Category Archives: Your letters / Ваши письма

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (4)

Окончание Начало и Продолжение здесь и здесь

Жили мы скромно, в мире и согласии. Ждали ребенка. Никто не
подозревал, что будет двойня. И вот настал день 9 ноября 1950 года, и у нас
родились два мальчика. Сколько было тревог, трудностей и радостей. И опять
утешала, успокаивала, обнадеживала моя добрая трудолюбивая мама. На
здоровье в те времена не приходилось жаловаться и декретов теперешних
тогда не получали. Сыночкам моим было по месяцу, а я уже пошла на работу.
Милая моя мама никогда не приходила в отчаяние. Всегда у нас дома было
весело. Большая семья и небольшое хозяйство – коза и кабанчик, и всем надо
есть. Мама говорила в шутку: “Люди добрые, помогите мне, пожалуйста,
покачать деточек. Скоро мои хлопчики вырастут, и все мне позавидуют, что у
меня есть помощники. Я одного пошлю туда, другого сюда, и как нам всем
будет хорошо !“ Нам было очень смешно, хотя я не имела представления, когда
они вырастут. А росли они хорошенькими, умненькими.

С выросшей семьей нам было тесно в одной комнате, и, когда нашим
хлопчикам было по полгодика, мы продали свою комнату и купили на той же
улице у Пелагеи половину дома. Стало свободнее: три небольшие комнатки,
кухня, коридор, сарай. Детишки нормально подрастали. Конечно, сейчас легко
говорить. Мама всегда говорила, что вырастить ребенка – это не морковку на
грядке. То у него идут зубки, то прививка, то кашель, то корь, но надо все
делать без паники и будет порядок.

Моим мальчикам один год. С бабушкой

Однажды я пришла кормить детей (матерей, кормящих грудью, каждые
три часа отпускали домой). Прихожу – плачут все трое: мама, Изя и Жора. Что
случилось ? Мама сидела на кушетке с одним мальчиком, а второй ползал по
полу. Захотелось ему пройти самостоятельно пару шагов и он упал. Мама
побежала его поднимать, а в это время второй упал с кушеткм и ударился
больше первого. Вот почему все трое сидели и плакали. Ходить и говорить они
научились вовремя и удивляли всех своими способностями. Очень они любили
выбегать встречать в обед и после работы папу. Он был очень пунктуален и
всегда приходил в одно время. Мальчики так быстро мчались по нашей
песчаной улице, что пыль летела: “Папа идет!“ Теща всегда говорила:
“Господи, пусть бы я была богатая, я держала бы дома вашего папу, чтобы вы
так не скучали”. Я же часто задерживалась на работе или занималась
покупками для семьи. Однажды мы увидели папу, идущего с работы и не
могли определить, что краснеет у него на ладони. Оказалось, что он на своем
токарном станке выточил два деревянных грибочка – мухомора, покрасил их и
нес всю дорогу, чтобы краска высохла. Работал он тогда в воинской части
токарем-инструктором. Когда мы брали детей на утренники в военный
городок, и там играл духовой оркестр, они пальчиками дирижировали. Кроме
потехи они производили еще и потери. Стоит только бабушке выйти из
квартиры, как они сразу ищут, что бы натворить. Один раз они обнаружили
целое ведерко яиц. Сначала Изя (а может Жора) разбил одно яйцо.
Понравилось. Потом Жора (или Изя) разбил второе яйцо. Тоже понравилось.
И начали по очереди лупить яйца об пол, при этом они громко смеялись,
действительно ведь смешно. Когда бабушка вернулась, они расколотили уже
все ведерко. Другой раз бабушка вынула из печи пироги и поставила на пол в
протвинях, чтобы они остыли, так эти хулиганчики потоптали ножками все
пироги. Однажды бабушка поила их козьим молоком. Предупредила: “Смотри,
Жорик, не побей стакан “, а он допил и бросил стакан на пол. Приходит
бабушка и спрашивает, почему он разбил стакан, а он говорит: “Ты же сама
сказала: “Побей стакан” “.

Жилось веселее и с каждым годом не то, чтобы богатели, а обживались.
Самое большое богатство были дети и дружная семья. Много было радостей в
повседневной жизни. Сейчас, например, если купишь ребенку обновку или
игрушку, он так не радуется, как в те годы, когда столько было радости при
покупке простой рубашечки или безделушки. Стол тоже не был таким богатым,
как теперь, но все было очень вкусно. Помню, мама моя ко дню рождения
малышей пекла свои фирменные бисквиты и лекахи и устраивала сладкий стол
для всех, кто придет в наш дом. Как то раз, когда детям было по три годика,
наша соседка Фрейда Шейнкман говорит им: “Почему же вы не пригласили
меня на свой день рождения?” А Изя подумал и говорит, что приходила тетя
Хася, а у нее толстая попа, и она заняла много места, поэтому они не смогли
всех пригласить.

Своей сообразительностью мои малыши славились на всю улицу. Когда
Жорику шел пятый годик и бабушка уже дождалась, что у нее есть помощники
на побегушках, она послала его к тете Хасе отнести кусочек дрожжей и велела
взять за это рубль (на старые деньги). Тетя Хася ответила: “Я твоей бабушке
уже должна рубль, так что мы с ней в рассчете”. На что он, подумав, говорит:
“Не будь ты хитрой обманщицей. Два рубля давай тогда моей бабе”.

Да простит меня моя добрая, умная тетя Хася. Всегда она подтрунивала
и старалась кого-то перехитрить. Но я должна вернуться назад и рассказать,
как ее саму один раз здорово перехитрили. Произошла эта история в суровом
1943 году. Дорогая наша тетка (мы звали ее дорогой, потому, что она за все
дорого брала, особенно за пошив) без базара не могла обходиться. Поехала она
в Пензу на базар что-нибудь купить или продать. Подходит к ней солдат (а
может не солдат, шинелей в войну хватало) и предлагает купить 2 куска мыла.
В то время цены были бешенные, так как деньги обесценились, и за кусок
мыла просили 200 рублей. Мыло ей очень понравилось, не самодельное, а
фабричное, она начала торговаться и сошлись на 150 рублях. Солдат сказал,что
он спешит, взял 300 рублей и отдал мыло, которое тетя Хася только что смотрела, в своем мешочке. Она очень радовалась, что купила такой дефицит по
дешевке. Когда она ехала назад в свою деревню, с ней было много попутчиков,
и она начала хвалиться удачной покупкой. Ее попросили показать. Когда она
открыла мешочек, там оказались две деревянные колодки. Можете представить
сколько было смеху и проклятий. Назавтра вся деревня знала, что надо же,
нашелся мошенник, который обманул саму тетю Хасю.

А теперь вернемся опять к пятидесятым годам, так как они самые
замечательные в моей жизни, потому что все мои детки родились в пятидесятые годы – годы полные надежд, радостей, трудностей и тревог.
Когда моим старшим сыночкам было за три года, мы ждали дочь. И так
себя уверили, что будет у нас девочка, что когда 13 августа 1954 года появился
мальчик, я была очень огорчена. Мама меня успокаивала, говорила, что
мальчик замечательный, что будет еще девочка, что у нее самой после трех
мальчиков было подряд пять девочек. А Изя и Жора хотели этого мальчика
продать за рубль или обменять на девочку. Смех смехом, а парнишка, хоть его
и не хотели, был славный и всем полюбился, кроме Изи и Жоры, которым
стали меньше уделять внимания. Жора кричал: “Все для Лени, не нужен он
нам, я ему сейчас так дам, что зубы повысыпаются!“. Изя был смирнее, но с
Жорой они дралась много лет. Однажды я стирала пеленки на улице и послала
Изю посмотреть, не плачет ли Леня. Он вернулся и говорит: “Не плачет, а
только обижается”. К 26 годам у меня на руках уже было три сына. Я тогда
очень хотела, чтобы они скорей выросли, и тогда наступят счастливые времена.
А сейчас, на исходе 80-х годов, я вспоминаю тот период в моей жизни, когда
они все были при мне и какое было хорошее время. Я тогда была молодой,
здоровой и не задумывалась о том, что придет время и старости, и болезней и
главное, что разъедутся мои птенчики.

Третий мой сын Ленька рос хорошо, тоже начал рано разговаривать и,
конечно, отличался своими способностями. Однажды, когда ему был уже
годик, зашли с ним к Нине Паперной – жене моего двоюродного брата. Она
только что вынула из печи коржики и не успела угостить ребенка (в нашем
доме всегда так делали). Ленику очень хотелось коржика, но просить он не
стал, а говорит: “Моя бабушка напечет коржики и угостит Машку” (Машка –
Нинина дочка). Другой раз он стоял во дворе, а за забором соседка собирала с
грядки клубнику. Он опять не стал просить, а говорит: “Мы бедные, нам
нечего кушать, нас бабушка не кормит”. Соседка рассмеялась и угостила его
клубникой.

Изе и Жоре по 4,5 года, Лене 8 месяцев

Однажды Жорик мой надолго ушел из дома. Ему шел уже шестой год,
заблудиться он не мог. Когда он вернулся, Изя стал у него спрашивать : “Где ты
был так долго?” Жора стал рассказывать Изе с бабушкой подробный рассказ,
как он пошел на соседнюю, Красноармейскую улицу (мы жили на Калининой).
Увидел возле одного домика много народу. Там собирались на похороны
старушки. Кладбище тогда было близко, ребенку было все интересно и он
пошел за всеми. Когда старушку опускали в могилу, все громко заплакали. Изя
спросил: “А ты тоже заплакал ?” Жора ответил: ” Я не плакал, потому что это
умерла не моя бабушка. Если бы это была моя бабушка, я бы плакал”.

Часто мои мальчики прибегали ко мне на работу. Они были одеты в
телогреечки, которые сшила тетя Хася. Всем нравилась их осведомленность во
всем и отличная память. Особенно моему главбуху Рабиновичу. Он и по сей
день восхищается и говорит, чтобы я гордилась тем, что родила таких умных
детей. Бывало возмет он отрывной календарь и на каждом листочке мои детки
знали кто изображен. Особенно все смеялись, когда они отвечали: ” Мао-Дунь
– вошь китайского народа”. Когда прибегали мои мальчики, все останавливали
работу. Однажды Жорик прибежал и увидел у меня на столе железный
арифмометр. Он спросил что это, я ответила, что это машинка, а он говорит:
“Если это машинка, то почему она не ездит?” За свою сообразительность они
часто получали гонорар – конфеты, печенье, игрушки. Тогда это все доставляло
ребенку радость. Это теперь при хорошей жизни в полном достатке детей
ничем не удивишь. Я помню как до войны я один раз получила от родителей
поощрение 20 копеек на кино и запомнила на всю жизнь эту радость и эту
картину “Аринка”. Я всем пересказывала что видела в кино – это за 13 лет
единственный фильм. А какая была у меня радость, когда я нашла 15 копеек и
купила первый раз в жизни порцию мороженного. Мне кажется, что такой
вкуснятины сейчас нет.

Коль скоро разговор зашел о скромной жизни и детских радостях, то я
хочу рассказать один эпизод про часы. Я не мечтала о такой роскоши иметь
часы. Когда я выходила замуж, у моего жениха на руке были часы “Победа” и
он считался богатым женихом. После свадьбы он снял часы с руки и подарил
их мне. Когда я пришла на работу при часах, то меня окружили все сотрудники
и охали и ахали, особенно моя приятельница Глаша. Она любовалась моими
часами и всегда просила поносить. Когда она ходила в банк, то одевала мои
часы и думала, что равных ей нет. Теперь, когда мы обе на пенсии и
встречаемся с ней, то вспоминаем про часы. Она говорит, что когда она с
мужем купила Жигули, то не испытывала такого удовольствия, как тогда, когда
носила чужие часы.

Были в семье и тревоги и огорчения. Особенно когда болели дети.
Однажды – это было в августе 1957 года – соседские дети привели моего Леника
плачущего. У него что-то в глаз попало. Я понесла его в больницу. Глазного
врача в Калинковичах не было. Главврач Лившиц сказал, что надо закапать
альбутид и выписал направление в Мозырь. Наутро мой ребенок и второй
глазик не открыл. Рано утром с ребенком на руках я поехала в Мозырь. Мост
через Припять еще не был построен. Переправились на другой берег на лодке.
По дороге мой ребенок говорил: “Я теперь буду слепенький и не буду ничего
видеть”. Сколько я слез пролила, пока дождались приема к врачу! Врач его
осмотрела и вынула из глаза “осцюк” – колючку от ржаного колоска. Сначала
была резь в глазах, но после закапывания стало легче. Поехали мы обратно, но
мой ребенок боялся открыть глаза, сколько его не упрашивали. И вдруг
раздается крик на весь автобус: “Вижу!!!”. Оказалось , что он втихаря
приоткрыл глаз и увидел свет. Все в автобусе решили, что это наверно чудо и
прозрел слепой ребенок. Дальше мы уже ехали веселые и зрячие и Леник даже
не просился на руки. Когда уже подходили к дому он стал кричать : “Бабушка, я
уже не слепенький!”

В 1956 году в Ленинграде у моего двоюродного брата Толи была
серебрянная свадьба и была приглашена моя мама. Она решила взять с собой
одного мальчика, чтобы было легче дома. Выбор пал на Изю. Ему очень
понравился Ленинград. На свадьбе он занимал гостей, пел им песни. Мама
рассказывала, что он исполнил длинную песню “В Москве в отдаленном
районе” и ему вручили приз – коробку конфет, но он сказал, что хочет лучше
лыжи, а то в Калинковичах нет детских лыж. И вернулся мой сын из гостей с
лыжами. На следующий год – это было в 1957 году, 40-летие Октябрьской
революции, – у Толиной дочери Люды была свадьба. Она выходила замуж за
иностранца из Чехословакии. И опять поехала моя мама в Ленинград. Старшие
внуки уже ходили в школу, а Леник был еще маленький и она поехала одна. Ей
было интересно, много было гостей-чехов, а зять был очень интересный
человек.

Мы с папой остались с семьей. Надо сказать, чтобы знали, насколько
драгоценной была нам мама. Ту работу, что она одна свободно и с успехом
выполняла по дому, по хозяйству и по воспитанию детей, мы все – я, папа, Хана
и Фаня – выполняли с трудом. За две недели маминого отсутствия мы
запустили хозяйство. Во-первых, пропало молоко у козы, плохо ее доили а
пару раз вообще не успели подоить. Не вовремя обедал наш кабанчик. А самое
худшее, что все трое моих мальчиков заболели корью. Этой болезнью болеют
все дети, но опасна она осложнениями. Соседи меня предупредили, что
больные должны находиться в темном помещении, что пища не должна быть
горячей. Было много процедур и я с трудом все успевала. Тогда больничных по
уходу не давали и я брала работу на дом. Вот где хлебнула трудностей. А еще
надо мной подтрунивали : “Вот будешь знать, как маму ценить!” Я отвечала:
“Что, разве я не ценю ее!” Мне говорили : “Как же, ценишь, готовишь еще
одного мальчика (я тогда ждала еще ребенка) “. Но приехала моя мама и все
стало на свои места. Она меня успокаивала, мол никого не слушай, вот родится
у нас девочка и мы все будем счастливы. Вырастим всех хорошими,
достойными, способными.

Когда подошел срок отдавать Изю и Жору в школу, то их не хотели брать,
так как им не хватало двух с лишним месяцев до 7 лет (они родились 9 ноября).
Но я очень хлопотала, чтобы их отдать в школу. Они уже могли читать, писать
и считать и отличались своей сообразительностью. Мне все-таки удалось
добиться, и директор школы №1 из уважения к моей сестре Фане, которая
училась в этой школе и закончила ее в 1955 году с медалью, принял моих
мальчиков.

И вот наступил первый день учебы. Мы всей семьей – я, мама, Изя, Жора
и Леник пришли на торжественный сбор в школу. Все первоклассники стояли в
строю со своей первой учительницей Кантер Галиной Романовной. Я держала
за руку трехлетнего Леника и любовалась своими школьниками. Подходит ко
мне директор школы и говорит: “Мамаша, мы не можем таких крошек принять
в школу”. Он подумал на Леню, что это один из моих двойнят. Я его успокоила
и позже он мне говорил, что у меня хорошие дети и чтобы я приводила
побольше таких детей в школу. Позже мы привели Леника в ту же школу, и
попал он к той же учительнице Галине Романовне. Учились все отлично, но
учительница всегда упрекала Леню, что его старшие братья были намного
скромнее, на каждом собрании только и разговору было, что Изя и Жора лучше
себя вели. Леня мой был гордый и не придавал значения этим разговорам,
главное, что учеба у него шла лучше, чем у всех. Я лично на собрания ходила
редко, так как всю энергию и здоровье отдавала работе. На собрания регулярно
и пунктуально ходил папа и очень гордился, что был в почете. И так в мире
труде и согласии шла повседневная жизнь, каждый выполнял свои
обязанности

Однажды я пришла с работы. Уже стемнело. Слышу с порога мой Жорик
взволнованно спрашивает: “Мама пришла или нет ?” Бабушка говорит :”А что
случилось?”. А Жорик отвечает, что на улице лают собаки, а мама наша боится
собак. Я была довольна, что мой маленький сын обо мне заботится.
Наконец настал счастливый день. 11 февраля 1958 года у нас родилась
девочка. Назвали ее Эллочка. Радовались все. Леник, ему было 3,5 года,
говорил, что ему купили сестричку Евочку. С ее появлением стало веселей и
трудней в семье. Девочка была хорошенькая, красивая в наших глазах. Мы ее,
конечно, баловали. Старшие мальчики не были так агрессивно настроены, как
против Лени. Они уже ходили в школу, Леник в детсад, а бабушка растила свою
внучку и вела хозяйство. У нас уже появилась детская коляска, на которой
возили Эллочку (хлопчиков таскали на руках или они ходили пешком).

Эллочке 7 месяцев

Девочка росла полненькая, развивалась нормально. Когда ей исполнился
годик, мы стали тревожиться, что ребенок не ходит. Участковый педиатр
сказала, что не ходит, потому что толстенькая. Но волнения наши не
проходили и через два месяца мы опять забили тревогу. Тогда нас направили
на снимок, который выявил вывих тазобедренного сустава. Требовалось
вмешательство ортопеда. Нас направили в Гомель и поставили на очередь на
вправление ножки. Мы поделились нашим горем с нашими Ленинградскими
родственниками, и они велели нам срочно приезжать – чем раньше, тем
лучше, так как после двух лет потребуется операция, а пока можно сделать
амбулаторно. В августе 1959 года моя мама и Фаня – она тогда была студенткой
на каникулах – отправились с Эллочкой в НИИ института ортопедии и
профессор Ляндрис вправил сустав на место и наложил гипс на 3 месяца.
Трижды – через каждые три месяца – мы ездили в Ленинград и меняли гипс.
Ездили по очереди – второй раз Хана, третий – я, и, конечно, каждый раз с
нами мама. Она свое сокровище никому не доверяла. Трудностей хватало. Гипс
на бедрах был тяжелый, но результаты были хорошие и девочка наша в 2,5 года
ходила ровно и все было позади.

Но правду говорят, что беда одна не ходит, а тянет за собой другую. Так и
в нашей многострадальной семье. Когда мой Жорик был во втором классе, у
него обнаружили искривление позвоночника. Порой мне думается, что я
недостаточно уделяла внимание, что-то проглядела. Я показывала Жорика
специалистам и в Гомеле и в Минске. Его лечили в НИИ, изготовили
специальный корсет, но никакого эффекта не было. Позже, с помощью
Ленинградских родственников, мы попали в Ленинградскую военномедицинскую академию в отделение травматологии и ортопедии. Сделали
сложную операцию, но все напрасно, медицина не смогла ничего исправить. Я
иногда думаю, что возможно не нужно было соглашаться на операцию, но
тогда бы у меня всю жизнь были угрызения совести, что мало старалась и не
все сделала. Вернулся Жорик после всех мытарств домой, потеряв год. Ходил в
школу вместе со всеми, учился лучше всех, а вот судьбу не объедешь не
обойдешь.

Однажды, когда Эллочке уже шел четвертый год, я вела ее в детсад. Она
дружила только со своим двоюродным братом Фимой – Сониным младшим
сыном. Всегда они о чем-то шептались и ходили всегда вместе. Я стала их
подгонять, чтобы шли скорей, так как я опаздывала на работу. Они решили
бежать наперегонки, помчались вперед и моя девочка за что-то зацепилась и
упала. Ротик у нее был открыт и она, падая, откусила себе язык. Я как увидела,
что язык у нее болтается и кровь идет, так и сейчас не представляю , как я
домчалась с ней на руках до больницы. Тогда наш Сеня Хапман работал
рентгенологом, он позвал хирурга и Эллочку взяли на операционный стол и
быстро пришили язык. Счастье, что все обошлось. Говорят, что во рту все
быстро заживает. А сколько было слез, пока сняли швы и она не заговорила
чисто без дефектов.

1960 год

Жизнь продолжалась. И если сегодня меня бы спросили, какой самый
счастливый день в моей жизни, я бы затруднилась ответить. Счастье меня не
баловало. Если же меня спросить, какой самый несчастный день в моей жизни,
я сразу бы ответила, что это день, когда я внезапно потеряла свою маму. Все
как-то в жизни померкло, помрачнело. Потому что мама моя – это мой идеал.
Ее ум, доброта, выносливость это неповторимые качества…

1969 год.
. . . . .
… Дети росли, выросли, закончили школу, все получили высшее
образование, женились. У нас с дедом 4 внука и 2 внучки. Но это уже другая
история, которую – даст Бог здоровье и силы – расскажу в другой раз.

Наша семья в 1974 году

Воспоминания

Калинковичи-Минск. 1987 год

___________________________________________________________________________________________________

Семья Андрашниковых репатриировалась в Израиль в октябре 1990 г. Родители поселились в Нацрат-Иллите (с недавних пор Ноф а-Галиль).

Андрашникова Циля (13.12.1928 – 15.08.2009)  Андрашников Борис (24.12.1915 – 20.09.2008)

От belisrael

Присылайте семейные истории, рассказы о жизни в Израиле и др. странах, материалы на различные темы.

Опубликовано 17.11.2019  20:20

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (3)

Начало и Продолжение

Мы стали готовиться к отьезду в свою Белоруссию. Теперь уже нас
никто не торопил. Мы вели переписку с родственниками и знакомыми, которые уже уехали. Возвращаться в свои Озаричи не было никакого смысла. Там
происходили сильные бои, и местечко было разрушено почти дотла. Наши
земляки осваивались в Калинковичах. Для выезда никаких препятствий не
было. У нас была даже возможность ехать домой с кое-какими запасами
продовольствия. Дозревал урожай на наших огородах. Тетя Хася свой
выращенный участок обменяла на швейную машину “Зингер”. Мы собирали
продукты в дорогу. Был у нас горох, пшено, а урожай картофеля с шести соток
мы весь переработали на крахмал. Сколько мне досталось работы ! Руки у меня
почернели. Нужно было вручную выкопать всю картошку, перемыть,
перетереть на терке и высушить на солнце. Вышло три мешка
высококачественного крахмала. Смололи немного зерна.

Стали хлопотать насчет транспорта. На станцию назначения Калинковичи набралось 8 семей. Нам выделили товарный вагон, мы его вымыли и
оборудовали – сделали нары для спанья. В сентябре 1945 года колхоз дал нам
подводы до станции и мы отправились в путь. Напекли с собой хлеба на
неделю, а ехали 20 дней. Вагон был беспересадочный и его перецепляли очень
часто, но наконец мы прибыли. То что мы увидели, что натворила война с
нашей Белоруссией – всем известно. Мы остались в своей обжитой хате-вагоне,
а мама и тетя Хася пошли в город. Там они нашли своих братьев Беньямина и
Гершула, наняли подводы и приехали за нами. Тетя Хася нашла себе частную
комнату, а наша семья и семья тети Поли временно поселились у дяди Герсула.
Жили они тогда в бараке, в начале улицы Белова, возле речки, в одной комнате
18 кв. м. С маленькой кухней. Их семья состояла из 7 человек, к ним
прибавилось еще 10. В течении двух дней моя мама быстро прописалась, иначе
не могли бы оформить пенсию, сбегала в карточное бюро и получила хлебные
карточки. Так оперативно сейчас не работают.

И так мы стали жить в этой комнате – 17 человек – весело и дружно. В
канун нового 1946 года вся наша родня справила свадьбу Сони Хасиной с
Наумом Гомоном. Я даже не представляю, как наши родители смогли принять
столько гостей. Наум работал инспектором отдела кадров в горторге. Были
гости с его работы, было много его родственников, да и наша родня немалая.
Не помню была ли музыка, по-видимому нет, где оркестр посадить? Но я
запомнила, как лихо отплясывал Рафаил Гомон – брат жениха, и как тетя Сора
выводила карагедул. Много веселых воспоминаний о той квартире, где не было
мебели, холодильника, телевизора и было “свободно”. Теперь в этой комнате
живет одна старуха. Каждую неделю она ходит в горисполком, чтобы ей
улучшили жилищные условия, так как квартира без удобств. А я, когда
прохожу мимо, всегда хочу заказать мемориальную доску и перечислить,
сколько нас там жило в 1945-46 годах и довольно “удобно”.

Моя мама с пятью детьми старалась, билась, как говорится, как рыба об
лед, чтобы вывести своих детей в люди. Мамина сестра – тетя Хася, тоже
осталась вдовой, но в жизни была более изворотливая и смелее боролась с
трудностями. Жизнь этих сестер с малых лет протекала всегда вместе. Они
были почти одного возвраста – мама с 1900 года, а тетя с 1902, но характеры у
них были разные. По приезду в Калинковичи они в первую очередь решили
сходить в свои милые Озаричи. Автобусы тогда не ходили, подводу редко
встретишь и они пошли пешком, 42 км, чтобы походить по родной земле. Когда
они пришли, то увидели одни руины. Они еще определили, где стояли их дома.

К ним подошел знакомый земляк и сказал, что дом Хапмана вывезли за 4 км
на хутор. И пошли бедные женщины на хутор. Пришли к указанному месту и
сразу узнали свой дом. Во дворе мужчина рубил дрова. Тетя Хася зашла первая,
и хозяйка сразу сказала, что это не твоя хата. А когда зашла мама, она ее сразу
узнала и сказала, что дом она купила у немцев и ничего не отдаст, что у нее есть
свидетели. Тетя Хася сказала: “Ты еще Гитлера в свидетели позови”. В дом
вошел хозяин. Он был в военной форме, наверно недавно с фронта, в руках он
держал топор. Он сказал: “Убирайтесь, я воевал !“ Мама говорит: “Пойдем
отсюда, а то будет продолжение войны”. А тетя Хася увидела еще в доме много
подушек на кроватях и говорит, что у них в доме было много подушек и перин,
что наши мужья погибли и попросила вернуть хотя бы одну подушку. Но
хозяйка сказала, что никому ничего не даст. Пришлось уйти ни с чем, но
неугомонная тетя Хася потащила маму в сельсовет. Хозяйка не отрицала, что
это дом Хапмана, но она его за водку купила у немцев. Так как это было
незаконно, то ее заставали выплатить маме 500 рублей. В то время за эти
деньги можно было купить 5—6 буханок хлеба. Но дело было в маленькой
победе. В той войне было больше потерь.

…У дяди Гершула жила его старшая дочь Мария с шестилетней дочкой
Асенькой. В 25 лет Мария уже была вдовой. После войны, когда столько
погибло мужчин – парней, братьев, отцов – любой мужчина считался
“принцем”. И вот приезжает в Калинковичи “жених” из Могилева. Вся его
семья в войну погибла. В Могилеве у него сохранился дом, сад, хозяйство. Стал
он свататься к нашей Марии. Как она не хотела, ведь он был старше ее на 20
лет, но нельзя было идти против воли родителей, пришлось соглашаться. И
уехала она в Могилев.

Шло мирное время. Устраивались, кто как мог. Постепенно в нашем
домике становилось свободнее. Ушла на квартиру тетя Поля с семьей. Позже и
наша семья ушла на квартиру. Чтобы жить, надо было работать. Мама
устроилась ночным сторожем, Арон работал грузчиком. Я устроилась в
столовой калькулятором. Меньшие – Соня, Хана а Фаня учились в школе. Как я
в 17 лет тайком от всех плакала по школе. Маме я не смела об этом говорить, ей
и так хватало. Но обидно было, что мои одноклассники, которые учились хуже
меня, после войны оканчивали школы и поступали в институты и другие
учебные заведения. Хорошо еще, что на моей работе не требовался диплом.
Вскоре я самоучкой стала бухгалтером и всю жизнь до пенсии так
проработала.

Вскоре женился наш Арон. Надо сказать, что несмотря на его физический недостаток, он был весь в работе. Он был полон упорства и энергии и добился того, что стал хозяином, создал семью, выстроил добротный по тем временам дом. На всех встречах, праздниках он имел один лозунг: “За счастливое будущее”. … Так и не увидел он в жизни счастья. Болезнь подкралась, сказалась прежние перегрузки. В 1968 г. в 44 года он безвременно
ушел из жизни, оставив нам скорбь. По сравнению со своим старшим братом,
он хоть оставил семью. Подрастают уже его внуки, которые продолжают
фамилию наших предков – Хапманов…

Шел трудный 1946 год. Каждая мелочь отпускалась по карточкам, все
продукты и даже соль, мыло, спички, промтовары. Семьям погибших собес выдавал ношеные вещи, которые присылали наши союзники из Америки. Были и продукты из Америки – всевозможные консервы: жировые, мясные и овощные. Но продукты были строго по карточкам. Запомнилась мне одна история на моей работе. В столовой были рабочие карточки на одноразовый обед, а вот приехал в райком командировочный из области и ему выдали “Литер”, чтобы пообедать в нашей столовой.

Когда выписываются продукты на 100 человек, то не заметны эти скудные нормы. А тут мне пришлось выписывать продукты на один фасолевый суп, и положенные 40 грамм
составили 2 фасолины. Заведующая столовой бросила мне на стол эти две фасолины и матом на меня: “Что можно сварить из этого для большого начальника?” Тогда, в 17 лет, я была очень наивная. Если бы я выписала 100 г., меня бы не посадили в тюрьму, но я испугалась крика заведующей, заплакала и сказала, что я пойду спрошу у мамы, как сварить ему суп. Тогда заведующая еще больше рассвирепела: “Что это за детский сад !“, но увидев, что я так горько плачу, поцеловала меня, успокоила и нашла какой-то выход.

Жить становилось лучше и веселее. Вместе с тетей Хасей мы купили на улице Калинина недостроенный дом, и поселились там в одной жилой комнате 12 человек. Было это осенью 1946 года, а через год достроили еще одну комнату.

Постепенно я осваивалась на работе. К добросовестному отношению к
труду меня приучал мой большой друг и учитель Рабинович. В торговле часто
могут возникать возможности для злоупотреблений, махинаций, но надо
всегда быть честным человеком. Как видите, доработала до самой пенсии и
никто не может меня в чем-либо упрекнуть. Сам Рабинович был кристально
честным и коллектив подбирал, чтобы слаженно и дружно работали, доверяли
друг другу. Любил он Озаричских. Они славились честностью и
порядочностью. В его подчинении работали мои земляки Фаня Шехтман, Оля
Юдович, Галя и Геня Пинские, Аня Лифшиц – это бухгалтера, а в магазины и
на базы он также рекомендовал Озаричских и всегда им доверял. Мы до сих
пор с ним дружим, хотя оба уже на пенсии.

В 1947 году страна готовилась к денежной реформе и отмене карточной
системы. Для всех людей это было незабываемое событие. В “деловых” кругах
кишело как в улье. Особенно волновался тот, кто за войну накопил много
денег. Никто не знал по какому курсу будет проводиться обмен. Люди
закупали все подряд и в магазинах и на рынке. Одна я, наверно, была
спокойна и ни за что не волновалась. День реформы был 15 декабря 1947 года.

В этот день стало известно, что деньги будут обмениваться один к десяти. У
кого деньги хранятся в сберкассе, то суммы до трех тысяч останутся, а свыше
– переведутся на 10%. Что творилось в сберкассе и в банке! Денег у людей было
много, но после вскрытия пакета уже нельзя было открывать новые вклады.

Будь в то время принципиальный управляющий Госбанком и главный
бухгалтер, ничего бы не произошло. Но они и сами и другим разрешили
сделать новые вклады по три тысячи рублей числом от 15 декабря. Об этом
знал весь город, потому что они сами отдалживали у подчиненных деньги,
чтобы открыть по несколько вкладов. Дошла эта денежная “операция” до моей
тети Хаси, и она стала подтрунивать над моей мамой: “Твоя Циля вообще не
сможет жить на свете. Она такая дура, вращается в тех кругах и не соображает,
как некоторые”. Пришла я домой, и они с мамой стали мне с завистью и
одобрением говорить, кто и по скольку имеет уже новых денег. Я им ответила,
что это незаконно, нельзя этого делать. Тогда тетя Хася говорит: “Ну, что я
тебе говорила, глупая она и пропадешь ты с ней. Ей бы только поспать, а не про
жизнь думать”. Я не обижалась на старших, я ведь действительно была глупее
них, мне только исполнилось 19 лет.

Прошло три или пять дней и прикрыли Госбанк и сберкассу и посадили в
тюрьму всех во главе с начальством. Конфисковали все деньги, поступившие 15
числом. Был процесс, который длился 2 недели. Многие были осуждены на 7—
10 лет. Когда осужденных переводили из Мозырьской тюрьмы в Гомельскую,
то человек 20 шли этапом через Калинковичи, и весь город выстроился живым
коридором посмотреть на людей алчных и нечестных. Я тете Хасе сказала: “Ну
что, моя дорогая!…” Она засмеялась и говорит: “Все равно к нормальной
семейной жизни ты не приспособлена ”

Прошло два года. Соня поступила в Могилевский фармацевтический
техникум, Хане было пятнадцать лет, Фане – двенадцать. Я работала. В 1949
году мне исполнился 21 год, и моя мама очень беспокоилась, что меня замуж
никто не возьмет. Во-первых, парни были в большом “дефиците“ да и другие
девчата, красивые и богатые, засиделась. В то время в Могилеве жила моя
двоюродная сестра Мария со своим вторым мужем Яшей Голодом. К нему
приехал дальний родственник Борис Андрашников. Там же гостила Мариина мама, и она ему предложила поехать в Калинковичи и познакомиться с девушкой. Охарактеризовали меня: “Хотя она некрасивая, но добрая и, если ты согласен, то проживешь с ней спокойную жизнь”. О моем согласии никто не спрашивал. И вот они приехали из Могилева, заехали к Рае с Давидом, которые жили рядом. Парень в свои тридцать пять лет выглядел неплохо: в армейской шинели, в кителе.

 
1944 год                                                                         1950 год

Без всяких сроков и обдумываний он решил на мне жениться. Ох, как я не
хотела! Ведь он был намного старше меня. Но нельзя было ослушаться маму и
своих многочисленных родственников, которые говорили: “Скажи еще спасибо,
что тебя берут”. Так 29 января 1950 года я вышла замуж. Свадьба была веселая,
с гармошкой, было много гостей.

Окончание следует

Опубликовано 16.11.2019  17:20

Андрашникова Циля. Мои воспоминания (2)

Начало

Наступили черные дни войны. Утром, в воскресенье, мы были у дяди
Герсула. К ним приехала его старшая дочь Мария с маленькой хорошенькой
девочкой Асенькой. Муж Марии был кадровый офицер, орденоносец еще с
финской войны, служил он на границе. Зашла Соня Хасина и сказала, что через
десять минут по радио выступит Молотов с важным сообщением. Мы все
затаили дыхание и услышали страшную весть – Германия вероломно напала на
СССР.

Мария очень рыдала, мы, младшие дети, еще не очень понимали той
серьезности и опасности, которые несет нам война. Побежала я домой, а отец
мой уже готовится к мобилизации. Подумать только! Мама через месяц ждала
ребенка, седьмого, старший не успел приехать на каникулы, и мы 26 июня 1941
года провожали отца на фронт. Тогда мы не думали, что видим его в последний
раз. Он еще всех подбадривал, говорил, что все окончится хорошо. А каково
было семье, такой большой и беспомощной. Об эвакуации и мысли не было,
куда нам было с такой оравой. Настали мучительные, тревожные дни. Враг
приближался. Западная Белоруссия была уже оккупирована. В конце июля
мама родила мальчика. Его назвали Яшенькой. Мама только одну ночь
переночевала в роддоме и пришла домой к своей семье. Разговоры тогда были
одни и те же. Погибать, так всем вместе. То страшное утро 5 августа запомнили
не только мы, но и все Озаричские жители.

В пять часов утра началась бомбежка. Мы не понимали куда надо
прятаться. Сбежались к маме. У нас была темная спальная комната без окон, а в
остальных комнатах вылетели все стекла вместе с рамами. Печка так дрожала,
что мы боялись, что она рухнет и нас придавит. Через час, когда немного
утихла стрельба, мы высунулись на улицу. Наши войска вошли в Озаричи, но
чем они могли нам помочь? Говорили: “Спасайтесь, кто как может”.

Моя добрая любимая бабушка, мамина мама, еще до бомбежки пришла
к нам подоить корову. Мама только родила, и бабушка жила у своего сына
Беньямина недалеко от нас. Только она начала доить, как началась бомбежка,
и корова чуть не выломала ворота. Когда немного утихло, мы стали одеваться.
Был жаркий летний день. Мы не знали куда и зачем идем. У большинства
людей были лошади, в семьях оставались мужчины, поэтому многие
собирались уходить из Озарич. Прибежал мамин брат Беньямин, он искал
бабушку. Он быстро увел бабушку к себе, уходя глянул на всех нас и говорит
маме: “Куда ты собираешься?” Мама заплакала и сказала, что мы пойдем в лес,
туда, где люди. Дядя Беньямин ушел, а мы, старшие дети, одевали маленьких.
В это время прибежала к нам Лиза Хасина, мамина племянница. Именно она
является нашей спасительницей. Она сказала: “Тетя, собирайтесь, мы вас на
погибель не оставим. Что будет с нами, то будет и с вами”,— и начала быстро
помогать одевать детей. Время не ждало, выстрелы и взрывы были слышны
недалеко. Мы покинули свой новый, еще не полностью достроенный дом, где
было пролито столько слез, пота, и вышли в белый свет. Ох, если бы это можно
было запечатлеть, как мы выходили со своего двора. Лиза нас поторапливала,
взяла на руки Фаньку, мама привязала простыней к груди маленького Яшку, а
к спине пару сухих пеленок. Я и Соня держали за руки шестилетнюю Хану, а
Арон вел на поводу нашу кормилицу – корову Лыску. Думали отсидимся в лесу
и еще вернемся, а будем доить корову – хоть какая-то поддержка. Но сколько
мы натерпелись от своих же земляков: “Прогоните эту корову, она белой масти,
немцы с самолета увидят и опять посыплются бомбы”. Кричали: “Броха,
замаскируй свою корову”.

И так мы двинулись в дальнюю дорогу. Без питания, без денег, без
вещей, пешком, не ведомо куда и зачем. Шли только ночью, днем было опасно.
Однажды ночью, возле деревни Липово, полил такой ливень, что на нас не
осталось сухой нитки. Мама полезла под чей то воз, чтобы перепеленать и
покормить новорожденного. Сколько надо было стойкости, чтобы сохранить
всех детей и двигаться только вперед. Пришли мы в поселок Василевичи. Мама
зашла в сельсовет со всей семьей и попросила помощи. Хотя в те дни было
таких как мы тысячи, но бюрократов тогда не было. Председатель сельсовета
распорядился, и тут же безо всяких бумаг и справок мама расписалась и
получила пару лошадей, запряженных в повозку. Имущества у нас не было. Все
сели в повозку, а кто же будет править? Подвернулась пожилая чета из Озарич
– Куша Паперный со своей старухой Сейне-Ривкой, и у нас появился кучер.
Двигаться вперед стало легче. Правда повозка была из военного обоза с очень
длинными оглоблями, которые все время упирались в чью-нибудь подводу с
имуществом, пока, наконец, не порвали кому-то перину. То-то было крику, и
во всем была виновата моя бедная мама. Днем мы всей семьей рвали траву для
корма лошадей. А старик был так наивен, что требовал, чтобы по возвращении
домой один конь достался ему. Мама говорила: “Дай Бог вернуться домой –
получишь обоих” . Позже, в Воронеже, когда сдали лошадей на фронт, он
оформил квитанции на себя и был доволен. Да, не написала, что в селе Липово
во время ливня мы потеряли свою кормилицу Лыску. Но оплакивать ее не
приходилось, лишь бы детей не растеряли в этой суматохе.

И так мы двигались дальше под дождями, под бомбежками. Проехали
Хойники, ночевали в Брагине и уже двигались по Украине. Надо сказать , что
нас, беженцев, во всех городах и селах государство обеспечивало питанием,
иногда даже горячим. Не могу сейчас описать населенные пункты Украины,
потому, что через большие города мы не проходили, а двигались в основном
через села. Сколько мы видели неубранного урожая, покинутых домов и
учреждений! Но город Льгов нам крепко запомнился. Началась такая страшная
бомбежка, нас загнали на болото в какой-то лесок. Бомбы сыпались как горох.
Не описать словами сколько страха мы натерпелись за несколько часов, как нас
искусали комары. После Льгова мы добрались до Курска. Там был организован
эвакопункт. Огромная фабрика-кухня кормила беженцев. Вдруг началась такая
бомбежка, что пришлось удирать голодными. Но наша тетя Хася достала ведро,
налила в него щей, взяла на раздаче 20 эмалированных мисочек и ложек,
бухнула их в щи, и мы поели в убежище, несмотря на бомбежку.

Очень хорошо была организована перепись эвакуированных: кто и куда
проследовал через Курск, чтобы родственники потом нашли друг друга. Нам
выдали документы, чтобы везде бесплатно кормили. Последняя стоянка была у
нас в г. Острожки Воронежской области. Хорошо накормили и с собой дали, и
обстоятельно объяснили, что нам надо доехать до Воронежа, сдать лошадей,
там нас посадят на поезда и повезут в глубь России и в Среднюю Азию.

Было уже 8 сентября, когда кончилось наше путешествие, начатое 5
августа. Нас посадили в товарный поезд, загруженный каким-то железом и
станками. Это был наспех демонтированный завод. Вот где начались муки:
остановится поезд, а на сколько – не известно, или загонят в тупик и стоим
неделю. Начались холода и с едой стало трудно. Когда отъехали от Тамбова, мы
решили сойти на следующей станции, а там – будь что будет. Доехали – это
быстро говорится, а был уже конец сентября – до станции Пенза и наши три
семьи: мамина, тети Хасина и тети Полина сошли с поезда. Эвакопункты были
во всех городах. Пенза считалась уже глубоким тылом и нас начали
распределять по районам. Вещей у нас не было, главное было сохранить детей.
Нас направили на станцию Белинская, оттуда в Головинщенский район в
деревню Кочелейко.

Наконец-то мы приехали туда, где прожили (если это можно назвать
жизнью) 4 военных года. В деревне пустовала одна крестьянская изба, и мы:
наша семья – 7 человек, тети Хасина – 6 человек, тети Полина – 4 человека,
стали обживаться в одной единственной комнате. Постелей не было, в колхозе
выдали сено, чтобы разместиться на полу, дали немного ячменя, проса,
гречихи. Натолкли мы крупу в ступе, затопили печь и “зажили”. Нас
предупредили, что завтра, 30 сентября, надо всем выходить на работу. Время
военное, все должны работать для фронта. Утром явились в правление колхоза
“2-я пятилетка”. Хата бабы Нюры была заполнена людьми, кроме нас было
еще несколько московских семей. Люди молча сидели на полу, на соломе.
Время было тревожное, одна женщина держала в руках свежую газету “Правда”
– там был крупный заголовок “Наша Родина в опасности”. Женщина сказала,
что ночью председатель колхоза ушел добровольцем на фронт, времени на
выборы нет и она, старая коммунистка Ковина, принимает на себя руководство.
Надо в тылу трудиться и сделать все возможное для скорейшей Победы, в которую все верили.

Дома должен был оставаться один человек, чтобы присмотреть за
самыми маленькими и приготовить нехитрую еду для большого семейства. Я в
свои 13 лет уже считалась взрослым человеком и дома и в колхозе. Меньшим
детям тоже находилась работа, а работать надо было, да еще как! Основная сила
была на фронте, в деревне оставались старики и женщины с детьми. Всем
находилась земледельческая работа. Копали картошку, сахарную свеклу,
молотили зерновые – рожь, пшеницу, просо, ячмень, сортировали, веяли и
каждый день была организована отправка убранного урожая. Все понимали,
что тыл должен работать для фронта. Школьники выходили в поле, чтобы
убрать после комбайна колоски. Выходили с лозунгом “Каждая горсть дорогого
зерна как пуля, как бомба фронту нужна”. Очень трудная была зима 1941—42
годов. Запасов хлеба и картофеля у нас не было. По карточкам нам выдавали
скудный паек. Вместо хлеба давали зерно, его следовало перебрать, смолоть,
иногда вручную, иногда на мельнице. Полученную муку использовали для
выпечки хлеба, блинов и для похлебки. Вот когда мы узнали цену куску хлеба.
Самая тяжелая работа доставалась Арону. Работал он как вол, поднимал и
переносил все самое тяжелое. И это при тогдашнем недоедании. Как-то раз
мама испекла ржаные лепешки, накрошила каждому, в мисочку налила молока.
Арон выпьет жидкое и просит: “Дергис” (долей), потом выест гущу и просит:
“Дерброк” (докроши). Мы все смеялись, но жалели его, так как он очень много
работал, несмотря на свою инвалидность.

Кроме колхозной очень много работы надо было сделать дома. Самой
трудной была заготовка дров. Все приходилось выносить на своих плечах.
Ходили всей семьей в лес, каждый по силе и через силу наваливал на плечи
вязанку дров и тащили домой за 2 км. Постепенно обживались, заводили
инструменты – топор, пилу, лопату и прочее. У нас в деревне стояли солдаты, и
один к нам часто заходил. Было видно, что парень деревенский,
хозяйственный. Он нам всем выстругал деревянные ложки. Видя, как мы
тащим на себе дрова, он предложил нам сделать санки. Выбрал специальные
дубовые поленья на полозья и за два дня санки были готовы. Хорошо
получилось – хоть коня запрягай. А запрягаться было кому. Поехали мы в лес,
недалеко, но на крутой и извилистой горе. Деревья рубить нельзя было,
разрешалось только собирать сухие ветки. Мы взобрались на гору и начали
собирать дрова, а Арон их укладывал. Нагрузили много сухих хороших дров и
довольные стали собираться домой. Нам следовало бы тихонько спуститься с
горы, но наш извозчик решил прокатиться с ветерком. Гора была неровная, и
когда он, сидя наверху, стремительно понесся вниз, сани налетели на пень и все
разлетелось, будто на мину наскочили. Мы – это я, Соня и Хана еле вытащили
со снега своего беднягу брата. Сани наши разлетелись в щепки. Вот было и
слез и смеху. Между прочим наш братец всегда отличался. Однажды летом мы
его взяли в лес. Так как он плохо видел, то мы оставили его в одном месте, а
сами разбрелись собирать грибы. Вдруг он так закричал, что мы сбежались
перепуганные. Оказывается он лег в муравейник, думая что это куча листьев.
То-то было нам работы раздеть его догола и собирать с него и с одежды
кусливых мурашек.

Я еще расскажу о трудностях первой зимы. Эвакуированных в деревне
было семей десять и им не привезли зерно на паек. А есть то надо, в магазине
не купишь. Собрались горемычные в сельсовет за помощью. Председатель
сказала, что в деревне и в районе зерна нет, но есть наряд на два мешка
пшеницы для эвакуированных на элеваторе в поселке Крюковка, более, чем в
60 км от нашей деревни. Доставить нечем, надо самим поехать на санках и
привезти. Нужны добровольцы. Во время войны хватало добровольцев – и на
фронте и в тылу. Снарядили 4 человека и двое санок – и в путь. В нашу
экспедицию вошли москвичка Надя Веселова со своим десятилетним сыном
Геной и я с мальчиком Вовкой Рязанцевым, младшим меня на год. Сборы
были недолгие и мы отправились в дальнюю дорогу. Было это в средине марта
1942 года. Когда выехали, погода была морозная солнечная, и мы даже по
дороге подвозили друг друга на санках. До вечера мы прошли более сорока
километров и в одной деревне попросились на ночлег. Хозяйка нам уступила
печь, мы все вчетвером там согрелись, обсушились. Хозяйка просила не
обижаться, что нечем нас накормить, но у нас была с собой печенная картошка
и мы перекусили. В пять часов утра мы двинулись в путь и часов в одиннадцать
были на месте, где и получили два мешка пшеницы. Поехали назад. Вдруг
стала портиться погода, снег стал рыхлый, идти становилось труднее. Ноги
стали проваливаться в мягком снегу, но надо было идти вперед.
Почему я так подробно пишу об этом? Мой напарник Вовка мне тогда
сказал: “Если будем мы живы, всегда будем помнить, как ездили в Крюковку за
зерном”. Где он сейчас этот весельчак и балагур?

Дорога становилась все хуже и хуже. Мы уже по пояс проваливались в
мокрый снег. Измученные, мы остановились переночевать в какой-то деревне.
Теперь мы уже были ответственны за груз и по очереди его охраняли.
Обсушиться мы не успели и пошли дальше в свой трудный путь. Третий день
пути был, пожалуй, самым тяжелым. Мы передвигались по грунтовой дороге,
чуть ли не по воде. Мокрые были выше пояса. Я была обута в бурки с галошами
и все время боялась потерять галоши. Вовка был в новых лаптях и молил бога,
чтобы они не развалились в этой жиже. Надя со своим сыном совсем поникли.
Жалкие, мы доехали до деревни Варваровка, от которой до нашей Кочелейки
было рукой подать – километров пять-шесть, но уже вечерело и весеннее
половодье вовсю бушевало. Мы остановились в этой Варваровке, чтобы утром
доползти домой. Сберегли свой драгоценный груз, и, когда стало рассветать и
вода немного спала, мы пошли “форсировать” свои последние километры. В
деревню мы вошли, когда еще все спали. Только моя мама стояла на краю деревни, ждала и упрекала себя, что отправила меня в эту дорогу. Мы вернулись с
чувством исполненного долга. По теперешним временам это можно было бы
назвать подвигом, но тогда это считалось нормальным явлением. Из груза,
который был нами сдан в магазин, наша семья получила 8 кг 400 гр пшеницы…
Вот так во время войны доставался кусок хлеба.

Когда я пришла домой и мама подала мне из печи миску супа из
чечевицы, то ничего в жизни вкусней я не ела. Чечевица – это бобовая
культура, сейчас такую не выращивают. В сыром виде напоминает клопов, а
когда сваришь, то юшка такая черная, что сейчас ни за что не стала бы есть.
А наша трудная жизнь не останавливалась. Отдохнули и работали
дальше. Подходила весна 1942 года. Нам всем отмеряли земельные участки,
чуть ли не целинные, и, кроме колхозной работы, нужно было вырастить свой
урожай, чтобы было легче жить. Деревня жила своей тревожной жизнью. Люди
ждали почтальона – старика Федора, который ежедневно привозил почту и
военные сводки. Были солдатские треугольники, многим старухам я читала
письма с фронта от их близких. Самое страшное, что не было того дня, чтобы
не приходили похоронки. У кого муж погиб, у кого брат, у кого отец. Сколько
эта война наделала вдов и сирот. В г. Бугуруслане Чкаловской области был
организован учет о местонахождении эвакуированных, и люди туда писали и
разыскивали своих родных. Даже мой отец, которого судьба забросила воевать
в партизаны, нашел нас. Когда партизаны установили связь с Большой землей,
он сделал запрос и ему сообщили, где мы находимся. И вот прибывает маме
листочек, напечатанный на машинке: “Уважаемая Хапман Броха Ароновна,
Ваш муж жив и здоров, шлет Вам партизанский привет. Вы можете ему написать письмо на такую-то полевую почту. Явитесь в райвоенкомат по месту
жительства и Вам назначат пособие на детей”. Стали приходить деньги по
аттестату. Письма мы отцу писали очень часто, но не дождались ни одного
ответа. На наши запросы войсковая часть отвечала, что отец воюет, а где
находится, сообщить не могут. И так четыре года томительных
ожиданий, но не дождались ни отца, ни весточки от него.

1942 год. Моя бабушка с внуками: Алик тети Полин, Фанька, Соня, Яша тети Полин, Хана.

1945 год. Мне 17 лет.

Эта беда касалась не только нашей семьи, это горе было всенародным. Но
жить надо было, и, чтобы выстоять, надо было трудиться. Нам предстояло
засеять свои огороды. Кто-то посоветовал, что лучше вспахать участок плугом.
Ну а если нет лошади (их и в колхозе не хватало), то можно самим запрячься.
Привязали к плугу веревку и вся семья стала тянуть этот плуг, а мама сзади
управляла. Если бы тогда был фотограф! Протянули мы, как бурлаки на Волге,
только две борозды и бросили. Лучше медленнее, но вскопали весь участок
лопатами и засеяли в основном картофель. Позже вручную бороновали,
окучивали, удаляли сорняки, но земля нам оплатила за наши труды. Была своя
картошка, свекла и на зиму хватало. Иногда наша мама взвалит на плечи пуд
картошки и в районе на рынке продаст, чтобы купить стакан соли или еще чтонибудь. Молоко мы зарабатывали у крестьян. Мы рвали траву для их коров и
взамен получали молоко. По военному времени вполне можно было жить. Мы
пекли хлеб раз в неделю, когда получали паек, но так как его было мало, то мы
в тесто натирали картошку. От этого хлеб становился тяжелым и невкусным,
зато его хватало надолго. А вкусный хлеб съедался очень быстро.

Нашелся в деревне еще один отдельный домик для тети Хаси. В 42 году
ушел на войну ее муж (его сначала не взяли по болезни), забрали на фронт
Лизу и Соню. Они прошли краткосрочную подготовку в Ульяновске и стали
военными связистками. Мы жили в отдельном домике с тетей Полей. Мужа ее
взяли в трудармию и он работал на военном заводе в Куйбышеве. Так как ее
семья осталась из трех человек – тетя Поля, Алик и Яша, а готовили еду мы
вместе, то они всегда садились на кровать, а наша семья за стол. Алик всегда
кричал: “Что мы собаки, что нас не пускают за стол?“
Было уже лето 1943 года.

Я еще не рассказала про деревню, в которой мы прожили 4 года. Годы,
пожалуй, самые трудные и незабываемые в нашей жизни. Село Кочелейко
насчитывало около ста дворов. Половина населения – русские, вторая половина
– татары. Разграничивала их высокая аллея тополей, крестьяне их называли
ветлами. В конце деревенских огородов протекала красивая речка, и когда мы
сидели дома, то было слышно ее быстрое течение. Из реки мы носили воду, на
берегу стояла водяная мельница, там мы стирали и купались.

Однажды у нас произошло веселое событие, которое семья наша
вспоминает и сейчас. Я сидела дома с братиком Яшенькой, Арон только
притащил из лесу вязанку дров и отдыхал с дороги. Вдруг мы услышали со
стороны реки такой детский крик, что стали сбегаться люди. Я увидела, что
бежит моя сестричка Хана и держит обеими ручонками огромную живую
рыбину. Рыба барахталась, но она ее цепко держала, а сама была от испуга
белая, как полотно. Арон хотел подержать эту рыбину, но сразу уронил ее.
Хана рассказала, что они бегали вдоль берега, и она увидела что-то плывущее
по реке и решила, что это полено и надо принести его домой. Тогда в деревне
стояли солдаты, и они понемногу глушили рыбу. Так эта наша историческая
рыбина приплыла к берегу контуженная. Сбежалась вся деревня, всем
нравился улов. В те годы для голодающей семьи это был просто клад. По
соседству с нами жил татарин-единоличник, был он зажиточный и не хотел
вступать в колхоз. И вдруг все крестьяне увидели, как Абдурашит ходит по
берегу реки, надеясь, что и к нему приплывет золотая рыбка. Потом он пришел
к нам с внуком, который был у него переводчиком, так как он не умел говорить
по-русски. Уже мама прибежала с поля, и татарин предложил ей меру
картошки (примерно пуд) за эту рыбину. Мама ответила, что рыбу поймала ее
дочка и что продать ее (рыбу) будет просто предательством. Два дня у нас был
маленький праздник. Рыба оказалась сазаном. Одной икры был целый чугунок,
а уж сама рыба! Мама наша вообще вкусно готовила, но в те времена не из чего
было приготовить, а тут такое подспорье. Долго еще деревенские смотрели на
нашу худенькую восьмилетнюю девчонку, которая без удочки и без сети
поймала такое сокровище. Ночью она вздрагивала во сне, и мама водила ее к
бабке-шептухе. В конце концов все окончилось благополучно. Вот так среди
черных дней военного лихолетья это событие принесло нам короткую детскую
радость.

Хочу пару строк написать о женщинах той далекой русской деревни, в
которой мы жили во время войны и с которыми мы разделяли все тяготы
войны. Приняли эти жещины на свои плечи всю мужскую работу в поле. Если
бы можно было тогда снять документальный фильм, как бы красиво
смотрелось, как они с косами на плечах выходили косить сено, хлеба. Как они
стоговали, скирдовали. Вот когда я поняла смысл некрасовских стихов о
русских женщинах: “Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…”. А как
они пели в часы привала! Не было среди них завистливых или жадных, а
может мне было не понять. Теперь смотришь: во многих коллективах при
такой хорошей жизни, за которую голову сложили наши отцы и братья, иные
готовы друг друга оклеветать. Если не открыто, то анонимками доведут до
инфаркта. Я сама знаю много фактов и в газетах много прочитала. Конечно, это
к моей теме не относится, но следовало бы помнить, какой ценой досталась нам
эта жизнь.

Хочу поведать историю про колхозную кобылу. Звали ее Тумба. Огромная была, но по старости лет ее не взяли на войну. Она верой и правдой
долго служила в колхозе, таская водовозную бочку. Обслуживал ее наш Арон,
и такая у них была дружба! Вот уж поистине два несчастных существа. У Арона
не хватало зрения, а у Тумбы уходили силы, но они работали. Если Арон не
видел дороги, Тумба знала куда ехать. Когда бочка полная, она ехала на
полевой стан, в кошару, чтобы всех напоить. Когда бочка пустая, она ехала к
реке. Но если Тумбе было тяжело тащить воз с бочкой, тогда Арон всей своей
могучей силой так толкал воз, что вместе с бочкой двигал и Тумбу. Однако с
каждым днем силы у нашей Тумбы становилось все меньше. В тот период в
наш колхоз прислали нового председателя – Найденова. Суровый был дядя, с
усами. То ли по брони не попал на фронт, то ли по болезни – не знаю. И вот наш
Арон пошел на прием к Найденову в сопровождении кого-то из младших.
Несмотря на занятость, председатель его принял. Говорит: “Знаю, Арон,
работаешь ты как вол, но что делать, если нет здоровых мужчин”. Арон сказал,
что пришел не за этим. “Разрешите Вам доложить, что вместо Тумбы я тяну
повозку с водой и при всем моем уважении к ней, надо ее отстранить от работы.
Она свое отработала”. Он был не лишен чувства юмора и сказал, что если
другого выхода нет, то он будет возить воду на себе. И председатель принял
решение. Было это в канун 25 годовщины Октября и решили сделать в деревне
маленький праздник и зарезать Тумбу на мясо (конское мясо там считалось
лучше говядины и свинины). Какая несправедливость, но жизнь есть жизнь. И
вот, вытащили из русской бани большой котел, в котором накаляли камни,
надраили его по солдатски. И устроили для колхозников пир. Мясо пахло на
все село. В дом тетки Параньки натаскали лавки, кое что еще нашлось у людей
и праздник получился на славу. Я уже была полноправной колхозницей и
сидела за столом как большая. Угощение шло на высадку, по очереди.
Председателя на этом пиру не было, но был колхозный бригадир Иван
Григорьевич – пожилой человек, очень серьезный. Дразнили его “Еж”, мы его
даже боялись. Должна сделать отступление и о нем рассказать. Если за 4 года
войны мы не видели пьяного человека, то слышали такую отборную
семиэтажную русскую брань, что уши вяли. Бывало этот “Еж” выпустит свои
колючки и пошлет такую длинную очередь в адрес Гитлера и его фашистской
матери, что мы прятались кто куда. И вот на праздник пришел “Еж”, которого
мы, дети, так боялись. Глупые ведь были, он был добрый и справедливый
человек, а ругаются в России все – от мала до велика. Речей не произносили, не
было тостов. О чем можно было тогда пожелать, когда еще шла война, никто не
мог знать, что ждет его впереди. “Еж” этот уже на двух сыновей получил
похоронки.

… В деревне была одна самодельная гармонь и много трехструнных
балалаек. Как пел наш бригадир! Старинные русские песни пели всей
деревней. Заунывные и веселые. Народная музыка и слова складывались на
ходу. Вспомнили, конечно, и Тумбу, которая всю жизнь всех поила, потом так
вкусно всех накормила. Потом ставили самовары и пили чай. Может кто
подумает, что чай был с заваркой, с сахаром и с вареньем? Ничего подобного.
Заварка была из ароматной травы, вкуснее нынешнего индийского чая, а
вместо сахара была тушенная сахарная свекла. Так мы и отпраздновали 25-ю
годовщину Октября.

Пишу я эти строки в канун 70-й годовщины, но теперь, когда народ стал
богаче, так сплоченно праздники не проходят, нет такой дружбы. Кстати, наш
бывший колхоз впоследствии стал называться “Дружба”, объединилась
русские с татарами. Откуда мне это известно? Спустя двадцать лет после
нашего отъезда оттуда моей тете Поле понадобилась справка для пенсии и она
решила туда написать. Прибыл ответ. Там уже работали другие люди, но мы
благодарны, что наш запрос не остался без внимания. В справке было
написано, что Голод Пелагея Ароновна с 1941 по 1945 годы работала в колхозе.
По словам старожилов она работала хорошо. Заверена была справка печатью
колхоза “Дружба” Головинщенского сельсовета. Приятно было, что в той
деревне нас помнят по труду.

Проходило время, мы привыкали к обстоятельствам. Есть пословица:
“Нет радости вечной и печали бесконечной”. Самое главное, что мы своим
трудом добились того, что перестали голодать. У нас появились продуктовые
запасы, выращенные своими силами. Жизнь постепенно налаживалась…
Но и в той далекой деревне не обошло нас большое горе. Был у меня
младший братишка Яшенька. Рос он настоящим вундеркиндом, в свои
неполные четыре года превосходя сверстников в умственном и физическом
развитии. Был он для всех всеобщим любимцем. Вместе со всеми переносил и
голод и холод и прочие невзгоды и ни разу не болел. Был очень привязан ко
всей родне. Как то раз Арона позвали попариться в баню – это снимало
усталость. Яшенька следил, чтобы с ним ничего не случилось. Подсмотрел, что
Арона хлещут вениками, и кричит ему в щелку: “Арон, ты там, пожалуйста, не
умирай”… Оба, бедняги, умерли не в свое время, безвременно ушли из жизни.
… Случилось однажды так, что Алик тети Полин должен был остаться с
Яшкой. Знали бы мы, чем это кончится! Но так случилось, не уберегли мы
своего любимца… Алик пошел с Яшкой на огороды. Ребенок попросился спать,
и Алик уложил его на сырую землю. После этого он заболел ревматизмом и
пришлось его везти в районную больницу. Он прощался с нами как взрослый.
Мы не знали, что видим его в последний раз, а он, бедняга, чувствовал. Трудно
об этом писать, но впереди еще много лишений. Где была справедливость?

Война продолжалась, внося в каждый дом очередное горе. Писем от отца
и брата мы до конца войны не дождались. После войны пришло извещение,
что брат пропал без вести в 1944 году. А на отца командир партизанского
соединения, в котором сражался мой отец, выдал лично матери извещение о
гибели его в 1944 году в Октябрьском районе. Подробностей он не знал, но
оставшиеся в живых рассказывали, что дело не обошлось без предательства.
В начале 1944 года наши войска уже освободили наши родные места.
Мы даже получили письмо от землячки Сары Матлюк, что она вернулась в
Озаричи и дышит родным воздухом. Пока шла война, мы не решались
трогаться с места. Весной 1945 года мы еще засеялись. Работали и жили в
томительном ожидании конца войны. Хотя наша деревня была не такая уж
глухая, но телефона и радио у нас не было. Только в сельсовет и в правление
колхоза привозили газеты. Военные сводки мы узнавали, но не ежедневно.
Никто ничего не предвидел. Недалеко от нашей деревни, километрах в шести
был расположен эвакуированный завод. В то время все заводы работали на
военные нужды. Деревенская молодежь, которая еще не подросла для фронта,
работала на этом заводе. От них мы узнавали фронтовые новости.

Было это ранним утром 9 мая 1945 года. Рабочие завода в 6 часов утра
ушли на работу. Не прошло и часа, как в деревне поднялся крик. Со всех
дворов сбегались люди. Я еще спала, когда прибежала моя мама и сказала, что
вернулись девчата с завода. Их отпустили по случаю дня Победы. Не знаю,
почему я так поступила, но я повернулась на другой бок и весь день
проплакала. Не вышла из дому, когда вся деревня веселилась, все пели и
плясали, радовались и плакали. Дождались светлого радостного праздника, но
не все. За время войны все – и взрослые и дети – прошли суровое испытание,
закалилась, научились преодолевать трудности, которых ох как еще много
было впереди! Жизнь мирную надо было начинать сначала. Пока шла война,
уже свыклись с обстановкой и существовали кто как может. Теперь стали
думать о возвращении, о мирной жизни, о новых трудностях.

Продолжение следует

Опубликовано 15.11.2019  00:55

Поиск родственников. Обращение Давида Агранова

Заранее благодарю за ответ всех, кто имеет информацию об отце моей жены Раи. К сожалению, имеющаяся на сегодня информация о нем довольно скудная. Давид Аронович Фридман родился 15 ноября 1911 в деревне Горочичи Калинковичского района, Гомельской обл. Отец его Аарон Фридман. Мать Кейла (Кейтл). Его братья Марк, Григорий, Рафаил и сестра Берта.
Занятие –  вероятнее всего сельское хозяйство.
С уважением,
д-р Давид Агранов, патентовед
Алоней Аба, Израиль
Информацию присылать на адрес сайта: amigosh4@gmail.com
Опубликовано 15.06.2019  23:39

Наум Рошаль. День Победы. Из моих воспоминаний

От редактора belisrael.info. Публикую полученное письмо.

Арон, дорогой, здравствуй!

Получил твоё пасхальное поздравление, большое спасибо, рад, что помнишь нас.

Подходит 9 мая, самый дорогой для нас праздник со слезами на глазах.

Сердечно поздравляю тебя, дорогих Калинковичан, всех, кто читает твой сайт с  

74 годовщиной ПОБЕДЫ.

Война круто прошла по Родине, неисчислимые потери принесла она нашему народу. Большая фамилия Рошалей, Ландо и Голубицких потеряли на этой войне своих сыновей.

Не буду перечислять. С войны вернулся я и мой отец.

Арон, я вместе с моим поздравлением отправляю небольшой рассказ, где я встретил день ПОБЕДЫ. (Это рассказ из первой части моих воспоминаний).

Вместе с рассказом отправляю дополнительно два отдельных рассказа о Семёне Голубицком и у меня был двоюродный брат Наум Бакман.

Такая их судьба сложилась на войне.

Желаем Всем счастья, успехов и здоровья.

Пусть для нас всех будет мир и надежда на лучшую спокойную жизнь.

Твой сайт читаю. Мне всё нравится.

Наум, мои дети, внуки и правнуки.

 Вашингтон             5 мая 2019 года

 ___________________________________________________________________________________________________

Берлин.

9-й механизированный корпус в районе станции Шарлоттенбург соединился с войсками ПЕРВОГО БЕЛОРУССКОГО фронта.

Этот день стал для солдат двух фронтов счастливым днём и большим праздником. Воины двух фронтов понимали, что приближается конец самой кровопролитной войны, еще день-второй и Берлин падёт.

Остались считаные дни до Победы. Днём экипажи взвода оказались вместе и находились недалеко от Рейхстага. На улице стало тихо, прекратилась стрельба. Кто-то громко прокричал:

– Белорусы овладели Рейхстагом!

Закончилась Берлинская операция полным разгромом её гарнизона. Командир роты собрал взвода, так как все они находились в штурмовых группах. Рота прибыла к месту сбора полка. От радости Победы солдаты пели, плясали до глубокой ночи. До 4-го мая полк находился в поверженном Берлине. От Советской и, особенно, от американской авиации, от тяжелых уличных боёв город пострадал. Он смотрелся разрушенным и страшным. Повсеместно горели дома, стоял едкий дым и смрад. По улицам ходить и ездить стало опасно. Рушились стены домов, блокировались улицы. Но всё же при такой ситуации в городе начали показываться берлинцы. Они выглядели подавленными, видно, что за последние месяцы они сполна глотнули участь войны. При встрече с Советскими солдатами они неизменно кричали: “Гитлер капут”. Этим они демонстрировали своё отношение к существовавшему режиму. Жителям Берлина полковые кухни организовывали обеды. Пока стояли в городе, экипажи приводили в порядок себя. Главное, чувствовался конец войны. Ждали официального сообщения. За образцовое выполнение заданий командования, за проявленное мужество личного состава полка в Берлинской операции 1719 ЗАП награжден третьим орденом. На этот раз Знамя полка украсил орден Богдана Хмельницкого второй степени.

ПОБЕДА

Находясь в центре Берлина, вечером 3 мая 1945 года офицеров полка вызвали в штаб. Через 30 минут из совещания вернулся командир. Он собрал взвод и объявил, что 3-я танковая армия получила новую боевую задачу. В Чехословакии в городе Праге вспыхнуло народное восстание. На улицах возводились баррикады. Шли неравные кровопролитные бои. Восставшие пражане захватили радиостанцию и много других важных объектов. Немцы начали бомбить город.

Чешские повстанцы обратились к Советской Армии и попросили помощь. Совершив 150 км. марш, к утру 5 мая армия сосредоточилась в районе Дрездена. Взвод передали в танковую бригаду. По пути к месту сосредоточения танки и взвод М-17 вступали в бои с мелкими разрозненными группами немецких подразделений. Ночью 6-го мая взвод занял огневые позиции на берегу реки Эльбы, недалеко от города Ризы. 7-го мая утром после артиллерийской подготовки танки на большой скорости устремились на оборону противника. Вместе с танками в этом сражении участвовал взвод М-17. От такого стремительного натиска немцы спешно стали оставлять свои позиции и отходить. Кто был поумнее и решил сохранить себе жизнь, сдались в плен. Кто еще мечтал о реванше, отправились на тот свет заранее. Трудный, дождливый день выдался 7-го мая. Дороги стали вязкими и труднопроходимыми. Случалось так, что бронетранспортёрам помогали выбраться из глубокой колеи танки. В середине дня 7-го мая взвод находился в 69-ой мех. бригаде, которой поставлена задача идти на Прагу. Ночью бригада подошла к перевалу, который немцы заблокировали. Большого труда потребовалось танкистам расчистить его от всевозможных завалов.

Местами немецкие подразделения, засевшие в горах, оказывали сопротивление. Вражеская авиация появлялась редко и то на больших высотах. Как-то Саша Порываев, сидя в турели установки, обращаясь ко мне, сказал:

– Отлетались стервятники, идут на такой высоте, что их нашими пулемётами не достанешь. Хорошо, что есть работа бить этих гадов на земле.

Так мы это с большим удовольствием и делаем, – ответил я.

Колонна, в которой находился взвод, двигалась по узкой горной дороге с крутыми поворотами и со страшными обрывами. Иногда движение останавливалось. Слышался бой впереди или позади колонны. Часто на дороге противник устраивал всевозможные сооружения или, так называемые, ловушки для танков и другой боевой техники. Больше всего опасались артиллерийских обстрелов противника, так как танки и другая техника на такой узкой дороге маневрировать не могли. Боевой расчёт экипажа не на одно мгновение не оставлял боевые места. В ночь с 8 на 9 мая бригада находилась недалеко от столицы Чехословакии города Праги.

Колонна двигалась по лесисто-горной местности. Стояла тёмная тихая ночь. Как-то чувствовалось, что дорога в горах заметно улучшилась, стала ровнее, местность просторнее, а Рудные горы – позади. Колонна стала двигаться еще медленнее и остановилась. В горах майская ночь оказалась холодной. Командир экипажа разрешил поочерёдно нам отдохнуть. Я и Саша легли около турели на брезент и дремали. Командир машины и механик – водитель находились в кабине бронетранспортёра. Левый заряжающий сидел около установки на бензобаке и нёс службу. Сквозь дремоту мы услышали шум, топот ног, разговоры и какие-то радостные крики. Как по тревоге, мы вскочили, заняли свои боевые места на установке. Женя Брусникин спросил бегущих солдат:

– Что случилось? Куда бежите?

– Спешим к радиостанции. Давайте с нами.

По голосам бегущих экипаж понял: что-то произошло хорошее. Я соскочил с бронетранспортёра и вместе с Брусникиным ускоренным шагом направились к стоявшей в колонне штабной радиостанции. Около неё собралось много солдат, сержантов и офицеров, а воины всё подходили. По радиостанции передавалось важное правительственное сообщение. Гитлеровская Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции. Это была для воинов, для всего нашего исстрадавшегося народа, радостная весть о долгожданной Великой Победе. Я и Брусникин стояли далеко и не могли расслышать слова, которые звучали в репродукторе радиостанции. Мое сердце тревожно билось в груди. Вдруг рядом с радиостанцией раздалось несколько пистолетных выстрелов и громкий выкрик:

– ПОБЕДА!

Одновременно все стоявшие у радиостанции начали, как по команде, скандировать: – УРА, ПОБЕДА!

Радость победы переполняла сердца воинов. В колонне стихийно началась стрельба. Когда я подбежал к установке, Саша развернул турель вправо, не зная, что случилось, ждал команды. Подбежал Брусникин и радостным голосом скомандовал:

– САША! ОГОНЬ!

Как все, Саша стрелял в сторону гор, а я, стоя сзади, обнимал его и кричал:

– Саша, ПОБЕДА! Стреляй, не жалей патронов в честь нашей ПОБЕДЫ.

Вдоль колонны бежали офицеры и кричали:

– Прекратить огонь!

Но это оказалось не так просто, так как все были горды и радовались долгожданной Победе. Стрельба стала затихать. Наступила тишина, но никто уснуть не мог. Ребята мечтали о скором возвращении домой, о встрече с родными и близкими. Воинов в эту холодную майскую ночь согревала радость Великой Победы и скорого возвращения на Родину. На рассвете колонна возобновила движение на Прагу.

Из моих воспоминаний.  Часть Первая.  Май 1999 год.

Наум Рошаль

***

 

О НАУМЕ БАКМАНЕ

В конце августа 1944 года я ехал на фронт. У меня произошла случайная встреча с мамой, когда я проезжал станцию Калинковичи.

Эшелон на этой станции простоял 18 часов. Мама рассказала о племяннике, или о моём двоюродном брате.

Наум Фроимович Бакман родился в 1923 году в рабочем посёлке Капцевичи, Петриковского района, Полесской области в Белоруссии.

Ныне это Гомельская область. У него сложилось трудное детство.  Жил он со своей мамой на окраине рабочего посёлка в очень маленьком старом домике. Молодым умер его отец, а мать не смогла пережить смерть мужа и сошла с ума. Сёстры его отца, как могли, заботились и помогали Науму. Но перед началом войны они жили в разных городках или посёлках.

Война, как и для всех, в его жизнь внесла еще больше сложностей и страданий. В 1941 году немцы захватили рабочий посёлок. Мать Наума, как и многих жителей – евреев, расстреляли. Он каким-то образом в последний момент сумел выбраться из посёлка, и ему удалось добраться в Среднюю Азию. Зимой 1942 года его призвали в армию. О его существовании никто из родных не знал.

Летом 1944 года неожиданно для всех в дом, где жили сёстры: Соня, Броня и Геня (они только вернулись из эвакуации), зашел Наум с офицером. Это была неожиданная и желанная встреча. А главное, сёстры радовались, что нашелся племянник. Они спросили его:

– Куда ты едешь?

– Еду в госпиталь, был ранен под Сталинградом, лежал в госпитале и снова направляют на лечение.

Сёстры покормили Наума и офицера, и стали расспрашивать о его жизни. Наум своим родным рассказал тяжелую трагическую историю, которая с ним произошла в битве под Сталинградом.

Немцы рвались к Сталинграду, Наум, как и все воины, честно выполнил свой воинский долг. Войска фронта стояли насмерть, но немцы упорно продвигались к городу. В одном из боев Наума тяжело ранило, и он не смог вместе со своим подразделением отойти от удерживаемых ими позиций. Его подобрали немцы. Он лежал в каком-то госпитале, где содержались раненые Советские воины. Когда он стал выздоравливать, кто-то, по-видимому, на него донёс, что он еврей, или в госпитале догадались по другому признаку.

Его срочно от всех изолировали, и он понял, что его судьба решена. В один из дней ему приказали взять лопату, которую заранее приготовили, и она стояла на выходе, где его содержали. Немецкий солдат, который его конвоировал, приказал ему идти вперёд. Они прошли дальше от госпиталя. Немец остановил Наума и приказал рыть могилу. Он копал яму, а тот всё подгонял его. Конвоир уселся рядом с ямой и в момент, когда он полез в карман за сигаретой, Наум изо всех сил ударил лопатой по его голове. Не раздумывая, он спихнул немца в яму, забрал автомат и долгое время пробирался из окружения к своим. Ему это удалось. Когда он, изможденный, вышел в расположение своих войск, его положили в госпиталь, где он прошел курс лечения. По выздоровлению его направили в артиллерийскую часть. Сёстры спросили Наума, в какой госпиталь он едет. Он улыбнулся и сказал:

– Я не хотел Вас расстраивать. Теперь я здоров и еду снова на фронт. Мы спешим к нашему эшелону. К вам я зашел со своим командиром. Буду писать письма, наконец, мы все нашлись.

– До свидания, рад, что всех вас повидал. 

Так закончилась эта случайная последняя встреча. Обещанных писем сёстры не дождались. Он погиб в бою в 1944 году при освобождении Румынии.

Из моих воспоминаний.

Наум Романович Рошаль

Roсkville. 15 августа 2004 года.

Участник Великой Отечественной войны.

***

ГОЛУБИЦКИЙ ЛЕВ МОИСЕЕВИЧ (1924  –  1944)

 

Каким он парнем был! Мой старший брат Лёва родился 17 мая 1924 года в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Он был блондин, у него были очень красивые кучерявые волосы. Он очень любил цветы, он их сам сажал и сам за ними ухаживал. Он так же любил цыплят и хорошо за ними ухаживал. Однажды курица со своими цыплятами проходила мимо надворного туалета, и несколько цыплят упало в туалетную яму. Лёва их вытащил, отмыл и выходил. 

Наша семья эвакуировалась в начале Великой Отечественной войны в Чкаловскую область, село Краснохолм. Там он работал в колхозе. 4 ноября 1942 года его призвали в Армию. 

Я помню, как мы его провожали. Село Краснохолм находилось от г. Чкалова на расстоянии 75 км. Железной дороги там не было. Тогда уже лежал снег. Новобранцы уезжали на лошадях, запряженных в сани.

С Лёвой вместе уходил в Армию его товарищ Цырлин Давид. Мы с ними попрощались, а как тронулись сани, раздались душераздирающие крики-причитания матерей, жен, сестёр.

До сих пор я вижу удаляющиеся от нас сани, на которых во весь рост стояли Лёва, Давид и другие новобранцы из Краснохолма и махали нам руками, а мы кричали и плакали им вслед. Лёва сразу попал в действующую армию, часто писал нам письма.

У меня сохранилось его последнее письмо от 3О марта 1944 года. Наша Родина Беларусь уже была освобождена, он с боями проходил по этим местам на Запад и писал, что немцы всё подвергли разрушению, всё горело при отступлении.

Мы вернулись на Родину в конце лета 1944 года в г. Калинковичи. Здесь мы уже не получили от Лёвы ни одного письма. Мама всегда плакала и говорила, что нам не надо было уезжать из Краснохолма. В тот дом, в котором мы там жили, все мужчины    вернулись с войны. Лёва погиб 26 октября 1944 года на Лютежском плацдарме в Польше на Первом Белорусском фронте. Он похоронен на полковом кладбище севера- восточнее населённого пункта Избица, южной дороги – Болеславово, Польша.

Нам никому не удалось побывать на его могиле, может быть кому-нибудь из родных когда-нибудь удастся побывать там и положить цветы, которые он очень любил.

Первое извещение о гибели Лёвы прибыло в Калинковичский военкомат. Мы с папой его получили и не показали маме, скрыли от неё. Нам было очень тяжело. Мы не могли открыто выплакать наше горе. Я помню, что я пошла за дальний сарай и рыдала, чтобы никто не слышал. Второе извещение попало прямо маме в руки. С тех пор у мамы заболело сердце, у неё начались очень тяжелые приступы стенокардии с последующим инфарктом.

Мать сыночка не забывала никогда. Его портрет всегда висел над её кроватью. Имена моих братьев Лёвы и Сёмы, ушедших из жизни, высечены на памятнике моей маме.

Лёвин товарищ Давид остался жив, вернулся домой, имел семью, жил в Курске. Сейчас и он уже ушел из жизни.

 

Из воспоминаний о моём брате.

Миля Рошаль.

5 августа 2004 года.

(Миля Моисеевна Рошаль – Голубицкая умерла 26 декабря 2016 года)

***

ГОЛУБИЦКИЙ СЕМЁН МОИСЕЕВИЧ (1925 –26.06.1993)

Я хочу рассказать о военном случае, который произошел с моим другом детства, братом моей жены.

Голубицкий Семён Моисеевич родился 25 октября 1925 года в Полесской области, в деревне Селютичи Петриковского района, в Белоруссии. Детство, школьные довоенные годы прошли, как у всех детей рабочего посёлка Капцевичи.

Перед самой войной семья Голубицких переехала в город Петриков.

                 Семья Голубицких. Мила, Лёва, Клара, Семён, Моисей, Гриша

В начале июля 1941 года, когда немецкие войска подходили к городу, глава семьи Моисей Семёнович сумел в последний момент вывести свою большую семью в составе шести человек (три сына и дочь).

Дорога к спасению оказалась долгой и трудной. Надежда была на лошадь, запряженную в телегу. Без вещей, продуктов на скорую руку, они оставили город. Более месяца под частыми бомбёжками и обстрелами, голодными они добирались до города Курска.

В Курске глава семьи сдал лошадь и повозку военному коменданту вокзала. Семье помогли разместиться в товарном вагоне эшелона, который шел в восточные районы страны. Так семья оказалась в Чкаловской области в селе Краснохолм, что в 75 км. от города Чкалова. Там войны не было, но жили, как и все – трудно.

Старшие сыновья Лёва и Семён работали в колхозе. 4-го ноября 1942 года старшего сына призвали в армию. Семёна призвали зимой 1943 года. В течение 3-4 месяцев семья отправила своих сыновей защищать Родину.

Семён прошел в одном из военных лагерей ускоренную подготовку солдата – стрелка. В составе маршевой роты он прибыл на Воронежский фронт. Вскоре, на участке в районе Курска развернулось самое крупное сражение. В одной из атак Семён получил тяжелое пулевое ранение в брюшную полость. Пуля повредила часть кишечника и вышла через бедро. Раненых воинов давно, подобрали и отправили в медсанбаты. В этом районе, где шел бой, работала похоронная команда. Погибших воинов свозили к вырытой братской могиле. Перед захоронением их осматривали на предмет наличия документов, боевых наград и возможно других бумаг, ценностей для установления личности погибшего.

Когда солдат похоронной команды осматривал Семёна, он заметил признаки жизни, едва уловимое дыхание. Его срочно доставили в госпиталь, дважды оперировали, удалили часть кишечника.

Семен потерял много крови. Длительное время лежал в госпитале, стал поправляться, молодость рвалась к жизни. Он просто воскрес.

Из госпиталя попал в роту сопровождения. Сопровождал эшелоны с техникой, боеприпасами на фронт. С окончанием войны Семена демобилизовали. В Калинковичах он работал, затем, когда окреп, учился в городе Бобруйске в техникуме, закончил, и там же остался работать. В местной газете работал внештатным фотокорреспондентом. Женился. Создал семью.

Рано у Семена умерла жена. Сыновья Феликс и Леонид и дочь Ирина Еленская эмигрировали в США. Вторая дочь Алла Аронова со своей семьёй уехала в Израиль. В Бобруйске у него был небольшой бизнес. Ему не хотелось его оставлять.

У Семена были проблемы со здоровьем. Он перенёс инфаркт, похудел, жил один. Дети его звали к себе, но он свой отъезд к дочери в Израиль откладывал на позже.

26 июня 1993 года, возвращаясь с работы домой, около дома упал.

Скорая помощь прибыла, но ей только осталось констатировать смерть. Так внезапно оборвалась жизнь мужественного солдата войны, награжденного орденом “Славы третьей степени”, прекрасного человека, хорошего сына, любящего отца, друга.

Рассказ подготовил

Наум Романович Рошаль.

Rockville.  18 августа 2004 года.

                                                Наум Рошаль, 1946 г. Здесь мне 20 лет

                 Австрия, 23 марта 1946. Со своим другом Александром Порываевым   

Калинковичи.

У памятника танка Т-34.

9 мая 1985 года на 40-летие Победы в Великой

Отечественной войне

к нам в гости из Башкирии приезжал мой боевой товарищ

Александр Дмитриевич Порываев.

Наша дружба началась в июне 1944 года.

Мы воевали в одном экипаже. Все годы после войны переписывались.

9 мая 2012 года я позвонил ему, мы друг друга поздравили с

праздником ПОБЕДЫ, поговорили, а на второй день 10 мая он умер.

Опубликовано 06.05.2019  23:53          

 

Холокост в Калинковичском р-не. д. Кощичи

Фото страниц из книги “Неизвестные соседи”,  где есть и проект Калинковичско-Мозырского военно-исторического клуба “Поиск” со школьниками мозырской школы 16.

Прислал Евгений Сергиенко

Опубликовано 02.09.2018  21:28

 

Феликс Гузман о послевоенных Калинковичах и своих предках

Вскоре после того, как на сайте был опубликован рассказ Якова Горелика, на него

откликнулся живущий в Могилеве Феликс Гузман.

В завязавшейся со мной переписке он написал:

– В год вашего рождения (1951) я учился во втором классе, а мой дед, сапожник Гузман Израиль (Исроэл) Симонович, дома шил сапоги, в первую очередь городскому начальству, а поскольку числился как кустарь-одиночка, то пенсию так и не заслужил. Жил по ул. Кирова, дом 3. А мы жили по ул. Аллея Маркса там, где заканчивалась ул. Кирова и располагался ветеринарный городок – ветлечебница, лаборатория, зооветснаб. Жили в деревянном четырехквартирном доме. Родители, ветеринарные врачи, работали в лаборатории. В 1952 году одним приказом были уволены три еврея, руководители лабораторий в Минске, Бобруйске и Калинковичах. Однако уже в марте 1953 года после известных событий отцу предложили аналогичную работу, но в Могилевской области, куда мы и переехали, а в Калинковичи наведывались по мере возможности. Там похоронены дед, бабушка на старом еврейском кладбище, но в этом году я уже не смог там побывать, здоровье подводит. 

Здесь вспоминается И. Гузман. Не дед ли?  

Ф.Г. – По возрасту подходит, но не уверен, что это мой дед, он всего лишь раз мне рассказывал, что во время революции небезызвестный Булак-Балахович что-то от него требовал и тыкал в грудь пистолетом, грозясь застрелить, но почему-то смилостивился и оставил деда в живых. О других эпизодах того времени он ничего не рассказывал.

– А как фамилии руководителей-евреев?

Ф.Г. – Директор республиканской ветлаборатории Фишелевич, директор Бобруйской областной ветлаборатории Лиокумович, кажется, Борис Абрамович, точно не помню, директор Полесской областной ветлаборатории Гузман Зусь (Зуша) Израильевич.

Если интересно о Калинковичах, рекомендую книгу Михаила Агурского Пепел Клааса“, изд. в Иерусалиме (1996), издатель Вера Агурская. В этой книге в двух или трех местах упоминание о Калинковичах, а также некоторая информация, что представлял собой мой дед по отцу… Он даже к автору приезжал в Москву, с ним общался – дед мой глубоко верующий человек был, он один молился у нас… После него остались тфиллин. Он и руки заматывал, и праздники соблюдал, хоть жили они бедно, но помню, что на Пасху отдельно посуда была… 

У меня оставалось несколько толстых книжек, издания Варшавы, Вильны. Я отдал все эти атрибуты зятю, когда тот приезжал ко мне из Израиля. Талес у меня был полосатый, халат новенький от деда остался, еще что-то… Книжки тысяча восемьсот какого-то года, вышивка, это всё было в коробочке… Я отдал в Израиль, просто у меня здесь движения никакого – уйду, и всё это сгорит.

Бабушка по матери жила в Могилеве – это дом возле школы старый двухэтажный, где сейчас «Габрово». Мать по паспорту Соня Самуиловна Сагал, фамилию она не меняла, а по метрике она была Хайсора (в обиходе – Софья Самуиловна). У бабушки по материнской линии двойное имя Рахиль-Лея Суренкина.

Я родился 6 ноября 1941 года в Акмолинске в эвакуации.  У матери трое детей, я старший.

Мать в эвакуацию двигалась на служебной машине, с имуществом лаборатории, ее эвакуировали официально. Остались бумаги, я половину уничтожил, что она имущество передавала, и потом ее определили на работу. У нее воинское звание было… «Шпала», кажется, капитан ветеринарной службы, она должна была быть призвана. Она и сейчас есть, эта служба. Мать эвакуировали туда, поскольку она была в «положении». И 6 ноября я там родился. А отец был тоже, вместе… Его определили на работу в Акмолинске, он был директором межрайонной лаборатории, а мать врачом там работала.

Родители познакомились на работе. Его прислали в Могилёв, она Витебский институт закончила, приехала на работу, а отец 1912 г. рождения. Ленинградский ветинститут закончил. Как туда попал? Тогда были 30-е годы. Он был бригадиром в колхозе рядом с Калинковичами, там местечко было… Ладыжин (еврейский колхоз – А.Ш.). А потом закончил рабфак, а поскольку он был сын бедняка, то ему были все дороги открыты. Он в Ленинград поехал, голод же был тогда… Работал там где-то и, по его словам, «Я институт выбирал, пришёл – что мне ближе было». Ветинститут окончить ему сразу не дали, он сидел 9 месяцев в «Крестах», справочка у меня есть, что он освобожден…

Точно не помню, в каком году его взяли, где-то 1937-й – 38-й, был он тогда уже студентом. Есть бумага, что его освободили в связи с отсутствием преступления. Проломили ему там черепушку, били… Там их несколько человек посадили…

Готовили вроде «покушения» на Сталина. Потом, говорит… ну он особо не делился и не хотел рассказывать, но так, вскользь, я понял, что били… Двое или трое, кто подписали бумажки, признались – тех расстреляли, а их, человек четыре или пять, там что-то сменилось, выпустили всех. И он окончил институт, приехал в Калинковичи – и там ещё некто Зелёнко был с ним второй, тоже ветврач.

В Калинковичи приехал перед самой войной, где-то в конце 40-го – начале 41-го. И там у них свадьба была в 1940 году… война началась, были официально эвакуированы в Акмолинск, а потом туда пришла бумага, когда освободили Белоруссию, телеграмма. Тогда был народный комиссариат – земледелия, по-моему – «откомандировать врачей Гузмана и Сагал обратно в распоряжение наркомзема БССР». Это уже в 44-м или 45-м. Они вернулись, и их направили на работу в Калинковичи. Отец был директором областной Полесской (тогда была Полесская область) лаборатории, мать там работала ветврачом. Вот такая история про родителей.

Отец с друзьями, 1939

Отец с младшим братом возле ветлечебницы, конец 1940-х

Отец с профессором Гусевым, Калинковичи, 1952

У отца семья огромная была, большая. Вот дед был Гузман Израиль Сименович, 1878 года, умер в 1971-м. А мать была Бадана Зусьевна – болела-болела бабушка и в 1953-м умерла. Она 1886 года рождения.

 

 

 

Отец с дедом, Калинковичи, 1950-е

 

Калинковичи, 1950-е

Калинковичи, 1950-60-е

Я с братом, Калинковичи, конец 1940-х

Дора Гузман с детьми, Калинковичи, 1950

А детей у них вон сколько было… Десять. Одна, по-моему, была приемная. Еще сейчас жива Дора Израилевна 1925 года, живет в Денвере, в Америке.

Фима и Дора Левченко

Мы с ней по скайпу общаемся. У нее дочка и зять, внуки, в общем семья большая. В 91 год ей плохо стало, и она сказала: «Всё, не хочу жить, устала…» Перестала есть дня на два, потом дочка вызвала скорую помощь. Дору в больницу положили, и она встала на ноги, сейчас ведет себя нормально, разговаривает… А остальные братья и сёстры все уже умерли.

Двоюродные сестры, Калинковичи, 1950-е

Геня Израилевна, медсестра, прошла блокаду. Она и Сима, две сестры, жили в Ленинграде. У нее муж тоже был офицер, погиб под Ленинградом, а ее дочка Соня сейчас живет в Дрездене, в Германии, с мужем – и там же дочка у нее и внучка Таня, они сбежали из Ленинграда, уехали. Вот две тёти пережили блокаду, обе уже умерли. Самая старшая сестра Мира была учительницей, жила в Вильнюсе. Сын ее, Лиокумович Вилен Борисович, доктор-хирург, работал в Калининграде, был зав. торакальным отделением хирургии в областной больнице. Я приезжал к нему, общался… Жена осталась там, дети… У него две жены было, с одной он развелся, и две дочки. Одна где-то в Ленинграде, врач, я знаю точно, а вторая – не знаю, где сейчас, связи потерялись. Роза… В Казани ее сын жив, и внуки живы, дочка умерла.

Конь из ветлечебницы с детьми, Калинковичи, примерно 1953 год

Она сама уже, конечно, тоже умерла, ее муж – Френкель – майор, военный строитель, железные дороги строил… В Казани они жили. Он умер уже, а сын его Семён, мой ровесник (на 20 дней моложе) живет. И жена у него есть, и дочка, и внуки там. Ошер погиб в 1941 году на фронте. Дочка его, моя ровесница Мира, живёт в Нью-Йорке сейчас. Тоже иногда по скайпу общаемся. У нее две дочки, она после войны немного в Калинковичах жила с матерью, а потом они уехали в Ташкент. Там она работала учительницей, и когда распался Союз, там жить стало невозможно. Но муж где-то мастером на заводе работал, не хотел уезжать. Она очень настаивала: «Поехали, поехали…» Тогда надо было ехать в Москву визу оформлять. Он умер в поезде по дороге, и она одна уехала в Штаты. Дочери замужние тоже уехали, где-то в Америке живут. Она с внуком живёт в Нью-Йорке, иногда разговариваем… Кто живой – понемножку общаюсь. Эстер – похоронена в Калинковичах, она 1920 г. р., в 1948 г. умерла. С бабушкой рядом в Калинковичах похоронена, там две могилы. Сима, которая пережила блокаду, в Израиле умерла.

Все дети, кто не погиб, получили образование. Почему я отношусь положительно к этой советской власти – хоть она дала им возможность, потому что до нее жили очень бедно… Рассказывал отец мой: дед шил сапоги, а они все босые ходили. Ну, семья большая, жили в голоде. А бабушка осенью ходила картошку копать. Как работали? «Она брала нас с собой, маленьких детей, потому что там, где копали картошку, разрешали печь и есть, сколько хочешь. Вот мы костер разложим – и картошку едим». А вечером, говорит, заработок был такой: сколько понесешь. И вот эти женщины, которые работали, на плечи кош такой – как понести, чтоб до дому принести. А там голодные ждали… То есть жили в бедноте. А после войны, я помню, дед шил сапоги… Хромовые – всё начальство, предрайисполкома, начальник милиции, все у него шили сапоги. И отец шил – руки были золотые. А в магазине купить ничего  нельзя было. Отец шил, несмотря на то, что ветврач. У меня и сейчас стоят в сарае тумбочки, столики… И столяр, и плотник – всё руками своими делал, это было в крови.

Коммунистом был, пожалуй, только я один. Дед же был очень верующим. Бабушка болела ревматизмом, и я уже с малых лет помню, что она была малоподвижная, и дед лечил ее… Лекарства, травы, муравьев приносил, она сильно болела. А дед крепенький был.

Религиозность от деда детям не передалась, он один был такой в семье. Даже второй дед был, который из Могилёва, был вполне светским человеком. У деда всегда были свечи… Я часто приходил, не помню точно, по субботам или нет, но свечки у него горели дома. Несколько подсвечников стояло – не серебряные, а из светлого металла… Стояли и медные в разных комнатах.

На Пасху садились, дед прятал несколько листов мацы под подушку, а мы, дети, бегали, кто вытащит – он тому давал поощрение, рубль, например… Но не заставлял никого. Но на Пасху хлеба дома не было. Кастрюльки, чугуночки или сковородки – всё из дома выносилось. Правда, дед с бабушкой жили отдельно, в Калинковичах. У них был свой дом, он и сейчас есть.

Родительский дом по Кирова, 3

И тетка до отъезда в Америку жила в этом доме, потом она этот дом продала местному небольшому начальнику, он там обещал за могилами смотреть… Правда, я приезжал и заметил, что не очень там смотрят. Дом обложил кирпичом, пристроил к нему магазин.

Я помню, что всегда выпечка была традиционно на праздники? И бабушка пекла, и мать моя пекла. У меня и эта, бабушка, могилевская, была кулинар, руки золотые, она пекла, всё, что хочешь, на праздники, она сотворяла.

Еще какой-то праздник был, давали деньги детям, перед Новым годом, небольшие, но давали (очевидно, Ханука – belisrael.info). Говорили в семье на идише всё время. Песни дедушка не пел. Отец же любил петь песни, танцевать, он весёлый был. Пел еврейские песни… Его же за песню и посадили.

После войны как было: приходят дети, «у меня убили, у меня с орденами», а мой отец не воевал. Естественно, у меня вопросы: батька, а почему ты не воевал? Я, конечно, рад, что он живой… Ну, он рассказал мне кратко, что сидел, и голову проломили, и показывает: вот, белый билет был. Диагноз отца мне неизвестен. В билете написано: старший лейтенант запаса, но билет белый, а так красный билет выдавали военнообязанным… То есть он не призывался. А работать он работал… Представляете, кто такой ветврач, особенно в те времена? У нас же было море болезней, скот болел, начиная от сибирской язвы, ящур, бруцеллез, туберкулез, а от этого скота надо было получать молоко и мясо, чтобы людей не заразить. Поэтому специальность эта тогда очень высоко ценилась, мало тогда было этих специалистов… А в 1952 году трех директоров лабораторий, Полесской, Бобруйской и республиканской (в Минске была белорусская) – Гузмана, Лиокумовича и Фишелевича – одним приказом освободили. Приехал из Минска чиновник: «Зусь, извини, команда из Москвы». Не объявляли, что он преступник – освободили с работы, и всё. И он поехал тогда один в Могилев, а мать работала там же в той Полесской лаборатории, нового директора назначили, женщину какую-то. Мы жили и учились там, в Калинковичах, это 52-й год. А он приехал, у тещи своей жил тут. И в лечебнице ему дали тут, в Могилеве, работу, он работал рядовым ветврачом. В марте 53-го года умер Сталин. Сразу после этого, буквально в течение двух недель его вызвали в Минск и предложили работу в Климовичах, опять директором межрайонной лаборатории. И дали сразу огромный кирпичный помещичий дом, пять или шесть комнат, и матери работу, всё, езжай туда. Но мы доучились, пятый класс надо было закончить, а в 53-м году мы переехали в Климовичи Могилевской области, и там они работали… Я тогда уже в институт поступил.

Родственники в Израиле – моя дочь и внуки. Был дядя и двоюродные брат и сестра, к сожалению, их уже нет.

Для belisrael.info Феликс Гузман, Могилев, март-июнь 2017

Опубликовано 26.06.2017  02:33

Дорогами войны / דרכי המלחמה בנאצים

 

Добавлены снимки и обновлены материалы 24.05.2017  08:33

***

Давид Фабрикант. Перешагнуть через страх

в Ветеранское движение Израиля 13.10.2015

veteran«Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву, и тысячу во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.»

Юлия Друнина

Об этом же сказал мне и участник Великой Отечественной войны Ефим Столяров. «Шансов погибнуть было достаточно. Было страшно, волосы вставали дыбом, когда ты видел невдалеке от себя эту железную махину-танк, шедшую прямо на тебя, летели снаряды, бомбы, казалось все на твою голову. Но я знал: назад не побегу!»

В школу города Харькова, где жил и учился Ефим, пришли ребята в военной форме, спросили, кто желает стать офицером. Набирали молодежь в 14-ю артиллерийскую школу, где готовили будущие офицерские кадры. Единственным из седьмого класса поднялся Столяров.

— Сынок, армия не для тебя. Ты переболел в детстве всевозможными болезнями, комиссия не допустит тебя к учебе, — сказал отец. Все же он прошел, парня приняли в военную школу. У Ефима была хорошая успеваемость, физическая подготовка. Когда он принес домой обмундирование, были слезы, вопрос: «Зачем?»

— Патриотизму меня научили отец Абрам и дядя Иосиф Пробер, — рассказывает Столяров. – Папа – участник Первой мировой войны, сражался в гренадерском полку имени фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, кавалер Георгиевского креста. В 1975 году вспомнили о нем, как участнике Гражданской войны и вручили медаль «За боевые заслуги». Два его брата погибли в гражданской войне. Мне говорили, что один из них был на стороне большевиков, другой – меньшевиков. Дядя Иосиф сбежал на фронт в 18 лет, бился с врагами в 1-й конной Буденного. У него было несколько грамот, одна из них подписана Ворошиловым, Буденным и Мининым.

Шла обычная учеба в артиллерийской школе. Но вскоре загремели взрывы, началась война с лютым врагом – гитлеровским фашизмом. Над нами летали немецкие самолеты, сбрасывали бомбы. Один из них оказался в одиночестве, возле него кружили четыре наших «кукурузника». Смотрим от «Юнкерса» отвалилось крыло, затем хвост. Летчики спасались на парашютах, одного отнесло близко к нам. Я с товарищем подбежали, схватили его, обезоружили, он был ранен. На нем Железный крест, воевал в Испании. Это было 3 августа 1941 года. Пистолет гитлеровца у меня забрал командир взвода. Части немецкого самолета были вскоре выставлены в Харькове на площади Дзержинского.

Артиллерийскую спецшколу отправили в Малиновку, возле Чугуева. Курсанты копали землю, рыли траншеи, потом на заводе разбирали пришедшие с фронта обгоревшие, неисправные танки. В конце сентября они выехали в Сталинград, затем в Куйбышев, оттуда в Актюбинск. Месяца два убирали урожай с полей.

— Я с товарищами постоянно писал рапорты об отправке на фронт, но нам все время отказывали. Сказали: «Вы будете кончать войну». Присвоили звание младших лейтенантов и выпустили нас, артиллеристов, лишь в октябре 1944 года. Отправили на 2-й Украинский фронт. Начался мой боевой путь в 680-й истребительной противотанковой Краснознаменной орденов Богдана Хмельницкого и Александра Невского дивизии. Конечно, положение на фронтах было намного лучшее, чем в предыдущие годы, но и на нашу долю хватило.

Ефим Столяров по дороге в действующую армию оказался в родном Харькове, забежал домой – ни одной живой души. Правда он знал, что отец был бойцом десантного отряда, воевал в составе бронепоезда № 75 имени лейтенанта Шмидта. Гораздо позже после окончания войны придет сообщение о награждении Абрама Столярова медалью «За боевые заслуги». Мать эвакуировалась, переехала в Актюбинск поближе к сыну.

Ефим взволнован, события тех лет наскакивают друг на друга, мешая порой точному времени действий, но мы вместе справляемся с этим потоком. — Часть находилась на границе Венгрии и Чехословакии. На нашу батарею надвигались две самоходки. Дана команда выкатить орудия. Стреляем, возле нас рвутся снаряды. Я справа от пушки. Снаряд разорвался рядом, погиб почти весь расчет. Не было и меня, если бы стоял позади орудия. Вижу один боец ранен в обе ноги, я к нему. У этого немолодого мужчины родом из Одессы было четверо дочек. В минуты отдыха каждый из нас делился рассказами о своей мирной жизни. Еще с одним солдатом оттащили его в сторону. Слышали только свист пуль.

— Товарищ лейтенант! Большое вам спасибо. Это у меня уже четвертое ранение, – произнес раненый.

— А самоходки прут. Прицелился к одной, но увидел, что машина запылала, ее подбил сосед справа. Переношу прицел на вторую, командую: «Огонь!», уничтожена с первого выстрела вместе с экипажем. В этом бою противник потерял восемь боевых машин.

Было положено, чтобы возле каждого орудия был офицер. Вышли мы на рекогностировку, командир взвода распределил нас по местам. Поступил приказ штурмовать немецкие позиции на высоте 387. «Кто поведет в атаку?», — спросил начальник разведполка майор Рябыкин.

— Товарищ майор, мне терять нечего – ни жены, ни детей, — откликнулся я. Взял автомат, кликнул клич и вперед. Еще раньше заметили двигающийся куст. Теперь по ходу атаки кинули в него гранату, за кустом оказался немецкий снайпер, лежал мертвый. Навстречу поднялась группа фашистов, наши солдаты открыли огонь, уничтожили их. Высота была взята. Командир полка велел писать рапорт для награждения меня орденом.

Боевые действия для Ефима закончились в Моравии у города Брно. От Праги отделяло их 140 километров. Ветеран показал копию наградного рапорта. В нем написано: «В настоящих боях за города Немецкое Правно, Гайдель, Брод, Злин Столяров проявил мужество и отвагу в борьбе с немецкими захватчиками. В районе Немецкое Правно тов. Столяров под сильным огнем противника, руководя взводом лично, вручную выкатил орудия на открытые позиции и в период артподготовки уничтожил: пулеметных точек -3, орудий прямой наводки – 1, НП на церкви – 1, рассеял и частично уничтожил до 20 солдат противника, чем обеспечил продвижение частей наступающей пехоты.

В бою 6.04.45 года в районе Гайдель лично руководил штурмовой группой автоматчиков при взятии высоты 387. В этом бою Столяров, действуя как пехотинец, проявил мужество и отвагу, шел на высоту первым, увлекая за собой свою группу. В результате стремительной атаки высота была взята, противник понес большие потери. В плен было взято пять солдат».

— Мы ликовали, радовались – Победа! 10 мая передислоцировались, но поломалась одна машина. Меня оставили возле нее. Прислали за мной немецкую автомашину. Еду по прямой дороге минут 15-20, натыкаюсь на какой-то поселок. Ратуша, на ней пулеметы, немецкие солдаты. Стал я разворачивать пушку, автомат наготове.. Ко мне подошли двое: офицер и второй в штатской одежде, как видно власовец. Он и говорит по русски, что знают о капитуляции, сопротивление бесполезно, немецкий гарнизон сдается в плен. Обрадовался, с сердца словно камень упал. Через некоторое время приехала наша часть во главе с полковником, я доложил. Оказывается попал на 4 Украинский фронт. Мне подсказали, где сейчас находится 2 Украинский, я вернулся к своим.

После Чехословакии нас перебрасывали с одного места в другое. Так оказались в Каменец-Подольске. Оказывается наш полк разыскивали, чтобы вручить награды за наши боевые заслуги в боях под Немецкой Правной. Я получил орден Красной Звезды. Вот мои грамоты от Главнокомандующего Советской Армии И. Сталина, одна из них за взятие города Злин (Готвальд).

Много теплых слов услышал о боевых товарищах Столярова. Четверо вместе с ним прошли и артиллерийскую школу, и бои за освобождение восточноевропейских стран от фашистской нечести. Вот они его друзья: Оттон Хомутовский – поляк, хотя в документах записан был русским, в мирное время он станет биологом, доктором наук, работал в институте Богомольца; Леонид Навальный – украинец, позже судья, член коллегии и Президиума Харьковского областного суда, сибиряк Борис (фамилию Ефим подзабыл); четвертый сам Ефим Столяров. Все они были награждены орденом Красной Звезды.

В 1948 году он демобилизовался, вернулся в свой родной город, закончил Харьковский юридический институт, трудился адвокатом в Кировограде, в управлении Министерства юстиции, в прокураторе Мордовской АССР. В 70 лет ушел на заслуженный отдых.

В Израиль Столяров приехал в 1995 году. И на родине предков остался он патриотом. Восемь лет работал добровольцем в ЦАХАЛе, 15 лет — в Битуах-Леуми, возглавляет ветеранскую организацию района Новей Шанан. Часто посещает своих подопечных, знает о них многое. Известный русско-израильский поэт Марк Луцкий посвятил славному бойцу Великой Отечественной войны Ефиму Столярову стихотворение «Курсанты».

Они успели на войну попасть,

А вот вернуться удалось немногим…»

Одним из счастливчиков стал Ефим Абрамович Столяров.

Сокол

***

Уинтон, Николас

Сэр Ни́колас Джордж Уи́нтон (англ. Sir Nicholas George Winton;19 мая 1909, Хампстед — 1 июля 2015[1], Слау) — британский филантроп, накануне Второй мировой войны организовавший спасение 669 детей (преимущественно еврейского происхождения) в возрасте от двух до семнадцати лет из оккупированной немцами Чехословакии в ходе операции, получившей впоследствии название «Чешский Киндертранспорт». Николас Уинтон находил для детей приют и организовывал их вывоз в Великобританию. Пресса Соединённого Королевства окрестила Уинтона «Британским Шиндлером»[2]. В течение 49 лет он хранил тайну спасения детей.

Благодарю профессора-математика Владимира Семеновича Пясецкого из Таллина за помощь в подготовке этого материала. Например, Ефим Столяров, был другом его родителей.

***

Некоторые ранее опубликованные материалы:

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

К 70-летию Победы (в последнее время добавлены фото калинковичских ветеранов войны: Бердичевского А.Я., Бухмана Л.И., Бурдина Л.М, Винокура А.Ф., Гендельман В,А., Гендельмана Г.А., Голода Е.И, Гомона Э.К., Гутман С.И., Зальцман Я,М., Комиссарчика М.Я, Лившица Б.М. Лившица Е.З., Штаркера Г.Б.)

Опубликовано 09.05.2017  18:55

Яков Горелик. Воспоминания об отце и не только

Хочу написать об отце, скромном человеке с нелегкой судьбой.

Мой отец, Горелик Борис Яковлевич (Берл Янкелевич) родился в ханукальные дни 1911 года (точной даты нет) в поселке Озаричи в семье ремесленника Горелика Янкеля (примерно 1882 г. р.) и Горелик Хавы (примерно 1885 г.). Отец был старшим из детей, поэтому ему пришлось приступить к труду после окончания начальной школы в Озаричах. Был у него брат Семен (1917 г.) и 2 сестры: Лиза (1913 г.) и Рива (1915 г.).

В 13 лет отец начал работать сапожником. В 1930 г. он был призван в ряды Красной Армии. После службы в 1938 г. он женился на местной девушке из Озарич, звали ее Хана, и у них родился ребенок. В 1940 г., после начала «финской кампании», он снова был призван и воевал на финском фронте, а затем, в связи с началом Великой Отечественной, был направлен в артиллерийский полк дальномерщиком орудийного расчета в составе армии Рокоссовского. За время войны был дважды ранен и получил контузию. Победу встречал в Берлине. Получил медали «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За освобождение Варшавы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и 3 другие медали. Был представлен к ордену, который так и не получил.

В 1945 г. был демобилизован и приехал в свой родной поселок Озаричи, от которого остались пепелища. Там он узнал от оставшихся в живых белорусов страшную картину о своей семье, о зверской расправе полицаев над евреями в первые дни оккупации Озарич. После чего поехал в Калинковичи и вернулся к трудовой деятельности.

В Калинковичах он познакомился с моей будущей мамой Винокур Татьяной Файвушевной, 1924 г. р., и они поженились. За несколько дней до вступления немцев в город моя мать успела эвакуироваться со всей семьей в Узбекистан, она была самая младшая из 7 детей (их было 4 брата и 3 сестры). Все братья были на фронте, один из них погиб.

Моя мать работала на военном заводе вместе со своей подругой из Ельска по фамилии Сыч. Бабушку по линии матери звали Вольфсон Хана Ёселевна (1887 г. р.), дедушка Винокур Файвуш был кузнецом. После возвращения семьи в Калинковичи в 1945 г. брат бабушки Вольфсон Михаил работал кузнецом на ул. Куйбышева (кузня находилась рядом со входом на старое еврейское кладбище – А.Ш.). Там же работали Яша Вольфсон и его отец Михул. (также Шмая Винокур, отец моего одноклассника до 8 кл. по СШ №1 СемыА.Ш.) Дедушка же в войну погиб.

Мои родители поженились в 1945 г., и в 1947 г. родилась моя старшая сестра Клавдия. После окончания института работала учительницей английского языка в сельской школе Калинковичского района, затем в городской СШ № 6. Выйдя на пенсию, переехала в Гомель, где сейчас и проживает.

Я, Яков, 1949 г. р., после службы в армии учился в Гомельском дорожно-строительном техникуме, затем в Белорусском политехническом институте, работал начальником планово-производственного отдела РСУ-55 Калинкович.

Жена, Шнитман Рая, работала экономистом в автокомбинате №2 в Мозыре. У нас внук Натан – 4 года и внучка Нэуми – 1 год. Дочь Таня закончила Тель-Авивский университет, работает программистом.

 

Был сын Саша, учился в СШ №7. Трагически погиб в июне 1989 г. в возрасте 13 лет.

Детство наше прошло на ул. Кирова, соседями были Юрий Дробница, Кушнир, Анатолий и Валентин Петрушенко, старики Палицкие, Алик Геншафт, учитель истории Иван Каленик, Михаил и Люда Березины, Роза Рутман, Валера Калинин, Кирщин.

Младшая моя сестра Фаина, 1962 г. р., живет в Ашкелоне, у нее трое детей и пять внуков.

Родители рано ушли из жизни – мать в 1982-м, а отец в 1988-м. Похоронены в Калинковичах.

Моими сотрудниками по работе в дорожной организации были: начальник Геннадий Семенович Путилин, гл. инженер Роман Михайлович Калинин, Светлана Захаренко – мастер, Анна Герко – техник, Валентина Казак – инженер, Смыкалов – техника безопасности, Ольга Сысолятина – бухгалтер, Лариса Корнеевец – секретарь, Абрам Шерайзин – мастер ДСР-10, осуществлявший совместные работы, Александр Жильский – токарь, Валера Гладких – мастер.

Один из эпизодов рассказа отца. Осенью 1941 г. на защиту Москвы были брошены миллионы солдат, среди которых были сотни тысяч евреев. В составе армии Рокоссовского в одной из частей находился отец. Эту часть немцы взяли в плен. Они были опьянены успехами, просматривали в бинокли окраины Москвы и пленных почти не охраняли. Один из фашистов подошел к отцу, поправил автомат и закричал «Юдэ!». Отец сказал, что татарин, и таким образом был спасен от немедленного расстрела. После нескольких дней плена ему и остальным бойцам удалось вырваться и присоединиться к сражавшимся неподалеку частям Красной армии.

Такова жизненная история семьи. В апреле 1991 я с семьей выехал на ПМЖ в Израиль. Сразу поселились в центре страны, в городе Кфар-Саба, где и проживаем все годы.

От редактора сайта.

Благодарю моего давнего хорошего знакомого за присланный рассказ. Я хорошо помню трагическую историю нелепой гибели его сына. В то время она была большим шоком для многих в городе. Но жизнь продолжается.

Не обязательно быть большим писателем, чтобы рассказать о прошлом, вспомнить близких, знакомых, соседей. Просьба и к другим поделиться своими воспоминаниями.

Опубликовано 09.03.2017  07:45

***

Некоторые из ранее опубликованных материалов калинковичских земляков:

Борис Комиссарчик (Гомель). Воспоминания

Наум Рошаль (Мериленд, США)

Циля Андрашникова (Нацрат – Элит, Израиль)

Откровенно о разном (ч. 2)

Продолжение. Начало Откровенно о разном (ч. 1)

Уже ничему не удивляюсь, но каждый раз поражаюсь, что происходит с людьми. Звонит хороший знакомый и поздравляет с праздником. В какой-то момент начинает хвалить, что так много делаю для всех, что его сыновья также нередко вспоминают обо мне и благодарны за то, что делал для них в те далёкие годы. А еще извиняется, что не всегда понимал меня, когда приходилось всерьёз конфликтовать с разными партийными начальничками и иметь немалые неприятности. Но как только я спрашиваю, знает ли он, чего и сколько стоит вся эта работа, находится причина, чтоб закончить разговор. Елы-палы, люди давно, чуть ли не сразу после приезда, получили государственное жилье, на хорошую жизнь хватает, дети также в полном порядке. И тут же возникает в голове мысль: «А как это он оторвёт от себя что-то?!»

Или долго ищешь, как связаться с ещё одной землячкой, имя отца которой упоминается в нескольких материалах. Никакие справочные не помогают. Вспоминаешь, кто с ней мог бы перезваниваться. Получаешь телефон, звонишь, называешь себя. Сразу вспоминает. Спрашиваешь о житье-бытье, как её сын, которого я много лет назад случайно встретил на новой тахане мерказит Тель-Авива (в здании автостанции проходили медкурсы по сдаче психометрии). Говорит, что всё в порядке, хорошо устроен в больнице. Рассказываешь о сайте и задаешь вопрос, есть ли у них компьютер. Отвечает, что нету. Просишь телефон сына, чтоб послать линк сайта. И тут же в ответ: «он так сильно занят на работе, да и дома семья, потому ему некогда будет читать…»

Люди, люди… Или из Германии получаю вопрос, а где это материал о родственниках, который давно читала, да никак не может найти. Приходится помогать. В ответ – молчание. А ещё было, в одной соцсети увидел знакомую, одно время и вовсе соседку, ныне также живущую в Германии. Написал о сайте, что там рассказывается и о семье её мужа, отправил линк, на что в ответ получил: «Примем к сведению».

***

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   

   

 

 

Недавно смотрел финал теннисного матча Кубка Дэвиса, в котором играли Хорватия и Аргентина. Если б не знал, где играли, то и не сразу разобрал бы, так много аргентинских болельщиков, в том числе знаменитый Марадона, приехали за тысячи км, чтоб поддержать своих. И аргентинцы, которые четырежды в истории проигрывали в финале, в этом матче, казалось, также готовы были сдаться, проигрывая по партиям 1:2 и по ходу 4-й 0:2. Мне жаль было смотреть на известнейшего Хуана Мартина дель Потро, который, казалось, сам хотел, чтоб скорее закончился его матч с Марином Чиличем (тот вроде бы не давал никаких шансов своему сопернику). Но уже в 3-м сете дель Потро начал совершать чудеса, а Чилич, наоборот, ошибаться, и счет в матче сравнялся. Всю решающую 5-ю партию, когда аргентинец Федерико Дельбонис играл против сербского гиганта Иво Карловича, дель Потро не было видно… Так он выложился в игре, и лишь когда Дельбонис разгромил Карловича 3:1, дель Потро выбежал на площадку. Общая победа 3:2. Сумасшедшая радость на трибунах, да и хорваты, как бы ни обидно было проигрывать у себя дома чуть ли не выигранный матч, тепло и долго аплодировали. Вообще это был 3-й подобный случай за последние 100 лет. А у нас, вместо того, чтоб поддержать и порадоваться тому, что их знакомые, а для кого-то просто земляки по прошлой жизни в Беларуси, чего-то добиваются, делают вид, что ничего не происходит.

***

Я тянул всё сам, но нашлись люди, увидевшие, что сайт является хорошей площадкой для их материалов, часть которых в других местах не были бы опубликованы, и стали их готовить и присылать. Назову некоторых: историк Владимир Кравцов из Южно-Сахалинска, журналист Филипп Улановский из Тбилиси, врач и шахматист Дмитрий Ной из Бостона, библиотечный работник Юрий Тепер из Минска, театральный режиссёр и общественная деятельница Валерия Айдина из Киева, Мария Гольцова – преподаватель и научный работник, жительница Донецка, вынужденная переселиться в  Беларусь (с февраля 2015 г. работает в Национальном техническом университете), и круг авторов расширяется. При этом взамен они ничего не требовали, но я-то знал, сколько времени вкладывается, что любая работа имеет свою цену. А разве кто-то другой не понимает? Отлично понимал каждый, но делал вид, что его это не касается, когда можно пользоваться на халяву.

Но вот совсем недавно случайно в фейсбуке на страничке Филиппа Улановского из Тбилиси заметил камешек в мой огород. «Многие предпочитают иметь мои произведения на халяву. Отдал первую часть “Носа царицы Клеопатры” (Альталена-2) в газету “Итон”; статью об евреях Грузии – на белорусско-еврейский сайт. Вообще, давно не видел денег, кроме моей мизерной пенсии...» (22.11.2016, 16:20).

Еще в 2011 г. я познакомился с Филиппом, отослал линк сайта, после чего он ответил: «Спасибо! Меня это действительно интересует как пресс-секретаря белорусского землячества в Грузии. Сам я никаким боком к Белоруссии отношения не имею, если не считать того, что мой папа освобождал Белоруссию в годы войны...» (06.06.2011).

Спустя почти 4 года я предложил написать материал для обновленного сайта, на котором появился и раздел о Грузии. Получил ответ: «Начал работать над статьей. Но получается что-то типа рассказа гида о Тбилиси и Мцхета для израильских туристов. Устроит?» 08.03.2015: «Интересно! Думаю, что потом еще что-нибудь напишу о Грузии самой. И о деятельности Союза белорусских соотечественников в Грузии “Сябры”, пресс-секретарём которого я являюсь сейчас… А также о национальных диаспорах в Грузии, ибо хорошо знаком со многими их руководителями – Валерием Сварчуком (русские), Макой Филиной (поляки), Гарри Аугстом (немцы), Гарольдом Шмальцелем (чехи), Региной Якобидзе (латыши), Камальдином Таировым (татары), Василием Каденцом (казаки), Тенгизом Гаглоевым (осетины)».

25.03.2015 материал Ф. Улановского появился здесь: Филипп Улановский. Грузия и евреи

Разговора об оплате никакого не было, но я хорошо понимаю Филиппа. Он ведь видит, что сайт существует многие годы, и не мог себе представить, что всё держится на энтузиазме. А работа, на которую он потратил 3 дня, плюс ещё день на поездки и фотографирование, несомненно заслуживала того, чтобы её не просто прочли. Пришлось мне объяснить, почему так происходит, что лишь благодаря выдержке и безразличию к финансовым потерям я не оставляю это дело. Не подаваться же в прислужники к белорусскому хозяину или нашим израильским политическим прохиндеям. Тогда бы точно было бы чем платить другим, да и свои деньги не выкладывать. В начале 2017 года мне предстоит в очередной раз оплатить продление хостинга, и это опять немалые деньги…В связи с этим хочу сказать, что даже если б у меня был лишний миллион, это не значит, что должен был бы постоянно самостоятельно нести расходы. Тем более, что это сайт никак не обо мне.

***

Итак, сайт давно вышел за рамки местечковости, и если раньше я считал, что в первую очередь его должны поддерживать и показывать пример другим мои земляки, живущие в Израиле и других странах, то сейчас это касается и каждого читающего, имеющего возможности, не обязательно большие. Жаль, что никто не обращает на это внимание. Что же касается многих моих многолетних знакомых, то до сих пор их душит жаба и зависть: как бы, не дай бог, за их счет кто-то не разбогател?!

Вместо того, чтоб порадоваться, что кто-то делает полезное дело, вкладывая всего себя, и самим хоть как-то помогать, не просто игнорируют, но еще и вредят. А потому уже перестал удивляться, как могло такое произойти, что случайно встретив знакомого или позвонив по тел. и начав говорить о сайте, узнаешь, что впервые слышит о нем, или ассоциирует его с местечковой группой в одноклассниках??!  

Все это результат того, что те многие, кто давно и хорошо знает о сайте, привыкли вести пустые разговоры в тех же самых одноклассниках, ставить Класс! ко всему, что появляется, и, согласно моде, открыв стр. в фейсбуке, практически ничем не изменили себе, лайкая все те же снимочки, хотели бы, чтоб с ними на одной волне оставались и др.

Я уже писал, кто повел себя подло. А вот еще один пример, о чем вынужден был 15.12.2013 рассказать в дополнении к материалу «Куйбышева» https://belisrael.info/?p=28 (там говорится о том, как Олег Л. присвоил вещи, переданные для Владимира Лякина). Недавно я общался по скайпу со своим давним приятелем, которого не видел с 2000 г. Рассказав ту историю, услышал в ответ ёмкое еврейское слово «шлэпер».

Наум Рошаль, которому 10 июля 2016 г. исполнилось 90 лет, однажды в письме из Америки мне написал: «Я возмущен нашими земляками, почему никто не хочет помочь?» Сам же он живет, как и любой другой пенсионер-эмигрант, но трижды переслал по 100$, да ещё и поддерживает живущую в России семью своего друга, военного однополчанина. В конце материала я укажу фамилии и других людей, оказавших помощь.

 

***

Чего я только не слышал от того, кто считал меня своим другом, с кем сидел за одной партой в 10 классе, хорошо устроенного в Израиле. Вместо помощи, рекламирования сайта, каких-то пожертвований, такое: “да брось ты это дело, оно никому не нужно“, при  этом не забывая загружать меня просьбами и многочасовыми пустыми разговорами. Особо преуспел в этом, переехав в Канаду после выхода на пенсию.

***

Я несколько сомневался, стоит ли рассказывать об ещё одном моём знакомом, даже родиче, пусть и не близком. Уж не помню, как часто я его видел после того, как в 69-м он был на обеде по случаю моих проводов в армию. В 1972-м вместе с родителями и сестрой уехал в Израиль, но где-то через год перебрался в Бельгию, а оттуда в Канаду, где и преуспел.

Помню, в начале 90-х некоторое время переписывались по обычной почте, затем в году 2003 и 2004, когда я был в Болгарии, он меня просил что-то там прозондировать и поискать для «выгодных» дел. В то время я уже наелся подобных просьб еврейских хахамов, мультимиллионеров с кипами и без, русим или исраэлим с американскими корнями, и мне только не хватало ещё одного. Потому и решил не зарабатывать себе очередную головную боль. А лет 8 назад вскоре после появления сайта мы снова некоторое время переписывались… тогда он похвалил меня за создание сайта, но не более. Переписка оборвалась, вновь начали контактировать в 2015 году, накануне 70-летия Победы. Тогда я много времени потратил на подготовку публикации о земляках, евреях-ветеранах войны, выбирая их из общего списка в более чем 1300 человек. Так появился материал «К 70-летию Победы».

Среди тех, кого я хорошо знал, но не обнаружил в списках, был и Борис Серебренников (1920–2001). Его сыну Мише, о котором, собственно, только что рассказывал, я написал и задал вопрос об отце.

17.05.2015 я получил ответ с приложением двух снимков и скана от руки ранее написанного им письма в местную газету, где Миша извинялся за ошибки, упоминал, что очень тяжело печатать на русском, поскольку за последние более чем 40 лет ему не приходилось им пользоваться в письменном виде, и рассказывал об отце, где и кем служил, какие имел награды. Заканчивалось же письмо послесловием: «Постоянно читаю вашу газету».

Поскольку я внимательно просматривал все номера районной газеты, то знаю точно, что его письмо в ней не было опубликовано. Предложил Мише, что перепечатаю текст и опубликую на сайте. С этого и возобновилось наше общение по мэйлу, хотя я почти сразу предлагал перейти на телефонное общение. Тем более, что в прежние годы некоторое время общались и в скайпе.

После того Миша начал мне присылать некие малозначимые материалы, прочитанные им в той самой газете, с пометкой для сайта. Пришлось объяснить ему, что это не более чем местная новость, слишком мелко для большинства посетителей. Вообще меня начало удивлять, что успешный человек вдруг стал читать далёкую ему газету. Я всё ждал, что он проснётся и, если уж не в живом разговоре, то по мэйлу изложит что-то дельное. Наконец-то договорились поговорить по скайпу 8 июня. И вдруг получаю:

Mne nado exat na vstrechu teper. Sorry. Zavtra ?ok. On Jun 8, 2015, at 9:56 AM

И после этого он пропал. Я выждал месяц и тогда написал: «Что-то ты поехал на встречу и пропал совсем. Хоть жив, с тобой всё в порядке? Или как остальным также все пох?»

И тут уже Мишка показал, кто он и что он. Я получил письмо, написанное от руки, в ряде мест зачёркнутое и перечёркнутое, но все-таки разобрать можно было, что он хотел сказать. Посколько писал не какой-то посторонний человек, я пропущу лишь самое начало, а остальное дословно, только исправлю некоторые орфографические ошибки.

Моя мама всегда искала справедливость, как она ее понимала, т.е. в одностороннем порядке. В этом году ей 92 года, она узнаёт меня и сестру, но спрашивает, как её мама, и знает ли папа, как нас найти. Арончик, справедливость это слово в моём понимании без логики, даже ты, как очень хороший шахматист, никак его не просчитываешь. Я не знаю причины создания твоего сайта (hobby, mitzvah или Business), поэтому не могу понять твои требования к нашим евреям. Я работаю в бывшем СССР с 89 г. Когда я приехал в первый раз обратно, я уже имел компанию в 40 чел. Я уже объездил Европу, Азию и USA. Было очень сложно привыкнуть к нестандартному западному обслуживанию и обращению. Но я приехал сам и должен был адаптироваться к среде, в которой нужно было работать. Чем старше я становлюсь, тем меньше я понимаю, т.к. каббалу я не учил, т.е. не понимаю смысла жизни. Когда я хожу к маме в дом престарелых и это очень хороший дом, невольно начинаю думать НАХ…Я всё это, тогда я себе сам отвечаю, ты не создал этот мир, так бери, что дают, и скажи спасибо (там с ней на одном этаже есть люди, которым может даже нет ещё и 50 лет). Чем меньше мы сами себя еб…м, тем здоровее будем (я не доктор, это моё персональное мнение). В заключение, Арончик, определись с сайтом для себя. 100 или 200 или даже 1000 это не те деньги (даже 40 лет назад), на которые можно выжить. Как один мудрый еврей сказал, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Единственное, что я могу добавить, это где взять деньги, чтобы купить первый вариант. Арончик, делай то, что ты можешь изменить, всё остальное, это как писать против ветра. Могу тебе позвонить, но не знаю когда. Если ты хочешь оспорить то, что я написал, давай. Michael.

К этому могу добавить то, что слышал от Миши не раз в прежние годы, когда мы переписывались, а бывало, и перезванивались, что его, в числе других канадских бизнесменов, принимал в Израиле Шимон Перес. Ну, это «великое достижение», которое, может, и позволяет парить мозги. Я, конечно, ответил… А может быть действительно правы те из его школьных друзей, кто после возвращения из поездки в Канаду, говорили, что вообще-то он банкрот. Но даже если это так, то могу вспомнить, что когда один из богатейших людей Израиля Лев Леваев из-за своих ошибок в последние годы начал терять огромные деньги, то не отказался от помощи своей бухарской общине. А здесь бизнесмен приводит какие-то смешные суммы, что-то объясняет. И при этом ранее готов был также заниматься пустопорожней перепиской и, по его письму в редакцию местной газеты, находил время постоянно ее читать, что говорит также о многом.

Пусть бы этот умник из Канады задался вопросом, как он может помочь её автору Владимиру Лякину. Тем более, что многие материалы мог видеть на этом сайте, и, прежде всего, касающиеся еврейской тематики, которые не публиковались нигде. Возможно, указывая цифры до 1000, он хотел сказать, что больше дать ему не позволяет жадность, а меньше – это как бы и себя не уважать. Если б он реально помог Владимиру, спросив меня, как это можно сделать, то хоть как-то реабилитировал бы себя. Но приведенное выше письмо более чем охарактеризовало этого «успешного» Майкла… И мало шансов, что он изменится.

Напомню, что вот это писала младшая сестра Миши, приведенное в 1-й ч.: You doing a great job we appreciate Raisa Rivkin ( Serebrennikova ), 56 лет, Торонто, Канада 27.12.08

***

В процессе написания материала наткнулся на свежий пост в фейсбуке от 15 декабря:

Такой вот вопрос – может, кто знает ответ? А то у меня совсем нет объяснения этому факту. Два года назад мы выпустили Путеводитель по Храмовой горе на русском языке. Очень быстро нашли средства (как у частных спонсоров, так и организаций) для перевода этой книги на иврит и английский. Уже в работе перевод и на немецкий. Но мы никак, ну совсем никак не можем найти средств для перевода путеводителя на украинский язык. Исходили из предположения, что огромному количеству туристов и паломников с Украины должно быть интересно иметь такую книгу. Или это не так? А почему тогда на немецком кому-то нужно? В течение последнего года к кому только мы не обращались – и к украинским еврейским олигархам, и в различные организации Украина-Израиль – глухо. Ну совсем глухо. Просто не понимаю, в чем дело. Как, на ваш взгляд, нужна кому-нибудь такая книга? Тем более, что перевод уже сделан (на него мы все-таки нашли небольшие деньги, но нужна ведь еще редактура, дизайн и т.д…). И если такая книга нужна, то почему никто не дает на это деньги?

Люди просят и находят деньги на чисто коммерческое дело и лишь удивляются, почему не дают на перевод на украинский того, что есть и на русском? А сейчас пусть каждый сравнит с сайтом и подумает о себе, о своём отношении.

***

Современная Беларусь, конечно, ещё та страна. Лишь «полезные», да и то до определенного момента, могут чувствовать себя спокойно. Потому и страхуются, а некоторые, многие годы живущие вдалеке от Беларуси, открыто подыгрывают власти. Но нельзя делать вид, что так и должно быть, какое, мол, нам дело…

Скажу о так называемом Всеизраильском объединении выходцев из Беларуси. С момента основания, и особенно в 1970-е и 90-е годы, оно выполняло свои функции, но как только вместо ушедших в мир иной председателем стал Михаил Ольшанский, начало лоббировать в Израиле интересы лукашенковских властей, а также небезызвестной «русской» партии.

Лидеры последней приезжали на ежегодные встречи в лесу Бен-Шемен, где вместе с белорусскими послами, особенно последними двумя, клялись в любви к выходцам из Беларуси. Ну, а главную роль играл человек с наганом за поясом, М. Ольшанский. Мало кто слушал его славословия, и уж точно не за этим ехали в лес, но это не мешало ему посылать от имени всей общины (есть ли она, большой вопрос?) поздравления хозяину Беларуси по случаю очередного «успешного» избрания. Зато и удостаивался он участия в «событии пятилетки» – «Всебелорусском народном собрании».

Правда, на последнем (июнь 2016 г.) Ольшанского уже не было, а министра абсорбции Ландвер, естественно, пригласили за «выдающиеся заслуги». Но бог с ней, с Софой, она тоже уже скоро станет историей, несмотря на все её трепыхания, поскольку от её нескольких десятилетий пустозвонства подустали все, за исключением малосоображающих людей (её возраста и постарше), а также явно приблатнённых.

Мне же интересно, почему контора Ольшанского получает госфинансирование, которое тратится непонятно на что, разве только на мелкие подачки руководителям местных организаций. В лес с каждым годом приезжает всё меньше народа, даже когда за автобусы надо платить символические деньги. Но хорошо известно, что объединение присоединилось к роспольству через культурный центр, имеющий целью привести в Израиль «русский мир». Все молчат, и ничего не меняется, контора успешно осваивает финансирование…

***

Сайт belisrael.info за последние годы стал более популярен, чем несколько вместе взятых еврейских cайтов Беларуси, существующих уж точно не на общественных началах. Но большинство моих дважды земляков упорно игнорируют ресурс. Я мог давно всё бросить – чего-чего, а славы никогда не искал – и за потраченное на него время спокойно заработать сотни тысяч, объездить кучу стран и, выставляя фоточки, наверняка получал бы множество лайков. Вместо этого нажил себе кучу врагов, которые не могут простить, что не сдался, что их местничество и желание выглядеть «героями-интернационалистами» оказалось пшиком. 

И плевать им, что в этом году, когда наступило 75-летие расстрела местных евреев и 20-летие установки памятника, никто не вспомнил о трагедии. После того, как на это обратил внимание  Виктор Борисенко, давно живущий в Житомире, я внимательно просмотрел материалы местной газеты, как до указанных дат, так и после. Даже намёка не оказалось.  Допустим, в газете не было, а все-таки, какие-то люди вспомнили. В таком случае, если будут присланы фото или видеоматериалы, опубликую на сайте в продолжение материала К 75-летию расстрела евреев Калинкович).

* * *

В первой части я писал, что первым, кто решил не оставаться в стороне, был Наум Рошаль. Затем мозырянин Валера Френклах, живущий в Америке, написал, что благодарен за сделанное и в память о своей бабке Басе высылает перевод. Следующим был Борис Комиссарчик, живущий в Гомеле, затем Гена Штаркер из Германии и совсем неожиданно – 81-летний минчанин Дмитрий Ной из Америки. Мы давно были знакомы, но он, отправляя письмо, не знал, кому пишет, и обратился ко мне как к редактору. Начал с того, что, увидев на петербургском е3е5.сom ссылку на один из материалов сайта и прочитав его, готов оказать помощь, а также поделиться своими воспоминаниями. И всего аж 5 человек за 8.5 лет!

Тем не менее, никак не жалею, что продолжил заниматься сайтом, хотя на многое придётся посмотреть иначе. Да, в последние 4-5 лет я потратил массу усилий на то, чем, уверен, не следовало бы заниматься… 

В заключение хочется сказать, что сайт мы планируем не только удержать «на уровне» (так, на belisrael.info нередко ccылаются авторитетные ресурсы Беларуси и России, да и «Википедия», наши статьи вызывают дискуссии), но и значительно развить. Будем продолжать говорить о сохранении памяти, о состоянии еврейских кладбищ в Беларуси, об осуществлении благотворительных проектов, а также, о важности оригинальных публикаций на иврите/английском и их переводе на русский, о том, что ряд материалов следует переводить на иврит и англ.

Как и ранее, намерен со своими помощниками делать независимый, народный израильско-белорусский сайт, где найдётся место для самых разных материалов.

Несомненно, важнейший вопрос, это поддержка сайта. Редакция открыта для предложений.

Пока же приглашаю к сотрудничеству хорошо знающих иврит и английский, желательно и белорусский, а также студентов Израиля и Беларуси, да и не только, которые могли бы совмещать работу для сайта (включая его совершенствование) – в основном на волонтёрских началах – с выполнением своих учебных заданий.

Хочу думать, что со временем сайт станет очень известен и каждый, участвующий в его работе, помогающий ему, ощутит это и на себе. В связи с этим требуются серьезные и инициативные, включая вебмастеров и дизайнеров сайтов, специалистов в маркетинге и рекламе, журналистов, филологов, культурологов, краеведов, потенциальных дипломатов.

Окончание следует.

Опубликовано 20.12.2016 16:21

***

P.S.

Уже есть люди, кто не желают, чтоб их имя оставалось в данном материале и просят убрать приведенные куски, посвященные им. Согласен и на такое, но при простом условии. Достаточно прислать письмо и признать свои ошибки, что готовы и начинают реально помогать, а также активно рекламировать сайт, и наиболее интересные материалы, к чему также призвать своих друзей и знакомых,

22.12.2016  10:56

***

 

Уходящий год мало кого оставил безучастным. «Благодаря» политиканам из сверхдержав он оказался крайне трагичным и ещё более разделил людей.

Хочется надеяться, что в наступающем 2017-м станет поменьше проблем у людей, прекратится эта невыносимая ненависть, люди одумаютсяперестанут безмозгло верить диктаторам и их лживым пропагандистским СМИ, начиная с телевидения, которое по-прежнему у многих остаётся главным источником информации.

Здоровья, счастья, успехов, всего доброго!

Добавлено 29 дек. 2016 10:23

***

Получил поздравление из Канады с Новым годом от упоминавшегося в тексте,  с таким вот продолжением “как дела, куда пропал?”.  Итак, мой очень давний хороший приятель, упорно не хочет даже открыть сайт и задает подобные вопросы. Пришлось повторить то, что когда-то ему уже писал  в ответ на его “не понял о ком ты конкретно и что произошло?

Заставил он меня еще дописывать и разжевывать ответ, коль совсем уж не понял, на чем и закончилось общение. И что еще подумалось. Это какой-то комплекс, возможно, даже многих местечковых евреев. Лично против тебя ничего не имеют, отдельные даже не забудут поздравлять с праздниками, но мыслят одинаково. А вдруг за “его счет” другой начнет жить лучше его самого, да не дай бог вообще разбогатеет!. И даже не собираясь ни на грамм помочь, упорно все игнорируют. И начинает такой размышлять, что если начать читать, то скорее всего немало понравится, даже нехотя, но придется рассказать другим, а те дальше. Кто-то, из совсем не земляков, обратит внимание, что негоже оставаться в стороне, если люди тратят массу времени и энергии. А если таких будет много, то сколько же может получиться, того и гляди, мульён!  Так лучше ничего не читать, ну а кто хочет считать себя за “друга“, будет лишь присылать поздравления и спрашивать стандартное “как дела?”. А то, что если даже получилось бы нормально заработать, так надо понимать, насколько все это непросто. Нередко забываешь отдыхать, ложишься далеко за полночь и встаешь очень рано, проводя много час. возле компа, и лишь отходя от него, понимаешь насколько устали глаза, как натружена шея. 

То, что комплекс местечковости преследует земляков, заметил лет 7 назад, поехав в Иерусалим, где решил также увидеть своего дальнего родича, зная, что с начала 90-х в центре города содержит книжный. Покрутившись немного, отыскал и заглянул. После того как заговорил о сайте в ответ услышал: “я после школы уехал из города учиться в универе (в Воронеже) и у меня нет никакой ностальгии ни по чем и ничто не интересно”. В тоже время, когда ему кто-то позвонил по тел. и спросил какие есть новые поступления, услышал “Веллер“. На вопрос звонившего, а чем тот интересен, последовало: “учит правильно жить!”

Удивительные все-таки люди. Спустя много десятилетий помню, как он, увлеченный шахматами, успешно играл за сборную школьников области, и уже перед выпускными экзаменами был на республиканских сборах, когда шел отбор в команду. И  каждый раз, возвращаясь поздно вечером или в выходные из шахматного клуба домой, всю дорогу обсуждали шахматы, да и разное другое, затем немало стояли возле его дома, после чего расходились. И это “меня ничего не интересует…“, такой вот местечковый совковый комплекс зависти. 

Но при этом, разъехавшись по миру, многие, по-прежнему, не могут оторваться от русских каналов, их новостей и бесконечных концертов с одними и теми же певцами, песнями года, да еще и обсуждают…

И это вместо того, чтоб увидеть, что на этом сайте масса материалов, где вспоминают и идиш, который в крови был у всех предков, и еще в 70-е можно было его слышать на улицах небольших городков. И тогда были некоторые соседи-белорусы, кто когда-то учился в еврейских школах, не забыл его, и в разговорах с евреями использовал. А ведь сейчас, за исключением единиц, евреи могут вспомнить “вос герцах”, “зайн гизунт”, и еще несколько, включая всем известное неприличное. И сайт со временем мог бы помочь интересующимся хотя бы вспомнить то, что ранее знали многие, а может быть и молодое поколение заинтересовалось. Тем более, что есть у кого поучиться.

***

Часть из того, что ранее планировал включить в эту часть, выбросил. Но сейчас добавлю хоть одно. Достаточно, показательно. 

Здравствуйте уважаемый Арон!

Сегодня случайно попал на Ваш сайт.

Был приятно удивлен, так как увидел своё родовое древо, которое собираю с 2000 г. Начал его собирать, когда жил в Израиле.

Сейчас живу в России, в Липецке. Ныне у меня в родовом древе 735 человек. Благодаря Вашему сайту добавится еще, так как линия Журавель тоже в моей родословной присутстствует.

Хотелось бы узнать, кто Вам дал моё родовое дерево. И если можно Ваш телефон. Я бы Вам позвонил, хотелось бы пообщаться.

ОГРОМНОЕ ВАМ СПАСИБО за ВАШ титанический труд и НИЗКИЙ ПОКЛОН!!!!!!!!

С нетерпением жду от Вас ответа!!!

Борис Аронович Вольфсон 23 апреля 2011 

В дальнешем мы продолжили общение по скайпу, где Борис попросил меня связать с его обнаружившимися родственниками, что я и сделал. И затем поговорили каким образом он может помочь. Сошлись на его предложении, что летом мать из Беер-Шевы приедет в гости и тогда он ей передаст некую сумму. С тех пор прошло 5.5 лет, больше со мной никто не связывался, а сам он перестал отвечать как на письма, так и на попытки поговорить по скайпу. Хотя и жив-здоров. 

***

Сегодня отправил обращение к Лукашенко и копию израильскому послу в Минске. Казалось бы, прочитало немало людей. Чего уж проще прислать не помощь, а всего лишь свои фамилии под обращением. Откликнулись белорусы из Минска, из Армении, никакого отношения к Беларуси не имевший, из Канады, Америки, Израиля, хотя большинству из подписавшихся пришлось несколько дней звонить и еще объяснять, что происходит на еврейских кладбищах. Но вот еще и такая реакция в одноклассниках, на отправленный линк с просьбой прочесть и подписаться, от незнакомого, живущего в Могилеве  Сначала пишет:  В Могилеве это очень наглядно на еврейском кладбище“. На мой же вопрос, а почему не подписывается, последовало: “А все происходит незаметно есть могилы которым сто и более лет на участке старого захоронения где похоронены мой дед и бабушка вокруг уже могилы православных а кладбище так и числится еврейским а что касается подписи тут я абсолютно уверен что никакого влияния хоть их тысяча будет я здесь прожил и все мне понятно“.

Несомненно в Беларуси ощущается пассивность местных евреев. Но основная проблема в том, что власти давно не прислушиваются к “народу”, потому у многих и нет веры, что от подписи что-то изменится.

В скором времени помещу на сайте материал о старте нового мероприятия и его условиях. Из того с чем сталкиваюсь уже многие годы, если кто-то и заинтересован в приведении порядка на кладбищах, недопущении их исчезновения, восстановлении истории совместной жизни двух народов, так это больше белорусы, чем сами евреи. И, думаю, на этих людей можно будет положиться. 

08.01.2017  14:35

Обновлено 03.06.2018  18:55