

расположения взвода. Я прошел 500-600 метров, оглянулся, еще хорошо виделся дом, в

котором на ночлег расположился взвод.

Я прибавил шаг. Впереди просеку  пересекал узкий ручей шириной до 2,5

метров. Когда я приблизился к ручью, по мне прострочила пулемётная

очередь. Пули просвистели над головой, и впереди над водой появились

всплески и брызги от пуль. Я мгновенно упал, лежал и не двигался. Автомат

привёл в боевое положение. Снова установилась тишина. Теперь я

понимал, что она обманчива. До воды осталось несколько шагов.

Я приподнялся, согнувшись сделал первых два шага, ноги уже были в воде,

как снова прострочила короткая пулемётная очередь. Теперь я упал в воду.

Берег ручья, по-видимому, прикрыл меня. Я прополз по воде до другого

берега, осталось преодолеть небольшой подъём, а затем начинался

пологий спуск к деревне. Пролежал минуту – две, не ощущая холода, хотя

одежда полностью промокла. Я вскочил  и что было сил рванул вперёд.

Проскочил подъём, а дальше меня скрыла местность. Бежал долго, затем, согнувшись,

ускоренным шагом шел по просеке. Впереди показались крыши

домов. Еще сотня метров и начинался крутой спуск к деревне. В самом низу

спуска около большого дома меня остановил голос часового:

– Стой, кто идет?

– Свой! – ответил я.

Часовой приказал:

– Бери правее и по дорожке сходи вниз.

Я выполнил команду часового. Сошел и стал.

– Кто и откуда? – спросил часовой. 

– Иду в штаб.

Часовой скомандовал:

– Пройди вперёд.

Я прошел вперёд. Часовой зашел мне за спину и приказал идти прямо.

Около входа в дом нас остановил следующий часовой, который вызвал

командира, а тот  приказал мне войти в дом. В доме я увидел, что командир – лейтенант.

Как и положено, доложил ему, что я послан от зенитно –

артиллерийского полка. В комнате около печки – буржуйки сидело много

солдат. Кто тихонько разговаривал, а кто, сидя, спал. Меня узнал солдат,

который тоже оказался посыльным от зенитно-артиллерийской батареи

нашего полка. Лейтенант приказал мне раздеться и обсушиться около

печки – буржуйки. Знакомый солдат помог снять с меня одежду и разложил её

около печи, на время дал мне свою шинель. Нательное и тёплое бельё, обмундирование

высохло быстро. Шинель и ботинки еще немного не

досохли, но по такой зиме это было нормально. Суше одежда и не бывала.

Утром я вернулся в свой взвод и передал командиру устное распоряжение

о месте, где должен действовать взвод с танковым подразделением.

Командир взвода спросил меня:

– Это по тебе вчера стреляли?

– Да, по мне! – ответил я.

– После твоего ухода взвод тоже не спал, немцы небольшой группой пытались нас

уничтожить, но мы своим огнём отбросили их обратно в лес.

Механики на славу потрудились. Они досмотрели боевые машины, что

следовало сделать, сделали.  Вскоре взвод прибыл в танковую роту, где

вместе с ней продолжали наступление.

24

Взвод сопровождал к месту новой дислокации штаб 9-го

механизированного корпуса. По дороге двигалась боевая техника,

стрелковые подразделения и штабные машины корпуса. Вся колонна

двигалась только по твёрдой части дороги. Лежал мокрый, черный от грязи,

снег. Просёлочные дороги от боевой техники, танков и машин стали вязкими. Съехать на

обочину, или произвести обгон, могли только танки.

Бронетранспортёры двигались один за другим ближе к штабной колонне.

На одном из участков колонна стала. К взводу подошел командующий

артиллерией корпуса полковник Портянников. Он стал ругать взводного за

то, что не рассосредоточил боевые машины по колонне. Он был прав. Действительно,

установки двигались впритык одна к другой, да и вся

колонна двигалась медленно. Грузовые машины буксовали, и это

создавало большие трудности по движению колонны. Внезапно над

стоящей колонной появились три немецких самолёта М-109. В этот момент раздалась

команда «Воздух», установки одновременно открыли огонь по

первому, идущему на колонну, самолёту. Солдаты и офицеры колонны

рассыпались по левой и правой сторонам дороги, многие прижались к

стоящим танкам и бронетранспортёрам зенитного взвода. Мессершмитт

–109 загорелся, свернул левее колонны и рухнул на землю. Два других

самолёта беспорядочно сбросили бомбы и скрылись. Слышались крики:

–  Ура! Молодцы зенитчики!

Полковник остался доволен. Он поздравил командира взвода, а в его лице

и взвод за отличный результативный бой. Самолёт сбили на его глазах, но

он всё же приказал рассосредоточить бронетранспортёры по колонне.

10 февраля 1945 года после короткой артиллерийской подготовки и

стремительной атаки танковых подразделений с механизированной пехотой

с участием бронезенитного взвода и других подразделений корпуса заняли

город Лигниц. В этом бою экипажи взвода, в основном, вели бой с пехотой противника.

19 февраля 1945 года после тяжелых боёв немцев выбили из города Яуер.

В конце февраля взводу приказали прикрыть штабную колонну от

самолётов противника до места новой дислокации.

Штабная колонна прибыла и расположилась в большом населённом

пункте – Херусвольдаво. В ожидании новых указаний взвод занял огневую

позицию с левой стороны деревни на крутом спуске к ней.

Деревня как бы находилась со стороны спуска в низине. Экипажи взвода почувствовали,

что от линии фронта находятся далековато, спокойно

заняли указанные позиции и даже не стали окапываться. Мы считали себя

в тылу, приводили в порядок боевую технику: разбирали и чистили пулемёты,

снаряжали пулемётные ленты, укладывали их в магазины или

в специальные ящики. Когда работа подходила к концу, мы увидели, что из

леса выбежало целое стадо диких коз. Расстояние от огневой позиции до

опушки леса по дальномеру – 1000 метров. Наш экипаж захотел проверить,

как подготовили пулемётную установку к бою. Саша Порываев дал

короткую очередь по выбежавшим на поляну козам, несколько коз упало.

Cолдаты взвода сходили к опушке леса и притащили на ОП две козы.

Одной козе пуля попала в шею и оторвала ей голову. Старейший солдат

Александр Морозов хотел разделать эти туши и передать их на ротную

походную кухню. В это время начался налёт немецкой авиации. В воздухе

появились наши истребители, и между ними завязался воздушный бой.

Попеременно истребители атаковали друг друга. Взвод огонь не открывал,

ждал удобного момента для открытия заградительного огня. Когда

немецкие самолёты стали заходить в хвост нашим истребителям, взвод

открыл огонь по их самолётам.

В воздушном бою находилось три немецких и три наших истребителя. И всё

же наш истребитель стал терять скорость и снижаться по кругу, а затем

медленно падать. Оставшиеся два наших истребителя, воспользовавшись

огневой завесой, смогли сманеврировать и зайти в хвост немецким

самолётам. Немцы беспорядочно сбросили бомбы, не причинив урон штабу

и огневой позиции взвода. Даьнейшего боя они не приняли и стали уходить.

Нашим самолётам удалось поджечь один их истребитель, а наш самолёт

упал недалеко от огневой позиции взвода. Я с друзьями сходили к месту

его падения. На его фюзеляже нарисовано много красных звёзд. Сам

самолёт не сбили, а в воздушном бою смертельно ранили лётчика в голову

пулей малого калибра. Посадить машину у него не хватило жизни.  Вначале

он пытался управлять, а затем, по-видимому, потеряв сознание и находясь

низко над землёй, упал. Взводу предъявили претензию в гибели лётчика.

Командира взвода спасла от наказания лежавшая коза с оторванной

головой, убитая  пулей из крупнокалиберного пулемёта нашего

бронетранспортёра. Несколько офицеров из штаба корпуса, которые

пришли на огневую взвода, осмотрели лежащих коз и сняли со взвода

обвинение. Так иногда бывает на войне.

В момент, когда немецкий самолёт зашел в хвост нашему истребителю и

вел по нём огонь, был смертельно ранен лётчик.

– Николай! Ты лётчика видел? – спросил Саша Порываев.

– Да, Саша, я его видел. Он молодой офицер в звании старшего лейтенанта. Один офицер

из его полка, который находился в корпусе, назвал лётчика по фамилии,  кажется –

Ворошилов. Он, если считать по количеству звёзд на фюзеляже самолёта, сбил 16

стервятников. Жаль, хороший лётчик. Хорошо, что ты по козам стрелял, а то бы

точно на нас вину свалили, а что нет?

– Всё возможно, – с чувством досады ответил Саша.

Во второй половине дня стало известно, что большое немецкое

подразделение с боем пробивается к своим. На участок огневых позиций

взвода прибыла артиллерийская противотанковая батарея, и она стала

окапываться впереди позиций взвода, примерно в 100 метрах. Штаб

корпуса начал срочно уходить из этого населённого пункта. Командир

взвода собрал командиров машин и дал указание на случай отхода.

Теперь он сожалел, что бронетранспортёры не в окопах.

В этот момент только и не хватает приезда командира полка. Взвод боялся

не предстоящего боя, а именно приезда командира части.

Из леса, с места, где утром выходили дикие козы, показались немецкие

автомашины, бронетранспортёры с пехотой. Колонна вытягивалась из леса

и двигалась по направлению к деревне, где находились огневые позиции

взвода и прибывшей артиллерийской батареи.

Раздался первый артиллерийский залп. Несколько машин противника

загорелись. Наш взвод открыл огонь по пехоте и по автомашинам.

Работало 12 крупнокалиберных пулемётов. Немецкая пехота оказалась в

замешательстве, и они начали спешный отход в лес.

Вдруг из леса показались три танка типа «Тигр», которые двигались в

сторону артиллериской батареи и зенитного взвода. Еще два залпа дали артиллеристы.

Один танк загорелся. Взвод снова открыл огонь по

появившейся за танками пехоте. Все экипажи действовали слаженно.

Артиллеристы стали срочно оставлять свои позиции и выдвигаться по

верхней дороге в деревню. Командир взвода понял, что с танками взвод не справится, и

дал команду оставить позиции. Обстановка сложилась так, что

любое промедление могло бы привести к неоправданной гибели всего

взвода. Немецкие танки, ведя орудийный огонь по позициям взвода,

стремительно приближались к деревне. Верхний участок дороги для отхода

стал опасным, так как он простреливался танками.

За танками по всему полю шла немецкая пехота, впереди её двигались

четыре бронетранспортёра. Механики-водители приняли решение

спуститься в деревню прямо, но по очень крутому спуску.

Механик-водитель Баус крикнул:

– Я думаю, что дети зимой с этой горы на саночках спускаются, а мы должны, обязаны

одолеть этот спуск на наших машинах. Выхода нет. Поехали.

Бронетранспортёры спускались с горы фронтом, ведя огонь по пехоте и

бронетранспортёрам противника. Этот спуск взвод одолел, и  мы мгновенно  оказались

на улице деревни. Еще несколько минут и взвод занял позиции

на её окраине. Два немецких танка спустились в деревню по пологому

спуску, а пехота без труда сошла по её крутому спуску. Вся деревня

оказалась в руках немецких подразделений.

Кроме зенитного взвода на этом участке других подразделений корпуса не оказалось.

Артиллерийская батарея, по-видимому, ушла по дороге в

расположение своего полка. Так как силы оказались абсолютно неравными,

взводу оставалось одно: оставить деревню. Так командир и сделал.

На дороге, по которой мы отходили, нас остановил какой-то крупный

военначальник. Он отматерил командира взвода и приказал  развернуть

бронетранспортёры и снова двигаться к оставленной деревне. Перед

деревней механики-водители развернули боевые машины на 180 градусов

и задним ходом подошли к кирпичным домам и заняли оборону. Машины

расположились удачно. Экипажи контролировали выезд из деревни. Вскоре появились

сапёры, они установили противотанковые мины на булыжной

дороге, недалеко от занятой нами позиции. Через некоторое время два

немецких танка появились на дороге и начали движение к выезду из

деревни. Экипажи ждали их появления с огромным волнением. Водители

как можно дальше заехали за стены домов и держали машины в готовности

к движению. Первый танк двигался медленно, как бы прощупывал

надёжность дороги. Второй  – шел за ним на расстоянии метров двадцать.

Раздался мощный взрыв. Танк, который шел первым, развернуло на 90

градусов, и он застыл на месте: миной разорвало его гусеницу. Второй –

развернулся и отошел. Механики-водители сдали свои машины назад и

заняли первоначальное положение для стрельбы. Экипажи своим удачным

расположением и метким огнём не дали немцам выйти из населённого

пункта. Развёрнутый немецкий танк загородил дорогу своим машинам и

бронетранспортёрам. К концу дня подошли наши танки, артиллерийский

дивизион и пехота. Вскоре бой закончился. В деревне осталась вся

немецкая техника, а солдаты и офицеры взяты в плен. О такой удачно

проделанной работе мы и не мечтали, у нас осталось приподнятое  боевое настроение.

– А полковник, который нас вернул, по-видимому знал, что нашему взводу без помощи

других подразделений не справиться. Он сделал всё, чтобы этот бой закончился

разгромом немецкой группы. Спасибо ему, – так высказался командир взвода.

25

В тот же вечер взвод передали в распоряжение 383-го тяжело-самоходного

артиллерийского полка, которым командовал полковник Веремей. Им была создана

специальная группа, в которую входили шесть тяжело-самоходных орудий, четыре танка

Т-34, взвод бронетранспортёров М-17, два взвода пехоты. Стрелки расположились на

танках и самоходках. Группой командовал полковник Веремей.

Она получила специальное задание прорваться к городу Лаубань и

оказать помощь подразделениям корпуса по его овладению.

В конце февраля 1945 года группа двинулась через лесные дороги к

городу Лаубань. До кирпичного завода дорога была более или менее,

затем с большим трудом преодолевали лесной участок по абсолютно раскисшей дороге,

которая превратилась в топкую непролазную грязь.  Моросящий холодный дождик

съедал грязный тонкий наст снега,

который покрывал землю. Над лесом плыли черные низкие облака.

Так как передний мост бронемашины колёсный, а задняя ходовая

часть – гусеничная, то на таких дорогах они часто буксовали, садились

на «брюхо» и требовалась посторонняя помощь. В таких случаях на

помощь приходили танки или самоходки. Колонна на этом участке растянулась,

двигалась медленно. Два танка, которые шли впереди

всей колонны, осуществляли разведку местности и дороги. Хотя

солдаты имели плащ-палатки, но при такой погоде они мало

помогали. Все, кому судьбой суждено быть на открытом воздухе,

давно промокли и промёрзли. Итди или пробежать по такой дороге,

чтобы согреться, невозможно. На одном из участков дороги, вблизи

большого кирпичного дома, группа вступила в бой с немецким подразделением. Бой

оказался коротким. Немцы не выдержали огня

танковой группы и отступили в лес. Преследовать их не стали,

боялись посадить в грязи боевую технику. Дорогу, которая уходила

вправо, блокировали немцы. Позже стало известно, что обратная

дорога в районе кирпичного завода находится тоже  в их руках.

Смешанная танковая группа полковника Веремея оказалась в мешке.

В дневное время становилось теплее, но холодный моросящий

дождик не прекращался. Ночью, ближе к утру, подмораживало, и для

всех наступало трудное время. Костры жечь не разрешалось. Шинели

к утру замерзали. Утром мы разводили небольшие костры, у которых

снимали с себя нательное бельё и веточками выгребали со швов

вшей, которые падали в костёр. Ежедневно немцы пытались пройти

через участок, который занимала танковая группа. Но  их попытки

отражались огнём танков, самоходных орудий,  зенитного взвода и

двух стрелковых взводов. Группа полковника Веремея тоже не смогла преодолеть

немецкий заслон и не продвинулась к городу Лаубань не

на один шаг. Для группы была большая радость, когда к ней

пробилась штрафная рота  численностью более ста человек. Рота

состояла из осужденных военным трибуналом солдат и офицеров.

Она была хорошо вооруженная и имела большой боевой опыт. Роте

приказали занять оборону впереди танков и зенитного взвода.

Окопы, траншеи, которые они вырыли в неполный профиль, тут же заполнились водой.

Район, занятый танковой группой, имел большие сложности. Местность низкая, местами

переходящая в болотистую.

Построить землянку, где можно обогреться, просушиться, невозможно. Нахождение на

такой местности продолжительное время сказывалось

на моральном и физическом состоянии солдат. Танкисты и

самоходчики из тонкого леса делали остов шатра и на него натягивали брезент. На землю

в шатре накладывали мокрые сосновые ветки и хоть таким образом могли скоротать

ночь. Через два дня штрафная рота стала проявлять недовольство. Танкисты,

самоходчики дали им несколько танковых брезентов, и они на огневых позициях

зенитного взвода соорудили два шатра, но этого не хватало для них. Все

отдыхали поочерёдно, а кто не отдыхал, нёс нелёгкую ночную службу.

Командир группы полковник Веремей приказал командиру зенитного

взвода в случае, если штрафники самовольно станут оставлять свои

позиции, открывать по ним огонь без предупреждения. Хотя они и

проявляли недовольство, но своих позиций не покидали. Судьба этой

роты была такой же, как у танкистов и зенитчиков. Правда, те хоть

днём во время холодного изнуряющего дождя могли сидеть в своих

холодных бронированных машинах, а штрафники всю ночь на улице

то под дождём, то на морозике. Лучше всех на этом участке обстояло

дело у стрелков. Они находились левее всей группы. Их оборона

находилась в районе дороги, которая уходила вправо, около большого заброшенного

кирпичного дома. Рядом с домом находились траншеи

для ведения оборонительного боя, ближе к дороге они вырыли окопы

на случай отражения танков противника. Два пехотных взвода

обеспечивали безопасность танковой группы и всего правого участка

дороги. В доме они могли обогреться, просушить свою одежду. В двух стрелковых взводах

солдаты в своём большинстве были 1926 года рождения, были и еще моложе – 1927 года.

Командир одного из стрелковых взводов ходил в солдатской шинели, на ногах носил

солдатские ботинки с обмотками. Его отличали от солдат только погоны младшего

лейтенанта, которые он, по-видимому, получил недавно.Так продолжалась взаимная

осада: не группа Веремея, не немцы на этом участке местности не смогли добиться

успеха.

Недалеко от двух стрелковых взводов дорогу прикрывали два тяжело- самоходных

артиллерийских орудия калибра 150 мм. Место, где

солдаты группы могли отправлять свои естественные надобности,

находилось немного правее в лесочке от огневой позиции зенитного

взвода. Как-то я и мой товарищ Василий Щёкин пошли по своим делам

в лесок. Это ближе к позициям наших стрелковых взводов. Находясь в лесочке, мы

услышали рёв, а через несколько минут показались три

немецких танка типа «Тигр». Огромные стальные машины двигались

по дороге к обороне, которую занимала танковая группа Веремея. Они

ползли медленно одна за другой и тут же открыли огонь по нашим

пехотинцам, которые своевременно заняли свои позиции. Я и

Василий, нагнувшись, стали отходить с этого места к стоящим

самоходкам. Раздался первый выстрел из тяжело-самоходного

орудия, и ведущий немецкий танк загорелся и замер на месте, заняв

собою всю проезжую часть дороги. Со стороны дома огонь открыли

два взвода наших стрелков. Второй немецкий танк попробовал

развернуться, съехал с дороги, подставил свой борт нашей

самоходке. Снова прогремел выстрел, загорелся и второй немецкий

танк. Из леса на оборону наших стрелковых взводов выбежало до

полусотни солдат немецкой пехоты. Наши взвода открыли шквальный пулемётный и

автоматный огонь по наступающим. Бой длился 10 – 15

минут. Не достигнув успеха, немцы откатились в лес, а третий танк,

возможно их было и больше, задним ходом отошел в лес и скрылся.

Немецкие танки, подбитые в бою, полностью заблокировали участок

правой дороги. Тем самым для группы полковника Веремея основная

дорога стала безопасной. Никакая техника не могла двигаться по

болотистой местности. Немецкие стрелковые подразделения обошли

левой стороной и хотели заблокировать основную дорогу, по которой

танковая группа могла в случае необходимости отойти. Они не

рассчитали свои силы и не знали, кто стоит перед ними. Когда

немецкое подраздление вышло на дорогу, танки и наш зенитный

взвод открыли по ним огонь. Они стали спешно уходить в лес.Это

немецкое подразделение добила наша штрафная рота. Несколько

дней стояла необыкновенная тишина. Улучшилась погода. Стало

теплее, прекратился всем надоевший моросящий дождь. Снег еще

растаял в первые дни марта. 12 марта 1945 года во второй половине

дня к группе Веремея подошел реактивный дивизион «Катюш». Он

занял позиции в 300-х метрах от нашего взвода .

Когда стало темнеть, а дни стояли короткие, ракетчики дали залп по

немецкой обороне. Через огневые позиции взвода на голову немцев

летел град реактивных снарядов с таким рёвом, что всех одолевал

страх. В то же время мы гордились за боевую технику нашей армии. Реактивный

дивизион дал только один залп и этого было достаточно.

Оборона, где находилась штрафная рота, была недалеко от немецкой обороны, и

разрывы реактивных снарядов могли нанести ей урон. Они

заранее оставили свои позиции и собрались около нашего взвода.

Немцы оставили свои убогие позиции и ушли  из этого, надоевшего

нашим солдатам, леса. На следующий день вокруг стало спокойно.

Разрешили разложить большие костры. Просушились так, что

кое – что прогорело, но зато хорошо обогрелись. У воинов группы

появилось приподнятое настроение. К нашему экипажу подошел

начальник штаба группы, переписал фамилии солдат и сержантов

взвода и сказал:

– За проявленную храбрость и за хорошо выполненную боевую задачу командир группы

полковник Веремей вас всех представляет к ордену «Отечественная война».

Корпус в середине марта 1945 года занял город Лаубань. В течение двухнедельных боев

взвод принимал самое активное участие в боях с наземным противником. Условия для

авиации противника из – за облачной и дождливой погоды сводились к нулю. Иногда

слышался звук от летящих  самолётов на больших высотах. Солдаты взвода

радовались, что выполнили свой долг и полковник отметил их боевой

труд. Танковая группа отвлекла от города Лаубань значительные силы

немцев. Больше всего радовался наш взвод, что в этих трудных

условиях все остались живыми и здоровыми. Бронемашины и зкипажи

могли и дальше громить врага. Через несколько дней взвод узнал, что старшина

бронезенитной  роты – старшина Молодцов героически

погиб в Лаубани. Он взорвал гранатой себя и подбежавшую к нему

группу немецких солдат, которые хотели его пленить. Утром группа

полковника Веремея, оставив могилы павших солдат и сержантов,

двинулась по той же дороге в свое расположение. Обратный путь

взвод преодолел без особых трудностей. В этом помогла погода.

26 

12 марта 1945 года 1719 ЗАП вышел в отведенный ему район для

отдыха. Он пополнялся боевой техникой и личным составом. Группа,

в которую входил бронезенитный взвод, выполнила свою задачу.

14 марта взвод вернулся в расположение своего полка. В тот же день

для взвода  организовали баннопрачечный день. В большой палатке оборудовали баню.

Врач полка осматривал солдат, ему помогали сестры роты Рита Тёшкина, весёлая,

доброжелательная, красивая девушка и Маша Плешакова. Машенька радовалась, что

снова встречает солдат родного для неё взвода. Рядом с палаткой стояли металлические

бочки, в которых пропаривалось нательное бельё, обмундирование, портянки и обмотки.

Для шинелей и шапок – ушанок стояли другие бочки. Кое- что с одежды солдатам

заменили. Через день, 16 марта, хорошо отдохнувших, чистых, с хорошим настроением,

солдат взвода доставили на полковое построение. На поляне, перед штабом полка,

построился полк лицом к зданию штаба, знаменосцы вынесли из него развёрнутое

полковое знамя. Перед строем полка стоял большой стол, покрытый красным

материалом, на котором лежали коробочки с боевыми наградами. Командир полка

гвардии подполковник В.П.Галина всех поздравил с окончанием

зимней операции 1945 года. Он пожелал однополчанам здоровья и

успехов в предстоящих боях. Минутой молчания полк почтил память

погибших в бою солдат, сержантов и офицеров.

Затем состоялось торжественное вручение боевых наград. В тот

памятный день я получил свою первую боевую награду – “Медаль за

отвагу”. Саше Порываеву вручили орден “Славы третьей степени”,

командиру экипажа Брусникину Евгению Михайловичу – орден

“Отечественная война второй степени”, механику-водителю Фёдору

Высоких – орден “Красная звезда”. Потом прошел слух, что при выносе

наградных листов с места, где воевал взвод в объединённой группе

под командованием полковника Веремея, наградные листы то ли

были сожжены, то ли были потеряны, толком никто ничего не знал.

Командир роты старший лейтенант Смирнов Пётр Иванович

радовался, что взвод вышел из окружения. Он солдатам взвода

говорил:

–  По рации передали о гибели двух экипажей. На многих из вас заготовили  похоронные

извещения, но ждали подтверждения. Отправить родным штаб не решился. Я рад, что

вижу моих доблестных солдат. Теперь Вы долго будете жить.

Поздравляю Вас с окончанием зимних боёв и благополучным возвращением в полк.

Всё оказалось по-другому, солдаты взвода выжили, выйдя из этого

вонючего мешка, а тот лес прозвали “Гнилым адом”. Я получил письмо

от мамы и радовался, что у них всё хорошо. В ответ написал  длинное

письмо, так как в течение прошедшего месяца не писал.

Было не до писем. Я любил писать в хорошем настроении. Письма

писал патриотические, никогда не писал о боевых буднях. В них я

больше спрашивал о домашней жизни, об учебе брата и сестрички.

Еще прошло несколько дней отдыха. Как-то утром механик – водитель

Дима Баус и Маша решили сделать домашний завтрак для взвода.

Они к этому готовились, но держали в секрете. Заранее на

назначенное время они пригласили командира роты Петра Ивановича.

Им удалось напечь вкусных домашних блинов в большом количестве.

На стол поставили две бутылки «Шнапса». Когда взвод поднялся по

команде «Подъём» и привёл себя в порядок, Маша пригласила всех

на завтрак. Это был замечательный, дружеский, для всех

неожиданный, семейный завтрак. Каждый налил в свою кружку 100

боевых и с огромным аппетитом ел. Фёдор Высоких, обращаясь к

Маше и Диме, пожелал:

– Пока мы на отдыхе, кормите нас таким завтраком. Я ем и думаю,

что сижу в саду моего дома и мамка угощает меня блинами.

Особенно расслабиться не дали. Началась подготовка к решающим

боям. Пока взвод стоял на оборудованных огневых позициях, но

далеко от линии фронта. Экипажи занимались материальной частью пулемётов и

пулемётной установкой. Получили боекомплект,

снаряжали пулемётные ленты. Механики-водители ремонтировали

машины, работы хватало всем. Главное, взвод, как и прежде,

выполнял свои прямые обязанности: нёс круглосуточное дежурство на

своих боевых машинах. Теперь было проще, как только появится

самолёт противника, немедленно открывали по нём огонь. Да и

самолётов у немцев поубавилось, и лётчики стали намного трусливее.

Они и сами чувствовали скорый конец войны и, по-видимому, им

очень хотелось до него дожить. В прошедших боях рота понесла

значительные потери, и она сократилась по численности людского

состава и боевой техники.

К предшествующей операции роту техникой не пополняли. Возможно,

её просто не было. Зимние бои прошедшей операции оказались

тяжелыми. Погибли друзья, многие находились в госпиталях после

ранений. На войне о каждом прожитом дне можно написать много,

хотя бы о том, что думает солдат, о чем он мечтает. Фронтовой день

всегда длинный и всегда таит опасность. Солдату не очень хочется об

этом думать, а почему-то такие мысли приходят и от них бывает

трудно отвязаться. Для полка заканчивался короткий отдых. С ротой и артиллерийскими

батареями провели последнее тактическое учение.

Вокруг, где находились войска 9-го механизированного корпуса,

наблюдался подъём и подготовка частей к весенней операции,

возможно, последней. Экипажи взвода хорошо отдохнули и были

готовы к предстоящим боям.

НА БЕРЛИН

27

Полк в составе корпуса 11 апреля 1945 года совершил марш на

участок в район Белау и занял огневые позиции в 20 км. от переднего

края обороны противника. В последнее время улучшилась погода,

днём стало теплее, а иногда по-настоящему тепло. На деревьях стали набухать почки,

повсеместно обочины дорог, поляны, пригорки покрылись первой нежно-зелёной

травой. В дневное время солдаты переходили на летнюю форму одежды. Экипажи взвода

оборудовали хорошие огневые позиции. Противник чувствовал, что скоро войска

Советской армии перейдут в наступление. Их авиация появлялась

помногу раз за день. Бывали и массовые налёты. Зенитных средств

на участке стояло много, да и наша авиация постоянно патрулировала

район сосредоточения войск армиии. Взвод часто вступал в бой с

немецкой авиацией. Теперь их самолёты не могли прицельно бомбить

или расстреливать наши войска. Вечером командиру взвода

приказали оставить огневые позиции и совершить марш в танковый

батальон. Взвод в составе танковой роты двигался на участке

автострады в направлении на Берлин. На одном из участков дороги

немцы оказали сопротивление. С утра до вечера танковая рота,

зенитный взвод и другие подразделения корпуса не могли

продвинуться вперёд.

Происходили ожесточенные схватки с танками и пехотой противника.

Дважды наша авиация бомбила узлы, где окопались немцы, но всё

было безрезультатно. Ночью прибыли батарея 75мм орудий,

миномётная батарея и рота пехоты. К утру прибывшие подразделения окопались.

Танковая рота, в которую входил зенитный взвод,

получила другое боевое задание. Её развернули на 180 градусов,

вначале она двигалась в обратном направлении по автостраде, а

затем повернула вправо и двигалась по лесной дороге. Во время этого

марша сводная рота уничтожила отступающее немецкое

подраздление. Броневзвод поработал на славу. Он обеспечил

безопасность флангов танковой роты от фаустпатронщиков, которые

начали появляться при подходе армии к Берлину. Дальше броневзвод совместно с

танковой ротой вошли в горящий лес, по которому шла

дорога. Лес полыхал огнём, от дыма дышалось трудно. Нам приказали

одеть шинели и следить друг за другом. Ко всему, от полыхающего

леса было невыносимо жарко. Группу спасло то, что дорога шла по

широкой просеке. Около двух часов преодолевали сложный  участок.

В более безопасных местах наша группа останавливалась и ждала

результаты головной разведки.

В полдень группа снова вышла к автостраде. На большой скорости,

уничтожая небольшие узлы сопротивления, она двигалась вперёд.

Для немцев это наступающее подразделение оказалось

неожиданным. Чаще небольшие группки противника или разбегались,

или здавались в плен. Сводной танковой группе поставлена задача к

утру 17 апреля прибыть в распоряжение танковой бригады, которая

готовилась к форсированию реки Нейсе. Взвод огневых позиций не

сооружал. На это просто не хватило время, так как едва успели к

началу наступления. В 6 часов 15 минут 17 апреля 1945 года

несколько тысяч артиллерийских и миномётных стволов в течение

40 минут кромсали оборону противника. В небе появились наши бомбардировщики,

которые обрушили свой груз на позиции врага.

И всё же, несмотря на такой мощный удар наших войск, немцы

оказывали сильное сопротивление. В 10 утра зенитный взвод занял

огневые позиции на втором берегу реки. В основном, взвод вёл бой с пехотой

противника. Немецкие самолёты появлялись, но им зенитные средства и самолёты армии

не давали прицельно бомбить наши подразделения.

Форсирование реки прошло быстро и успешно.

Броневзвод своим огнём поддерживал наступающую пехоту.

Заряжающие едва успевали готовить патронные ленты. Иногда

пулемёты от интенсивного огня раскалялись так, что со стволов шел

едкий дым. 18 апреля, находясь в распоряжении командира танкового батальона, взвод

вместе с ним форсировали реку Шпрее.

19 апреля войска корпуса стремительно двигались к Берлину.

21 апреля танковый батальон, в котором находился зенитный

броневзвод, форсировал канал Нотте. За прошедшие дни шли

ожесточенные танковые бои, и взвод в этих боях принимал самое

активное участие. Весь день 22 апреля шли бои за захват плацдармов

на северном берегу канала Тельтов и овладением пригородами

Берлина. В 6 часов утра началась артиллерийская подготовка.

Авиация наносила мощные бомбовые удары по немецким

укреплениям. Самолёты шли волна за волной. Огневые позиции

экипажей взвода находились у самого берега канала. Первое

форсирование канала оказалось неудачным. У противника еще было достаточно средств

и сил, чтобы остановить на некоторое время

продвижение наших войск. Взвод в тот день через канал не

переправился, а, как и ранее, оставался на северном берегу на

хорошо оборудованных огневых позициях в районе переправы.

Взводом хорошо простреливалась местность на втором берегу

канала. Немецкая пехота не могла подойти ближе к берегу, так как

взвод своим огнём отбрасывал её, и они несли потери.

25 апреля танки 69 бригады снова форсировали канал и подошли

вплотную к пригородам Берлина. В тот же день через канал

переправился наш взвод. Немцев выбили из укреплённых районов

канала. С этого момента началась операция по овладению столицей

Германии городом Берлином.

28

25 апреля в пригородах Берлина командование создало штурмовые

группы, в которые входили 2-3 танка, несколько артиллерийских

орудий, один бронетранспортёр М-17, пехота и другие боевые и вспомогательные

средства. Участок за участком, квартал за

кварталом в тяжелейших условиях городского боя приходилось

отбивать у немцев. Городские стены домов для них служили

крепостью. В подвалах прятались фаустпатронщики. Им удавалось расстреливать наши

танки, бронетранспортёры, машины и другую

боевую технику. Американские самолёты беспрерывно большими

группами бомбили кварталы Берлина. Город горел. На улицах

движение становилось опасным из-за обвала стен домов. Наш экипаж   действовал умело.

Прежде, чем продвинуться дальше по улице, мы

очередями из пулемётов расстреливали окна подвалов. В основном, в

этих местах  находились истребители наших танков –

фаустпатронщики. Такой тактический проход обеспечивал более

безопасный проезд для себя, танков, артиллерийских орудий и

пехоты. Войска шаг за шагом с боями продвигались к центру Берлина.

В это время установилась хорошая весенняя погода, а в Берлине

стоял смрад и угар, сплошная завеса пыли от бомбовых ударов нашей

и американской авиации, от артиллерийских, миномётных и танковых

снарядов, от зданий и домов, которые разваливались и горели.

При всём этом в войсках чувствовался конец войны.

Но для солдата и последние сражения еще были войной. Даже в

последнюю минуту сражений воин мог распрощаться с жизнью, или

стать инвалидом от ранения. В одном очень красивом месте города находилась огневая

позиция нашего экипажа. Стояла необыкновенная

тишина, как будто всё на несколько минут замерло. Я сидел на

бензобаке бронетранспортёра, свесив ноги, и разговаривал со своими товарищами,

которые сидели на зелёной травке около машины.

В этот момент на огневую позицию экипажа подъехал на “Джипе”

начальник артиллерии корпуса полковник Портянников. Когда он

сошел с машины и подходил к экипажу, появился немецкий самолёт

М-109 на бреющем полёте. Саша Порываев захватывает цель,

нажимает на спусковой крючек, и вместе с очередью из левого

верхнего пулемёта вылетает ствол. Самолёт улетел. Полковник

удивился и спросил командира экипажа:

– Что случилось, почему во время стрельбы произошла такая оплошность?

Командир экипажа стоял и не мог ответить из-за чего выбросило ствол.Полковник спокойно сказал:

– Разберитесь и чтобы подобного больше не случилось.

Экипаж переживал за этот случай. Но чего не бывает на войне.

Брусникин спросил у меня и Сергея Подмаркова о случившемся.

Я посмотрел на друзей и сказал:

– Приводили в порядок материальную часть, и Сергей установил ствол в пулемёт, но не

довернул его до соответствующего положения.

Левый заряжающий стоял и чувствовал себя виноватым, ему было

стыдно за случившееся. Экипаж не обвинил друга, но все восприняли

этот промах за свою вину. В первые послевоенные дни на одном из

собраний артиллерийских подразделений корпуса (это было в

Чехословакии) полковник Портянников вспомнил об этом случае и

иронически сказал:

– 1719 зенитно артиллерийский полк является лучшим артиллерийским подразделением,

хорошо воевал, но был случай, когда одна из установок начала вести огонь по самолёту

противника и вместе с пулемётной очередью стрельнула стволом.

Раздался смех в зале. Конечно, это была оплошность, но в боевой

обстановке может случиться всякое. На одной из улиц экипаж вёл

огонь по окнам большого дома, где засели немецкие автоматчики.

Из подвального помещения фаустник выстрелил в левый борт бронетранспортера.

Снаряд от фаустпатрона пробил броню на

несколько сантиметров выше бензобака. Экипаж чудом не пострадал.

В борту бронетранспортёра осталась памятная Берлинская дыра.

На новой огневой позиции в одном из районов Берлина стоял

огромный красивый дом. Мы прошли через калитку, вошли в подъезд

дома, по широкой лестнице поднялись на второй этаж, прошли по

коридору, заглянули в кабинеты, в которых был полный хаос. Бумаги,

книги валялись на полу и на столах. Солдаты поняли, что дом

принадлежал какому-то высокому чину. Немного позже мы узнали,

что этот дом являлся резиденцией Геринга. Когда об этом узнали,

Саша Порываев шутя спросил у меня:

– Коль! Ты там походил, а хозяина дома не встретил? Вот бы поймали,  Вам бы по “Золотой

звезде”- каждому.

– Ты, Саша, фантазёр. Он, этот Геринг, давно намылил свои пятки. Да, если бы мы его и

встретили, то не знали кто он. А если он еще жив, то его обязательно задержат, или когда

– нибудь поймают. Свой конец он найдёт, или ему в этом помогут.

На новой огневой позиции как-то выдался спокойный час. Экипаж

занимался своими делами, приводили в порядок материальную часть.

Только собрались перекусить, как неожиданно рядом с боевой

машиной  упала и взорвалась мина. В этот момент я находился на

машине, а мои друзья на земле готовили обед из сухого пайка.

Раздался мощный взрыв. Те, кто находились на земле,  легли. Всё

обошлось, только маленький осколок прочертил у меня выше правой

брови.

Я рукой дотронулся до лица выше глаза, и на пальцах оказалась

кровь. Маша Плешакова с утра находилась в экипаже, да и другие

экипажи взвода находились недалеко в одном районе.

Маша сделала мне наклейку и сказала:

– Коля! Тебе повезло, теперь будешь жить. До твоей свадьбы царапины видно не будет.

30 апреля ожесточенные бои шли в городском районе Шарлоттенбург.

Штурмовая группа действовала напористо. Экипаж, в основном, вёл

бой с пехотой противника. Их самолёты не появлялись. Для них война закончилась. Всё

больше немецких солдат выходило из подвалов

домов с поднятыми руками. Тяжелые уличные бои шли полный день

1-го мая. У некоторых домов штурмовая группа задерживалась, пока

танки и артиллеристы не заставят засевших в них солдат противника прекратить

сопротивление. Экипаж М-17 своим плотным огнём по

окнам подвала и этажей дома не давал засевшим в них немецким

солдатам приблизиться к ним. Заряжающим приходилось снаряжать патронные ленты

непосредственно во время боя. Утром 2-го мая 9-й механизированный корпус в районе

станции Шарлоттенбург соединился с войсками ПЕРВОГО БЕЛОРУССКОГО фронта.

Этот день стал для солдат двух фронтов счастливым днём и большим праздником. Воины

двух фронтов понимали, что приближается конец

самой кровопролитной войны, еще день-второй и Берлин падёт.

Остались считаные дни до Победы. Днём экипажи взвода оказались

вместе и находились недалеко от Рейхстага. На улице стало тихо, прекратилась стрельба.

Кто-то громко прокричал:

– Белорусы овладели Рейхстагом!.

Закончилась Берлинская операция полным разгромом её гарнизона.

Командир роты собрал свои взвода, так как все они находились в

штурмовых группах. Рота прибыла к месту сбора полка. От радости

Победы солдаты пели, плясали до глубокой ночи . До 4-го мая полк

находился в поверженном Берлине. От Советской и особенно от

американской авиации, от тяжелых уличных боёв город очень

пострадал. Он смотрелся разрушенным и страшным. Повсеместно

горели дома, стоял едкий дым и смрад. По улицам ходить и ездить

стало опасно. Рушились стены домов, блокировались улицы. Но всё

же при такой ситуации в городе начали показываться берлинцы. Они выглядели

подавленными, видно, что за последние месяцы они

сполна глотнули участь войны. При встрече с Советскими солдатами

они неизменно кричали: “Гитлер капут”. Этим они демонстрировали

своё отношение к существовавшему режиму. Жителям Берлина

полковые кухни организовывали обеды. Пока стояли в городе,

экипажи приводили в порядок себя. Главное, чувствовался конец

войны. Ждали официального сообщения. За образцовое выполнение

заданий командования, за проявленное мужество личного состава

полка в Берлинской операции 1719 ЗАП награжден третьим орденом.

На этот раз Знамя полка украсил орден Богдана Хмельницкого второй

степени.

ПОБЕДА

29

Находясь в центре Берлина, вечером 3 мая 1945 года офицеров полка вызвали в штаб.

Через 30 минут из совещания вернулся командир. Он собрал взвод и объявил, что 3-я

танковая армия получила новую боевую задачу. В Чехословакии в городе Праге

вспыхнуло народное восстание. На улицах возводились баррикады. Шли неравные

кровопролитные бои. Восставшие пражане захватили радиостанцию

и много других важных объектов. Немцы начали бомбить город.

Чешские повстанцы обратились к Советской Армии и попросили помощь. Совершив 150

км. марш, к утру 5 мая армия  сосредоточилась в районе Дрездена.

Взвод передали в танковую бригаду. По пути к месту сосредоточения

танки и взвод М-17 вступали в бои с мелкими разрозненными

группами немецких подразделений. Ночью 6-го мая взвод занял

огневые позиции на берегу реки Эльбы, недалеко от города Ризы.

7-го мая утром после артиллерийской подготовки танки на большой

скорости устремились на оборону противника. Вместе с танками в

этом сражении участвовал взвод М-17. От такого стремительного

натиска немцы спешно стали оставлять свои позиции и отходить. Кто

был поумнее и решил сохранить себе жизнь, сдались в плен. Кто еще

мечтал о реванше, отправились на тот свет заранее. Трудный,

дождливый день выдался 7-го мая. Дороги стали вязкими и трудно проходимыми.

Случалось так, что бронетранспортёрам помогали

выбраться из глубокой колеи танки. В середине дня 7-го мая взвод

находился в 69-ой танковой бригаде, которой поставлена задача идти

на Прагу. Ночью бригада подошла к перевалу, который немцы

заблокировали. Большого труда потребовалось танкистам расчистить

его от всевозможных завалов.

Местами немецкие подразделения, засевшие в горах, оказывали сопротивление.

Вражеская авиация появлялась редко и то на больших высотах. Как-то Саша Порываев,

сидя в турели установки, обращаясь ко мне, сказал:

– Отлетались стервятники, идут на такой высоте, что их нашими пулемётами не

достанешь. Хорошо, что есть работа бить этих гадов на земле.

– Так мы это с большим удовольствием и делаем, – ответил я.

Колонна, в которой находился взвод, двигалась по узкой горной

дороге с крутыми поворотами и со страшными обрывами. Иногда

движение останавливалось. Слышался бой впереди или позади

колонны. Часто на дороге противник устраивал всевозможные

сооружения или, так называемые, ловушки для танков и другой

боевой техники. Больше всего опасались артиллерийских обстрелов противника, так как

танки и другая техника на такой узкой дороге маневрировать не могли. Боевой расчёт

экипажа не на одно мгновение не оставлял боевые места. В ночь с 8 на 9 мая бригада

находилась недалеко от столицы Чехословакии города Праги.

Колонна двигалась по лесисто-горной местности. Стояла тёмная тихая ночь. Как-то

чувствовалось, что дорога в горах заметно улучшилась,

стала ровнее, местность просторнее, а Рудные горы – позади.

Колонна стала двигаться еще медленнее и остановилась. В горах

майская ночь оказалась холодной. Командир экипажа разрешил

поочерёдно нам отдохнуть. Я и Саша легли около турели на брезент и дремали. Командир

машины и механик – водитель находились в

кабине бронетранспортёра. Левый заряжающий сидел около

установки на бензобаке и нёс службу. Сквозь дремоту мы услышали

шум, топот ног, разговоры и какие-то радостные крики.

Как по тревоге, все вскочили, заняли свои боевые места на установке.

Женя Брусникин спросил бегущих солдат:

– Что случилось? Куда бежите?

– Спешим к радиостанции. Давайте с нами.

По голосам бегущих экипаж понял: что-то произошло хорошее.

Я соскочил с бронетранспортёра и вместе с Брусникиным ускоренным

шагом направились к стоявшей в колонне штабной радиостанции.

Около неё собралось много солдат, сержантов и офицеров, а воины

всё подходили. По радиостанции передавалось важное

правительственное сообщение. Гитлеровская Германия подписала акт

о безоговорочной капитуляции. Это была для воинов, для всего

нашего исстрадавшегося народа, радостная весть о долгожданной

Великой Победе. Я и Брусникин стояли далеко и не могли расслышать

слова, которые звучали в репродукторе радиостанции. Мое сердце

тревожно билось в груди. Вдруг рядом с радиостанцией раздалось

несколько пистолетных выстрелов и громкий выкрик:

– ПОБЕДА!

Одновременно все стоявшие у радиостанции начали, как по команде, скандировать:

– УРА, ПОБЕДА!

Радость победы переполняла сердца воинов. В колонне стихийно

началась стрельба. Когда я подбежал к установке, Саша развернул

турель вправо, не зная, что случилось, ждал команды.

Подбежал Брусникин и радостным голосом скомандовал:

– САША! ОГОНЬ!

Как все, Саша стрелял в сторону гор, а я, стоя сзади, обнимал его и

кричал:

– Саша, ПОБЕДА! Стреляй, не жалей патронов в честь нашей ПОБЕДЫ.

Вдоль колонны бежали офицеры и кричали:

– Прекратить огонь!

Но это оказалось не так просто, так как все были горды и радовались долгожданной

Победе. Стрельба стала затихать. Наступила тишина,

но никто уснуть не мог. Ребята мечтали о скором возвращении домой,

о встрече с родными и близкими. Воинов в эту холодную майскую ночь согревала

радость Великой Победы и скорого возвращения на Родину. На рассвете колонна

возобновила движение на Прагу.

30

Взвод в составе танкового батальона выдвинулся к железнодорожному вокзалу. По обе

стороны дороги рассредотачивались войска. Шли к городу фронтом.

На железнодорожном вокзале стоял длинный состав, вагоны заполнены немецкими

солдатами, он пытался отправиться от вокзала. Но куда, в какую сторону?, если все дороги

контролируются войсками Советской Армии. Танки батальона, приближаясь к вокзалу,

открыли огонь по поезду. С первого выстрела повредили паровоз. Взвод шел фронтом и

тоже открыл огонь по эшелону.  Из вагонов выпрыгивали  солдаты,

появились белые флаги из нательного белья. Стрельба прекратилась.

Танки и броневзвод обошли вокзал и на большой скорости двинулись

к центру города. Под натиском наших войск и восставших пражан

немцам не удалось разрушить город.

Там, где немцы пытались организовать узлы сопротивления, они

немедленно подавлялись наступающей армией и восставшей Прагой.

По центральной улице с двух сторон стояли жители Чехословацкой

столицы, они радостно встречали солдат и офицеров Советской

Армии. Кажется, вся Прага вышла на улицы. Девушки держали в руках огромные

красивые букеты цветов. Танки, бронемашины, артиллерия, стрелковые подразделения

двигались по улице, усыпанной цветами.

Встречающие пражане на проезжую часть улицы всё подбрасывали и подбрасывали

цветы. Повсеместно раздавались приветственные

возгласы “Наздар”- здравствуйте. Девушки в национальных кастюмах останавливали

танки, бронетранспортёры, садились на них и вместе с воинами проезжали по улицам

красавицы – Праги. В центре города, где останавливались воинские подразделения,

стихийно возникали митинги в честь воинов Советской Армии.

Во многих местах девушки и юноши Праги плясали, танцевали,

веселились. В этих встречах наши воины принимали самое

активное участие. Гремела музыка,  солдаты выходили

на площадку и пускались впляс. На русском языке раздавались возгласы:

– УРА! ПОБЕДА! День 9-го мая выдался тёплым, солнечным, безветреным, истинно

праздничным. Победителей встречали зелёные и цветущие улицы Праги. Армию

освободителей встречал гостеприимный народ города.

До конца дня экипажи взвода находились в центре города.

– Коля! Я такого красивого города никогда не видел. Очень гостеприимные люди живут в

нём. А я не знал, что ты умеешь так лихо плясать! Очень здорово, что нам довелось

увидеть такой красивый конец войны. Дома будет что рассказать.

С таким радостным чувством Порываев поделился со мной.

Вечером командир роты приказал взводу выехать на окраину Праги

и указал место сбора роты. На большом зелёном пологом спуске

воинов встречали местные жители. Была удивительно красивая

встреча. На большой территории расположились повозки. На них

стояли бочки с вином и всевозможные закуски. Настроение у жителей

и воинов соответствовало праздичному дню, да еще такому

долгожданному. Жители радушно угощали воинов привезёнными

закусками, всевозможными домашними напитками, вином. Во многих

местах играла музыка, молодёжь и воины танцевали, веселилились.

Звучали тосты в честь Советской Армии.

В этот торжественный, праздничный вечер на красивом пологом

зелёном участке группа местных жителей организовала казнь.

На высоком месте закопали столб, привязали к нему предателя,

обложили его дровами и ветками, зачитали какую-то бумагу, облили

дрова бензином и подожгли. Они приглашали воинов на это

судилище, но никто не пошел к месту казни. Фёдор Высоких спросил

хозяина, который угощал вином и закуской наш экипаж, за что его

казнят? Он просто ответил:

– Он не человек, такую казнь заслужил, так как совершил много преступлений против

жителей нашего района.

До утра затянулся первый Победный день. От обилия угощений и

выпитого вина в честь Победы все чувствовали себя уставшими.

10 мая по приказу командира роты взвод совершил марш в одну из

деревень недалеко от Праги. Жители села радушно встретили

появление на их земле Советских солдат. В этот прекрасный майский

день в центре деревни благоухал цветущий фруктовый сад, он же и

парк для его жителей. После непродолжительной офицальной встречи

воинов взвода разобрали по домам гостеприимные сельчане.

Я оказался в хорошей чешской семье. Во дворе дома, в саду, стоял подготовленный

накрытый стол. Хозяин дома пригласил соседей,

друзей на общий обед. Погода стояла тёплая, поистине майская,

весенняя. Хозяин дома усадил меня рядом с ним. Он произнёс тост за

Победу, за славную Советскую Армию и её воинов, за Советский

народ. Он благодарил воинов за оказанную помощь по освобождению Чехословакии от

гитлеровской Германии. Он говорил на чешском

языке, а я старался его понять, так как некоторые слова звучат, как и

по-русски, а много слов – по-белорусски. Во всяком случае, мы

понимали друг друга и обходились без переводчика. Пили вино,

закусывали, пели песни, разговаривали, расспрашивали меня о моей

Родине. После выпитого вина под песни и хлопанье в ладоши

танцевали. Праздничный обед затянулся до поздней ночи. Меня

положили спать в свободной комнате их дочери. Она в это время

находилась в Праге, где принимала участие во встрече Советской

Армии. Мне как-то непривычно спалось в чистой, мягкой постели,

о которой давно забыл. Проснулся поздно утром, осмотрелся и увидел,

что  дверь в комнате, где я спал, приоткрыта. В проёме двери стоит и

смотрит на меня красивая, невысокого роста, чернявая девушка. Она

стояла в белой, очень красивой, вышитой кофточке.

Она смотрела на меня и улыбалась, и мне было приятно смотреть на

неё. Затем она громко проговорила:

– Спать хватит. Вставай завтракать, – и, улыбаясь, прикрыла дверь.

Я понял, что пора встать. Рядом с кроватью на стуле, где я сложил свою прокопченую в

боях, выгоревшую солдатскую форму, лежало постиранное, высушенное, выглаженное

обмундирование. На гимнастёрке пришит свежий белый подворотничек. К гимнастёрке

по-прежнему приколота моя боевая медаль «За отвагу». Рядом со стулом стояли

начищенные керзовые сапоги. Я оделся, вышел в переднюю. Девушка стояла и ждала

меня. Она спросила:

–   Как тебя зовут? Меня будешь звать – Славушка.

– А я Николай, у тебя красивое имя.

Она провела меня во двор, где стоял умывальник. Я снял гимнастёрку

и нательную рубашку и стал умываться, а Славушка набирала в

черпак холодную воду и по-настоящему лила на мою шею и спину.

Я от удовольствия фыркал, радовался, что умываюсь, да еще мне

помогает красивая девушка. Она развеселилась, стала брызгать на

меня водой, а затем большим расшитым полотенцем вытерла спину.

Я оделся, запоясал свою гимнастёрку, а Славушка стояла и смотрела

на проворного, молодого, худощавого, высокого парня. Я искоса

посматривал на Славушку и тоже улыбался.

– Как хорошо, что больше нет войны. Можно радоваться подаренной  судьбой жизнью,

смотреть, как живут люди, принимать их улыбки и самому улыбаться, – так, радуясь,

думал я.

Завтракали во дворе дома в саду. Снова пили вино, кушали,

разговаривали, а Славушка сидела рядом со мной, и я этому

радовался. К хозяину во время завтрака зашли соседи и пригласили

меня  в гости. По символически установленной жителями села

очереди я гостил еще в двух домах. Везде радушно встречали,

принимали, пили вино и каждый хозяин угощал своими

национальными блюдами. Вечером в саду на танцевальной площадке

собралось всё село. Пели песни, танцевали под баян.

Я танцевал со Славушкой, а она старалась танцевать только со мной

и не отпускала меня. Воины взвода на всю жизнь запомнят, как жители большого

населённого пункта принимали их.

Через два дня взвод покинул гостеприимное село. На прощание

собралось много сельчан. Кто-то фотографировал, дарили солдатам

цветы, желали успехов. Прощаясь, я обнял свою весёлую подругу,

поцеловал её. Она ответила взаимным поцелуем, на её глазах

блестели слезинки. Раздалась команда:

– По машинам!

Когда взвод тронулся, один из бронетранспортёров, сдавая назад,

наехал на молодое деревцо и сломал его. Мы видели, как

провожающие сожалели по сломанному деревцу, как им всё дорого то,

что их руками посажено или сделано. Эту оплошность нам простили. Провожающие,

прощаясь, машут платочками, руками, желают воинам благополучия и скорого

возвращения на Родину.

Нашему взводу жаль расставаться с жителями села, которые так

хорошо приняли и проводили нас. В тот же день взвод прибыл в

расположение полка.

Полк расквартировали в бывших немецких казармах, в этом гарнизоне разместились и

другие воинские части 9-го механизированного

корпуса. На следующий день для подразделений полка организовали

банно – хозяйственный день. Солдат и сержантов подстригли,

оставили короткую причёску, выдали новое обмундирование. Вместо

ботинок солдаты получили новые керзовые сапоги. Несколько дней

приводили в порядок боевую технику. В первые послевоенные вечера

воины писали письма родным и знакомым.

Так для меня и моих товарищей закончилась

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА.

Полк, в котором  я воевал, а затем продолжал свою службу,

прошел славный боевой путь от берегов Днепра до Берлина и Праги.

Боевой путь 1719-го Львовского зенитно-артиллерийского орденов

Суворова, Александра Невского, Богдана Хмельницкого полка:

Переяслав – Букрин 26.10.1943 г.

Киев                           6.11.1943 г.

Житомир                   31.12 1943г.

Бердичев                    9.01.1944г.

Ровно                         8.02.1944г.

Полонное                  28.02.1944г.

Проскуров                 19.03.1944г.

Львов                        23.07.1944г.

Перемышель              29.07.1944г.

Енджеюв                    14.01.1945г.

Лигниц                       10.02.1945г.

Яуер                           19.02.1945г.

Лаубань                      14.03.1945г.

Форст                         15.03.1945г.

Берлин                         2.05.1945г.

Риза                             6.05.1945г.

Прага                           9.05.1945г.

 ————————————Конец первой части.————————————

ЗЕНИТНО-ПУЛЕМЁТНАЯ

РОТА 1719 ЗАП.

ЧЕХОСЛОВАКИЯ МАЙ 1945 ГОДА. ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ.

ЧЕХОСЛОВАКИЯ 12 МАЯ 1945 ГОДА НА ТРЕТИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

ДЕВУШКА ПО ИМЕНИ СЛАВА И НАУМ РОШАЛЬ.

АВСТРИЯ 24 МАРТА 1946 ГОДА  НАУМ РОШАЛЬ И АЛЕКСАНДР ПОРЫВАЕВ.

1946 ГОД. МНЕ 20 ЛЕТ

АВСТРИЯ.

 

ЗЕНИТНО-ПУЛЕМЁТНАЯ РОТА 1719 ЗАП СЕНТЯБРЬ 1945 ГОДА.

ГЕРМАНИЯ.    ГОРОД КОТБУС – 1947 ГОД. ТОРЖЕСТВЕННЫЕ ПРОВОДЫ СОЛДАТ И СЕРЖАНТОВ, ОТСЛУЖИВШИХ СВОЙ СРОК В АРМИИ.

НА ФОТО: КОМАНДИР 1719 ЗАП ГВ. ПОДПОЛКОВНИК ГАЛИНА ВАСИЛИЙ ПАВЛОВИЧ,

ОФИЦЕР ПОЛКА, СЕРЖАНТ РОШАЛЬ НАУМ РОМАНОВИЧ.

 

ГЕРМАНИЯ, ГОРОД КОТБУС – 1947 ГОД.

ТОРЖЕСТВЕННЫЕ ПРОВОДЫ СОЛДАТ И СЕРЖАНТОВ, ОТСЛУЖИВШИХ СВОЙ СРОК В АРМИИ.

НА ФОТО: КОМАНДИР 1719 ЗАП ГВ. ПОДПОЛКОВНИК ГАЛИНА ВАСИЛИЙ ПАВЛОВИЧ

СТАРШИНА АНИСТРАТОВ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ.

26 АПРЕЛЯ 1948 ГОДА.

НА ФОТОГРАФИИ ГРУППА ОДНОПОЛЧАН 1719 ЗАП.

СЛЕВА НАПРАВО: ПЕРВЫЙ РЯД: БРУСНИКИН, ЗАВАРЗИН, ЧЕРНОВ, ОСИПОВ,

ТИШИН, ГАЙДА, МУРТАЗИН, СИДОРОВ.

ВТОРОЙ РЯД: РОШАЛЬ, ГОРБАЧЕВ, КУРЕНКОВ, САРЫЧЕВ, НИКИТЕНКО, ВАСИЛЬЕВ, ЕЖОВ.

ТРЕТИЙ РЯД: КОНОНОВ, ————, ЛОЗОВОЙ.

ГЕРМАНИЯ, КОТБУС – 1950 ГОД.

Я СРЕДИ СВОИХ ДРУЗЕЙ.

ПОСЛЕСЛОВИЕ 

Я понимаю, что всё пережитое мною в те далёкие военные годы, невозможно описать,

так как многое уже стёрлось из памяти.

 Всё же моя военная судьба и судьба нашей семьи

вкратце освещена в моих эпизодических рассказах.

Это незабываемые случайные встречи с отцом в Орле, Башкирии

и в Нижнепавловских военных лагерях, где я начинал свою

военную службу.

Это абсолютно случайная, непредсказуемая, неповторимая

встреча с мамой, братом Лёней и сестрой Фаиной и с мамиными

сёстрами Соней, Геней, с их детьми в 1944 году в Калинковичах,

когда мой эшелон шел на фронт.

Я хочу назвать имена самых близких, самых дорогих моему

сердцу солдат, сержантов и офицеров, с которыми был

вместе, деля все тяготы фронтовой жизни.

Это мой боевой товарищ, друг, с которым был

неразлучен во всех описываемых мною боях,

Порываев Александр Дмитриевич, 1923 года,

житель Башкирии.

Это Брусникин Евгений Михайлович, бывший

командир нашего экипажа, прекрасный и умный человек,

1925 года, москвич.

Хохлов Сергей Иванович, 1917 года, житель города Казани.

Он был первым командиром нашей самоходной роты.

Весёлый, честный, добропорядочный командир, в

то время он был в звании капитана.

Шаповалов Борис Иванович, 1916 года, парторг полка,

житель города Коломны.

Пикус Лазарь Израилевич, 1920 года, бывший комсорг полка,

в настоящее время живёт в Израиле.

Лозовой Павел Григорьевич, 1925 года, житель гор. Харькова.

Исаков Виталий Федорович, 1925 года, мой боевой

товарищ, бывший наводчик, солдат нашего взвода.

Наша дружба продолжается и в настоящее время.

Житель города Ярославля.

Мои боевые друзья.

Бабаринов Василий Дмитриевич, 1925 года,

житель города Львова.

Говенко Амвросий Иосифович, 1923 года,

житель города Иванкова Киевской области.

Гайда Иван Андреевич, 1926 года, механик-водитель

бронетранспортёра, мой одногодка,

житель Курганской области.

Кожевникова Маргарита (Рита) Алексеевна, 1924 год,

бывшая медицинская сестра роты. Очень весёлая,

добрая, отзывчивая, прекрасный товарищ,

жительница города Кемерово.

Ларин Михаил Романович, 1925 года, бывший

командир машины, старший сержант,

порядочный человек, хороший друг,

житель Мордовии, село Ельники.

Никитенко Виталий Кузьмич, 1925 года, житель

Киевской области, город Белая Церковь.

Дынников Анатолий Павлович, 1925 года,

житель гор. Дзержинска Уральской области.

Кашталёв Павел Евсеевич, 1925 года,

житель гор. Новомосковска Тульской обл.

Кононов Пётр Фёдорович, 1925 года,

житель Новосибирской обл.

Высоких Фёдор, бывший механик – водитель в нашем                                                                                              экипаже, житель из Украины.

В 1950 году Главнокомандующим советскими оккупационными войсками в Германии

маршалом Жуковым Г.К. в одном приказе группе сержантам и старшинам нашего полка

было присвоено первичное офицерское звание. Все мы были, по-настоящему, хорошими

друзьями, все являлись участниками Великой Отечественной войны:

Брусникин Евгений Михайлович,

Кашталёв Павел Евсеевич,

Никитенко Виталий Кузьмич,

Рошаль Наум Романович,

Соколов Анатолий,

Чернов Валентин Павлович,

Криворотенко Иван Иванович.

Мне хочется назвать моих боевых друзей, которые рано

ушли из  жизни  уже в послевоенное время:

Ястребов Игорь Александрович, 1925 года, бывший

разведчик полка, житель города Киева,

умер в июне 1988 года.

Чернов Валентин Павлович 1925 –1971 г.

Криворотенко Иван Иванович 1925 – 1980 г.

Смирнов Пётр Иванович, умер в 1983 году.

Многие и многие другие, бывшие воины: солдаты, сержанты

и офицеры, погибшие на войне, умершие в послевоенное

время и ныне живущие – я всех вас помню.

В третьей части воспоминаний я постараюсь рассказать о наших

послевоенных встречах, о моих боевых друзьях.

Из 1-й части книги “Мои воспоминания“. 10 июля 2000

От редактора belisrael.

Вчера я получил письмо от Наума Рошаля из Америки. Он поздравляет всех своих белорусских земляков, а также посетителей сайта с Днем Победы.

Думаю, есть смысл продолжить публикацию избранного из его воспоминаний.

От имени всех читателей сайта поздравляю Наума Рошаля с Днем Победы, желаю оставаться таким же бодрым, и чтоб на 100-летний юбилей можно было ему выражать очередные добрые пожелания.

Опубликовано 08.05.2020   21: 41

 

Из воспоминаний Наума Рошаля о войне (1)

ДОСРОЧНЫЙ ПРИЗЫВ

 11

 Утром14 ноября 1943 года председатель колхоза  для отправки

призывников в райвоенкомат выделил хорошую лошадь, запряженную в

сани. Девушки украсили упряжку, повесили на дугу два колокольчика, по

периметру дуги натянули красную ленту и прикрепили красивый бант.

По установившейся в селе традиции упряжка ждала призывников у моста

через речушку, которая протекает вдоль окраины деревни.

К назначенному часу к мосту подходили родные и близкие, которые провожали

своих сыновей. Меня провожали мама, Леня и Фанечка.

Проводить меня и Виктора пришла учительница русского языка Екатерина Максимова.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и снег искрился под его лучами.

Девушки, обращаясь к уезжающим в армию, настоятельно просили:

–  Ребята! Пожалуйста, здоровыми и невредимыми вернитесь домой. Мы вас любим и

будем ждать. Вас не будет хватать в нашей жизни.

Какие мы невесты без женихов?

Я с родными прощался спокойно. Мама, прощаясь, плакала, плакали и все,

кто провожал своих сыновей. Лёня едва сдерживал слёзы, а Фанечка повисла

на моей шее и сквозь слёзы шепотом с таким состраданием спрашивала:

Нонка! Братик мой родной, когда мы снова увидим тебя? Пиши нам часто письма,

пожалуйста, пиши нам каждый день.

Плакали потому, что не знали, когда еще увидят своих сыновей родные и

близкие, а девушки, – когда встретят своих ребят?

Когда мы садились в сани, слышались крики и пожелания.

Кто-то, крича, проклинал Гитлера.

Все тяжело расставались с родными. Провожавший нас крикнул на лошадь,

и та с неохотой двинулась вперед по дороге в районный центр.

Сидя на санях, мы еще долго видели стоящих на мосту и махающих

нам руками родных и знакомых, дорогих для нас односельчан.

Для меня   прощание со Степановкой, которую я полюбил, оказалось

последним. Я со своими друзьями до районного центра ехали молча.

Каждый думал о своём. Еще шла война и конца её пока  не было видно.

Никто не знал, как у кого сложится солдатская судьба.

Через полтора часа мы подъехали к райвоенкомату. Это поселок Толбазы,

центр Аургузинского района.

Военкомат сформировал команду, и к концу дня нас доставили на

железнодорожную станцию Белое Озеро.

На этой станции наша команда увеличилась за счет новобранцев из других

районов. Нас посадили в пригородный поезд Стерлитамак – Уфа.

Утром 15 ноября мы прибыли в Уфу, выгрузились  на какой-то грузовой

станции. Прибывшую команду построили, провели перекличку личного

состава и пешим строем пришли на завод  «Крекинострой».

Нас расположили в полуподвальном помещении какой-то большой казармы

или какого-то цеха, а затем до наступления темноты занимались уборкой

территории огромного нефтеперегонного завода. Поздно вечером нас

покормили горячим обедом или ужином и разрешили лечь спать.

Спали на двухярусных нарах, без постелей. В помещении стояла невыносимая

жара, воздух спертый, дышалось трудно, чесалось тело. Несколько раз за ночь

я выходил на улицу подышать морозным воздухом. Утром следующего дня

после завтрака нас снова определили по работам. Я думаю, что состав нашей команды

был более 200 человек.

Обедали довольно скромно: какой-то суп и кусок хлеба.

Постоянные рабочие, которые работали в каком-то цехе, на обед получали

по стакану молока. Думаю, что цех производил какой-то вредный для здоровья человека

продукт. В этой очереди, в своём большинстве, стояли женщины и пожилые мужчины. У

многих лица отдавали желтизной.

Рабочие выглядели усталыми. Очередь двигалась медленно, между собой никто

не разговаривал. Возможно, для них этот перерыв был и небольшим отдыхом.

Рабочие выпивали молоко под наблюдением ответственного человека от завода.

БАШКИРИЯ, ГОРОД УФА. 18 МАЯ 1943 ГОДА, МНЕ 17-й ГОД. 

ПЕРЕД ПРИЗЫВОМ В АРМИЮ.

Я видел, как одна женщина отпила половину стакана молока, а вторую

половину перелила в бутылку, которую принесла с собой, но ей это сделать

не разрешили. Она просила, умоляла, что молоко ей нужно для  маленького больного

ребёнка. Но уговорить наблюдающего она так и не смогла.

Он перелил из бутылки молоко в стакан и приказал женщине выпить.

Плача и давясь, она  выпила молоко. Мы смотрели на эту ситуацию и

переживали:

–  Можно себе представить больного ребёнка и страдание матери,

– обращаясь ко мне проговорил Виктор.

–   Да, конечно! – ответил я и в раздумии добавил:

Видишь, Витя, как они устало выглядят. Лица и руки у рабочих отдают желтизной, да и

одежда желтоватая. Думаю, что работа у них очень 

вредная. Трудно осуждать человека, который специально поставлен,

чтобы досмотреть, как рабочие принимают положенную для них

лечебную добавку. Можешь себе представить, не будь ответственного

человека, положенная  норма молока оказалась бы  дома для их детей.

Но всё равно, смотреть на это равнодушно невозможно.

После окончания рабочего дня я с разрешения старшего команды поехал в

город и встретился со своими родными. В городе жила моя бабушка со

своими дочерями Маней и Броней ( мои тети).

С ними жили Борик, сын Мани, и Беба, дочь бабушкиного сына Бориса.

Старший команды мне разрешил отлучиться в город, но предупредил,

чтобы до 10 вечера вернулся в расположение команды.

Я расспросил и узнал, как лучше и быстрее доехать до района, где жила

бабушка и её семья. В районе завода, где находилась наша команда, я сел

в трамвай, затем пересел в другой и добрался к месту, где они жили.

Их квартира находилась на втором этаже. Постучал в дверь, вышла Маня, и

она узнала меня. Мы оба обрадовались встрече. Тут же Маня спросила

меня:

–  Наум! Ты вот сейчас папу встретил?

Я не понял и переспросил:

– Как это встретил папу?

Она ответила:

– Твой папа только что вышел из дома, беги к трамвайной остановке,

возможно, успеешь  увидеть его.

Я бегом спустился по лестничному маршу и через двор побежал прямо к

трамвайной остановке. Я увидел папу, и в это же время  к остановке

подходил трамвай. Я окрикнул его, он услышал меня, узнал мой голос и

пошел мне навстречу. Так, за короткое время я в третий раз встретился с

папой. Мы простояли несколько минут.

Следующим трамваем он уехал на железнодорожный вокзал, так как

спешил к поезду, который уходил в Нижний Тагил.

Я вернулся к своим родным, это была наша первая встреча с начала войны.

Все они жили в одной большой комнате, жили скромно и очень трудно.

Меня они приняли хорошо, покормили, обогрели. Я имел  ограниченное время и спешил

вернуться к месту нахождения моей команды.

На прощание и для памяти, а пока для дела, так как было холодно,

бабушка надела мне на шею дедушкин шарфик. Я от него не отказался. Впоследствии этот

шарфик согревал меня на всех фронтовых дорогах

и как талисман хранил меня. Зимние дни короткие.

Пока добрался до завода, совсем стемнело. На проходной во двор завода

меня не пропустили, сказали, что новобранцев примерно час тому назад

увели на железнодорожный вокзал и сообщили на какой.

Я потратил много времени, пока разыскал указанный вокзал, и всё это

время на ногах, по-видимому, прошел большое расстояние и чувствовал

себя уставшим. Зашел во внутрь огромного деревянного вокзала, стал искать

свою команду, своих товарищей из моей деревни. Я натолкнулся на них уже в довольно

позднее время. Мои товарищи обрадовались моему появлению и пригласили меня лечь

и отдохнуть вместе с ними. Они потеснились, я лег  и тут же уснул, так как за день устал.

12

Я проснулся от команды на построение. Рота построилась, и я встал в

строй рядом со своими товарищами. Командир подал команду по порядку

номеров рассчитаться. Рота произвела расчет и оказалось, что в строю

лишний человек, он  приказал повторить расчет, результат тот же.

Командир вынул из планшета поимённый список личного состава роты и

начал перекличку. Моей фамилии в списке не было. Он спросил, кого не

назвал. Я ответил, что в списке нет меня. Командир завел меня к военному коменданту

вокзала, он записал мою фамилию и приказал мне после

отправки поезда на Дальний Восток с вокзала не отлучаться.

Началась посадка новобранцев в вагоны поезда. Я попрощался со своими

друзьями из Степановки. Мы с Виктором обнялись, и он сказал:

– Наум! Дорогой, ждём тебя после Победы к нам, в наше село. Теперь ты

наш односельчанин. Я огорчен, что мы в такое трудное время

расстаёмся. Будь счастлив, где бы ты ни служил.

Эшелон отправился на Дальний Восток, а для меня началась новая

военная судьба. Утром следующего дня нас, оставшихся от поезда

новобранцев, посадили в вагоны пассажирского поезда и отправили на

другой железнодорожный вокзал. С вокзала пешим строем мы шли долго, у

реки нашу команду остановили. Командир проинструктировал о мерах

безопасности, которые мы должны соблюдать при переходе по еще

тонкому неокрепшему льду через реку Белая. По льду мы шли редкой

цепочкой, шли с большой опаской, соблюдая интервал в 7- 10 метров.

На противоположном берегу находился небольшой посёлок.

После перехода реки нас, новобранцев, завели в одноэтажную кирпичную

школу, там нас и разместили.  Помнится, что это место почему-то

называлось Цыганской поляной. Усталые, голодные новобранцы

повалились на пол в  учебных классах школы. Я положил свой вещевой

мешок под голову и тут же уснул  крепким сном. Возможно, так крепко я

никогда не спал. Проспали всю вторую половину дня, всю ночь и только

утром я услышал команду –“подъём!” Я проснулся, осмотрелся, мой

вещевой мешок кто-то разрезал и забрал все находившиеся в нем

продукты. Надо мной кто-то зло подшутил. Позже я узнал, что среди нас, новобранцев,

находилось много призывников  одного из Уфимских детских

домов. Этих призывников отправляли в армию с небольшим запасом

продуктов. Возможно, кто-то из них и подшутил.

Один из них  впоследствии стал моим другом.  Нас пока еще не кормили,

считая, что каждый новобранец имеет трехсуточный запас продуктов из дома.

Я чувствовал себя голодным, а попросить у кого-нибудь  кусок хлеба

не мог. Да и кто знает, сколько мне без куска хлеба придется терпеть.

Я сидел на полу и смотрел, как новобранцы, сидя отдельными группками,

спокойно уплетали нарезанный хлеб с ломтиками нарезанного сала и лука.

Я зашел к старшему команды и рассказал ему о случившемся и попросил разрешения

съездить в город к своим родственникам и взять у них кое-какие продукты. Командир

оказался хорошим человеком, разрешил мне съездить

и сказал, чтобы я не задерживался, а быстрее вернулся в расположение школы.

Я бегом пробежал по льду через реку, при беге  я как-то чувствовал, что он прогибается. В

некоторых местах на поверхности льда появились небольшие трещины и через них

выступала вода. Падал небольшой снежок и

подмораживало. Я расспросил у прохожих, как мне добраться до нужного

мне района. Двумя или тремя трамваями я добрался к своим родным.

Они меня настороженно, недоуменно встретили, я им рассказал, что со мной случилось

за прошедшие сутки. Они немного успокоились, покормили меня

чем могли. Дали с собой кусок хлеба, хотя я понимал, что для них значит

тот хлеб, который они мне дали. Хлеб засунул за пазуху, поблагодарил

бабушку, Маню и Броню, попрощался с родными во второй раз и теперь уже

надолго. Я уехал в расположение школы, где находилась моя команда.

До школы добрался быстро, всех застал на месте. Зашел к старшему по

команде и поблагодарил его. Ночью нас подняли по тревоге и повели на

железнодорожный вокзал. У перрона вокзала стоял эшелон с новобранцами,

нас рассадили по вагонам. Я оказался в вагоне с призывниками, которых в

начале войны эвакуировали из Ленинграда.

Я познакомился с ребятами, а впоследствии с ними служил в одном взводе. Фамилия

одного, помню, Валентин Севертоков,  другого – Плохов, кажется, Иван. Меня ребята

приняли, я расположился вместе с ними. Затем они развязали

свои мешки и начали кушать. Я достал из-за пазухи кусок хлеба и тоже начал

его жевать. Ел медленно, старался продлить это удовольствие.

Ребята увидели, что я ем только хлеб, спросили меня, почему я так бедно

уехал из дома. Я им рассказал мою историю с вещевым мешком и добавил,

что кто-то зло подшутил.

Они меня пригласили к своей еде и до города Чкалова подкармливали.

За дорогу мы подружились, а позже служили в одной роте 61-го запасного стрелкового

полка 13-й запасной стрелковой бригады.

Эшелон с новобранцами прибыл в город Чкалов. Прозвучала команда на построение.

Пешим строем огромная масса призывников следовала в

Нижне-Павловские военные лагеря.

По сторонам дороги лежали высокие снежные стены. Солнце высоко стояло

над горизонтом, но оно оставалось холодным. Колонна шла медленно,

повсеместно слышался кашель.

 

СОЛДАТСКИЕ БУДНИ

13

ТАК НАЧАЛАСЬ МОЯ СЛУЖБА В РЯДАХ СОВЕТСКОЙ АРМИИ.

13 Запасная бригада дислоцировалась в 13 км. от города Чкалова.

Я и знакомые мне по эшелону товарищи из Ленинграда попали  в учебную пулеметную

роту 61-го запасного стрелкового полка.

Вокруг Нижнепавловских военных лагерей простиралась необъятная степь. Недалеко от

наших лагерей протекала река Урал.

Военный лагерь занимал большую плошадь, так как в нём дислоцировалась  стрелковая

бригада, в которую входили несколько запасных стрелковых полков.

По прибытию в воинскую часть мы, новобранцы, помылись в бане, нам выдали

новое военное обмундирование. Вместо шинелей  выдали бушлаты, обули в

ботинки с обмотками, выдали шапку – ушанку.

В эту пору года установилась холодная и снежная зима.

Роту раместили в большой землянке. Нары для сна сделаны в два яруса,

матрацы набили соломой. Одеяла были легкого типа, полы – глинобитные.

Соблюдался строгий армейский порядок, везде всё ухожено, чисто и тепло.

Военные занятия, в основном, проводились на улице, кроме занятий по материальной

части пулемёта, винтовки и автомата, а также занятия по политической подготовке,

которые проводились в землянке в проходах

между нарами. Строго соблюдался распорядок дня. Подъём звучал в 6

утра, отбой – в 11 вечера. Занятия проводились по программе полного

рабочего дня. Конечно, мы, молодые солдаты, вначале испытывали

определённые трудности. Кормили нас три раза в день, пищу почти всё

время готовили однообразную.

Но мы никогда не жаловались и понимали, что в это время трудности

испытывали все. Хлеб делили между собой сами.

Нарезали его на пайки (кусочки), затем один из солдат отворачивался,

а второй пальцем указывал на пайку и спрашивал кому.

Солдат, который стоял спиной к нарезанному хлебу, называл фамилию

солдата, которому принадлежала указанная пайка. В то время такая

раздача хлеба считалась безобидной и справедливой для всех.

В конце декабря 1943 года я и мои друзья приняли военную присягу.

В этот солнечный день стоял жгучий мороз.

Роту построили на центральной площадке полка. Теперь рота выглядела

настоящим воинским подразделением. В строю солдаты стояли

подтянутыми, стройными и смотрелись красиво. Этому предшествовала

ежедневная строевая подготовка. На площадке появились знаменосцы с развёрнутым

знаменем полка. Подошел командир части и дал команду о

начале приёма военной присяги.

К центру строя один за другим выходили солдаты и читали текст присяги.

Я, как и каждый солдат, волновался, но с винтовкой в руке перед строем

гордо читал текст присяги, которую впоследствии полностью исполнил

перед Родиной. После окончания приема военной присяги командир полка поздравил

нас, солдат, и пожелал нам всяческих успехов в учебе.

За полтора месяца службы многое изменилось. Я втянулся в военную

службу, старательно относился к занятиям. У меня появилось много друзей,

и я для них являлся хорошим другом. Свою военную специальность

пулемётчика я полюбил, хорошо изучил материальную часть пулемёта, мог

его замок в считанные минуты разобрать и собрать с завязанными глазами.

На боевых стрельбах имел хорошие показатели. Хорошо овладел

приёмами штыкового боя. Постоянные физические занятия и тренировки

сказались на мою выносливость в походах и на тактических учениях.

В своём взводе, а часто и в ротном строю, являлся запевалой. Я знал много строевых

песен и с удовольствием их пел. Активно участвовал в

общественной жизни комсомольской организации.

8 января 1944 года наш взвод впервые после принятия военной присяги

назначили в полковой караул. Нам, молодым солдатам, предстояло

выполнить служебное задание, за которое каждый из нас нёс

индивидуальную ответственность. С нами провели специальное занятие по

уставу внутренней и караульной службы. На этом занятии командир взвода рассказал об

особенностях каждого охраняемого объекта.

В 18 вечера на полковом разводе дежурный по части еще раз кратко проинструктировал

нас, вручил начальнику караула пароль на предстоящие

сутки и отправил наряды внутренней и караульной службы по своим местам.

В караульном помещении нас познакомили с планом охраняемых объектов и разрешили

отдых для второй и третьей смен.

Меня назначили на четвёртый пост в третью смену по охране хозяйственной

части полка. Моя смена начиналась с 23 до часу ночи.

В 19.00 из кухни доставили ужин, после ужина я улёгся спать на нарах.

Караульное помещение находилось в землянке. В ней было тепло, хотя на

улице стояла сухая морозная погода.

В 22.30 нашу смену подняли. Разводящий снова проинструктировал нас, и

мы вышли из тёплого караульного помещения на улицу.

Стояла тихая спокойная ночь, небо усеяно звёздами, и жгучий мороз

обдал моё лицо.

Разводящий дал команду:

– Опустить и завязать ушанки, поочерёдно зарядить винтовки.

Дальше последовала команда :

– Направо, шагом марш за мной.

Он провёл смену к штабу полка, сменил часового у полкового знамени и

закончил развод четвёртым постом.

Я, как и положено, принял под охрану свой объект. На другом конце с

задней стороны пищеблока стоял мой друг Валентин Севертоков.

Дополнительно тёплую одежду давали часовым, которые несли охрану на

въезде в полк и на других отдалённых от караульного помещения объектах.

На остальных – часовые несли свою службу в повседневной одежде.

Я был одет в  нательное бельё, а поверх его – тёплое зимнее, на шею

завязал дедушкин шарфик и поверх всего – короткий бушлат до колен.

На голове надета зимняя шапка с опущенными завязанными ушанками, а на

ногах – ботинки с обмотками.

Но все равно трудно выстоять два часа на морозе в 15 градусов.

Если температура опускалась ниже 15 градусов, то продолжительность смены

ограничивали до одного часа.

Я закинул ремень винтовки на плечо, прошел и осмотрел объект.

Всё, что мне поручено охранять, находилось в полном порядке.

Проходив минут 30, ко мне подошел мой друг Валентин Севертоков и

спросил:

– Коля! Как дела? Я уже окалел, не чувствую ног.

– Валя! Ты не стой, двигайся быстрее, иначе отморозишь ноги.

– Интересно, сколько сейчас время? – снова спросил Валентин.

– Кто его знает. У меня нет часов, – ответил я.

Валентин скорым шагом пошел на свой участок. Я увеличил скорость шага,

так как чувствовал, что холод достаёт до костей.

По дороге  двигался автомобиль и через десяток секунд повернул вправо,

осветил меня фарами и остановился. Водитель открыл дверцу кабины, а я

спросил его:

– Куда едешь?

– Я приехал из города и теперь ставлю машину на площадку, – ответил

водитель.

– А почему не под навес? – спросил я.

– Утром на эту площадку мне легче принести горячую воду для радиатора. Погода такая,

что для машины одинаково, стоит она на открытой      площадке, или под навесом. Да и

заехать под навес сложнее. Видишь какие лежат сугробы?

– Ну, ладно, ставь машину как знаешь, – сочувствуя водителю, ответил я.

– Сейчас открою внизу кран и спущу воду из радиатора, а то еще могу и

забыть. На таком морозе могут и мозги замёрзнуть, – шутя ответил водитель.

Он подошел к радиатору, нагнулся, открыл кран для спуска воды, достал

кисет, завернул самокрутку и направился к заднему колесу машины, где

стоял я. Самокрутку он взял в рот, около колеса помочился, привёл себя в

порядок, из кармана достал коробок спичек и проговорил:

– А мороз, зараза, крепчает, пробирает до печенок. Прикурю и побегу в

казарму. За день наездился, устал и замёрз.

Он чиркнул спичкой, она загорелась, и он поднёс её к самокрутке, прикурил,

что-то проговорил и горящую спичку бросил себе под ноги.

Мгновенно вспыхнуло пламя, которое охватило его и машину.

Для меня это оказалось так неожиданно, что на первой секунде я

растерялся, но быстро среагировал. Я снял с плеча винтовку, сбросил

правую рукавицу, дослал патрон в патронник и произвёл выстрел вверх и

отбросил винтовку в снег. Я прыгнул к горящему водителю, не знаю за что

вцепился и повалил его в снег. На мне спереди загорелась нижняя часть

одежды. Я пытался правой рукой сбить пламя, но от сильной боли

повалился и, прижимаясь к снегу, стал ползать. Пламя мне удалось сбить.

Рядом со мной лежал водитель, на нём тлела одежда. Мне удалось повернуть

его на живот. Но, как мне показалось, он был без признаков жизни.

Через несколько минут из караула прибыла помощь.

Я видел, что горела задняя часть машины, и солдаты забрасывали её

снегом, всё это находилось далеко от охраняемых зданий.

Через 10-15 минут меня положили в санитарную машину, в которой стоял

собачий холод. Тот, кто меня сопровождал, накинул на меня несколько одеял.

Но всё равно меня трясло, и дорога до госпиталя казалась бесконечной.

Наконец, к трем ночи меня привезли в Чкаловский ЭГ-359.

Сопровождающий крикнул шофёра, и они вдвоём занесли меня в приёмный

покой. Тот, кто дежурил в отделении, спросил меня:

–    С какой воинской части прибыл в госпиталь?

Я ответил:

– Прибыл из 13-й запасной стрелковой бригады, 61-го зсп.

– Из этого воинского соединения зимой чаще поступают с обморожением 

ног, рук, лица. А вот обгоревшего вижу впервые. Как это случилось? –

спросил меня пожилой мужчина в халате.

–   Обгорел при исполнении служебного долга, – ответил я.

– Ну, ладно. Так, пусть будет так,- согласился с моим ответом мужчина в белом халате.

С меня стащили обгоревшую одежду, сестра тёплой водой протёрла тело.

Затем меня осмотрел дежурный врач. Он почистил обожженные места,

чем-то смазал, и меня на каталке, как мать родила, завезли в палату и

положили на койку. До утра я не сомкнул глаз. Нестерпимо жгло

обгоревшие места ног и правой руки. Перед глазами стояла возникшая

ситуация. Мне как-то больше думалось не о себе, а о принятых мною

решениях. Никто не мог предвидеть такой случай. Хорошо, что водитель

поставил машину на площадке, а не въехал под навес. Если бы он это

сделал, то беда могла случиться страшная с большими последствиями.

Навес находился между большим пищеблоком с офицерской столовой и

другими хозяйственными постройками. Сам навес был сбит из досок и под

ним стояло несколько старых машин. Думаю, что я принял правильное решение:

выстрелом сообщил о произошедшем и тут же попытался спасти водителя.

Лёжа с открытыми глазами, я проследил последние несколько минут до

этого случая. На основной дороге с включенными фарами показался

автомобиль, и он повернул к охраняемому мною объекту.

Подъехал на расчищенную от снега площадку очень старенький, видавшие

виды, автомобиль – полуторка. В конце кузова с правой стороны стояла

металлическая бочка, возможно, с горючим. Думаю, что она была плохо

закрыта, или отсутствовала пробка или металлическая закрутка.

Во время движения автомобиля содержимое бочки расплескивалось и

разливалось по кузову в районе заднего правого колеса. Пока водитель

сливал из радиатора воду, пока он крутил свою самокрутку, разлитое по

кузову горючее стекало на заднее колесо и дальше на снег.

К этому месту подошел водитель, его одежда от повседневных ремонтных

работ пропиталась всякими горючесмазочными материалами, что еще

больше способствовало огню, который перебросился на его одежду.

Рассуждая о случившемся, я подумал, если бы я был одет в шинель или в

длинную шубу, я такого ожога не получил бы. Хорошо, что я завязал свою

ушанку, и моё лицо огнём осталось не тронутым.

Я лежал в большой светлой палате с большими двумя окнами.

В ней стояло восемь коек, меня положили с левой стороны от входа на

третью койку. На второй день мне сделали пересадку кожи на рану левого

бедра. На койке установили специальный каркас, который накрыли

стерильной простыней, а поверх простыни положили одеяло. Ожоговые

раны больше не бинтовали. Лечение производилось открытым методом.

Из восьми коек в палате одна в левом ряду стояла свободной. В палате

меня приняли как своего. Тот, кто был ходячим больным, помогал тем,

которые пока не могли двигаться.

На третий день ко мне в палату зашел офицер в белом халате. Его звание

я не знаю и не знаю из какой он воинской части. Он сел на стуле около меня. Вопросы он

задавал с пониженным голосом. Он расспросил меня о

случившемся. Я на его вопросы отвечал тоже с пониженным голосом.

В конце беседы, которая длилась 15-20 минут, он сказал:

– Ты правильно ответил на вопросы в приёмном отделении, что случай с тобой

произошел при исполнении служебного долга. Быстрее поправляйся и возвращайся в

часть. Твои действия как часового были правильными и решительными. Лучше всего

тебе отвечать при расспросах, что это случилось в боевой обстановке.

Будь здоров, Николай Романович.

Я спросил его:

– А как водитель, где он?

С ним всё впорядке, не беспокойся, – ответил он.

Разговор с офицером прошел в непринуждённой форме. Возможно, это

было дознание. Думаю, что он точно знал, как всё произошло.

В палате раненые солдаты не расспрашивали меня о посещении офицера.

Только Мишка спросил:

– Коля! У тебя всё по делам?

– Да, у меня всё хорошо. Он меня похвалил,- ответил я.

И снова мои мысли переключились на этот ужасный случай. Почему-то мне

не верилось, что с водителем всё впорядке: во-первых, мне показалось еще

там, что он не реагировал, когда я его поворачивал на живот. Во-вторых,

меня в госпиталь везли одного. Если бы с ним было всё впорядке, мы могли

бы лежать рядом, но он с более серьёзными и тяжелыми ожогами. И всё же

картина странная. По-видимому, водителю больше не пришлось побывать в

своей тёплой землянке, о которой, закуривая самокрутку, он мечтал.

Товарищи по палате знали только то, что произошел тяжелый случай, и я,

спасая водителя, обгорел. Самым весёлым больным в палате был солдат

Мишка. Он же балагур, рассказчик, помощник по быту и вообще умел

чудить и веселить всех. Через несколько дней в госпиталь самолётом

доставили обожженного лётчика. Его положили на койку рядом со мной.

Он рассказал, что его самолёт немецкий лётчик сбил под Киевом.

Ему удалось горящую машину посадить на какой-то поляне.

Он самостоятельно выбрался из своего истребителя, а потом потерял

сознание, пришел в себя в какой-то медикосанитарной части.

Ему оказали медицинскую помощь, а затем санитарным самолётом

вместе с другими ранеными доставили в город Чкалов.

У него обгорело лицо и грудная клетка. Руками он держал штурвал, пока не

посадил машину, поэтому руки его сгорели  почти до локтей. Он находился

в чрезвычайно тяжелом состоянии, разговаривал мало, лежал и смотрел на

свои обгоревшие руки. Но всё же вкратце он рассказал:

– По званию я младший лейтенант. Зовут меня Борисом. Находился на фронте две недели.

Сделал четыре боевых вылета, и ,наверно, этот вылет для меня стал последний. Наше

звено сопровождало руппу бомбардировщиков на передний край противника. Находясь

еще на нашей территории, мы встретили три немецких истребителя типа «Фокевульф».

Они сразу перешли в атаку на наши бомбардировщики. Завязался воздушный бой. Мне

удалось зажечь один  «Фокер». Два наших истребителя продолжали сопровождать

самолёты. Пока я выходил из боя,  одновременно оставшиеся два немецких истребителя

зашли в хвост моего самолёта и атаковали меня. Я пытался оторваться

от них, снизил высоту до бреющего полёта, но один из самолётов

достиг меня и сбил. Вот такая история этого боя. Думаю, что

рассправившись со мной, они стали преследовать группу наших

самолётов. Что произошло дальше и как выполнили боевую задачу мои товарищи, не

знаю. Надеюсь, что выполнили, что у них всё сложилось нормально.

На следующий день после пересадки кожи на рану левого бедра

хирург осмотрел меня и сказал сестре:

– Кожа не прижилась, началось нагноение участка ожога.

Хирург долго возился, почистил рану и заявил мне:

– Не волнуйся, дорогой юноша, через две – три недели будешь в строю. У тебя останется

на память глубокий след войны. Ты еще счастливо отделался. Могло быть и хуже. Неделю

будешь лежать, старайся не двигать ногу. Радуйся, что жив. Родителям пиши чаще

письма. Каждое утро на обходе буду встречаться с тобой.

Теперь я соблюдал все рекомендации хирурга и делал всё, чтобы скорее

вернуться в строй. Время шло, а выздоровление приходило медленно. За

короткое время правая рука и нога пришли в норму. Вставать с койки пока

не разрешали. Стало трудно без движения держать ногу. Во сне ногу

подтянешь, сразу появляется болезненная трещина на ране.

Но при всём этом у меня появился хороший и здоровый сон, настроение

улучшилось и чувствовал себя бодро. Вечером, когда в палате затихали

разговоры, шутки, я иногда долго лежал и вспоминал Родину, довоенную

жизнь, друзей. Меня по-прежнему волновала судьба водителя, из-за

которого я не вовремя попал в госпиталь. Меня беспокоило, что мои

друзья-солдаты набираются опыта, изучают оружие, совершают марш-броски,

а я лежу и могу во всём отстать. Больше всего я боялся отстать от своих

друзей, так как из нашего пополнения понемногу отбирались солдаты в

маршевые роты, которые отправляли на фронт.

Пока лежал, мне удалось прочитать много книг.  В своём большинстве из

библиотеки нам приносили патриотические книги. А газеты переходили из

палаты в палату, и вид у них был такой, вроде им сто лет. Но все читали с

большой жадностью. Иногда интересную статью кто-нибудь из больных

читал вслух, а потом мы её обсуждали. В палате лежало восемь солдат,

и у каждого сложилась своя судьба, связанная с войной. Ближе к окну лежал

солдат с1925 года рождения. Он получил тяжелое ранение в полость

живота. Кормили его очень жидкой пищей, вся она была похожа на такой

жиденький суп. И это он ел с трудом. Он мало разговаривал, больше лежал

и о чем-то думал. Как-то попросили его рассказать о себе. Он долго молчал

и стал говорить:

– Я вам всем завидую. Вы отошли от шока, который с вами произошел в бою. Теперь вы

поправляетесь, шутите, ждете выздоровления и снова поедете бить врага. А я уже

отвоевался, как и Борис. Только между нами есть разница,  Бориса комисуют, и он сможет

жить, учиться и любить, а меня выпишут домой помирать. Хорошо, если бы со мной

случилось это в бою, считал бы себя фронтовиком, а так и не знаю как себя считать. Наш

эшелон разгружался где-то под Киевом. После  выгрузки мы шли по дороге. Появились

три немецких самолёта, вначале они сбросили бомбы, а затем стреляли по нас из

пулемётов. Вот меня тяжело ранило. Не знаю, что хирурги у меня вырезали, но чувствую,

что мой конец близок. Кушать не могу. А уже месяц лежу здесь. До туалета едва дохожу.

За это время я своей маме не написал не одного письма. Я всё думаю, может не доживу

до встречи с  ней. Лучше пусть она пока не знает, что со мной. А если помру, то

ей сообщат, что погиб на фронте или умер в госпитале после ранения.

– Володя! Ты не прав, напиши маме письмо, пожалей её. Она ждет и примет тебя таким,

каким ты есть. Ты не теряй надежду, поправишся и будешь как все, – за всех успокоил

Владимира Мишка.

У каждого солдата сложилась своя судьба. Война не выбирала, где и на

каком месте он мог погибнуть, быть раненым или стать инвалидом.

– А знаешь, Володя! Ты напрасно не знаешь как себя считать. Ты настоящий фронтовик и

можешь об этом смело говорить. Не унижай себя, а что нет ордена или медали, то не у

каждого она может быть.

У меня тоже нет наград, но себя я считаю солдатом войны. Вся наша

общая награда это Победа,- так заключил Мишка своё обращение к другу.

Такой случай произошел с моим другом под Житомиром. Он прибыл на

фронт в составе маршевой роты. В ту же ночь ею пополнили батальоны

полка. На рассвете взвод, в который попал мой  друг, подняли по тревоге,

посадили на танки, и после короткой артиллерийской подготовки танки на

большой скорости двинулись в атаку. Достигнув передний край, танк на

несколько секунд остановился для десантирования стрелкового отделения.

В этот момент снаряд ударил в танк, и моего друга, горящего, сбросило с

него.Так, не видя войны и не успевший принять в ней участие, он попал в

госпиталь. В письме он писал, что обгорел, но надеется еще раз вернуться

в  действующую армию. Так случается на войне.

Домой я писал коротенькие письма, а от мамы успел  получить два письма.

Она всегда писала длинные и подробные письма. Степановские новости я

узнавал из её писем. Степановка мне была дорога, как и моя Родина.

Госпитальная жизнь продолжалась. В палату часто приходил заместитель начальника по

политической части госпиталя с информацией об обстановке

на фронтах войны. Наступали первый Белорусский, а на Украине – первый Украинский

фронты. 16 января 1944 года  после продолжительных и

тяжелых боёв войска 1-го Белорусского фронта освободили город

Калинковичи. Для меня его освобождение стало большой радостью.

22 июня 1941 года начало войны застигло меня в этом городе. С этим

большим событием я поделился с друзьями.

Часто в палату приходили самодеятельные артисты. Они исполняли песни

под гитару, читали рассказы, декламировали стихотворения, старались

развлечь раненых. Прошло еще некоторое время, и мне разрешили

вставать. Ожоговая рана от краев к центру стала медленно заживать.

Теперь я мог помочь своему соседу по койке Борису. Он нуждался в

помощи постоянно: подать утку, судно, покормить, поговорить с ним,

помочь написать маме письмо. Письмо у него всегда было коротким.

Он сообщал, что чувствует себя хорошо, поправляется, что

скоро приедет на побывку. Хирург ему сохранил руки, обещал, что

восстановит некоторые функции. Он ему всегда на обходе говорил:

–  Борис! Руками будешь держать ложку, книгу, кое-что еще.

Винтовка, штурвал самолёта не для тебя. Девушка тебя полюбит.

Ты красив душой. Приедешь в Москву, будешь учиться.

За это время несколько раненых выписали и направили в

выздоравливающие команды или в маршевые роты.

Мишка – балагур на фронте получил тяжелое пулевое ранение.

Все время больные допытывались его, как случилось, что его ранило  в зад.

– Может ты не наступал, а убегал?

Это всегда обижало его.

Однажды он лежал на своей госпитальной койке и стал говорить:

–  Ладно! Только не надо смеяться. Мы стояли в обороне. На нашем

участке стояла необыкновенная тишина. Нужник находился

вблизи от нашей траншеи.Туда солдаты взвода ходили справлять

свои естественные надобности. Мне было нужно, я и пошел. Только

присел и тут же свалился на бок.

Он, гад «фриц», давно следил за нашими солдатами. Снайпер он

оказался  некудышний, некрасиво ранил, но оставил меня живым.

На войне у каждого свое ранение и любое болит.

Поправлюсь и еще ни одного «Фрица» отправлю к своим праотцам.

Думаю, что так оно и будет.

Мишка после своего признания стал душой палаты. Его больные и так

любили. Я чувствовал себя всё лучше,  вечером ежедневно посещал

внутренний кинотеатр, где демонстрировались кинофильмы.

Часто в госпиталь приезжали профессиональные артисты и певцы.

Лучше чувствовал себя Борис, он уже ходил. Его лицо очень пострадало и

было изрезано глубокими ожоговыми шрамами. Они были зелёно – желтого

цвета и выглядели ужасно. Он боялся посмотреться в зеркало. На

фотографии до ранения он выглядел красивым молодым человеком. Руки у

него еще оставались страшные, и они по-прежнему находились в

специальных каркасиках, которые покрывались марлей. Я ежедневно ждал

выписки. Наконец, 11 марта 1944 года мне в палату принесли старую

выстиранную военную одежду.  В госпитале я пообедал, зашел в

канцелярию и получил документы. Мне приказали находиться на

специально отведенной площадке  в районе проходной госпиталя. Перед

уходом я зашел в палату и попрощался со своими друзьями.

В ординаторской попрощался со своим лечащим врачом, в сестринской

комнате – с сёстрами, которые много сделали для моего выздоровления.

На самом выходе работала старенькая женщина, няня Надежда

Фёдоровна. Я с ней попрощался. Она перекрестила меня и пожелала мне

здоровому и невредимому вернуться с победой домой. Я, как и много

других выписанных из госпиталя солдат, ждали представителя из 13-ой зсб.

Я понял, что  еду обратно в часть, с которой два месяца тому назад меня

отвезли в госпиталь. Лежал снег, но день выдался солнечным. Сидеть на

скамье у стены проходной, да еще на солнечной стороне, было

удивительно тепло. На улице находилось много народа. Кто-то куда-то

спешил, кто-то спокойно шел и о чем-то думал. На скамье в ожидании

покупателя, как любили говорить солдаты с госпитальным опытом:

– Скоро появится наш покупатель и решит нашу дальнейшую военную судьбу. Кто-то

попадёт в маршевую роту, кто-то поедет в военные училища, кто-то – в учебные

сержантские школы. Всех разделят по образованию, по желанию и без желания. Рано или

поздно, мы все снова будем на фронте. Лучше, чтобы мы все встретились после Победы.

К проходной подъехали двое конных саней и забрали выписанных из

госпиталя солдат и сержантов. Вскоре нас подвезли к штабу 13 з.сб.

Прибывших из госпиталя распределили по полкам. Я попросил, чтобы меня направили в

61-й з.сп. в пулемётную роту. Так, через два месяца я снова оказался среди своих друзей.

Командир роты обрадовался моему возвращению. Он и офицеры взводов

расспрашивали меня о пережитом. Я рассказал со всеми подробностями, что со мной

случилось.

В роте и во взводе многих знакомых уже не было. Сослуживцы взвода в

свободное от занятий время собирались вместе и забрасывали меня

вопросами. Отвечать, собственно, было нечего. Госпитальная жизнь

однообразная.  Кто-то поправляется быстрее и спешит снова вернуться в действующую

армию. Кого-то после лечения комисуют, кого-то отпускают

домой на побывку. У каждого раненого солдата своя военная судьба.

Но, честно говоря, госпитальная жизнь намного труднее повседневной

военной жизни. Ежедневно приходится видеть страдания тяжелораненых, а

еще труднее переживаешь смерть уже знакомого госпитального друга.

У войны нет друзей, она никого не щадит.

Меня определили в свой взвод, даже в отделение сержанта Гаврилова.

Солдат отделения уступил мне место на нижней койке.

Со следующего дня для меня снова начались занятия по боевой и

политической подготовке. Через несколько дней сержанта Гаврилова и

меня вызвал командир роты.

Он  сообщил мне радостную весть, что на пункте свидания меня ждёт отец,

а сержанту приказал сопровождать меня на эту встречу.  Действительно,

папа, находясь в какой-то производственной командировке, заехал в

359-Э.Г., чтобы навестить меня. В приёмном отделении он узнал, что 11

марта 1944 года меня выписали в 13-ю з.сб. Когда я и сержант пришли на

КПП, дежурный офицер сказал нам зайти в комнату свидания.

Мы зашли в небольшую комнату и увидели возившегося около печи

человека в военной форме. Я узнал отца, подошел ближе к нему и

окликнул его:

– Папа, здравствуй! Как ты меня разыскал?

–   Свет не без добрых людей, – ответил он и добавил:

– Кто ищет, тот всегда найдет. В госпитале мне сказали, куда тебя отправили, а здесь на

КПП дежурный офицер очень быстро тебя разыскал.

Мы обнялись, несколько постояли, тиская друг друга. К нам подошел

сержант, и я познакомил его с отцом. К этому времени в печке папа сварил

плов. Мы  сели за стол, он с котелка в крышку накладывал горячий плов для

меня и сержанта. Для нас это блюдо было настоящим лакомством, о

котором можно было только мечтать. Сержант поднялся со скамьи и пошел

к дежурному по КПП.

Я с отцом остались вдвоём. Наше свидание длилось более двух часов.

Было о чем поговорить и вспомнить. Папа мне рассказал о своей работе в

роли военпреда на военном заводе в городе Нижнем Тагиле Свердловской

области.

– Сынок, расскажи о своих делах? На мой взгляд, ты выглядишь хорошо. Возмужал, в чем-

то изменился, стал настоящим солдатом. Как твои ноги, всё ли зажило? Я хотел бы их

посмотреть. Тебе только недавно исполнилось 17 лет, а ты успел много пережить и

многое повидать.

– Папа! У меня всё нормально. Чувствую себя хорошо, меня подлечили.

Что касается ног и правой руки, то ты видишь, что всё хорошо. Бедро

левой ноги зажило, но остались глубокие ожоговые рубцы. Мне на

прощание доктор сказал, что с такими шрамами жить буду. Хорошо, что

нет сердечных шрамов.

Я встал, расстегнул ремень брюк, опустил их до колен. Отец внимательно,

как доктор, осмотрел мои ноги, тяжело вздохнул и в сердцах проговорил:

– Война – это страшное дело. По сути вы еще дети. На ваши плечи

выпало большое испытание. Левое бедро у тебя еще не совсем

выглядит зажившим, так  как  рубцы еще розовые. Лучше выглядит

правая нога и правая рука, хотя есть розовый цвет кожи, но это

скоро исчезнет.

Отец посмотрел на часы и сказал:

– Мне нужно спешить к поезду. Будем, сынок, прощаться. Еще о многом

хотелось поговорить, многое вспомнить. Маме я напишу и расскажу о

нашей встрече. Пиши мне письма.

В комнату вошли сержант и дежурный офицер. Я попрощался с отцом и

теперь – надолго. Офицер и сержант тоже попрощались с ним.

Все мы вышли на улицу. Я с папой еще раз обнялись.

Отец скорым шагом направился по зимней дороге в город Чкалов.

Мы с сержантом немного постояли, провожая его глазами, повернулись в

сторону полка и неспеша направились в часть.

Однажды к нам в роту прибыл представитель из Чкаловского

авиационного училища. Меня и еще нескольких солдат вызвал командир

роты и предложил нам пройти мандатную и медицинскую комиссии  для

отбора в летное училище.

Я прошел  медицинскую и мандатную комиссии, они были довольно

строгие и сложные. Мне понравилась одна довольно щекотливая

проверка вестибюлярного аппарата на крутящемся стуле.  Её я прошел

легко. Но видел, как некоторые солдаты,  поднимаясь со стула,  тут же

падали, многие не могли пройти дорожку. Я помню, что после

взвешивания в моей медицинской карточке записали вес и сделана

приписка: ”Упитанность ниже средней”. Военно- медицинскую комиссию

я прошел и стал курсантом Первого Чкаловского училища летчиков –

истребителей. В один из дней группу молодых курсантов в госпитале

повторно обследовали на зрение. Эту комиссию я не прошел.

У меня обнаружили пониженное цветоощущение глаз.

Меня это расстроило.

Врач, старенькая женщина, которая проводила обследование глаз, после

моей второй попытки категорически отклонила мое желание стать военным летчиком.

Она мне сказала, что не имеет морального права разрешить мне

учиться в летном училище. Военный летчик может оказаться и над морской

поверхностью и при выполнении каких-либо маневров в воздухе может не

различить цвет воды от цвета неба. И с ним может случиться непоправимая

беда. После медицинской комиссии меня из училища откомандировали в

свою часть. Я очень хотел стать военным летчиком. Училище готовило

лётчиков по ускоренному восьмимесячному курсу. Снова занятия, походы, тренировки

рукопашного боя, стрельбы из пулемёта и личного оружия.

Через некоторое время в роту приехала другая комиссия для отбора

солдат в авиадесантную часть. Меня вызвали на мандатную комиссию,

так как ранее я медицинскую комиссию проходил.

Один из офицеров комиссии спросил меня откуда я родом. Я ответил,

что из Белоруссии. Мне как коренному жителю Белоруссии не поверили в

моей благонадёжности.  Через некоторое время после отбора солдат из

пулемётной роты в авиадесантную часть от раненого солдата прибыло

письмо. Он писал:

–  Десантное подразделение сбросили в одном из районов

Белоруссии. В первом бою я получил тяжелое ранение и нахожусь в госпитале. По-

видимому, в строй я больше не вернусь, жаль, но ничего не поделаешь.

Часть его письма  военная цензура заретушировала. Мы понимали, что

солдат писал о тяжелом  бое и сложной ситуации, которая сложилась во

время высадки десанта.

14

День за днём шла боевая учеба, я основательно втянулся в режим

воинской службы, хорошо осваивал свою военную специальность

пулемётчика. Однажды к нам в полк приехал командующий

Южно-Уральским военным округом генерал-полковник Рейтер.

В нашем взводе шли занятия по овладению приёмами штыкового боя.

Я был в числе солдат взвода, которые показывали свое умение по этой

программе. Генерал посмотрел нашу тренировку, похвалил нас,

а затем взял из рук солдата винтовку и показал нам своё мастерство

в этом виде боя.

Генерал работал винтовкой, как  акробат на сцене. Это было поистине

красивое зрелище. Я смотрел и завидовал, как этот, давно немолодой

человек, с такой энергией, молодым задором выполняет приемы

штыкового боя. После показа генерал сказал нам, что он эти упражнения

делает каждое утро, как гимнастику.

Затем генерал пожелал нам, молодым солдатам, хорошо владеть винтовкой

в бою. Помните, что вы  принадлежите к роду войск, его величеству пехоте,

или еще, как говорят о пехоте, “Царица полей”.

Учебные стрельбы из станкового пулемёта я выполнял отлично.

Рота часто совершала марш-броски, или длительные переходы в полной

боевой выкладке. Снаряжение, материальная часть, которые мы,

солдаты-пулемётчики, переносили, имели определённый вес.

Станок пулемёта весил 16 кг., тело пулемёта –8 кг., два оснащенных

магазина с патронными лентами весили где-то10 кг.

В походе мне больше нравилось нести станок пулемёта, так как его

удобно надевать на спину. Солдат – пулемётчик носил в боевом походе

тяжелую ношу. Шинель вскатке, вещевой мешок с котелком, каску, станок

или тело пулемёта, личное оружие, сапёрную лопатку в чехле на ремне и

патронтаж с обоймами для винтовки. Я ко всему этому всегда носил

улыбку. За прошедшее время службы я изменился, стал более

выносливым, спортивно хорошо подготовлен. Я одинаково хорошо

переносил Чкаловские зимние холода и летнюю жару.

Домой старался писать частые письма и обязательно хорошие.

Как-то, на полигоне нас обучали приёмам бросков ручных гранат Ф-1

без оборонительного чехла. Подошла моя очередь. Мне подали  команду

на её бросок. Я спокойно выдернул предохранительное  кольцо, зажал в

руке чеку и произвел бросок. Он оказался очень близким и, вдобавок ко

всему, граната не взорвалась, я услышал какую-то команду, выскочил из

окопа, схватил гранату и со всей силой снова бросил её, а сам тут же упал

на землю. Раздался сильный хлопок. Граната взорвалась в воздухе.

За этот “ГЕРОИЧЕСКИЙ” трюк командир роты объявил мне 5 суток ареста с содержанием

на гауптвахте. Могло быть и хуже.

Но ротный свое наказание почему-то не исполнил, а через несколько

дней он забрал меня к себе ординарцем.

15

Две недели  я жил в землянке командира роты. К семи утра я ему приносил

завтрак, а днем- обед из офицерской кухни.

Всегда старался, чтобы в котелке было побольше супа, а в крышке

котелка – каши. Он хорошо и по-отечески относился ко мне. Наедине со

мной он всегда звал меня по имени – Николай.

Я в свою очередь с уважением  относился к зтому человеку и всем

своим сердцем любил его. Во взводе я со своими друзьями – солдатами

жил дружно, и все солдаты взаимно уважали меня. Я не испытывал

тяготы военной службы, а в действительности служба в такое тяжелое

время имела свои сложности и, конечно, ответственность.

В нашей роте командиром отделения служил сержант Гаврилов, он всегда

выглядел подтянутым, строгим, почему-то его недолюбливали солдаты.

Часто он цеплялся к солдату Чаплыгину, а тот любил его подковырнуть или подшутить

над ним. В свою очередь Гаврилов находил причины, чтобы

наказать Чаплыгина. Последний затаил на сержанта зло и решил ему

отомстить. Однажды взвод послали на склад вооружения чистить

хранившееся там стрелковое оружие. При работе на складе Чаплыгин

уворовал винтовочный затвор.

Как -то взвод согласно графику заступил в полковой караул.

Чаплыгин попал на пост по охране дровяного склада.

В ту ночь сержант Гаврилов с двумя солдатами из караульного помещения

обходил посты с проверкой.

Чаплыгин вытащил свой настоящий затвор из винтовки, установил в

винтовку уворованный затвор, лег под объёмистым пнём и

притворился спящим. В то время лежал глубокий снег, а ночь была

морозная. Гаврилов, подходя к объекту, не услышал голоса часового.

А затем он тихонько подкрался к лежащему Чаплыгину сзади, вытащил из

его винтовки затвор, отошел к ожидавшим его солдатам.

В это время Чаплыгин установил свой настоящий затвор в винтовку,

встал и крикнул: “Стой! Кто идет?” Гаврилов, зная, что у него в кармане

лежит затвор от винтовки  Чаплыгина, смело пошел на часового.

Чаплыгин окриком еще раз предупредил: “Стой, буду стрелять!”

Гаврилов сделал еще несколько шагов, а Чаплыгин произвел выстрел

вверх и приказал всем идущим лечь. Гаврилов и два солдата пролежали

длительное время в снегу, пока из караула не прибыл начальник. Об этом

случае знали все, но обвинить Чаплыгина не смогли, так как его затвор соответствовал

номеру его винтовки. Это дело долго расследовалось в

полку, но закончилось  безрезультатно. Чаплыгин полностью отрицал свою

вину. Позже, когда мы с ним находились в маршевой роте, он об этом

случае рассказал.  Пулемётная рота заканчивала курс военной подготовки.

Шли разговоры, что нас скоро отправят в маршевые роты, а оттуда – на

фронт. Ждать долго не пришлось. Утром после завтрака нас построили и

объявили, что занятия закончены. Старшина роты зачитал  список и

объявил:

–  Товарищи солдаты, до обеда на складе ОВС вам необходимо

получить комплект нового обмундирования, а затем будет

прощальное построение роты.

Я в списке не числился. Я подошел к командиру роты и попросил зачислить

меня в состав маршевой роты.

Командир ответил отказом:

– Мы тебе присвоим сержантское звание и останешся служить здесь.

Как и другие сержанты, будешь готовить новое пополнение на фронт.

Война еще не кончилась. Успеешь еще на ней побывать.

Всё, можете идти.

После обеда объявили о построении маршевой роты. К этому времени на

площадку для отправки её на фронт пришел командир 13-й запасной

стрелковой бригады. Прозвучала команда “Смирно!” Командир роты

доложил генералу, что  маршевая рота в составе столько-то солдат для

отправки на фронт построена.

Я стоял в отдельном строю, в небольшой группе солдат и сержантов,

которые не вошли в состав маршевой роты, стоял и волновался, меня

грызла обида на командира роты. Я не хотел терять своих товарищей,

которые бодро стояли в строю в новой форме. Они как-то смотрелись выше

ростом, стройнее и красивее. Генерал поздравил маршевую роту с

окончанием учебы и пожелал:

– Надеюсь, вы оправдаете звание Советского воина своим умением и

храбростью в боях за нашу Родину. Будьте счастливы. Желаю вам

Победы и здоровыми вернуться домой.

Он закончил своё короткое выступление и спросил:

– У кого есть вопросы или пожелания, прошу выйти из строя.

Я вышел из отдельно стоявшей группы солдат и сержантов и обратился к

генералу:

– Я, рядовой Рошаль, считаю себя подготовленным солдатом и хочу вместе со своими

товарищами ехать на фронт и там защищать свою Родину.

Генерал посмотрел в сторону командира роты и спросил:

– В чем дело, почему оставляете его в роте?

Ротный ответил:

–   Он хороший дисциплинированный солдат. Присвоим ему

сержантское звание, и он как младший командир будет готовить

пополнение для нужд фронта.

– Больше всего фронту нужны дисциплинированные и хорошо обученные воины.

Товарищ капитан! Приказываю удовлетворить просьбу солдата, – ответил генерал.

Раздалась команда “Разойдись“. Старшина роты подошел ко мне, и мы

вместе пошли на склад ОВС. В течение десяти минут я подобрал себе

комплект одежды, переоделся и пришел к своим друзьям. Меня внесли в

список маршевой роты, выдали трехдневный сухой паёк Я, действительно, чувствовал

себя вполне  подготовленным солдатом и считал, что имею

право защищать свою Родину и мстить врагу за своих погибших родных.

Так решилась моя дальнейшая военная судьба. Я забежал и попрощался с командиром

роты. Он встал, обнял меня, пожелал мне всего хорошего.

У меня изменилось настроение, я стал веселее и активнее. Это произошло

в конце мая. Стояла тёплая весенняя погода. Откуда-то появилась гармонь.

На площадке перед входом в землянку произвольно организовался

прощальный час. Солдаты лихо отплясывали русскую бариню, а я попросил гармониста

сыграть цыганочку и пустился впляс. Солдаты, хлопая в такт

гармони, тоже плясали. Раздалась команда на построение. Солдаты

прощались с теми, кто оставался дальше служить в этой роте. Маршевую

роту до контрольно – пропускного пункта сопровождал духовой оркестр.

Под марш музыки рота строевым шагом покинула свой первый военный дом.

Как и у кого сложится дальнейшая судьба, никто не мог знать.

13 км. рота шла свободным  шагом, иногда по команде командира переходила

на походно – строевой шаг, и в это время в строю звучала песня.

На железнодорожном вокзале нас ожидал эшелон с такими же солдатами,

но из других запасных частей Южно-Уральского военного округа.

Прибывшая рота разместилась в трех прицепных вагонах.

Вагоны в то время были товарными, но переоборудованы для перевозки солдат

и офицеров на фронт.

Я радовался, что снова возвращаюсь на запад, ближе к своей родной

Белоруссии.  Куда и на какой фронт шел зшелон никто не знал.

В  вагонах имелись двухярусные нары для сна и отдыха.

Я не испытывал какого-либо волнения, мое настроение соответствовало моему желанию.

Я  радовался, что нахожусь вместе со своими товарищами.

В пути следования нас кормили горячей пищей, кроме этого мы имели

трехсуточный сухой паёк.

Фронтовые сводки приносили ежедневные сообщения о победах Советской

Армии, и мы  были готовы вступить в ряды  действующей армии.

Эшелон шел на запад без особых остановок. Снова проезжал уже знакомые

мне железнодорожные станции: Куйбышев, Поворино и другие.

Я вспоминал наш трудный путь 1941 года, когда мы добирались на восток страны

в первые месяцы войны. Тогда мы были беженцами, а теперь я еду на

фронт солдатом в действующую армию, которая гонит фашистские

войска из оккупированных районов нашей Родины.

Хорошо помню, как наш эшелон остановился на какой-то товарной

станции Москвы. Я радовался и гордился, что хоть таким образом впервые

побывал в столице нашей Родины. Мне хотелось при первой возможности

написать маме в Башкирию, что проездом на фронт наш эшелон несколько

часов стоял в Москве. Через два часа эшелон остановился на следующей

после Москвы узловой железнодорожной  станции Наро-Фоминск.

Для личного состава эшелона прозвучала команда выйти из вагонов и

построиться против них. Когда построение закончилось, к нам обратился

старший офицер:

– Кто имеет образование семь классов и выше, сделать четыре шага вперед.

Затем для этой группы солдат, в которой оказался и я, офицер подал команду:

– Правое плечо вперед, шагом марш!

Остальным прозвучала команда: “По вагонам”.

Нас строем повели в какие-то большие ангары, которые находились в

районе вокзала. Я стал беспокоиться, что своим решением потерял своих

друзей и очень сожалел, что встал в этот  “высокообразованный” строй.

Нашу группу остановили и приказали  “разойдись” и ждать  указаний.

Я прошел вдоль сидевших на земле солдат и тоже присел на землю.

Некоторые солдаты лежали на земле и загорали. Стоял ясный и теплый

солнечный день. Только я снял гимнастёрку, чтобы тоже позагорать,

раздалась команда получать обед из полевой кухни.

Рядом со мной лежал на боку солдат в выгоревшей на солнце гимнастёрке,

на которой был прикручен орден “Красной Звезды”.

Он поднялся, заправил гимнастёрку в ремень и обратился ко мне:

– Пойдем, друг, получать обед.

Когда я поднялся, он протянул мне руку и сказал:

– Меня зовут Сашка, а фамилия моя – Порываев.

Я подал ему руку и сказал, что я Николай, а фамилия моя Рошаль.

16

Так я познакомился с солдатом, который воевал и был ранен в

Сталинградской битве и снова возвращался на фронт.

Мы подружились,  и судьба сложилась так, что в дальнейшем мы всегда

были вместе: дружили и воевали в одном экипаже, а затем наша дружба

и переписка продолжались до моего отъезда в США.

В своих воспоминаниях я часто буду рассказывать об этом прекрасном

солдате, о друге моих военных лет.

Мы получили обед, вернулись на свое место и во время обеда

познакомились. Саша рассказал о себе, что он родился в Башкирской

АССР в Гафурийском районе, что в армию его призвали в начале

1942 года, что уже успел повоевать, полежать в госпитале, многое

повидать, пережить и снова вернуться в действующую армию.

Я сказал ему, что жил в Башкирии в Аургузинском районе и там

призвался в армию. Мы взаимно обрадовались, что являемся земляками.

Саша родился в 1923 году и был старше меня на три года. Этой дружбой

я дорожил. На второй день пребывания на станции Наро-Фоминск нас

посадили в пригородный поезд и отправили в город Пушкино, тоже под

Москвой. Через несколько дней нашу роту отправили на одну из товарных

станций Москвы, где мы получили упакованную в огромнейших ящиках

боевую технику. Мы проделали большую работу, разобрали огромные

деревянные, обитые внутри непромокаемой бумагой или пленкой, ящики. Надлежащего

инструмента для таких работ у нас не было.

Рядом с полотном железной дороги валялись старые подкладки и

накладки для крепления рельс, костыли и другие металлические

предметы. Всё это годилось для разборки ящиков-гаражей. Из них  мы

выводили американские бронетранспортеры м-17 на полугусеничном ходу.

На бронетранспортере смонтирована специальная зенитная установка с

четырьмя крупнокалиберными пулемётами, калибра 12,7мм.

Боевые машины своим ходом перегнали  в город Пушкино.

До этого нас распределили по ротам, взводам и экипажам. Начались

учебные дни. Инструктор – сержант прошел специальную подготовку по

этой технике в городе Мурманске.

Меня назначили командиром машины (экипажа), а командиром взвода –

младшего лейтенанта  Константина Беззубова.

Экипаж состоял из пяти человек: наводчик Александр Дмитриевич

Порываев, заряжающие – мои одногодки Василий Зверев и Сергей

Ларионов, механик-водитель – Иван Моисеенко.

Занятия проходили полный день по 10 часовой программе. Техника

сложная, а время на её изучение отводилось мало.

Инструктор нам объяснял и следил за нашими работами по разборке

и сборке пулемётов. Многому научились сами.

На машинах имелись инструкции на английском языке, но никто их не

понимал. Я в самый короткий срок изучил материальную часть пулемётной установки,

быстро мог разобрать и собрать пулемёт, устранить при

необходимости неисправность. Как командир машины я изучил теорию

стрельбы, всевозможные технические выверки пулемётной установки,

научился правильно подавать боевые команды для открытия огня.

Механики-водители занимались в отдельной группе.

Вечером после ужина для учебного центра почти ежедневно

демонстрировали кинофильмы. В летний кинотеатр можно было пройти

только через калитку. Вся территория зрительного зала по периметру

высажена деревьями лиственной породы. Деревья стояли так часто, что

пролезть между ними мог только кот. До войны этот театр посещали только

члены правительства, в нем бывал и Сталин. Напряженно проходили

учебные дни. Занятия, тренировки  проводились непосредственно на

боевых машинах. Впервые я как командир машины отвечал за свой экипаж.

Все члены экипажа в учебе хорошо успевали, между собой дружили. При необходимости,

каждый мог заменить друг друга. Механику – водителю

Ивану Моисеенко из -за его малого роста приходилось на водительское

сидение подкладывать одновременно  бушлат и шинель. Иначе он не мог

видеть дорогу. Часто  экипаж из-за его роста над ним подшучивал, но он на

шутки товарищей не обижался, а отвечал:

–  Мне со своим ростом хорошо, не надо при опасности гнуть голову.

Да и когда я за рулём, меня никто не видит.

И, как всегда, любил отвечать на шутки экипажа:

–  Ребята! Не волнуйтесь, со мной вы не пропадете. Я мал, но

вёрткий. Немцу не так легко попасть в меня. Вот, так-то.

Через месяц учебы учебный центр провёл тактические учения на одном из

военных полигонов подмосковья. В этот день была низкая облачность,

накрапывал мелкий, холодный дождик. Несмотря на погоду тактические

учения прошли успешно. Мой экипаж вложился во все предусмотренные

нормативы по подготовке установки к бою.

Во второй половине дня на полигон прибыла большая группа

военначальников, в их числе К.Е. Ворошилов.

После проведенных тактических учений экипажам предстояло выполнить

боевые стрельбы. На полигон доставили коробчатого типа змеи-мишени.

Такая мишень цеплялась за задний крюк грузовой машины.

Когда она набирала скорость, коробчатый змей взлетал и хорошо

удерживался в воздухе.

Высота взлета доходила до 100 метров.

Но расстояние до  взлетевшей цели от установки искусственно делали

большим. Когда подняли в воздух первую воздушную мишень и дали команду первому

стрелявшему экипажу открыть огонь, то мы увидели, что с

первой очереди от воздушной мишени ничего не осталось.

Вскоре к машине зацепили вторую воздушную мишень.

Стреляла вторая установка, а результат оказался таким же.

Полигон предоставил только две воздушные цели.

Командир подал команду для построения боевых экипажей. К.Е. Ворошилов

поблагодарил участников учений, хорошо отозвался о боевых возможностях

американских установок, пожелал нам успехов.

Учения закончились. Мы даже не попробовали свои установки в стрельбе.

Командир роты и взводные досадовали, что не один экипаж из роты

не стрелял по воздушной цели.

Самый старый по возрасту солдат Александр Морозов сказал командирам:

– Не стоит беспокоиться. Через неделю – две настреляемся вдоволь по настоящим целям.

Что не успели доучить и опробовать здесь, нас без экзамена доучит война.

Вечером рота  вернулась в расположение учебного центра.

                                                   17

 Было совершенно ясно, что наша учеба закончена. Мы ждали приказ об

отправке нас на фронт. Ждать долго не пришлось. Через несколько

дней подали эшелон с вагонами-платформами, и на одной из

товарных станций Подмосковья начали погрузку боевых машин.

На большой платформе устанавливалось два бронетранспортера.

Боевые машины проволочными скрутками закрепляли к платформе, а

установки приводили в боевую готовность, экипажи находились у машин.

Наша рота состояла из 20 боевых машин. Грузилось две роты. После

погрузки на одной из платформ солдат вытянул на бронетранспортере

радиоантенну  на всю её длину, она качнулась и прикоснулась к

контактному проводу. Солдат погиб. Мы получили урок о безопасности на

электро-контактных железных дорогах.   К концу дня эшелон покинул

Москву. Куда и на какой фронт нас везли не знал никто. До поздней ночи мы

сидели на платформе вагона у своей боевой машины, разговаривали,

вспоминали о всей прошедшей довоенной жизни. Стояла теплая ночь.

Эшелон  шел почти без остановок. Мы поделились мнением о городе

Пушкино, где месяц изучали боевую технику. Мне город понравился,

хотя я не могу понять город ли это?  Место, где стояло наше учебное подразделение,

принадлежало правительственным дачам. В Калуге

командир взвода узнал, что эшелон дальше пойдет через Брянск.

Я больше всех интересовался, в каком направлении после Брянска пойдет

эшелон. Возможно, на Курск, а дальше в Киев. Но может пойти в Украину и

через Гомель. Ладно, завтра будет видно, успокаивал я себя.  Вася Зверев

спросил меня:

– Коль! Я вижу ты где-то жил недалеко от этих мест.

– Да, Вася! Если эшелон пойдет из Брянска в Гомель, значит где-то рядом с моей Родиной,

– ответил я.

– Хорошо бы эшелон шел на запад ближе к месту, где до войны ты жил. Интересно

посмотреть, как там стало после изгнания немцев.

– Мой город освободили 16 января 1944 года. Думаю, что труженики города многое

успели восстановить и сделать, чтобы жить и работать в нем, – тихо заключил я.

Экипаж устроился на ночлег. Я лежал рядом с Сашей Порываевым и не мог

уснуть. Эти места напоминали мне июль 1941года. Летние ночи короткие.

Уже давно наступил рассвет. Эшелон подходил к городу Брянску. Я встал,

закурил, подошел к Василию и сказал:

– Вася! Слезай с машины, ложись отдыхать, а я останусь дежурить на установке.

– Но ты же не спал?

– Я хочу узнать по какому направлению дальше пойдет эшелон.

– А, что, из Брянска есть несколько направлений? – спросил Василий.

– Да, с Брянска есть три направления: в Курск, Минск, Гомель. Меня интересует

Гомельское направление.

Василий лёг рядом с Порываевым, а я поднялся к пулемётной установке.

На каком-то разъезде перед Брянском поезд стоял долго.

На других путях стояли эшелон с артиллерийскими орудиями и

санитарный поезд. Стояла необыкновенная тишина. Дул лёгкий

прохладный ветерок. Я набросил на плечи шинель, сел на патронный ящик

и смотрел на стоявший рядом эшелон. Всё же много боевой техники идет

на запад, подумал я. Наконец, эшелон тронулся.  Завтракали мы сухим

пайком. Ближе к полудню эшелон прибыл в Брянск. Здесь очень виделась

ситуация прошедших тяжелых боев: разрушенные дороги, сгоревшие

населённые пункты, леса, стянутая с полей боев, ближе к железной дороге, разбитая,

искарёженная военная техника.

В Брянске не удалось узнать по какому направлению пойдет эшелон.

Позже я сел в кабину бронетранспортёра и тут же уснул. К девяти часам

вечера эшелон прибыл в город Гомель. Ваня Моисеенко открыл

дверку кабины:

– Коля, мы тебя не будили, но на одном разъезде путевой рабочий сказал, что наш

эшелон идет в Гомель. Вставай, посмотри свой город, ты мечтал его видеть.

Я был потрясен. Гомель – это уже моя Родина, это недалеко от моих

родных мест. Своей радостью я поделился с товарищами своего экипажа.

Мне было приятно сойти с платформы – вагона и пройтись по перрону,

хотя таким образом я в Гомеле оказался впервые. Я мечтал об этом написать в Башкирию

своим родным. Последнее время писать письма мне не

приходилось, так как часто менялись мои адреса и долго не находился на одном месте.

По какому направлению из Гомеля пойдет эшелон, меня как-то не тревожило. Меня

охватила необыкновенная  радость, что побывал в родной Белоруссии, да еще рядом с

родными местами.

Эшелон долго стоял в Гомеле. На перроне было людно. К этому времени Белоруссию

полностью освободили от немецких оккупантов.

Ночью эшелон отправился из Гомеля и следовал на запад. Поставив

охрану, мы, как могли, устроились на ночной отдых.

Утром меня разбудил Саша и говорит:

– Коль! Вставай, ну быстрее просыпайся.

– Саша! Что случилось? – спросил я.

– А случилось вот что: поезд стоит на разъезде перед крупным железнодорожным узлом

Калинковичи. Это город из твоего рассказа, где тебя застигла война, где ты собирался

провести  школьные каникулы в 1941 году.

– Саша! Ты, что, шутишь? – с удивлением спросил я.

– Какая к чёрту шутка. Вот стоит путевой рабочий, спроси его.

Мне захотелось посмотреть дом, где до войны жила тётя со своей семъёй.

Только несколько часов тому назад я Саше рассказал об этом городе, о

своём детстве. Я сошел с платформы вагона, подошел к пожилому

путевому рабочему и по-белорусски спросил его:

– Дзяцько! Як доўга на гэтым разъезде будзе стаяць наш эшалон?

– А хто яго ведае. Станцыя Калiнкавiчы ўся забiтая ўсякiмi эшалонамi.

Тут на гэтым разъездзе стаiць аж тры – на Калiнкавiчы. Думаю, што i ваш тут прастаiць не

меньш чым 1,5 – 2 гадзiны. А у Калiнкавiчах будзе стаяць вельмi доўга.

Я подошел к вагону  командира взвода младшего лейтенанта Беззубова,

разбудил его, рассказал ему, где мы находимся и попросил отпустить меня

в район железнодорожного вокзала, где до войны жили мои родственники, а возможно и

повидать их.

Я обещал, что без всякой задержки прибегу на станцию Калинковичи и там

буду ждать наш эшелон. Командир спросил:

– Николай! А ты успеешь? Ты берешь на себя большую ответственность. Меня ты тоже

можешь подвести. Помни об этом.

Да, я это знал и помнил. Я долго стоял и расспрашивал у путевого

рабочего, как кратчайшим путём пройти до улицы Аллея Маркса.

Путевой рабочий как-то успокоительно говорил, что из Калинковичи на Киев,

Брест, Львов и на Гомель до сих пор пока существует только одноколейка.

А в заключение беседы добавил:

– Дай бог, чтобы ваш эшелон отправился дальше на запад хотя бы к вечеру. Не

беспокойся, солдат, успеешь на вокзал еще до прихода туда вашего эшелона. Не

раздумывай, беги.

Утро было тихое, прохладное. Вставало умытое утренним восходом

солнце. Дышалось полной грудью. Я принял такое опрометчивое решение

и, конечно, волновался. Ведь время военное. Могут где и задержать.

Как быть, что делать? С моей стороны это было чрезвычайно рисковано.

Путевой рабочий мне рассказал, как лучше всего и каким кратчайшим

путём дойти до улицы Аллея Маркса. Когда я стал более уверенным, что

успею пройти к дому тети Сони, я решил идти. Вначале я медленно с

оглядкой на эшелон прошел десяток метров. Саша стоял и смотрел, как нерешительно

делаю первые шаги, он беспокоился за меня, а потом крикнул:

– Коля! Беги, не теряй время.

Отрезок пути до улицы Аллея Маркса я пробежал быстро. Физически я был

хорошо натренированным и выносливым солдатом. Через 12 минут я

находился в районе дома, где до войны жила тетя со своей семьёй. Я был

уверен, что это её дом и всё же сомневался. Мимо меня проходила

женщина, я спросил её:

– Возможно, вы знаете, где в этом районе до войны жила семья Ландо?

Она ответила:

– Вы стоите против её дома.

Сердце тревожно билось в груди, и всё же я решил на 1-2 минуты зайти и

узнать, кто живёт в доме. Парадная дверь дома была приоткрыта. Я вошел

в небольшую прихожую. Передо мной спиной ко мне умывалась женщина.

В это время из левой двери выходила тетя Соня (я узнал её). Увидя и узнав

меня, она крикнула во весь голос “Нонка!” Она подбежала ко мне, повисла

на моей шее и больше ничего не смогла произнести. Из этой же двери на

крик тети Сони выбежала  её сестра, Геня, и тоже не поняв, кто приехал,

повисла на мне. Женщина, которая умывалась, тоже не поняв, кто вошел в

дом, тоже повисла на мне. На крик женщин из левой и правой дверей

выбежали в прихожую дети: мой брат Леня, сестричка Фанечка,

двоюродный брат Наум и двоюродные сестры две Фанечки.

Меня окружили со всех сторон, я слышу плач женщин и плач детей.

Я узнал голос мамы. Это была женщина, которая умывалась, когда я

вошел в прихожую. Она спросила:

– Кто приехал, какой Наум?

Я, пока еще в окружении  и в объятиях женщин, отвечаю маме:

– Мама,- это я, твой сын – Наум.

Женщины расступились, освободили меня, я обнял маму,

она не смогла произнести ни слова, а детский плач всё продолжался.

Я понимал, что пауза встречи затягивается, а мне нужно скорее бежать

на железнодорожный вокзал. Я поочередно обнял маминых сестер: тетю

Соню, тетю Геню, моих дорогих брата и сестру Леню и Фанечку, моих

дорогих двоюродных: Нонку и обеих Фанечек.

После этого я смог сказать, что на вокзале стоит мой эшелон, и мне

нужно спешить к нему. Через открытую дверь в правой комнате я видел

на столе стояла большая тарелка со сваренной картошкой, от которой

шел пар, на столе лежал хлеб, по-моему, стояло молоко и не помню, что

еще. Это было раннее утро, и все мои дорогие родные готовились к

завтраку. Мама спросила меня:

– Сынок! Куда ты едешь?

Мне пришло в голову сказать, что еду в военное училище.

Вначале мне поверили, все успокоились. Мама попросила сестёр собрать

завтрак и принести его на вокзал.

Мама, Лёня и я вышли из дома и ускоренным шагом направились на железнодорожный

вокзал. Когда мы вышли на перрон вокзала, я не увидел своего эшелона. Я

забеспокоился, стал нервничать. На перроне стоял дежурный по вокзалу, я спросил его:

– Был ли такой-то эшелон из Гомеля?

Дежурный по вокзалу ответил:

–  В течение последнего часа станция Калинковичи не приняла из Гомеля ни одного

эшелона. Станция примет эшелон по его важности. Несколько эшелонов стоит на

разъезде. Ждите.

Всё же ответ дежурного по вокзалу меня не успокоил. Я стоял и смотрел на светофор,

который был виден. Вскоре  он открылся  и показался поезд, мое волнение еще больше

усилилось.

Какой эшелон подойдет? – не покидала меня тревога.

Поезд приближался и шел по третьему пути, я узнал, что это мой эшелон, шли платформы

с боевой техникой. Ход поезда замедлился, я увидел свою платформу и своих товарищей

по взводу, увидел свой экипаж. Среди моих товарищей стоял и мой командир взвода

младший лейтенант Константин Беззубов. Они увидели меня, кричали, махали руками,

приветствовали меня. Со мной рядом стояли мама и мой брат Леня.

Мама спросила меня:

– Нонка, в какое училище ты едешь? С такой техникой да еще и на запад?

У мамы в глазах появились слезы, у меня к горлу подкатил комок, я

справился с собой и сказал:

– Мама! Я еду на фронт. Пожалуйста, не волнуйся и не надо плакать.

Сейчас к нам подойдут мои товарищи, и я тебя и Лёню познакомлю с ними. Они хорошие

и достойные друзья.

Тем временем эшелон остановился. Мой командир, мои друзья подошли к

нам, и я познакомил их с моей мамой и братом. Мама поцеловала каждого,

кто с ней знакомился.

К этому часу на вокзал пришли тёти Соня и Геня с моей сестричкой

Фанечкой, принесли завтрак, его хватило на весь экипаж, с нами завтракал

и командир. Я думаю, что они отдали нам всё, что у них было, а время

военное и еще район не успел опомниться от немецкой оккупации. Жители

района   пока еще жили с большими трудностями. Но всё же жизнь

начинала налаживаться.  С вокзала мама позвонила на работу, объяснила,

что случайно встретилась с сыном, попросила своих сотрудников кое-чем

помочь ей. Мамины сестры: Соня и Геня сделали всё, чтобы подготовить

хороший обед для нас всех, а с маминой работы её сотрудники привезли в

большой банке разливную водку.  В дальнем конце перрона мама и её

сёстры угощали мой экипаж и командира взвода вкусным домашним

обедом. Произносились тосты, пожелания. Саша Порываев помогал

разливать водку, мамины сёстры накладывали  горячий обед в тарелки.

Жаркое, приготовленное в большом чугуне, понравилось всем. Василий

предложил тост за мою маму и её сестер:

– Давайте, друзья, выпьем за мать Николая и за её сестер. Они нас обрадовали не только

встречей нашего друга, но очень вкусным домашним обедом. Такое блюдо я никогда не

ел, даже не слышал такого названия. Большое спасибо тебе, наш друг, что познакомил

нас с твоими родственниками.

Мама с большим чувством сказала:

– Прежде всего я хочу поблагодарить вашего командира, что разрешил сыну, который не

знал, что мы вернулись из эвакуации, встретиться с нами. Я рада, что у сына прекрасные

друзья. Я хочу выпить за вас и пожелать Вам здоровья, хорошей солдатской дружбы,

мужества и отваги. Желаю, чтобы вы все вернулись домой с Победой.

На удивление день оказался по заказу солнечным и тёплым. Сидели и пили

водку, закусывали, разговаривали, вспоминали своих родных и мирное

довоенное время. Так как я раньше водку не пил, то немного опьянел.

Друзья подвели меня к водокачке, открыли кран, и я подставил голову под

струю холодной воды. Мне стало легче, хотя и замочил гимнастёрку.

Наступил тихий тёплый вечер, а эшелон всё стоял. Я попрощался с родными. Командир

пригласил мою маму и брата на платформу вагона. Он разрешил нам сесть в кабину

бронетранспортёра. Мы сидели и вспоминали нашу довоенную жизнь, наших родных и

близких. Мама рассказала, как они ехали из эвакуации. По её воспоминаниям получилось

так, что в один и тот же день все мы оказались в Москве, мама с семьёй возвращалась из

Башкирии в Калинковичи, а я ехал на фронт. Мама всё смотрела на меня и незаметно

платочком касалась своих глаз.

–  Ты, сынок, за это время возмужал, тебе пришлось много пережить и повидать, а тебе

только исполнилось18 лет. О себе ты ничего не рассказываешь. Папа писал, что ты после

госпиталя снова оказался в своей воинской части и там он встретился с тобой.

После твоего призыва в армию весной 1944 года в Степановке умер Тихон Григорьевич

Солодков.  Виктор Панкратов часто пишет письма из какого-то района Дальнего Востока.

Он всегда нам передавал привет и тебе тоже. Односельчане очень сожалели, что мы

уезжаем на Родину. Тебя там вспоминают и помнят.

Мы сидели в кабине боевой машины, нам было хорошо и нашим

воспоминаниям не было конца. Я рассказал маме о моей службе, о встрече

с папой  в Нижнепавловских военных лагерях, о своих друзьях-товарищах.

Более 18 часов простоял  эшелон на станции Калинковичи. Поздно вечером

нам сообщили, что через несколько  минут поезд отправится. Мы сошли с платформы.

Подходила последняя минута нашей встречи. Мы очень

волновались. Ведь это была случайная встреча, как дальше сложится наша

судьба, никто не мог знать в то военное время, а пока эшелон увозил меня

на фронт. Мама плакала, но старалась сдерживать себя. У Лени на глазах

стояли слёзы. Я не утешал, так как понимал, что еду на фронт, а мать есть

мать. Раздался гудок паровоза, мы еще раз обменялись поцелуями, и я,

стоя на первой ступеньке,  крикнул:

– До свидания! Пишите письма. До скорой встречи.

Эшелон тихо тронулся. Я поднялся на тамбурную площадку платформы

вагона. Мама и Леня идут вслед уходящему и набирающему скорость

поезду. Я снял пилотку и еще раз, прощаясь, махал ею. Мои дорогие

родные далеко отстали от вагона – платформы, а я всё стоял и смотрел в

тёмную даль, где в ночной тьме исчезли дорогие моему сердцу лица. Так закончилась

случайная, неповторимая встреча военной поры. До свидания,

родной город. Ко мне подошли мои друзья, а Саша спросил:

– Что, Коля, трудно? Но здорово получилось. Кому-нибудь об этой встрече рассказать – не

поверят. Мы все рады за тебя. У тебя прекрасная мать, синеглазая, такие глаза я никогда

не видел. Она очень красивая женщина и выглядит молодо. Трудно поверить, что её сын

солдат. Лёня, твой брат, хороший и любознательный юноша. Он разговорчивый и, видно,

добрый парень, а сестричка – милая  и красивая девочка. Твои родственники

замечательные, добрые и заботливые женщины. Я, да и весь наш экипаж, рады, что так

случайно познакомились с твоими родными. За сегодняшний день устали. Столько всего

неожиданного произошло. Пойдем устраиваться на ночь, уже очень поздно.

Спустя восемь месяцев после моего призыва в армию мама осталась такой

же энергичной, заботливой и душевной. В свои 39 лет она, как заметили

мои друзья, выглядела хорошо. Правда, я заметил, что всё же тоненькие

морщинки появились у неё под глазами и на лбу. Но она осталась такой же

жизнерадостной и оптимистичной. Изменились Леня и Фаинка. Они стали

взрослее, увереннее, мудрее и это тоже отпечаток войны.

На всю жизнь я до мелочей запомнил подаренную нам судьбой встречу.

С тех пор прошло 54 года.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, меня охватывает волнение. За это

время ушли из жизни мамины сёстры: тетя Соня и Тётя Геня. Ушел из

жизни Папа, ушли из жизни моя дорогая сестра Фанечка и её муж

Матвей. Часто, когда мы собирались за праздничным  столом или просто

так, мы вспоминали эту встречу. Мне очень хочется, чтобы моя мама

прочитала мои воспоминания. В этом разделе я много писал о ней. Она

достойна, чтобы о ней была написана книга. Спасибо тебе,

дорогая мама, что в тяжелые военные годы ты смогла сохранить

свою семью, помочь другим, таким же семьям выжить. Для всех нас ты

была не только мать, но и по-настоящему духовным лидером. Твое

спокойствие, твоя уверенность, твое дружелюбие давали всем нам силы и

вселяли уверенность во всех делах и начинаниях. Эту встречу помог мне осуществить

мой командир взвода Константин Беззубов. Он поверил мне,

хотя взял на себя большую ответственность. Спасибо Саше, моему другу,

что в последний момент, когда я стал сомневаться идти или нет, он

крикнул: – Коля! Беги, не теряй время.

Продолжение следует

Из 1-й части книгиМои воспоминания“. 10 июля 2000 

 

Опубликовано 08.05.2020   03: 59

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (4)

Окончание Начало и Продолжение здесь и здесь

Жили мы скромно, в мире и согласии. Ждали ребенка. Никто не
подозревал, что будет двойня. И вот настал день 9 ноября 1950 года, и у нас
родились два мальчика. Сколько было тревог, трудностей и радостей. И опять
утешала, успокаивала, обнадеживала моя добрая трудолюбивая мама. На
здоровье в те времена не приходилось жаловаться и декретов теперешних
тогда не получали. Сыночкам моим было по месяцу, а я уже пошла на работу.
Милая моя мама никогда не приходила в отчаяние. Всегда у нас дома было
весело. Большая семья и небольшое хозяйство – коза и кабанчик, и всем надо
есть. Мама говорила в шутку: “Люди добрые, помогите мне, пожалуйста,
покачать деточек. Скоро мои хлопчики вырастут, и все мне позавидуют, что у
меня есть помощники. Я одного пошлю туда, другого сюда, и как нам всем
будет хорошо !“ Нам было очень смешно, хотя я не имела представления, когда
они вырастут. А росли они хорошенькими, умненькими.

С выросшей семьей нам было тесно в одной комнате, и, когда нашим
хлопчикам было по полгодика, мы продали свою комнату и купили на той же
улице у Пелагеи половину дома. Стало свободнее: три небольшие комнатки,
кухня, коридор, сарай. Детишки нормально подрастали. Конечно, сейчас легко
говорить. Мама всегда говорила, что вырастить ребенка – это не морковку на
грядке. То у него идут зубки, то прививка, то кашель, то корь, но надо все
делать без паники и будет порядок.

Моим мальчикам один год. С бабушкой

Однажды я пришла кормить детей (матерей, кормящих грудью, каждые
три часа отпускали домой). Прихожу – плачут все трое: мама, Изя и Жора. Что
случилось ? Мама сидела на кушетке с одним мальчиком, а второй ползал по
полу. Захотелось ему пройти самостоятельно пару шагов и он упал. Мама
побежала его поднимать, а в это время второй упал с кушеткм и ударился
больше первого. Вот почему все трое сидели и плакали. Ходить и говорить они
научились вовремя и удивляли всех своими способностями. Очень они любили
выбегать встречать в обед и после работы папу. Он был очень пунктуален и
всегда приходил в одно время. Мальчики так быстро мчались по нашей
песчаной улице, что пыль летела: “Папа идет!“ Теща всегда говорила:
“Господи, пусть бы я была богатая, я держала бы дома вашего папу, чтобы вы
так не скучали”. Я же часто задерживалась на работе или занималась
покупками для семьи. Однажды мы увидели папу, идущего с работы и не
могли определить, что краснеет у него на ладони. Оказалось, что он на своем
токарном станке выточил два деревянных грибочка – мухомора, покрасил их и
нес всю дорогу, чтобы краска высохла. Работал он тогда в воинской части
токарем-инструктором. Когда мы брали детей на утренники в военный
городок, и там играл духовой оркестр, они пальчиками дирижировали. Кроме
потехи они производили еще и потери. Стоит только бабушке выйти из
квартиры, как они сразу ищут, что бы натворить. Один раз они обнаружили
целое ведерко яиц. Сначала Изя (а может Жора) разбил одно яйцо.
Понравилось. Потом Жора (или Изя) разбил второе яйцо. Тоже понравилось.
И начали по очереди лупить яйца об пол, при этом они громко смеялись,
действительно ведь смешно. Когда бабушка вернулась, они расколотили уже
все ведерко. Другой раз бабушка вынула из печи пироги и поставила на пол в
протвинях, чтобы они остыли, так эти хулиганчики потоптали ножками все
пироги. Однажды бабушка поила их козьим молоком. Предупредила: “Смотри,
Жорик, не побей стакан “, а он допил и бросил стакан на пол. Приходит
бабушка и спрашивает, почему он разбил стакан, а он говорит: “Ты же сама
сказала: “Побей стакан” “.

Жилось веселее и с каждым годом не то, чтобы богатели, а обживались.
Самое большое богатство были дети и дружная семья. Много было радостей в
повседневной жизни. Сейчас, например, если купишь ребенку обновку или
игрушку, он так не радуется, как в те годы, когда столько было радости при
покупке простой рубашечки или безделушки. Стол тоже не был таким богатым,
как теперь, но все было очень вкусно. Помню, мама моя ко дню рождения
малышей пекла свои фирменные бисквиты и лекахи и устраивала сладкий стол
для всех, кто придет в наш дом. Как то раз, когда детям было по три годика,
наша соседка Фрейда Шейнкман говорит им: “Почему же вы не пригласили
меня на свой день рождения?” А Изя подумал и говорит, что приходила тетя
Хася, а у нее толстая попа, и она заняла много места, поэтому они не смогли
всех пригласить.

Своей сообразительностью мои малыши славились на всю улицу. Когда
Жорику шел пятый годик и бабушка уже дождалась, что у нее есть помощники
на побегушках, она послала его к тете Хасе отнести кусочек дрожжей и велела
взять за это рубль (на старые деньги). Тетя Хася ответила: “Я твоей бабушке
уже должна рубль, так что мы с ней в рассчете”. На что он, подумав, говорит:
“Не будь ты хитрой обманщицей. Два рубля давай тогда моей бабе”.

Да простит меня моя добрая, умная тетя Хася. Всегда она подтрунивала
и старалась кого-то перехитрить. Но я должна вернуться назад и рассказать,
как ее саму один раз здорово перехитрили. Произошла эта история в суровом
1943 году. Дорогая наша тетка (мы звали ее дорогой, потому, что она за все
дорого брала, особенно за пошив) без базара не могла обходиться. Поехала она
в Пензу на базар что-нибудь купить или продать. Подходит к ней солдат (а
может не солдат, шинелей в войну хватало) и предлагает купить 2 куска мыла.
В то время цены были бешенные, так как деньги обесценились, и за кусок
мыла просили 200 рублей. Мыло ей очень понравилось, не самодельное, а
фабричное, она начала торговаться и сошлись на 150 рублях. Солдат сказал,что
он спешит, взял 300 рублей и отдал мыло, которое тетя Хася только что смотрела, в своем мешочке. Она очень радовалась, что купила такой дефицит по
дешевке. Когда она ехала назад в свою деревню, с ней было много попутчиков,
и она начала хвалиться удачной покупкой. Ее попросили показать. Когда она
открыла мешочек, там оказались две деревянные колодки. Можете представить
сколько было смеху и проклятий. Назавтра вся деревня знала, что надо же,
нашелся мошенник, который обманул саму тетю Хасю.

А теперь вернемся опять к пятидесятым годам, так как они самые
замечательные в моей жизни, потому что все мои детки родились в пятидесятые годы – годы полные надежд, радостей, трудностей и тревог.
Когда моим старшим сыночкам было за три года, мы ждали дочь. И так
себя уверили, что будет у нас девочка, что когда 13 августа 1954 года появился
мальчик, я была очень огорчена. Мама меня успокаивала, говорила, что
мальчик замечательный, что будет еще девочка, что у нее самой после трех
мальчиков было подряд пять девочек. А Изя и Жора хотели этого мальчика
продать за рубль или обменять на девочку. Смех смехом, а парнишка, хоть его
и не хотели, был славный и всем полюбился, кроме Изи и Жоры, которым
стали меньше уделять внимания. Жора кричал: “Все для Лени, не нужен он
нам, я ему сейчас так дам, что зубы повысыпаются!“. Изя был смирнее, но с
Жорой они дралась много лет. Однажды я стирала пеленки на улице и послала
Изю посмотреть, не плачет ли Леня. Он вернулся и говорит: “Не плачет, а
только обижается”. К 26 годам у меня на руках уже было три сына. Я тогда
очень хотела, чтобы они скорей выросли, и тогда наступят счастливые времена.
А сейчас, на исходе 80-х годов, я вспоминаю тот период в моей жизни, когда
они все были при мне и какое было хорошее время. Я тогда была молодой,
здоровой и не задумывалась о том, что придет время и старости, и болезней и
главное, что разъедутся мои птенчики.

Третий мой сын Ленька рос хорошо, тоже начал рано разговаривать и,
конечно, отличался своими способностями. Однажды, когда ему был уже
годик, зашли с ним к Нине Паперной – жене моего двоюродного брата. Она
только что вынула из печи коржики и не успела угостить ребенка (в нашем
доме всегда так делали). Ленику очень хотелось коржика, но просить он не
стал, а говорит: “Моя бабушка напечет коржики и угостит Машку” (Машка –
Нинина дочка). Другой раз он стоял во дворе, а за забором соседка собирала с
грядки клубнику. Он опять не стал просить, а говорит: “Мы бедные, нам
нечего кушать, нас бабушка не кормит”. Соседка рассмеялась и угостила его
клубникой.

Изе и Жоре по 4,5 года, Лене 8 месяцев

Однажды Жорик мой надолго ушел из дома. Ему шел уже шестой год,
заблудиться он не мог. Когда он вернулся, Изя стал у него спрашивать : “Где ты
был так долго?” Жора стал рассказывать Изе с бабушкой подробный рассказ,
как он пошел на соседнюю, Красноармейскую улицу (мы жили на Калининой).
Увидел возле одного домика много народу. Там собирались на похороны
старушки. Кладбище тогда было близко, ребенку было все интересно и он
пошел за всеми. Когда старушку опускали в могилу, все громко заплакали. Изя
спросил: “А ты тоже заплакал ?” Жора ответил: ” Я не плакал, потому что это
умерла не моя бабушка. Если бы это была моя бабушка, я бы плакал”.

Часто мои мальчики прибегали ко мне на работу. Они были одеты в
телогреечки, которые сшила тетя Хася. Всем нравилась их осведомленность во
всем и отличная память. Особенно моему главбуху Рабиновичу. Он и по сей
день восхищается и говорит, чтобы я гордилась тем, что родила таких умных
детей. Бывало возмет он отрывной календарь и на каждом листочке мои детки
знали кто изображен. Особенно все смеялись, когда они отвечали: ” Мао-Дунь
– вошь китайского народа”. Когда прибегали мои мальчики, все останавливали
работу. Однажды Жорик прибежал и увидел у меня на столе железный
арифмометр. Он спросил что это, я ответила, что это машинка, а он говорит:
“Если это машинка, то почему она не ездит?” За свою сообразительность они
часто получали гонорар – конфеты, печенье, игрушки. Тогда это все доставляло
ребенку радость. Это теперь при хорошей жизни в полном достатке детей
ничем не удивишь. Я помню как до войны я один раз получила от родителей
поощрение 20 копеек на кино и запомнила на всю жизнь эту радость и эту
картину “Аринка”. Я всем пересказывала что видела в кино – это за 13 лет
единственный фильм. А какая была у меня радость, когда я нашла 15 копеек и
купила первый раз в жизни порцию мороженного. Мне кажется, что такой
вкуснятины сейчас нет.

Коль скоро разговор зашел о скромной жизни и детских радостях, то я
хочу рассказать один эпизод про часы. Я не мечтала о такой роскоши иметь
часы. Когда я выходила замуж, у моего жениха на руке были часы “Победа” и
он считался богатым женихом. После свадьбы он снял часы с руки и подарил
их мне. Когда я пришла на работу при часах, то меня окружили все сотрудники
и охали и ахали, особенно моя приятельница Глаша. Она любовалась моими
часами и всегда просила поносить. Когда она ходила в банк, то одевала мои
часы и думала, что равных ей нет. Теперь, когда мы обе на пенсии и
встречаемся с ней, то вспоминаем про часы. Она говорит, что когда она с
мужем купила Жигули, то не испытывала такого удовольствия, как тогда, когда
носила чужие часы.

Были в семье и тревоги и огорчения. Особенно когда болели дети.
Однажды – это было в августе 1957 года – соседские дети привели моего Леника
плачущего. У него что-то в глаз попало. Я понесла его в больницу. Глазного
врача в Калинковичах не было. Главврач Лившиц сказал, что надо закапать
альбутид и выписал направление в Мозырь. Наутро мой ребенок и второй
глазик не открыл. Рано утром с ребенком на руках я поехала в Мозырь. Мост
через Припять еще не был построен. Переправились на другой берег на лодке.
По дороге мой ребенок говорил: “Я теперь буду слепенький и не буду ничего
видеть”. Сколько я слез пролила, пока дождались приема к врачу! Врач его
осмотрела и вынула из глаза “осцюк” – колючку от ржаного колоска. Сначала
была резь в глазах, но после закапывания стало легче. Поехали мы обратно, но
мой ребенок боялся открыть глаза, сколько его не упрашивали. И вдруг
раздается крик на весь автобус: “Вижу!!!”. Оказалось , что он втихаря
приоткрыл глаз и увидел свет. Все в автобусе решили, что это наверно чудо и
прозрел слепой ребенок. Дальше мы уже ехали веселые и зрячие и Леник даже
не просился на руки. Когда уже подходили к дому он стал кричать : “Бабушка, я
уже не слепенький!”

В 1956 году в Ленинграде у моего двоюродного брата Толи была
серебрянная свадьба и была приглашена моя мама. Она решила взять с собой
одного мальчика, чтобы было легче дома. Выбор пал на Изю. Ему очень
понравился Ленинград. На свадьбе он занимал гостей, пел им песни. Мама
рассказывала, что он исполнил длинную песню “В Москве в отдаленном
районе” и ему вручили приз – коробку конфет, но он сказал, что хочет лучше
лыжи, а то в Калинковичах нет детских лыж. И вернулся мой сын из гостей с
лыжами. На следующий год – это было в 1957 году, 40-летие Октябрьской
революции, – у Толиной дочери Люды была свадьба. Она выходила замуж за
иностранца из Чехословакии. И опять поехала моя мама в Ленинград. Старшие
внуки уже ходили в школу, а Леник был еще маленький и она поехала одна. Ей
было интересно, много было гостей-чехов, а зять был очень интересный
человек.

Мы с папой остались с семьей. Надо сказать, чтобы знали, насколько
драгоценной была нам мама. Ту работу, что она одна свободно и с успехом
выполняла по дому, по хозяйству и по воспитанию детей, мы все – я, папа, Хана
и Фаня – выполняли с трудом. За две недели маминого отсутствия мы
запустили хозяйство. Во-первых, пропало молоко у козы, плохо ее доили а
пару раз вообще не успели подоить. Не вовремя обедал наш кабанчик. А самое
худшее, что все трое моих мальчиков заболели корью. Этой болезнью болеют
все дети, но опасна она осложнениями. Соседи меня предупредили, что
больные должны находиться в темном помещении, что пища не должна быть
горячей. Было много процедур и я с трудом все успевала. Тогда больничных по
уходу не давали и я брала работу на дом. Вот где хлебнула трудностей. А еще
надо мной подтрунивали : “Вот будешь знать, как маму ценить!” Я отвечала:
“Что, разве я не ценю ее!” Мне говорили : “Как же, ценишь, готовишь еще
одного мальчика (я тогда ждала еще ребенка) “. Но приехала моя мама и все
стало на свои места. Она меня успокаивала, мол никого не слушай, вот родится
у нас девочка и мы все будем счастливы. Вырастим всех хорошими,
достойными, способными.

Когда подошел срок отдавать Изю и Жору в школу, то их не хотели брать,
так как им не хватало двух с лишним месяцев до 7 лет (они родились 9 ноября).
Но я очень хлопотала, чтобы их отдать в школу. Они уже могли читать, писать
и считать и отличались своей сообразительностью. Мне все-таки удалось
добиться, и директор школы №1 из уважения к моей сестре Фане, которая
училась в этой школе и закончила ее в 1955 году с медалью, принял моих
мальчиков.

И вот наступил первый день учебы. Мы всей семьей – я, мама, Изя, Жора
и Леник пришли на торжественный сбор в школу. Все первоклассники стояли в
строю со своей первой учительницей Кантер Галиной Романовной. Я держала
за руку трехлетнего Леника и любовалась своими школьниками. Подходит ко
мне директор школы и говорит: “Мамаша, мы не можем таких крошек принять
в школу”. Он подумал на Леню, что это один из моих двойнят. Я его успокоила
и позже он мне говорил, что у меня хорошие дети и чтобы я приводила
побольше таких детей в школу. Позже мы привели Леника в ту же школу, и
попал он к той же учительнице Галине Романовне. Учились все отлично, но
учительница всегда упрекала Леню, что его старшие братья были намного
скромнее, на каждом собрании только и разговору было, что Изя и Жора лучше
себя вели. Леня мой был гордый и не придавал значения этим разговорам,
главное, что учеба у него шла лучше, чем у всех. Я лично на собрания ходила
редко, так как всю энергию и здоровье отдавала работе. На собрания регулярно
и пунктуально ходил папа и очень гордился, что был в почете. И так в мире
труде и согласии шла повседневная жизнь, каждый выполнял свои
обязанности

Однажды я пришла с работы. Уже стемнело. Слышу с порога мой Жорик
взволнованно спрашивает: “Мама пришла или нет ?” Бабушка говорит :”А что
случилось?”. А Жорик отвечает, что на улице лают собаки, а мама наша боится
собак. Я была довольна, что мой маленький сын обо мне заботится.
Наконец настал счастливый день. 11 февраля 1958 года у нас родилась
девочка. Назвали ее Эллочка. Радовались все. Леник, ему было 3,5 года,
говорил, что ему купили сестричку Евочку. С ее появлением стало веселей и
трудней в семье. Девочка была хорошенькая, красивая в наших глазах. Мы ее,
конечно, баловали. Старшие мальчики не были так агрессивно настроены, как
против Лени. Они уже ходили в школу, Леник в детсад, а бабушка растила свою
внучку и вела хозяйство. У нас уже появилась детская коляска, на которой
возили Эллочку (хлопчиков таскали на руках или они ходили пешком).

Эллочке 7 месяцев

Девочка росла полненькая, развивалась нормально. Когда ей исполнился
годик, мы стали тревожиться, что ребенок не ходит. Участковый педиатр
сказала, что не ходит, потому что толстенькая. Но волнения наши не
проходили и через два месяца мы опять забили тревогу. Тогда нас направили
на снимок, который выявил вывих тазобедренного сустава. Требовалось
вмешательство ортопеда. Нас направили в Гомель и поставили на очередь на
вправление ножки. Мы поделились нашим горем с нашими Ленинградскими
родственниками, и они велели нам срочно приезжать – чем раньше, тем
лучше, так как после двух лет потребуется операция, а пока можно сделать
амбулаторно. В августе 1959 года моя мама и Фаня – она тогда была студенткой
на каникулах – отправились с Эллочкой в НИИ института ортопедии и
профессор Ляндрис вправил сустав на место и наложил гипс на 3 месяца.
Трижды – через каждые три месяца – мы ездили в Ленинград и меняли гипс.
Ездили по очереди – второй раз Хана, третий – я, и, конечно, каждый раз с
нами мама. Она свое сокровище никому не доверяла. Трудностей хватало. Гипс
на бедрах был тяжелый, но результаты были хорошие и девочка наша в 2,5 года
ходила ровно и все было позади.

Но правду говорят, что беда одна не ходит, а тянет за собой другую. Так и
в нашей многострадальной семье. Когда мой Жорик был во втором классе, у
него обнаружили искривление позвоночника. Порой мне думается, что я
недостаточно уделяла внимание, что-то проглядела. Я показывала Жорика
специалистам и в Гомеле и в Минске. Его лечили в НИИ, изготовили
специальный корсет, но никакого эффекта не было. Позже, с помощью
Ленинградских родственников, мы попали в Ленинградскую военномедицинскую академию в отделение травматологии и ортопедии. Сделали
сложную операцию, но все напрасно, медицина не смогла ничего исправить. Я
иногда думаю, что возможно не нужно было соглашаться на операцию, но
тогда бы у меня всю жизнь были угрызения совести, что мало старалась и не
все сделала. Вернулся Жорик после всех мытарств домой, потеряв год. Ходил в
школу вместе со всеми, учился лучше всех, а вот судьбу не объедешь не
обойдешь.

Однажды, когда Эллочке уже шел четвертый год, я вела ее в детсад. Она
дружила только со своим двоюродным братом Фимой – Сониным младшим
сыном. Всегда они о чем-то шептались и ходили всегда вместе. Я стала их
подгонять, чтобы шли скорей, так как я опаздывала на работу. Они решили
бежать наперегонки, помчались вперед и моя девочка за что-то зацепилась и
упала. Ротик у нее был открыт и она, падая, откусила себе язык. Я как увидела,
что язык у нее болтается и кровь идет, так и сейчас не представляю , как я
домчалась с ней на руках до больницы. Тогда наш Сеня Хапман работал
рентгенологом, он позвал хирурга и Эллочку взяли на операционный стол и
быстро пришили язык. Счастье, что все обошлось. Говорят, что во рту все
быстро заживает. А сколько было слез, пока сняли швы и она не заговорила
чисто без дефектов.

1960 год

Жизнь продолжалась. И если сегодня меня бы спросили, какой самый
счастливый день в моей жизни, я бы затруднилась ответить. Счастье меня не
баловало. Если же меня спросить, какой самый несчастный день в моей жизни,
я сразу бы ответила, что это день, когда я внезапно потеряла свою маму. Все
как-то в жизни померкло, помрачнело. Потому что мама моя – это мой идеал.
Ее ум, доброта, выносливость это неповторимые качества…

1969 год.
. . . . .
… Дети росли, выросли, закончили школу, все получили высшее
образование, женились. У нас с дедом 4 внука и 2 внучки. Но это уже другая
история, которую – даст Бог здоровье и силы – расскажу в другой раз.

Наша семья в 1974 году

Воспоминания

Калинковичи-Минск. 1987 год

___________________________________________________________________________________________________

Семья Андрашниковых репатриировалась в Израиль в октябре 1990 г. Родители поселились в Нацрат-Иллите (с недавних пор Ноф а-Галиль).

Андрашникова Циля (13.12.1928 – 15.08.2009)  Андрашников Борис (24.12.1915 – 20.09.2008)

От belisrael

Присылайте семейные истории, рассказы о жизни в Израиле и др. странах, материалы на различные темы.

Опубликовано 17.11.2019  20:20

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (3)

Начало и Продолжение

Мы стали готовиться к отьезду в свою Белоруссию. Теперь уже нас
никто не торопил. Мы вели переписку с родственниками и знакомыми, которые уже уехали. Возвращаться в свои Озаричи не было никакого смысла. Там
происходили сильные бои, и местечко было разрушено почти дотла. Наши
земляки осваивались в Калинковичах. Для выезда никаких препятствий не
было. У нас была даже возможность ехать домой с кое-какими запасами
продовольствия. Дозревал урожай на наших огородах. Тетя Хася свой
выращенный участок обменяла на швейную машину “Зингер”. Мы собирали
продукты в дорогу. Был у нас горох, пшено, а урожай картофеля с шести соток
мы весь переработали на крахмал. Сколько мне досталось работы ! Руки у меня
почернели. Нужно было вручную выкопать всю картошку, перемыть,
перетереть на терке и высушить на солнце. Вышло три мешка
высококачественного крахмала. Смололи немного зерна.

Стали хлопотать насчет транспорта. На станцию назначения Калинковичи набралось 8 семей. Нам выделили товарный вагон, мы его вымыли и
оборудовали – сделали нары для спанья. В сентябре 1945 года колхоз дал нам
подводы до станции и мы отправились в путь. Напекли с собой хлеба на
неделю, а ехали 20 дней. Вагон был беспересадочный и его перецепляли очень
часто, но наконец мы прибыли. То что мы увидели, что натворила война с
нашей Белоруссией – всем известно. Мы остались в своей обжитой хате-вагоне,
а мама и тетя Хася пошли в город. Там они нашли своих братьев Беньямина и
Гершула, наняли подводы и приехали за нами. Тетя Хася нашла себе частную
комнату, а наша семья и семья тети Поли временно поселились у дяди Герсула.
Жили они тогда в бараке, в начале улицы Белова, возле речки, в одной комнате
18 кв. м. С маленькой кухней. Их семья состояла из 7 человек, к ним
прибавилось еще 10. В течении двух дней моя мама быстро прописалась, иначе
не могли бы оформить пенсию, сбегала в карточное бюро и получила хлебные
карточки. Так оперативно сейчас не работают.

И так мы стали жить в этой комнате – 17 человек – весело и дружно. В
канун нового 1946 года вся наша родня справила свадьбу Сони Хасиной с
Наумом Гомоном. Я даже не представляю, как наши родители смогли принять
столько гостей. Наум работал инспектором отдела кадров в горторге. Были
гости с его работы, было много его родственников, да и наша родня немалая.
Не помню была ли музыка, по-видимому нет, где оркестр посадить? Но я
запомнила, как лихо отплясывал Рафаил Гомон – брат жениха, и как тетя Сора
выводила карагедул. Много веселых воспоминаний о той квартире, где не было
мебели, холодильника, телевизора и было “свободно”. Теперь в этой комнате
живет одна старуха. Каждую неделю она ходит в горисполком, чтобы ей
улучшили жилищные условия, так как квартира без удобств. А я, когда
прохожу мимо, всегда хочу заказать мемориальную доску и перечислить,
сколько нас там жило в 1945-46 годах и довольно “удобно”.

Моя мама с пятью детьми старалась, билась, как говорится, как рыба об
лед, чтобы вывести своих детей в люди. Мамина сестра – тетя Хася, тоже
осталась вдовой, но в жизни была более изворотливая и смелее боролась с
трудностями. Жизнь этих сестер с малых лет протекала всегда вместе. Они
были почти одного возвраста – мама с 1900 года, а тетя с 1902, но характеры у
них были разные. По приезду в Калинковичи они в первую очередь решили
сходить в свои милые Озаричи. Автобусы тогда не ходили, подводу редко
встретишь и они пошли пешком, 42 км, чтобы походить по родной земле. Когда
они пришли, то увидели одни руины. Они еще определили, где стояли их дома.

К ним подошел знакомый земляк и сказал, что дом Хапмана вывезли за 4 км
на хутор. И пошли бедные женщины на хутор. Пришли к указанному месту и
сразу узнали свой дом. Во дворе мужчина рубил дрова. Тетя Хася зашла первая,
и хозяйка сразу сказала, что это не твоя хата. А когда зашла мама, она ее сразу
узнала и сказала, что дом она купила у немцев и ничего не отдаст, что у нее есть
свидетели. Тетя Хася сказала: “Ты еще Гитлера в свидетели позови”. В дом
вошел хозяин. Он был в военной форме, наверно недавно с фронта, в руках он
держал топор. Он сказал: “Убирайтесь, я воевал !“ Мама говорит: “Пойдем
отсюда, а то будет продолжение войны”. А тетя Хася увидела еще в доме много
подушек на кроватях и говорит, что у них в доме было много подушек и перин,
что наши мужья погибли и попросила вернуть хотя бы одну подушку. Но
хозяйка сказала, что никому ничего не даст. Пришлось уйти ни с чем, но
неугомонная тетя Хася потащила маму в сельсовет. Хозяйка не отрицала, что
это дом Хапмана, но она его за водку купила у немцев. Так как это было
незаконно, то ее заставали выплатить маме 500 рублей. В то время за эти
деньги можно было купить 5—6 буханок хлеба. Но дело было в маленькой
победе. В той войне было больше потерь.

…У дяди Гершула жила его старшая дочь Мария с шестилетней дочкой
Асенькой. В 25 лет Мария уже была вдовой. После войны, когда столько
погибло мужчин – парней, братьев, отцов – любой мужчина считался
“принцем”. И вот приезжает в Калинковичи “жених” из Могилева. Вся его
семья в войну погибла. В Могилеве у него сохранился дом, сад, хозяйство. Стал
он свататься к нашей Марии. Как она не хотела, ведь он был старше ее на 20
лет, но нельзя было идти против воли родителей, пришлось соглашаться. И
уехала она в Могилев.

Шло мирное время. Устраивались, кто как мог. Постепенно в нашем
домике становилось свободнее. Ушла на квартиру тетя Поля с семьей. Позже и
наша семья ушла на квартиру. Чтобы жить, надо было работать. Мама
устроилась ночным сторожем, Арон работал грузчиком. Я устроилась в
столовой калькулятором. Меньшие – Соня, Хана а Фаня учились в школе. Как я
в 17 лет тайком от всех плакала по школе. Маме я не смела об этом говорить, ей
и так хватало. Но обидно было, что мои одноклассники, которые учились хуже
меня, после войны оканчивали школы и поступали в институты и другие
учебные заведения. Хорошо еще, что на моей работе не требовался диплом.
Вскоре я самоучкой стала бухгалтером и всю жизнь до пенсии так
проработала.

Вскоре женился наш Арон. Надо сказать, что несмотря на его физический недостаток, он был весь в работе. Он был полон упорства и энергии и добился того, что стал хозяином, создал семью, выстроил добротный по тем временам дом. На всех встречах, праздниках он имел один лозунг: “За счастливое будущее”. … Так и не увидел он в жизни счастья. Болезнь подкралась, сказалась прежние перегрузки. В 1968 г. в 44 года он безвременно
ушел из жизни, оставив нам скорбь. По сравнению со своим старшим братом,
он хоть оставил семью. Подрастают уже его внуки, которые продолжают
фамилию наших предков – Хапманов…

Шел трудный 1946 год. Каждая мелочь отпускалась по карточкам, все
продукты и даже соль, мыло, спички, промтовары. Семьям погибших собес выдавал ношеные вещи, которые присылали наши союзники из Америки. Были и продукты из Америки – всевозможные консервы: жировые, мясные и овощные. Но продукты были строго по карточкам. Запомнилась мне одна история на моей работе. В столовой были рабочие карточки на одноразовый обед, а вот приехал в райком командировочный из области и ему выдали “Литер”, чтобы пообедать в нашей столовой.

Когда выписываются продукты на 100 человек, то не заметны эти скудные нормы. А тут мне пришлось выписывать продукты на один фасолевый суп, и положенные 40 грамм
составили 2 фасолины. Заведующая столовой бросила мне на стол эти две фасолины и матом на меня: “Что можно сварить из этого для большого начальника?” Тогда, в 17 лет, я была очень наивная. Если бы я выписала 100 г., меня бы не посадили в тюрьму, но я испугалась крика заведующей, заплакала и сказала, что я пойду спрошу у мамы, как сварить ему суп. Тогда заведующая еще больше рассвирепела: “Что это за детский сад !“, но увидев, что я так горько плачу, поцеловала меня, успокоила и нашла какой-то выход.

Жить становилось лучше и веселее. Вместе с тетей Хасей мы купили на улице Калинина недостроенный дом, и поселились там в одной жилой комнате 12 человек. Было это осенью 1946 года, а через год достроили еще одну комнату.

Постепенно я осваивалась на работе. К добросовестному отношению к
труду меня приучал мой большой друг и учитель Рабинович. В торговле часто
могут возникать возможности для злоупотреблений, махинаций, но надо
всегда быть честным человеком. Как видите, доработала до самой пенсии и
никто не может меня в чем-либо упрекнуть. Сам Рабинович был кристально
честным и коллектив подбирал, чтобы слаженно и дружно работали, доверяли
друг другу. Любил он Озаричских. Они славились честностью и
порядочностью. В его подчинении работали мои земляки Фаня Шехтман, Оля
Юдович, Галя и Геня Пинские, Аня Лифшиц – это бухгалтера, а в магазины и
на базы он также рекомендовал Озаричских и всегда им доверял. Мы до сих
пор с ним дружим, хотя оба уже на пенсии.

В 1947 году страна готовилась к денежной реформе и отмене карточной
системы. Для всех людей это было незабываемое событие. В “деловых” кругах
кишело как в улье. Особенно волновался тот, кто за войну накопил много
денег. Никто не знал по какому курсу будет проводиться обмен. Люди
закупали все подряд и в магазинах и на рынке. Одна я, наверно, была
спокойна и ни за что не волновалась. День реформы был 15 декабря 1947 года.

В этот день стало известно, что деньги будут обмениваться один к десяти. У
кого деньги хранятся в сберкассе, то суммы до трех тысяч останутся, а свыше
– переведутся на 10%. Что творилось в сберкассе и в банке! Денег у людей было
много, но после вскрытия пакета уже нельзя было открывать новые вклады.

Будь в то время принципиальный управляющий Госбанком и главный
бухгалтер, ничего бы не произошло. Но они и сами и другим разрешили
сделать новые вклады по три тысячи рублей числом от 15 декабря. Об этом
знал весь город, потому что они сами отдалживали у подчиненных деньги,
чтобы открыть по несколько вкладов. Дошла эта денежная “операция” до моей
тети Хаси, и она стала подтрунивать над моей мамой: “Твоя Циля вообще не
сможет жить на свете. Она такая дура, вращается в тех кругах и не соображает,
как некоторые”. Пришла я домой, и они с мамой стали мне с завистью и
одобрением говорить, кто и по скольку имеет уже новых денег. Я им ответила,
что это незаконно, нельзя этого делать. Тогда тетя Хася говорит: “Ну, что я
тебе говорила, глупая она и пропадешь ты с ней. Ей бы только поспать, а не про
жизнь думать”. Я не обижалась на старших, я ведь действительно была глупее
них, мне только исполнилось 19 лет.

Прошло три или пять дней и прикрыли Госбанк и сберкассу и посадили в
тюрьму всех во главе с начальством. Конфисковали все деньги, поступившие 15
числом. Был процесс, который длился 2 недели. Многие были осуждены на 7—
10 лет. Когда осужденных переводили из Мозырьской тюрьмы в Гомельскую,
то человек 20 шли этапом через Калинковичи, и весь город выстроился живым
коридором посмотреть на людей алчных и нечестных. Я тете Хасе сказала: “Ну
что, моя дорогая!…” Она засмеялась и говорит: “Все равно к нормальной
семейной жизни ты не приспособлена ”

Прошло два года. Соня поступила в Могилевский фармацевтический
техникум, Хане было пятнадцать лет, Фане – двенадцать. Я работала. В 1949
году мне исполнился 21 год, и моя мама очень беспокоилась, что меня замуж
никто не возьмет. Во-первых, парни были в большом “дефиците“ да и другие
девчата, красивые и богатые, засиделась. В то время в Могилеве жила моя
двоюродная сестра Мария со своим вторым мужем Яшей Голодом. К нему
приехал дальний родственник Борис Андрашников. Там же гостила Мариина мама, и она ему предложила поехать в Калинковичи и познакомиться с девушкой. Охарактеризовали меня: “Хотя она некрасивая, но добрая и, если ты согласен, то проживешь с ней спокойную жизнь”. О моем согласии никто не спрашивал. И вот они приехали из Могилева, заехали к Рае с Давидом, которые жили рядом. Парень в свои тридцать пять лет выглядел неплохо: в армейской шинели, в кителе.

 
1944 год                                                                         1950 год

Без всяких сроков и обдумываний он решил на мне жениться. Ох, как я не
хотела! Ведь он был намного старше меня. Но нельзя было ослушаться маму и
своих многочисленных родственников, которые говорили: “Скажи еще спасибо,
что тебя берут”. Так 29 января 1950 года я вышла замуж. Свадьба была веселая,
с гармошкой, было много гостей.

Окончание следует

Опубликовано 16.11.2019  17:20

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (2)

Начало

Наступили черные дни войны. Утром, в воскресенье, мы были у дяди
Герсула. К ним приехала его старшая дочь Мария с маленькой хорошенькой
девочкой Асенькой. Муж Марии был кадровый офицер, орденоносец еще с
финской войны, служил он на границе. Зашла Соня Хасина и сказала, что через
десять минут по радио выступит Молотов с важным сообщением. Мы все
затаили дыхание и услышали страшную весть – Германия вероломно напала на
СССР.

Мария очень рыдала, мы, младшие дети, еще не очень понимали той
серьезности и опасности, которые несет нам война. Побежала я домой, а отец
мой уже готовится к мобилизации. Подумать только! Мама через месяц ждала
ребенка, седьмого, старший не успел приехать на каникулы, и мы 26 июня 1941
года провожали отца на фронт. Тогда мы не думали, что видим его в последний
раз. Он еще всех подбадривал, говорил, что все окончится хорошо. А каково
было семье, такой большой и беспомощной. Об эвакуации и мысли не было,
куда нам было с такой оравой. Настали мучительные, тревожные дни. Враг
приближался. Западная Белоруссия была уже оккупирована. В конце июля
мама родила мальчика. Его назвали Яшенькой. Мама только одну ночь
переночевала в роддоме и пришла домой к своей семье. Разговоры тогда были
одни и те же. Погибать, так всем вместе. То страшное утро 5 августа запомнили
не только мы, но и все Озаричские жители.

В пять часов утра началась бомбежка. Мы не понимали куда надо
прятаться. Сбежались к маме. У нас была темная спальная комната без окон, а в
остальных комнатах вылетели все стекла вместе с рамами. Печка так дрожала,
что мы боялись, что она рухнет и нас придавит. Через час, когда немного
утихла стрельба, мы высунулись на улицу. Наши войска вошли в Озаричи, но
чем они могли нам помочь? Говорили: “Спасайтесь, кто как может”.

Моя добрая любимая бабушка, мамина мама, еще до бомбежки пришла
к нам подоить корову. Мама только родила, и бабушка жила у своего сына
Беньямина недалеко от нас. Только она начала доить, как началась бомбежка,
и корова чуть не выломала ворота. Когда немного утихло, мы стали одеваться.
Был жаркий летний день. Мы не знали куда и зачем идем. У большинства
людей были лошади, в семьях оставались мужчины, поэтому многие
собирались уходить из Озарич. Прибежал мамин брат Беньямин, он искал
бабушку. Он быстро увел бабушку к себе, уходя глянул на всех нас и говорит
маме: “Куда ты собираешься?” Мама заплакала и сказала, что мы пойдем в лес,
туда, где люди. Дядя Беньямин ушел, а мы, старшие дети, одевали маленьких.
В это время прибежала к нам Лиза Хасина, мамина племянница. Именно она
является нашей спасительницей. Она сказала: “Тетя, собирайтесь, мы вас на
погибель не оставим. Что будет с нами, то будет и с вами”,— и начала быстро
помогать одевать детей. Время не ждало, выстрелы и взрывы были слышны
недалеко. Мы покинули свой новый, еще не полностью достроенный дом, где
было пролито столько слез, пота, и вышли в белый свет. Ох, если бы это можно
было запечатлеть, как мы выходили со своего двора. Лиза нас поторапливала,
взяла на руки Фаньку, мама привязала простыней к груди маленького Яшку, а
к спине пару сухих пеленок. Я и Соня держали за руки шестилетнюю Хану, а
Арон вел на поводу нашу кормилицу – корову Лыску. Думали отсидимся в лесу
и еще вернемся, а будем доить корову – хоть какая-то поддержка. Но сколько
мы натерпелись от своих же земляков: “Прогоните эту корову, она белой масти,
немцы с самолета увидят и опять посыплются бомбы”. Кричали: “Броха,
замаскируй свою корову”.

И так мы двинулись в дальнюю дорогу. Без питания, без денег, без
вещей, пешком, не ведомо куда и зачем. Шли только ночью, днем было опасно.
Однажды ночью, возле деревни Липово, полил такой ливень, что на нас не
осталось сухой нитки. Мама полезла под чей то воз, чтобы перепеленать и
покормить новорожденного. Сколько надо было стойкости, чтобы сохранить
всех детей и двигаться только вперед. Пришли мы в поселок Василевичи. Мама
зашла в сельсовет со всей семьей и попросила помощи. Хотя в те дни было
таких как мы тысячи, но бюрократов тогда не было. Председатель сельсовета
распорядился, и тут же безо всяких бумаг и справок мама расписалась и
получила пару лошадей, запряженных в повозку. Имущества у нас не было. Все
сели в повозку, а кто же будет править? Подвернулась пожилая чета из Озарич
– Куша Паперный со своей старухой Сейне-Ривкой, и у нас появился кучер.
Двигаться вперед стало легче. Правда повозка была из военного обоза с очень
длинными оглоблями, которые все время упирались в чью-нибудь подводу с
имуществом, пока, наконец, не порвали кому-то перину. То-то было крику, и
во всем была виновата моя бедная мама. Днем мы всей семьей рвали траву для
корма лошадей. А старик был так наивен, что требовал, чтобы по возвращении
домой один конь достался ему. Мама говорила: “Дай Бог вернуться домой –
получишь обоих” . Позже, в Воронеже, когда сдали лошадей на фронт, он
оформил квитанции на себя и был доволен. Да, не написала, что в селе Липово
во время ливня мы потеряли свою кормилицу Лыску. Но оплакивать ее не
приходилось, лишь бы детей не растеряли в этой суматохе.

И так мы двигались дальше под дождями, под бомбежками. Проехали
Хойники, ночевали в Брагине и уже двигались по Украине. Надо сказать , что
нас, беженцев, во всех городах и селах государство обеспечивало питанием,
иногда даже горячим. Не могу сейчас описать населенные пункты Украины,
потому, что через большие города мы не проходили, а двигались в основном
через села. Сколько мы видели неубранного урожая, покинутых домов и
учреждений! Но город Льгов нам крепко запомнился. Началась такая страшная
бомбежка, нас загнали на болото в какой-то лесок. Бомбы сыпались как горох.
Не описать словами сколько страха мы натерпелись за несколько часов, как нас
искусали комары. После Льгова мы добрались до Курска. Там был организован
эвакопункт. Огромная фабрика-кухня кормила беженцев. Вдруг началась такая
бомбежка, что пришлось удирать голодными. Но наша тетя Хася достала ведро,
налила в него щей, взяла на раздаче 20 эмалированных мисочек и ложек,
бухнула их в щи, и мы поели в убежище, несмотря на бомбежку.

Очень хорошо была организована перепись эвакуированных: кто и куда
проследовал через Курск, чтобы родственники потом нашли друг друга. Нам
выдали документы, чтобы везде бесплатно кормили. Последняя стоянка была у
нас в г. Острожки Воронежской области. Хорошо накормили и с собой дали, и
обстоятельно объяснили, что нам надо доехать до Воронежа, сдать лошадей,
там нас посадят на поезда и повезут в глубь России и в Среднюю Азию.

Было уже 8 сентября, когда кончилось наше путешествие, начатое 5
августа. Нас посадили в товарный поезд, загруженный каким-то железом и
станками. Это был наспех демонтированный завод. Вот где начались муки:
остановится поезд, а на сколько – не известно, или загонят в тупик и стоим
неделю. Начались холода и с едой стало трудно. Когда отъехали от Тамбова, мы
решили сойти на следующей станции, а там – будь что будет. Доехали – это
быстро говорится, а был уже конец сентября – до станции Пенза и наши три
семьи: мамина, тети Хасина и тети Полина сошли с поезда. Эвакопункты были
во всех городах. Пенза считалась уже глубоким тылом и нас начали
распределять по районам. Вещей у нас не было, главное было сохранить детей.
Нас направили на станцию Белинская, оттуда в Головинщенский район в
деревню Кочелейко.

Наконец-то мы приехали туда, где прожили (если это можно назвать
жизнью) 4 военных года. В деревне пустовала одна крестьянская изба, и мы:
наша семья – 7 человек, тети Хасина – 6 человек, тети Полина – 4 человека,
стали обживаться в одной единственной комнате. Постелей не было, в колхозе
выдали сено, чтобы разместиться на полу, дали немного ячменя, проса,
гречихи. Натолкли мы крупу в ступе, затопили печь и “зажили”. Нас
предупредили, что завтра, 30 сентября, надо всем выходить на работу. Время
военное, все должны работать для фронта. Утром явились в правление колхоза
“2-я пятилетка”. Хата бабы Нюры была заполнена людьми, кроме нас было
еще несколько московских семей. Люди молча сидели на полу, на соломе.
Время было тревожное, одна женщина держала в руках свежую газету “Правда”
– там был крупный заголовок “Наша Родина в опасности”. Женщина сказала,
что ночью председатель колхоза ушел добровольцем на фронт, времени на
выборы нет и она, старая коммунистка Ковина, принимает на себя руководство.
Надо в тылу трудиться и сделать все возможное для скорейшей Победы, в которую все верили.

Дома должен был оставаться один человек, чтобы присмотреть за
самыми маленькими и приготовить нехитрую еду для большого семейства. Я в
свои 13 лет уже считалась взрослым человеком и дома и в колхозе. Меньшим
детям тоже находилась работа, а работать надо было, да еще как! Основная сила
была на фронте, в деревне оставались старики и женщины с детьми. Всем
находилась земледельческая работа. Копали картошку, сахарную свеклу,
молотили зерновые – рожь, пшеницу, просо, ячмень, сортировали, веяли и
каждый день была организована отправка убранного урожая. Все понимали,
что тыл должен работать для фронта. Школьники выходили в поле, чтобы
убрать после комбайна колоски. Выходили с лозунгом “Каждая горсть дорогого
зерна как пуля, как бомба фронту нужна”. Очень трудная была зима 1941—42
годов. Запасов хлеба и картофеля у нас не было. По карточкам нам выдавали
скудный паек. Вместо хлеба давали зерно, его следовало перебрать, смолоть,
иногда вручную, иногда на мельнице. Полученную муку использовали для
выпечки хлеба, блинов и для похлебки. Вот когда мы узнали цену куску хлеба.
Самая тяжелая работа доставалась Арону. Работал он как вол, поднимал и
переносил все самое тяжелое. И это при тогдашнем недоедании. Как-то раз
мама испекла ржаные лепешки, накрошила каждому, в мисочку налила молока.
Арон выпьет жидкое и просит: “Дергис” (долей), потом выест гущу и просит:
“Дерброк” (докроши). Мы все смеялись, но жалели его, так как он очень много
работал, несмотря на свою инвалидность.

Кроме колхозной очень много работы надо было сделать дома. Самой
трудной была заготовка дров. Все приходилось выносить на своих плечах.
Ходили всей семьей в лес, каждый по силе и через силу наваливал на плечи
вязанку дров и тащили домой за 2 км. Постепенно обживались, заводили
инструменты – топор, пилу, лопату и прочее. У нас в деревне стояли солдаты, и
один к нам часто заходил. Было видно, что парень деревенский,
хозяйственный. Он нам всем выстругал деревянные ложки. Видя, как мы
тащим на себе дрова, он предложил нам сделать санки. Выбрал специальные
дубовые поленья на полозья и за два дня санки были готовы. Хорошо
получилось – хоть коня запрягай. А запрягаться было кому. Поехали мы в лес,
недалеко, но на крутой и извилистой горе. Деревья рубить нельзя было,
разрешалось только собирать сухие ветки. Мы взобрались на гору и начали
собирать дрова, а Арон их укладывал. Нагрузили много сухих хороших дров и
довольные стали собираться домой. Нам следовало бы тихонько спуститься с
горы, но наш извозчик решил прокатиться с ветерком. Гора была неровная, и
когда он, сидя наверху, стремительно понесся вниз, сани налетели на пень и все
разлетелось, будто на мину наскочили. Мы – это я, Соня и Хана еле вытащили
со снега своего беднягу брата. Сани наши разлетелись в щепки. Вот было и
слез и смеху. Между прочим наш братец всегда отличался. Однажды летом мы
его взяли в лес. Так как он плохо видел, то мы оставили его в одном месте, а
сами разбрелись собирать грибы. Вдруг он так закричал, что мы сбежались
перепуганные. Оказывается он лег в муравейник, думая что это куча листьев.
То-то было нам работы раздеть его догола и собирать с него и с одежды
кусливых мурашек.

Я еще расскажу о трудностях первой зимы. Эвакуированных в деревне
было семей десять и им не привезли зерно на паек. А есть то надо, в магазине
не купишь. Собрались горемычные в сельсовет за помощью. Председатель
сказала, что в деревне и в районе зерна нет, но есть наряд на два мешка
пшеницы для эвакуированных на элеваторе в поселке Крюковка, более, чем в
60 км от нашей деревни. Доставить нечем, надо самим поехать на санках и
привезти. Нужны добровольцы. Во время войны хватало добровольцев – и на
фронте и в тылу. Снарядили 4 человека и двое санок – и в путь. В нашу
экспедицию вошли москвичка Надя Веселова со своим десятилетним сыном
Геной и я с мальчиком Вовкой Рязанцевым, младшим меня на год. Сборы
были недолгие и мы отправились в дальнюю дорогу. Было это в средине марта
1942 года. Когда выехали, погода была морозная солнечная, и мы даже по
дороге подвозили друг друга на санках. До вечера мы прошли более сорока
километров и в одной деревне попросились на ночлег. Хозяйка нам уступила
печь, мы все вчетвером там согрелись, обсушились. Хозяйка просила не
обижаться, что нечем нас накормить, но у нас была с собой печенная картошка
и мы перекусили. В пять часов утра мы двинулись в путь и часов в одиннадцать
были на месте, где и получили два мешка пшеницы. Поехали назад. Вдруг
стала портиться погода, снег стал рыхлый, идти становилось труднее. Ноги
стали проваливаться в мягком снегу, но надо было идти вперед.
Почему я так подробно пишу об этом? Мой напарник Вовка мне тогда
сказал: “Если будем мы живы, всегда будем помнить, как ездили в Крюковку за
зерном”. Где он сейчас этот весельчак и балагур?

Дорога становилась все хуже и хуже. Мы уже по пояс проваливались в
мокрый снег. Измученные, мы остановились переночевать в какой-то деревне.
Теперь мы уже были ответственны за груз и по очереди его охраняли.
Обсушиться мы не успели и пошли дальше в свой трудный путь. Третий день
пути был, пожалуй, самым тяжелым. Мы передвигались по грунтовой дороге,
чуть ли не по воде. Мокрые были выше пояса. Я была обута в бурки с галошами
и все время боялась потерять галоши. Вовка был в новых лаптях и молил бога,
чтобы они не развалились в этой жиже. Надя со своим сыном совсем поникли.
Жалкие, мы доехали до деревни Варваровка, от которой до нашей Кочелейки
было рукой подать – километров пять-шесть, но уже вечерело и весеннее
половодье вовсю бушевало. Мы остановились в этой Варваровке, чтобы утром
доползти домой. Сберегли свой драгоценный груз, и, когда стало рассветать и
вода немного спала, мы пошли “форсировать” свои последние километры. В
деревню мы вошли, когда еще все спали. Только моя мама стояла на краю деревни, ждала и упрекала себя, что отправила меня в эту дорогу. Мы вернулись с
чувством исполненного долга. По теперешним временам это можно было бы
назвать подвигом, но тогда это считалось нормальным явлением. Из груза,
который был нами сдан в магазин, наша семья получила 8 кг 400 гр пшеницы…
Вот так во время войны доставался кусок хлеба.

Когда я пришла домой и мама подала мне из печи миску супа из
чечевицы, то ничего в жизни вкусней я не ела. Чечевица – это бобовая
культура, сейчас такую не выращивают. В сыром виде напоминает клопов, а
когда сваришь, то юшка такая черная, что сейчас ни за что не стала бы есть.
А наша трудная жизнь не останавливалась. Отдохнули и работали
дальше. Подходила весна 1942 года. Нам всем отмеряли земельные участки,
чуть ли не целинные, и, кроме колхозной работы, нужно было вырастить свой
урожай, чтобы было легче жить. Деревня жила своей тревожной жизнью. Люди
ждали почтальона – старика Федора, который ежедневно привозил почту и
военные сводки. Были солдатские треугольники, многим старухам я читала
письма с фронта от их близких. Самое страшное, что не было того дня, чтобы
не приходили похоронки. У кого муж погиб, у кого брат, у кого отец. Сколько
эта война наделала вдов и сирот. В г. Бугуруслане Чкаловской области был
организован учет о местонахождении эвакуированных, и люди туда писали и
разыскивали своих родных. Даже мой отец, которого судьба забросила воевать
в партизаны, нашел нас. Когда партизаны установили связь с Большой землей,
он сделал запрос и ему сообщили, где мы находимся. И вот прибывает маме
листочек, напечатанный на машинке: “Уважаемая Хапман Броха Ароновна,
Ваш муж жив и здоров, шлет Вам партизанский привет. Вы можете ему написать письмо на такую-то полевую почту. Явитесь в райвоенкомат по месту
жительства и Вам назначат пособие на детей”. Стали приходить деньги по
аттестату. Письма мы отцу писали очень часто, но не дождались ни одного
ответа. На наши запросы войсковая часть отвечала, что отец воюет, а где
находится, сообщить не могут. И так четыре года томительных
ожиданий, но не дождались ни отца, ни весточки от него.

1942 год. Моя бабушка с внуками: Алик тети Полин, Фанька, Соня, Яша тети Полин, Хана.

1945 год. Мне 17 лет.

Эта беда касалась не только нашей семьи, это горе было всенародным. Но
жить надо было, и, чтобы выстоять, надо было трудиться. Нам предстояло
засеять свои огороды. Кто-то посоветовал, что лучше вспахать участок плугом.
Ну а если нет лошади (их и в колхозе не хватало), то можно самим запрячься.
Привязали к плугу веревку и вся семья стала тянуть этот плуг, а мама сзади
управляла. Если бы тогда был фотограф! Протянули мы, как бурлаки на Волге,
только две борозды и бросили. Лучше медленнее, но вскопали весь участок
лопатами и засеяли в основном картофель. Позже вручную бороновали,
окучивали, удаляли сорняки, но земля нам оплатила за наши труды. Была своя
картошка, свекла и на зиму хватало. Иногда наша мама взвалит на плечи пуд
картошки и в районе на рынке продаст, чтобы купить стакан соли или еще чтонибудь. Молоко мы зарабатывали у крестьян. Мы рвали траву для их коров и
взамен получали молоко. По военному времени вполне можно было жить. Мы
пекли хлеб раз в неделю, когда получали паек, но так как его было мало, то мы
в тесто натирали картошку. От этого хлеб становился тяжелым и невкусным,
зато его хватало надолго. А вкусный хлеб съедался очень быстро.

Нашелся в деревне еще один отдельный домик для тети Хаси. В 42 году
ушел на войну ее муж (его сначала не взяли по болезни), забрали на фронт
Лизу и Соню. Они прошли краткосрочную подготовку в Ульяновске и стали
военными связистками. Мы жили в отдельном домике с тетей Полей. Мужа ее
взяли в трудармию и он работал на военном заводе в Куйбышеве. Так как ее
семья осталась из трех человек – тетя Поля, Алик и Яша, а готовили еду мы
вместе, то они всегда садились на кровать, а наша семья за стол. Алик всегда
кричал: “Что мы собаки, что нас не пускают за стол?“
Было уже лето 1943 года.

Я еще не рассказала про деревню, в которой мы прожили 4 года. Годы,
пожалуй, самые трудные и незабываемые в нашей жизни. Село Кочелейко
насчитывало около ста дворов. Половина населения – русские, вторая половина
– татары. Разграничивала их высокая аллея тополей, крестьяне их называли
ветлами. В конце деревенских огородов протекала красивая речка, и когда мы
сидели дома, то было слышно ее быстрое течение. Из реки мы носили воду, на
берегу стояла водяная мельница, там мы стирали и купались.

Однажды у нас произошло веселое событие, которое семья наша
вспоминает и сейчас. Я сидела дома с братиком Яшенькой, Арон только
притащил из лесу вязанку дров и отдыхал с дороги. Вдруг мы услышали со
стороны реки такой детский крик, что стали сбегаться люди. Я увидела, что
бежит моя сестричка Хана и держит обеими ручонками огромную живую
рыбину. Рыба барахталась, но она ее цепко держала, а сама была от испуга
белая, как полотно. Арон хотел подержать эту рыбину, но сразу уронил ее.
Хана рассказала, что они бегали вдоль берега, и она увидела что-то плывущее
по реке и решила, что это полено и надо принести его домой. Тогда в деревне
стояли солдаты, и они понемногу глушили рыбу. Так эта наша историческая
рыбина приплыла к берегу контуженная. Сбежалась вся деревня, всем
нравился улов. В те годы для голодающей семьи это был просто клад. По
соседству с нами жил татарин-единоличник, был он зажиточный и не хотел
вступать в колхоз. И вдруг все крестьяне увидели, как Абдурашит ходит по
берегу реки, надеясь, что и к нему приплывет золотая рыбка. Потом он пришел
к нам с внуком, который был у него переводчиком, так как он не умел говорить
по-русски. Уже мама прибежала с поля, и татарин предложил ей меру
картошки (примерно пуд) за эту рыбину. Мама ответила, что рыбу поймала ее
дочка и что продать ее (рыбу) будет просто предательством. Два дня у нас был
маленький праздник. Рыба оказалась сазаном. Одной икры был целый чугунок,
а уж сама рыба! Мама наша вообще вкусно готовила, но в те времена не из чего
было приготовить, а тут такое подспорье. Долго еще деревенские смотрели на
нашу худенькую восьмилетнюю девчонку, которая без удочки и без сети
поймала такое сокровище. Ночью она вздрагивала во сне, и мама водила ее к
бабке-шептухе. В конце концов все окончилось благополучно. Вот так среди
черных дней военного лихолетья это событие принесло нам короткую детскую
радость.

Хочу пару строк написать о женщинах той далекой русской деревни, в
которой мы жили во время войны и с которыми мы разделяли все тяготы
войны. Приняли эти жещины на свои плечи всю мужскую работу в поле. Если
бы можно было тогда снять документальный фильм, как бы красиво
смотрелось, как они с косами на плечах выходили косить сено, хлеба. Как они
стоговали, скирдовали. Вот когда я поняла смысл некрасовских стихов о
русских женщинах: “Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…”. А как
они пели в часы привала! Не было среди них завистливых или жадных, а
может мне было не понять. Теперь смотришь: во многих коллективах при
такой хорошей жизни, за которую голову сложили наши отцы и братья, иные
готовы друг друга оклеветать. Если не открыто, то анонимками доведут до
инфаркта. Я сама знаю много фактов и в газетах много прочитала. Конечно, это
к моей теме не относится, но следовало бы помнить, какой ценой досталась нам
эта жизнь.

Хочу поведать историю про колхозную кобылу. Звали ее Тумба. Огромная была, но по старости лет ее не взяли на войну. Она верой и правдой
долго служила в колхозе, таская водовозную бочку. Обслуживал ее наш Арон,
и такая у них была дружба! Вот уж поистине два несчастных существа. У Арона
не хватало зрения, а у Тумбы уходили силы, но они работали. Если Арон не
видел дороги, Тумба знала куда ехать. Когда бочка полная, она ехала на
полевой стан, в кошару, чтобы всех напоить. Когда бочка пустая, она ехала к
реке. Но если Тумбе было тяжело тащить воз с бочкой, тогда Арон всей своей
могучей силой так толкал воз, что вместе с бочкой двигал и Тумбу. Однако с
каждым днем силы у нашей Тумбы становилось все меньше. В тот период в
наш колхоз прислали нового председателя – Найденова. Суровый был дядя, с
усами. То ли по брони не попал на фронт, то ли по болезни – не знаю. И вот наш
Арон пошел на прием к Найденову в сопровождении кого-то из младших.
Несмотря на занятость, председатель его принял. Говорит: “Знаю, Арон,
работаешь ты как вол, но что делать, если нет здоровых мужчин”. Арон сказал,
что пришел не за этим. “Разрешите Вам доложить, что вместо Тумбы я тяну
повозку с водой и при всем моем уважении к ней, надо ее отстранить от работы.
Она свое отработала”. Он был не лишен чувства юмора и сказал, что если
другого выхода нет, то он будет возить воду на себе. И председатель принял
решение. Было это в канун 25 годовщины Октября и решили сделать в деревне
маленький праздник и зарезать Тумбу на мясо (конское мясо там считалось
лучше говядины и свинины). Какая несправедливость, но жизнь есть жизнь. И
вот, вытащили из русской бани большой котел, в котором накаляли камни,
надраили его по солдатски. И устроили для колхозников пир. Мясо пахло на
все село. В дом тетки Параньки натаскали лавки, кое что еще нашлось у людей
и праздник получился на славу. Я уже была полноправной колхозницей и
сидела за столом как большая. Угощение шло на высадку, по очереди.
Председателя на этом пиру не было, но был колхозный бригадир Иван
Григорьевич – пожилой человек, очень серьезный. Дразнили его “Еж”, мы его
даже боялись. Должна сделать отступление и о нем рассказать. Если за 4 года
войны мы не видели пьяного человека, то слышали такую отборную
семиэтажную русскую брань, что уши вяли. Бывало этот “Еж” выпустит свои
колючки и пошлет такую длинную очередь в адрес Гитлера и его фашистской
матери, что мы прятались кто куда. И вот на праздник пришел “Еж”, которого
мы, дети, так боялись. Глупые ведь были, он был добрый и справедливый
человек, а ругаются в России все – от мала до велика. Речей не произносили, не
было тостов. О чем можно было тогда пожелать, когда еще шла война, никто не
мог знать, что ждет его впереди. “Еж” этот уже на двух сыновей получил
похоронки.

… В деревне была одна самодельная гармонь и много трехструнных
балалаек. Как пел наш бригадир! Старинные русские песни пели всей
деревней. Заунывные и веселые. Народная музыка и слова складывались на
ходу. Вспомнили, конечно, и Тумбу, которая всю жизнь всех поила, потом так
вкусно всех накормила. Потом ставили самовары и пили чай. Может кто
подумает, что чай был с заваркой, с сахаром и с вареньем? Ничего подобного.
Заварка была из ароматной травы, вкуснее нынешнего индийского чая, а
вместо сахара была тушенная сахарная свекла. Так мы и отпраздновали 25-ю
годовщину Октября.

Пишу я эти строки в канун 70-й годовщины, но теперь, когда народ стал
богаче, так сплоченно праздники не проходят, нет такой дружбы. Кстати, наш
бывший колхоз впоследствии стал называться “Дружба”, объединилась
русские с татарами. Откуда мне это известно? Спустя двадцать лет после
нашего отъезда оттуда моей тете Поле понадобилась справка для пенсии и она
решила туда написать. Прибыл ответ. Там уже работали другие люди, но мы
благодарны, что наш запрос не остался без внимания. В справке было
написано, что Голод Пелагея Ароновна с 1941 по 1945 годы работала в колхозе.
По словам старожилов она работала хорошо. Заверена была справка печатью
колхоза “Дружба” Головинщенского сельсовета. Приятно было, что в той
деревне нас помнят по труду.

Проходило время, мы привыкали к обстоятельствам. Есть пословица:
“Нет радости вечной и печали бесконечной”. Самое главное, что мы своим
трудом добились того, что перестали голодать. У нас появились продуктовые
запасы, выращенные своими силами. Жизнь постепенно налаживалась…
Но и в той далекой деревне не обошло нас большое горе. Был у меня
младший братишка Яшенька. Рос он настоящим вундеркиндом, в свои
неполные четыре года превосходя сверстников в умственном и физическом
развитии. Был он для всех всеобщим любимцем. Вместе со всеми переносил и
голод и холод и прочие невзгоды и ни разу не болел. Был очень привязан ко
всей родне. Как то раз Арона позвали попариться в баню – это снимало
усталость. Яшенька следил, чтобы с ним ничего не случилось. Подсмотрел, что
Арона хлещут вениками, и кричит ему в щелку: “Арон, ты там, пожалуйста, не
умирай”… Оба, бедняги, умерли не в свое время, безвременно ушли из жизни.
… Случилось однажды так, что Алик тети Полин должен был остаться с
Яшкой. Знали бы мы, чем это кончится! Но так случилось, не уберегли мы
своего любимца… Алик пошел с Яшкой на огороды. Ребенок попросился спать,
и Алик уложил его на сырую землю. После этого он заболел ревматизмом и
пришлось его везти в районную больницу. Он прощался с нами как взрослый.
Мы не знали, что видим его в последний раз, а он, бедняга, чувствовал. Трудно
об этом писать, но впереди еще много лишений. Где была справедливость?

Война продолжалась, внося в каждый дом очередное горе. Писем от отца
и брата мы до конца войны не дождались. После войны пришло извещение,
что брат пропал без вести в 1944 году. А на отца командир партизанского
соединения, в котором сражался мой отец, выдал лично матери извещение о
гибели его в 1944 году в Октябрьском районе. Подробностей он не знал, но
оставшиеся в живых рассказывали, что дело не обошлось без предательства.
В начале 1944 года наши войска уже освободили наши родные места.
Мы даже получили письмо от землячки Сары Матлюк, что она вернулась в
Озаричи и дышит родным воздухом. Пока шла война, мы не решались
трогаться с места. Весной 1945 года мы еще засеялись. Работали и жили в
томительном ожидании конца войны. Хотя наша деревня была не такая уж
глухая, но телефона и радио у нас не было. Только в сельсовет и в правление
колхоза привозили газеты. Военные сводки мы узнавали, но не ежедневно.
Никто ничего не предвидел. Недалеко от нашей деревни, километрах в шести
был расположен эвакуированный завод. В то время все заводы работали на
военные нужды. Деревенская молодежь, которая еще не подросла для фронта,
работала на этом заводе. От них мы узнавали фронтовые новости.

Было это ранним утром 9 мая 1945 года. Рабочие завода в 6 часов утра
ушли на работу. Не прошло и часа, как в деревне поднялся крик. Со всех
дворов сбегались люди. Я еще спала, когда прибежала моя мама и сказала, что
вернулись девчата с завода. Их отпустили по случаю дня Победы. Не знаю,
почему я так поступила, но я повернулась на другой бок и весь день
проплакала. Не вышла из дому, когда вся деревня веселилась, все пели и
плясали, радовались и плакали. Дождались светлого радостного праздника, но
не все. За время войны все – и взрослые и дети – прошли суровое испытание,
закалилась, научились преодолевать трудности, которых ох как еще много
было впереди! Жизнь мирную надо было начинать сначала. Пока шла война,
уже свыклись с обстановкой и существовали кто как может. Теперь стали
думать о возвращении, о мирной жизни, о новых трудностях.

Продолжение следует

Опубликовано 15.11.2019  00:55

Поиск родственников. Обращение Давида Агранова

Заранее благодарю за ответ всех, кто имеет информацию об отце моей жены Раи. К сожалению, имеющаяся на сегодня информация о нем довольно скудная. Давид Аронович Фридман родился 15 ноября 1911 в деревне Горочичи Калинковичского района, Гомельской обл. Отец его Аарон Фридман. Мать Кейла (Кейтл). Его братья Марк, Григорий, Рафаил и сестра Берта.
Занятие –  вероятнее всего сельское хозяйство.
С уважением,
д-р Давид Агранов, патентовед
Алоней Аба, Израиль
Информацию присылать на адрес сайта: amigosh4@gmail.com
Опубликовано 15.06.2019  23:39

Наум Рошаль. День Победы. Из моих воспоминаний

От редактора belisrael.info. Публикую полученное письмо.

Арон, дорогой, здравствуй!

Получил твоё пасхальное поздравление, большое спасибо, рад, что помнишь нас.

Подходит 9 мая, самый дорогой для нас праздник со слезами на глазах.

Сердечно поздравляю тебя, дорогих Калинковичан, всех, кто читает твой сайт с  

74 годовщиной ПОБЕДЫ.

Война круто прошла по Родине, неисчислимые потери принесла она нашему народу. Большая фамилия Рошалей, Ландо и Голубицких потеряли на этой войне своих сыновей.

Не буду перечислять. С войны вернулся я и мой отец.

Арон, я вместе с моим поздравлением отправляю небольшой рассказ, где я встретил день ПОБЕДЫ. (Это рассказ из первой части моих воспоминаний).

Вместе с рассказом отправляю дополнительно два отдельных рассказа о Семёне Голубицком и у меня был двоюродный брат Наум Бакман.

Такая их судьба сложилась на войне.

Желаем Всем счастья, успехов и здоровья.

Пусть для нас всех будет мир и надежда на лучшую спокойную жизнь.

Твой сайт читаю. Мне всё нравится.

Наум, мои дети, внуки и правнуки.

 Вашингтон             5 мая 2019 года

 ___________________________________________________________________________________________________

Берлин.

9-й механизированный корпус в районе станции Шарлоттенбург соединился с войсками ПЕРВОГО БЕЛОРУССКОГО фронта.

Этот день стал для солдат двух фронтов счастливым днём и большим праздником. Воины двух фронтов понимали, что приближается конец самой кровопролитной войны, еще день-второй и Берлин падёт.

Остались считаные дни до Победы. Днём экипажи взвода оказались вместе и находились недалеко от Рейхстага. На улице стало тихо, прекратилась стрельба. Кто-то громко прокричал:

– Белорусы овладели Рейхстагом!

Закончилась Берлинская операция полным разгромом её гарнизона. Командир роты собрал взвода, так как все они находились в штурмовых группах. Рота прибыла к месту сбора полка. От радости Победы солдаты пели, плясали до глубокой ночи. До 4-го мая полк находился в поверженном Берлине. От Советской и, особенно, от американской авиации, от тяжелых уличных боёв город пострадал. Он смотрелся разрушенным и страшным. Повсеместно горели дома, стоял едкий дым и смрад. По улицам ходить и ездить стало опасно. Рушились стены домов, блокировались улицы. Но всё же при такой ситуации в городе начали показываться берлинцы. Они выглядели подавленными, видно, что за последние месяцы они сполна глотнули участь войны. При встрече с Советскими солдатами они неизменно кричали: “Гитлер капут”. Этим они демонстрировали своё отношение к существовавшему режиму. Жителям Берлина полковые кухни организовывали обеды. Пока стояли в городе, экипажи приводили в порядок себя. Главное, чувствовался конец войны. Ждали официального сообщения. За образцовое выполнение заданий командования, за проявленное мужество личного состава полка в Берлинской операции 1719 ЗАП награжден третьим орденом. На этот раз Знамя полка украсил орден Богдана Хмельницкого второй степени.

ПОБЕДА

Находясь в центре Берлина, вечером 3 мая 1945 года офицеров полка вызвали в штаб. Через 30 минут из совещания вернулся командир. Он собрал взвод и объявил, что 3-я танковая армия получила новую боевую задачу. В Чехословакии в городе Праге вспыхнуло народное восстание. На улицах возводились баррикады. Шли неравные кровопролитные бои. Восставшие пражане захватили радиостанцию и много других важных объектов. Немцы начали бомбить город.

Чешские повстанцы обратились к Советской Армии и попросили помощь. Совершив 150 км. марш, к утру 5 мая армия сосредоточилась в районе Дрездена. Взвод передали в танковую бригаду. По пути к месту сосредоточения танки и взвод М-17 вступали в бои с мелкими разрозненными группами немецких подразделений. Ночью 6-го мая взвод занял огневые позиции на берегу реки Эльбы, недалеко от города Ризы. 7-го мая утром после артиллерийской подготовки танки на большой скорости устремились на оборону противника. Вместе с танками в этом сражении участвовал взвод М-17. От такого стремительного натиска немцы спешно стали оставлять свои позиции и отходить. Кто был поумнее и решил сохранить себе жизнь, сдались в плен. Кто еще мечтал о реванше, отправились на тот свет заранее. Трудный, дождливый день выдался 7-го мая. Дороги стали вязкими и труднопроходимыми. Случалось так, что бронетранспортёрам помогали выбраться из глубокой колеи танки. В середине дня 7-го мая взвод находился в 69-ой мех. бригаде, которой поставлена задача идти на Прагу. Ночью бригада подошла к перевалу, который немцы заблокировали. Большого труда потребовалось танкистам расчистить его от всевозможных завалов.

Местами немецкие подразделения, засевшие в горах, оказывали сопротивление. Вражеская авиация появлялась редко и то на больших высотах. Как-то Саша Порываев, сидя в турели установки, обращаясь ко мне, сказал:

– Отлетались стервятники, идут на такой высоте, что их нашими пулемётами не достанешь. Хорошо, что есть работа бить этих гадов на земле.

Так мы это с большим удовольствием и делаем, – ответил я.

Колонна, в которой находился взвод, двигалась по узкой горной дороге с крутыми поворотами и со страшными обрывами. Иногда движение останавливалось. Слышался бой впереди или позади колонны. Часто на дороге противник устраивал всевозможные сооружения или, так называемые, ловушки для танков и другой боевой техники. Больше всего опасались артиллерийских обстрелов противника, так как танки и другая техника на такой узкой дороге маневрировать не могли. Боевой расчёт экипажа не на одно мгновение не оставлял боевые места. В ночь с 8 на 9 мая бригада находилась недалеко от столицы Чехословакии города Праги.

Колонна двигалась по лесисто-горной местности. Стояла тёмная тихая ночь. Как-то чувствовалось, что дорога в горах заметно улучшилась, стала ровнее, местность просторнее, а Рудные горы – позади. Колонна стала двигаться еще медленнее и остановилась. В горах майская ночь оказалась холодной. Командир экипажа разрешил поочерёдно нам отдохнуть. Я и Саша легли около турели на брезент и дремали. Командир машины и механик – водитель находились в кабине бронетранспортёра. Левый заряжающий сидел около установки на бензобаке и нёс службу. Сквозь дремоту мы услышали шум, топот ног, разговоры и какие-то радостные крики. Как по тревоге, мы вскочили, заняли свои боевые места на установке. Женя Брусникин спросил бегущих солдат:

– Что случилось? Куда бежите?

– Спешим к радиостанции. Давайте с нами.

По голосам бегущих экипаж понял: что-то произошло хорошее. Я соскочил с бронетранспортёра и вместе с Брусникиным ускоренным шагом направились к стоявшей в колонне штабной радиостанции. Около неё собралось много солдат, сержантов и офицеров, а воины всё подходили. По радиостанции передавалось важное правительственное сообщение. Гитлеровская Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции. Это была для воинов, для всего нашего исстрадавшегося народа, радостная весть о долгожданной Великой Победе. Я и Брусникин стояли далеко и не могли расслышать слова, которые звучали в репродукторе радиостанции. Мое сердце тревожно билось в груди. Вдруг рядом с радиостанцией раздалось несколько пистолетных выстрелов и громкий выкрик:

– ПОБЕДА!

Одновременно все стоявшие у радиостанции начали, как по команде, скандировать: – УРА, ПОБЕДА!

Радость победы переполняла сердца воинов. В колонне стихийно началась стрельба. Когда я подбежал к установке, Саша развернул турель вправо, не зная, что случилось, ждал команды. Подбежал Брусникин и радостным голосом скомандовал:

– САША! ОГОНЬ!

Как все, Саша стрелял в сторону гор, а я, стоя сзади, обнимал его и кричал:

– Саша, ПОБЕДА! Стреляй, не жалей патронов в честь нашей ПОБЕДЫ.

Вдоль колонны бежали офицеры и кричали:

– Прекратить огонь!

Но это оказалось не так просто, так как все были горды и радовались долгожданной Победе. Стрельба стала затихать. Наступила тишина, но никто уснуть не мог. Ребята мечтали о скором возвращении домой, о встрече с родными и близкими. Воинов в эту холодную майскую ночь согревала радость Великой Победы и скорого возвращения на Родину. На рассвете колонна возобновила движение на Прагу.

Из моих воспоминаний.  Часть Первая.  Май 1999 год.

Наум Рошаль

***

 

О НАУМЕ БАКМАНЕ

В конце августа 1944 года я ехал на фронт. У меня произошла случайная встреча с мамой, когда я проезжал станцию Калинковичи.

Эшелон на этой станции простоял 18 часов. Мама рассказала о племяннике, или о моём двоюродном брате.

Наум Фроимович Бакман родился в 1923 году в рабочем посёлке Капцевичи, Петриковского района, Полесской области в Белоруссии.

Ныне это Гомельская область. У него сложилось трудное детство.  Жил он со своей мамой на окраине рабочего посёлка в очень маленьком старом домике. Молодым умер его отец, а мать не смогла пережить смерть мужа и сошла с ума. Сёстры его отца, как могли, заботились и помогали Науму. Но перед началом войны они жили в разных городках или посёлках.

Война, как и для всех, в его жизнь внесла еще больше сложностей и страданий. В 1941 году немцы захватили рабочий посёлок. Мать Наума, как и многих жителей – евреев, расстреляли. Он каким-то образом в последний момент сумел выбраться из посёлка, и ему удалось добраться в Среднюю Азию. Зимой 1942 года его призвали в армию. О его существовании никто из родных не знал.

Летом 1944 года неожиданно для всех в дом, где жили сёстры: Соня, Броня и Геня (они только вернулись из эвакуации), зашел Наум с офицером. Это была неожиданная и желанная встреча. А главное, сёстры радовались, что нашелся племянник. Они спросили его:

– Куда ты едешь?

– Еду в госпиталь, был ранен под Сталинградом, лежал в госпитале и снова направляют на лечение.

Сёстры покормили Наума и офицера, и стали расспрашивать о его жизни. Наум своим родным рассказал тяжелую трагическую историю, которая с ним произошла в битве под Сталинградом.

Немцы рвались к Сталинграду, Наум, как и все воины, честно выполнил свой воинский долг. Войска фронта стояли насмерть, но немцы упорно продвигались к городу. В одном из боев Наума тяжело ранило, и он не смог вместе со своим подразделением отойти от удерживаемых ими позиций. Его подобрали немцы. Он лежал в каком-то госпитале, где содержались раненые Советские воины. Когда он стал выздоравливать, кто-то, по-видимому, на него донёс, что он еврей, или в госпитале догадались по другому признаку.

Его срочно от всех изолировали, и он понял, что его судьба решена. В один из дней ему приказали взять лопату, которую заранее приготовили, и она стояла на выходе, где его содержали. Немецкий солдат, который его конвоировал, приказал ему идти вперёд. Они прошли дальше от госпиталя. Немец остановил Наума и приказал рыть могилу. Он копал яму, а тот всё подгонял его. Конвоир уселся рядом с ямой и в момент, когда он полез в карман за сигаретой, Наум изо всех сил ударил лопатой по его голове. Не раздумывая, он спихнул немца в яму, забрал автомат и долгое время пробирался из окружения к своим. Ему это удалось. Когда он, изможденный, вышел в расположение своих войск, его положили в госпиталь, где он прошел курс лечения. По выздоровлению его направили в артиллерийскую часть. Сёстры спросили Наума, в какой госпиталь он едет. Он улыбнулся и сказал:

– Я не хотел Вас расстраивать. Теперь я здоров и еду снова на фронт. Мы спешим к нашему эшелону. К вам я зашел со своим командиром. Буду писать письма, наконец, мы все нашлись.

– До свидания, рад, что всех вас повидал. 

Так закончилась эта случайная последняя встреча. Обещанных писем сёстры не дождались. Он погиб в бою в 1944 году при освобождении Румынии.

Из моих воспоминаний.

Наум Романович Рошаль

Roсkville. 15 августа 2004 года.

Участник Великой Отечественной войны.

***

ГОЛУБИЦКИЙ ЛЕВ МОИСЕЕВИЧ (1924  –  1944)

 

Каким он парнем был! Мой старший брат Лёва родился 17 мая 1924 года в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Он был блондин, у него были очень красивые кучерявые волосы. Он очень любил цветы, он их сам сажал и сам за ними ухаживал. Он так же любил цыплят и хорошо за ними ухаживал. Однажды курица со своими цыплятами проходила мимо надворного туалета, и несколько цыплят упало в туалетную яму. Лёва их вытащил, отмыл и выходил. 

Наша семья эвакуировалась в начале Великой Отечественной войны в Чкаловскую область, село Краснохолм. Там он работал в колхозе. 4 ноября 1942 года его призвали в Армию. 

Я помню, как мы его провожали. Село Краснохолм находилось от г. Чкалова на расстоянии 75 км. Железной дороги там не было. Тогда уже лежал снег. Новобранцы уезжали на лошадях, запряженных в сани.

С Лёвой вместе уходил в Армию его товарищ Цырлин Давид. Мы с ними попрощались, а как тронулись сани, раздались душераздирающие крики-причитания матерей, жен, сестёр.

До сих пор я вижу удаляющиеся от нас сани, на которых во весь рост стояли Лёва, Давид и другие новобранцы из Краснохолма и махали нам руками, а мы кричали и плакали им вслед. Лёва сразу попал в действующую армию, часто писал нам письма.

У меня сохранилось его последнее письмо от 3О марта 1944 года. Наша Родина Беларусь уже была освобождена, он с боями проходил по этим местам на Запад и писал, что немцы всё подвергли разрушению, всё горело при отступлении.

Мы вернулись на Родину в конце лета 1944 года в г. Калинковичи. Здесь мы уже не получили от Лёвы ни одного письма. Мама всегда плакала и говорила, что нам не надо было уезжать из Краснохолма. В тот дом, в котором мы там жили, все мужчины    вернулись с войны. Лёва погиб 26 октября 1944 года на Лютежском плацдарме в Польше на Первом Белорусском фронте. Он похоронен на полковом кладбище севера- восточнее населённого пункта Избица, южной дороги – Болеславово, Польша.

Нам никому не удалось побывать на его могиле, может быть кому-нибудь из родных когда-нибудь удастся побывать там и положить цветы, которые он очень любил.

Первое извещение о гибели Лёвы прибыло в Калинковичский военкомат. Мы с папой его получили и не показали маме, скрыли от неё. Нам было очень тяжело. Мы не могли открыто выплакать наше горе. Я помню, что я пошла за дальний сарай и рыдала, чтобы никто не слышал. Второе извещение попало прямо маме в руки. С тех пор у мамы заболело сердце, у неё начались очень тяжелые приступы стенокардии с последующим инфарктом.

Мать сыночка не забывала никогда. Его портрет всегда висел над её кроватью. Имена моих братьев Лёвы и Сёмы, ушедших из жизни, высечены на памятнике моей маме.

Лёвин товарищ Давид остался жив, вернулся домой, имел семью, жил в Курске. Сейчас и он уже ушел из жизни.

 

Из воспоминаний о моём брате.

Миля Рошаль.

5 августа 2004 года.

(Миля Моисеевна Рошаль – Голубицкая умерла 26 декабря 2016 года)

***

ГОЛУБИЦКИЙ СЕМЁН МОИСЕЕВИЧ (1925 –26.06.1993)

Я хочу рассказать о военном случае, который произошел с моим другом детства, братом моей жены.

Голубицкий Семён Моисеевич родился 25 октября 1925 года в Полесской области, в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Детство, школьные довоенные годы прошли, как у всех детей рабочего посёлка Капцевичи.

Перед самой войной семья Голубицких переехала в город Петриков.

                 Семья Голубицких. Мила, Лёва, Клара, Семён, Моисей, Гриша

В начале июля 1941 года, когда немецкие войска подходили к городу, глава семьи Моисей Семёнович сумел в последний момент вывести свою большую семью в составе шести человек (три сына и дочь).

Дорога к спасению оказалась долгой и трудной. Надежда была на лошадь, запряженную в телегу. Без вещей, продуктов на скорую руку, они оставили город. Более месяца под частыми бомбёжками и обстрелами, голодными они добирались до города Курска.

В Курске глава семьи сдал лошадь и повозку военному коменданту вокзала. Семье помогли разместиться в товарном вагоне эшелона, который шел в восточные районы страны. Так семья оказалась в Чкаловской области в селе Краснохолм, что в 75 км. от города Чкалова. Там войны не было, но жили, как и все – трудно.

Старшие сыновья Лёва и Семён работали в колхозе. 4-го ноября 1942 года старшего сына призвали в армию. Семёна призвали зимой 1943 года. В течение 3-4 месяцев семья отправила своих сыновей защищать Родину.

Семён прошел в одном из военных лагерей ускоренную подготовку солдата – стрелка. В составе маршевой роты он прибыл на Воронежский фронт. Вскоре, на участке в районе Курска развернулось самое крупное сражение. В одной из атак Семён получил тяжелое пулевое ранение в брюшную полость. Пуля повредила часть кишечника и вышла через бедро. Раненых воинов давно, подобрали и отправили в медсанбаты. В этом районе, где шел бой, работала похоронная команда. Погибших воинов свозили к вырытой братской могиле. Перед захоронением их осматривали на предмет наличия документов, боевых наград и возможно других бумаг, ценностей для установления личности погибшего.

Когда солдат похоронной команды осматривал Семёна, он заметил признаки жизни, едва уловимое дыхание. Его срочно доставили в госпиталь, дважды оперировали, удалили часть кишечника.

Семен потерял много крови. Длительное время лежал в госпитале, стал поправляться, молодость рвалась к жизни. Он просто воскрес.

Из госпиталя попал в роту сопровождения. Сопровождал эшелоны с техникой, боеприпасами на фронт. С окончанием войны Семена демобилизовали. В Калинковичах он работал, затем, когда окреп, учился в городе Бобруйске в техникуме, закончил, и там же остался работать. В местной газете работал внештатным фотокорреспондентом. Женился. Создал семью.

Рано у Семена умерла жена. Сыновья Феликс и Леонид и дочь Ирина Еленская эмигрировали в США. Вторая дочь Алла Аронова со своей семьёй уехала в Израиль. В Бобруйске у него был небольшой бизнес. Ему не хотелось его оставлять.

У Семена были проблемы со здоровьем. Он перенёс инфаркт, похудел, жил один. Дети его звали к себе, но он свой отъезд к дочери в Израиль откладывал на позже.

26 июня 1993 года, возвращаясь с работы домой, около дома упал.

Скорая помощь прибыла, но ей только осталось констатировать смерть. Так внезапно оборвалась жизнь мужественного солдата войны, награжденного орденом “Славы третьей степени”, прекрасного человека, хорошего сына, любящего отца, друга.

Рассказ подготовил

Наум Романович Рошаль.

Rockville.  18 августа 2004 года.

                                                Наум Рошаль, 1946 г. Здесь мне 20 лет

                 Австрия, 23 марта 1946. Со своим другом Александром Порываевым   

Калинковичи.

У памятника танка Т-34.

9 мая 1985 года на 40-летие Победы в Великой

Отечественной войне

к нам в гости из Башкирии приезжал мой боевой товарищ

Александр Дмитриевич Порываев.

Наша дружба началась в июне 1944 года.

Мы воевали в одном экипаже. Все годы после войны переписывались.

9 мая 2012 года я позвонил ему, мы друг друга поздравили с

праздником ПОБЕДЫ, поговорили, а на второй день 10 мая он умер.

Опубликовано 06.05.2019  23:53          

 

Холокост в Калинковичском р-не. д. Кощичи

Фото страниц из книги “Неизвестные соседи”,  где есть и проект Калинковичско-Мозырского военно-исторического клуба “Поиск” со школьниками мозырской школы 16.

Прислал Евгений Сергиенко

Опубликовано 02.09.2018  21:28

 

Феликс Гузман о послевоенных Калинковичах и своих предках

Вскоре после того, как на сайте был опубликован рассказ Якова Горелика, на него

откликнулся живущий в Могилеве Феликс Гузман.

В завязавшейся со мной переписке он написал:

– В год вашего рождения (1951) я учился во втором классе, а мой дед, сапожник Гузман Израиль (Исроэл) Симонович, дома шил сапоги, в первую очередь городскому начальству, а поскольку числился как кустарь-одиночка, то пенсию так и не заслужил. Жил по ул. Кирова, дом 3. А мы жили по ул. Аллея Маркса там, где заканчивалась ул. Кирова и располагался ветеринарный городок – ветлечебница, лаборатория, зооветснаб. Жили в деревянном четырехквартирном доме. Родители, ветеринарные врачи, работали в лаборатории. В 1952 году одним приказом были уволены три еврея, руководители лабораторий в Минске, Бобруйске и Калинковичах. Однако уже в марте 1953 года после известных событий отцу предложили аналогичную работу, но в Могилевской области, куда мы и переехали, а в Калинковичи наведывались по мере возможности. Там похоронены дед, бабушка на старом еврейском кладбище, но в этом году я уже не смог там побывать, здоровье подводит. 

Здесь вспоминается И. Гузман. Не дед ли?  

Ф.Г. – По возрасту подходит, но не уверен, что это мой дед, он всего лишь раз мне рассказывал, что во время революции небезызвестный Булак-Балахович что-то от него требовал и тыкал в грудь пистолетом, грозясь застрелить, но почему-то смилостивился и оставил деда в живых. О других эпизодах того времени он ничего не рассказывал.

– А как фамилии руководителей-евреев?

Ф.Г. – Директор республиканской ветлаборатории Фишелевич, директор Бобруйской областной ветлаборатории Лиокумович, кажется, Борис Абрамович, точно не помню, директор Полесской областной ветлаборатории Гузман Зусь (Зуша) Израильевич.

Если интересно о Калинковичах, рекомендую книгу Михаила Агурского Пепел Клааса“, изд. в Иерусалиме (1996), издатель Вера Агурская. В этой книге в двух или трех местах упоминание о Калинковичах, а также некоторая информация, что представлял собой мой дед по отцу… Он даже к автору приезжал в Москву, с ним общался – дед мой глубоко верующий человек был, он один молился у нас… После него остались тфиллин. Он и руки заматывал, и праздники соблюдал, хоть жили они бедно, но помню, что на Пасху отдельно посуда была… 

У меня оставалось несколько толстых книжек, издания Варшавы, Вильны. Я отдал все эти атрибуты зятю, когда тот приезжал ко мне из Израиля. Талес у меня был полосатый, халат новенький от деда остался, еще что-то… Книжки тысяча восемьсот какого-то года, вышивка, это всё было в коробочке… Я отдал в Израиль, просто у меня здесь движения никакого – уйду, и всё это сгорит.

Бабушка по матери жила в Могилеве – это дом возле школы старый двухэтажный, где сейчас «Габрово». Мать по паспорту Соня Самуиловна Сагал, фамилию она не меняла, а по метрике она была Хайсора (в обиходе – Софья Самуиловна). У бабушки по материнской линии двойное имя Рахиль-Лея Суренкина.

Я родился 6 ноября 1941 года в Акмолинске в эвакуации.  У матери трое детей, я старший.

Мать в эвакуацию двигалась на служебной машине, с имуществом лаборатории, ее эвакуировали официально. Остались бумаги, я половину уничтожил, что она имущество передавала, и потом ее определили на работу. У нее воинское звание было… «Шпала», кажется, капитан ветеринарной службы, она должна была быть призвана. Она и сейчас есть, эта служба. Мать эвакуировали туда, поскольку она была в «положении». И 6 ноября я там родился. А отец был тоже, вместе… Его определили на работу в Акмолинске, он был директором межрайонной лаборатории, а мать врачом там работала.

Родители познакомились на работе. Его прислали в Могилёв, она Витебский институт закончила, приехала на работу, а отец 1912 г. рождения. Ленинградский ветинститут закончил. Как туда попал? Тогда были 30-е годы. Он был бригадиром в колхозе рядом с Калинковичами, там местечко было… Ладыжин (еврейский колхоз – А.Ш.). А потом закончил рабфак, а поскольку он был сын бедняка, то ему были все дороги открыты. Он в Ленинград поехал, голод же был тогда… Работал там где-то и, по его словам, «Я институт выбирал, пришёл – что мне ближе было». Ветинститут окончить ему сразу не дали, он сидел 9 месяцев в «Крестах», справочка у меня есть, что он освобожден…

Точно не помню, в каком году его взяли, где-то 1937-й – 38-й, был он тогда уже студентом. Есть бумага, что его освободили в связи с отсутствием преступления. Проломили ему там черепушку, били… Там их несколько человек посадили…

Готовили вроде «покушения» на Сталина. Потом, говорит… ну он особо не делился и не хотел рассказывать, но так, вскользь, я понял, что били… Двое или трое, кто подписали бумажки, признались – тех расстреляли, а их, человек четыре или пять, там что-то сменилось, выпустили всех. И он окончил институт, приехал в Калинковичи – и там ещё некто Зелёнко был с ним второй, тоже ветврач.

В Калинковичи приехал перед самой войной, где-то в конце 40-го – начале 41-го. И там у них свадьба была в 1940 году… война началась, были официально эвакуированы в Акмолинск, а потом туда пришла бумага, когда освободили Белоруссию, телеграмма. Тогда был народный комиссариат – земледелия, по-моему – «откомандировать врачей Гузмана и Сагал обратно в распоряжение наркомзема БССР». Это уже в 44-м или 45-м. Они вернулись, и их направили на работу в Калинковичи. Отец был директором областной Полесской (тогда была Полесская область) лаборатории, мать там работала ветврачом. Вот такая история про родителей.

Отец с друзьями, 1939

Отец с младшим братом возле ветлечебницы, конец 1940-х

Отец с профессором Гусевым, Калинковичи, 1952

У отца семья огромная была, большая. Вот дед был Гузман Израиль Сименович, 1878 года, умер в 1971-м. А мать была Бадана Зусьевна – болела-болела бабушка и в 1953-м умерла. Она 1886 года рождения.

 

 

 

Отец с дедом, Калинковичи, 1950-е

 

Калинковичи, 1950-е

Калинковичи, 1950-60-е

Я с братом, Калинковичи, конец 1940-х

Дора Гузман с детьми, Калинковичи, 1950

А детей у них вон сколько было… Десять. Одна, по-моему, была приемная. Еще сейчас жива Дора Израилевна 1925 года, живет в Денвере, в Америке.

Фима и Дора Левченко

Мы с ней по скайпу общаемся. У нее дочка и зять, внуки, в общем семья большая. В 91 год ей плохо стало, и она сказала: «Всё, не хочу жить, устала…» Перестала есть дня на два, потом дочка вызвала скорую помощь. Дору в больницу положили, и она встала на ноги, сейчас ведет себя нормально, разговаривает… А остальные братья и сёстры все уже умерли.

Двоюродные сестры, Калинковичи, 1950-е

Геня Израилевна, медсестра, прошла блокаду. Она и Сима, две сестры, жили в Ленинграде. У нее муж тоже был офицер, погиб под Ленинградом, а ее дочка Соня сейчас живет в Дрездене, в Германии, с мужем – и там же дочка у нее и внучка Таня, они сбежали из Ленинграда, уехали. Вот две тёти пережили блокаду, обе уже умерли. Самая старшая сестра Мира была учительницей, жила в Вильнюсе. Сын ее, Лиокумович Вилен Борисович, доктор-хирург, работал в Калининграде, был зав. торакальным отделением хирургии в областной больнице. Я приезжал к нему, общался… Жена осталась там, дети… У него две жены было, с одной он развелся, и две дочки. Одна где-то в Ленинграде, врач, я знаю точно, а вторая – не знаю, где сейчас, связи потерялись. Роза… В Казани ее сын жив, и внуки живы, дочка умерла.

Конь из ветлечебницы с детьми, Калинковичи, примерно 1953 год

Она сама уже, конечно, тоже умерла, ее муж – Френкель – майор, военный строитель, железные дороги строил… В Казани они жили. Он умер уже, а сын его Семён, мой ровесник (на 20 дней моложе) живет. И жена у него есть, и дочка, и внуки там. Ошер погиб в 1941 году на фронте. Дочка его, моя ровесница Мира, живёт в Нью-Йорке сейчас. Тоже иногда по скайпу общаемся. У нее две дочки, она после войны немного в Калинковичах жила с матерью, а потом они уехали в Ташкент. Там она работала учительницей, и когда распался Союз, там жить стало невозможно. Но муж где-то мастером на заводе работал, не хотел уезжать. Она очень настаивала: «Поехали, поехали…» Тогда надо было ехать в Москву визу оформлять. Он умер в поезде по дороге, и она одна уехала в Штаты. Дочери замужние тоже уехали, где-то в Америке живут. Она с внуком живёт в Нью-Йорке, иногда разговариваем… Кто живой – понемножку общаюсь. Эстер – похоронена в Калинковичах, она 1920 г. р., в 1948 г. умерла. С бабушкой рядом в Калинковичах похоронена, там две могилы. Сима, которая пережила блокаду, в Израиле умерла.

Все дети, кто не погиб, получили образование. Почему я отношусь положительно к этой советской власти – хоть она дала им возможность, потому что до нее жили очень бедно… Рассказывал отец мой: дед шил сапоги, а они все босые ходили. Ну, семья большая, жили в голоде. А бабушка осенью ходила картошку копать. Как работали? «Она брала нас с собой, маленьких детей, потому что там, где копали картошку, разрешали печь и есть, сколько хочешь. Вот мы костер разложим – и картошку едим». А вечером, говорит, заработок был такой: сколько понесешь. И вот эти женщины, которые работали, на плечи кош такой – как понести, чтоб до дому принести. А там голодные ждали… То есть жили в бедноте. А после войны, я помню, дед шил сапоги… Хромовые – всё начальство, предрайисполкома, начальник милиции, все у него шили сапоги. И отец шил – руки были золотые. А в магазине купить ничего  нельзя было. Отец шил, несмотря на то, что ветврач. У меня и сейчас стоят в сарае тумбочки, столики… И столяр, и плотник – всё руками своими делал, это было в крови.

Коммунистом был, пожалуй, только я один. Дед же был очень верующим. Бабушка болела ревматизмом, и я уже с малых лет помню, что она была малоподвижная, и дед лечил ее… Лекарства, травы, муравьев приносил, она сильно болела. А дед крепенький был.

Религиозность от деда детям не передалась, он один был такой в семье. Даже второй дед был, который из Могилёва, был вполне светским человеком. У деда всегда были свечи… Я часто приходил, не помню точно, по субботам или нет, но свечки у него горели дома. Несколько подсвечников стояло – не серебряные, а из светлого металла… Стояли и медные в разных комнатах.

На Пасху садились, дед прятал несколько листов мацы под подушку, а мы, дети, бегали, кто вытащит – он тому давал поощрение, рубль, например… Но не заставлял никого. Но на Пасху хлеба дома не было. Кастрюльки, чугуночки или сковородки – всё из дома выносилось. Правда, дед с бабушкой жили отдельно, в Калинковичах. У них был свой дом, он и сейчас есть.

Родительский дом по Кирова, 3

И тетка до отъезда в Америку жила в этом доме, потом она этот дом продала местному небольшому начальнику, он там обещал за могилами смотреть… Правда, я приезжал и заметил, что не очень там смотрят. Дом обложил кирпичом, пристроил к нему магазин.

Я помню, что всегда выпечка была традиционно на праздники? И бабушка пекла, и мать моя пекла. У меня и эта, бабушка, могилевская, была кулинар, руки золотые, она пекла, всё, что хочешь, на праздники, она сотворяла.

Еще какой-то праздник был, давали деньги детям, перед Новым годом, небольшие, но давали (очевидно, Ханука – belisrael.info). Говорили в семье на идише всё время. Песни дедушка не пел. Отец же любил петь песни, танцевать, он весёлый был. Пел еврейские песни… Его же за песню и посадили.

После войны как было: приходят дети, «у меня убили, у меня с орденами», а мой отец не воевал. Естественно, у меня вопросы: батька, а почему ты не воевал? Я, конечно, рад, что он живой… Ну, он рассказал мне кратко, что сидел, и голову проломили, и показывает: вот, белый билет был. Диагноз отца мне неизвестен. В билете написано: старший лейтенант запаса, но билет белый, а так красный билет выдавали военнообязанным… То есть он не призывался. А работать он работал… Представляете, кто такой ветврач, особенно в те времена? У нас же было море болезней, скот болел, начиная от сибирской язвы, ящур, бруцеллез, туберкулез, а от этого скота надо было получать молоко и мясо, чтобы людей не заразить. Поэтому специальность эта тогда очень высоко ценилась, мало тогда было этих специалистов… А в 1952 году трех директоров лабораторий, Полесской, Бобруйской и республиканской (в Минске была белорусская) – Гузмана, Лиокумовича и Фишелевича – одним приказом освободили. Приехал из Минска чиновник: «Зусь, извини, команда из Москвы». Не объявляли, что он преступник – освободили с работы, и всё. И он поехал тогда один в Могилев, а мать работала там же в той Полесской лаборатории, нового директора назначили, женщину какую-то. Мы жили и учились там, в Калинковичах, это 52-й год. А он приехал, у тещи своей жил тут. И в лечебнице ему дали тут, в Могилеве, работу, он работал рядовым ветврачом. В марте 53-го года умер Сталин. Сразу после этого, буквально в течение двух недель его вызвали в Минск и предложили работу в Климовичах, опять директором межрайонной лаборатории. И дали сразу огромный кирпичный помещичий дом, пять или шесть комнат, и матери работу, всё, езжай туда. Но мы доучились, пятый класс надо было закончить, а в 53-м году мы переехали в Климовичи Могилевской области, и там они работали… Я тогда уже в институт поступил.

Родственники в Израиле – моя дочь и внуки. Был дядя и двоюродные брат и сестра, к сожалению, их уже нет.

Для belisrael.info Феликс Гузман, Могилев, март-июнь 2017

Опубликовано 26.06.2017  02:33

Дорогами войны / דרכי המלחמה בנאצים

 

Добавлены снимки и обновлены материалы 24.05.2017  08:33

***

Давид Фабрикант. Перешагнуть через страх

в Ветеранское движение Израиля 13.10.2015

veteran«Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву, и тысячу во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.»

Юлия Друнина

Об этом же сказал мне и участник Великой Отечественной войны Ефим Столяров. «Шансов погибнуть было достаточно. Было страшно, волосы вставали дыбом, когда ты видел невдалеке от себя эту железную махину-танк, шедшую прямо на тебя, летели снаряды, бомбы, казалось все на твою голову. Но я знал: назад не побегу!»

В школу города Харькова, где жил и учился Ефим, пришли ребята в военной форме, спросили, кто желает стать офицером. Набирали молодежь в 14-ю артиллерийскую школу, где готовили будущие офицерские кадры. Единственным из седьмого класса поднялся Столяров.

— Сынок, армия не для тебя. Ты переболел в детстве всевозможными болезнями, комиссия не допустит тебя к учебе, — сказал отец. Все же он прошел, парня приняли в военную школу. У Ефима была хорошая успеваемость, физическая подготовка. Когда он принес домой обмундирование, были слезы, вопрос: «Зачем?»

— Патриотизму меня научили отец Абрам и дядя Иосиф Пробер, — рассказывает Столяров. – Папа – участник Первой мировой войны, сражался в гренадерском полку имени фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, кавалер Георгиевского креста. В 1975 году вспомнили о нем, как участнике Гражданской войны и вручили медаль «За боевые заслуги». Два его брата погибли в гражданской войне. Мне говорили, что один из них был на стороне большевиков, другой – меньшевиков. Дядя Иосиф сбежал на фронт в 18 лет, бился с врагами в 1-й конной Буденного. У него было несколько грамот, одна из них подписана Ворошиловым, Буденным и Мининым.

Шла обычная учеба в артиллерийской школе. Но вскоре загремели взрывы, началась война с лютым врагом – гитлеровским фашизмом. Над нами летали немецкие самолеты, сбрасывали бомбы. Один из них оказался в одиночестве, возле него кружили четыре наших «кукурузника». Смотрим от «Юнкерса» отвалилось крыло, затем хвост. Летчики спасались на парашютах, одного отнесло близко к нам. Я с товарищем подбежали, схватили его, обезоружили, он был ранен. На нем Железный крест, воевал в Испании. Это было 3 августа 1941 года. Пистолет гитлеровца у меня забрал командир взвода. Части немецкого самолета были вскоре выставлены в Харькове на площади Дзержинского.

Артиллерийскую спецшколу отправили в Малиновку, возле Чугуева. Курсанты копали землю, рыли траншеи, потом на заводе разбирали пришедшие с фронта обгоревшие, неисправные танки. В конце сентября они выехали в Сталинград, затем в Куйбышев, оттуда в Актюбинск. Месяца два убирали урожай с полей.

— Я с товарищами постоянно писал рапорты об отправке на фронт, но нам все время отказывали. Сказали: «Вы будете кончать войну». Присвоили звание младших лейтенантов и выпустили нас, артиллеристов, лишь в октябре 1944 года. Отправили на 2-й Украинский фронт. Начался мой боевой путь в 680-й истребительной противотанковой Краснознаменной орденов Богдана Хмельницкого и Александра Невского дивизии. Конечно, положение на фронтах было намного лучшее, чем в предыдущие годы, но и на нашу долю хватило.

Ефим Столяров по дороге в действующую армию оказался в родном Харькове, забежал домой – ни одной живой души. Правда он знал, что отец был бойцом десантного отряда, воевал в составе бронепоезда № 75 имени лейтенанта Шмидта. Гораздо позже после окончания войны придет сообщение о награждении Абрама Столярова медалью «За боевые заслуги». Мать эвакуировалась, переехала в Актюбинск поближе к сыну.

Ефим взволнован, события тех лет наскакивают друг на друга, мешая порой точному времени действий, но мы вместе справляемся с этим потоком. — Часть находилась на границе Венгрии и Чехословакии. На нашу батарею надвигались две самоходки. Дана команда выкатить орудия. Стреляем, возле нас рвутся снаряды. Я справа от пушки. Снаряд разорвался рядом, погиб почти весь расчет. Не было и меня, если бы стоял позади орудия. Вижу один боец ранен в обе ноги, я к нему. У этого немолодого мужчины родом из Одессы было четверо дочек. В минуты отдыха каждый из нас делился рассказами о своей мирной жизни. Еще с одним солдатом оттащили его в сторону. Слышали только свист пуль.

— Товарищ лейтенант! Большое вам спасибо. Это у меня уже четвертое ранение, – произнес раненый.

— А самоходки прут. Прицелился к одной, но увидел, что машина запылала, ее подбил сосед справа. Переношу прицел на вторую, командую: «Огонь!», уничтожена с первого выстрела вместе с экипажем. В этом бою противник потерял восемь боевых машин.

Было положено, чтобы возле каждого орудия был офицер. Вышли мы на рекогностировку, командир взвода распределил нас по местам. Поступил приказ штурмовать немецкие позиции на высоте 387. «Кто поведет в атаку?», — спросил начальник разведполка майор Рябыкин.

— Товарищ майор, мне терять нечего – ни жены, ни детей, — откликнулся я. Взял автомат, кликнул клич и вперед. Еще раньше заметили двигающийся куст. Теперь по ходу атаки кинули в него гранату, за кустом оказался немецкий снайпер, лежал мертвый. Навстречу поднялась группа фашистов, наши солдаты открыли огонь, уничтожили их. Высота была взята. Командир полка велел писать рапорт для награждения меня орденом.

Боевые действия для Ефима закончились в Моравии у города Брно. От Праги отделяло их 140 километров. Ветеран показал копию наградного рапорта. В нем написано: «В настоящих боях за города Немецкое Правно, Гайдель, Брод, Злин Столяров проявил мужество и отвагу в борьбе с немецкими захватчиками. В районе Немецкое Правно тов. Столяров под сильным огнем противника, руководя взводом лично, вручную выкатил орудия на открытые позиции и в период артподготовки уничтожил: пулеметных точек -3, орудий прямой наводки – 1, НП на церкви – 1, рассеял и частично уничтожил до 20 солдат противника, чем обеспечил продвижение частей наступающей пехоты.

В бою 6.04.45 года в районе Гайдель лично руководил штурмовой группой автоматчиков при взятии высоты 387. В этом бою Столяров, действуя как пехотинец, проявил мужество и отвагу, шел на высоту первым, увлекая за собой свою группу. В результате стремительной атаки высота была взята, противник понес большие потери. В плен было взято пять солдат».

— Мы ликовали, радовались – Победа! 10 мая передислоцировались, но поломалась одна машина. Меня оставили возле нее. Прислали за мной немецкую автомашину. Еду по прямой дороге минут 15-20, натыкаюсь на какой-то поселок. Ратуша, на ней пулеметы, немецкие солдаты. Стал я разворачивать пушку, автомат наготове.. Ко мне подошли двое: офицер и второй в штатской одежде, как видно власовец. Он и говорит по русски, что знают о капитуляции, сопротивление бесполезно, немецкий гарнизон сдается в плен. Обрадовался, с сердца словно камень упал. Через некоторое время приехала наша часть во главе с полковником, я доложил. Оказывается попал на 4 Украинский фронт. Мне подсказали, где сейчас находится 2 Украинский, я вернулся к своим.

После Чехословакии нас перебрасывали с одного места в другое. Так оказались в Каменец-Подольске. Оказывается наш полк разыскивали, чтобы вручить награды за наши боевые заслуги в боях под Немецкой Правной. Я получил орден Красной Звезды. Вот мои грамоты от Главнокомандующего Советской Армии И. Сталина, одна из них за взятие города Злин (Готвальд).

Много теплых слов услышал о боевых товарищах Столярова. Четверо вместе с ним прошли и артиллерийскую школу, и бои за освобождение восточноевропейских стран от фашистской нечести. Вот они его друзья: Оттон Хомутовский – поляк, хотя в документах записан был русским, в мирное время он станет биологом, доктором наук, работал в институте Богомольца; Леонид Навальный – украинец, позже судья, член коллегии и Президиума Харьковского областного суда, сибиряк Борис (фамилию Ефим подзабыл); четвертый сам Ефим Столяров. Все они были награждены орденом Красной Звезды.

В 1948 году он демобилизовался, вернулся в свой родной город, закончил Харьковский юридический институт, трудился адвокатом в Кировограде, в управлении Министерства юстиции, в прокураторе Мордовской АССР. В 70 лет ушел на заслуженный отдых.

В Израиль Столяров приехал в 1995 году. И на родине предков остался он патриотом. Восемь лет работал добровольцем в ЦАХАЛе, 15 лет — в Битуах-Леуми, возглавляет ветеранскую организацию района Новей Шанан. Часто посещает своих подопечных, знает о них многое. Известный русско-израильский поэт Марк Луцкий посвятил славному бойцу Великой Отечественной войны Ефиму Столярову стихотворение «Курсанты».

Они успели на войну попасть,

А вот вернуться удалось немногим…»

Одним из счастливчиков стал Ефим Абрамович Столяров.

Сокол

***

Уинтон, Николас

Сэр Ни́колас Джордж Уи́нтон (англ. Sir Nicholas George Winton;19 мая 1909, Хампстед — 1 июля 2015[1], Слау) — британский филантроп, накануне Второй мировой войны организовавший спасение 669 детей (преимущественно еврейского происхождения) в возрасте от двух до семнадцати лет из оккупированной немцами Чехословакии в ходе операции, получившей впоследствии название «Чешский Киндертранспорт». Николас Уинтон находил для детей приют и организовывал их вывоз в Великобританию. Пресса Соединённого Королевства окрестила Уинтона «Британским Шиндлером»[2]. В течение 49 лет он хранил тайну спасения детей.

Благодарю профессора-математика Владимира Семеновича Пясецкого из Таллина за помощь в подготовке этого материала. Например, Ефим Столяров, был другом его родителей.

***

Некоторые ранее опубликованные материалы:

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

К 70-летию Победы (в последнее время добавлены фото калинковичских ветеранов войны: Бердичевского А.Я., Бухмана Л.И., Бурдина Л.М, Винокура А.Ф., Гендельман В,А., Гендельмана Г.А., Голода Е.И, Гомона Э.К., Гутман С.И., Зальцман Я,М., Комиссарчика М.Я, Лившица Б.М. Лившица Е.З., Штаркера Г.Б.)

Опубликовано 09.05.2017  18:55