Category Archives: History of israel / История Израиля

The 36th International Food Exhibition in Tel Aviv / תערוכת המזון הבינלאומית ה-36

The 36-th International Food & Hospitality Week was held at the Tel Aviv Expo Center on 26-28  November 2019
Below are photos from the exhibition.

==============================================================================

שבוע האוכל והאירוח  ה -36 הבינלאומי נערך במרכז האקספו בתל אביב בתאריכים 26-28 בנובמבר 2019.
להלן תמונות מהתערוכה
==============================================================================
36-я Международная неделя еды и гостеприимства в Тель-Авиве состоялась в Экспо-центре 26-28 ноября 2019
Ниже фотографии с выставки

 

השוק הקמעונאי

 מרינה פטריות הגליל

Cleber Vidal (Brazil) – Onvit

 

   

Fernanda Stefani (Brazil) – Amazonia, … … & … … (Embassy of Brazil in Israel)

Delioca

Oleksandr Pankovetskyy & Svitlana Kononenko (Kyiv, Ukraine) – Yaro

Andriy Petelytskyi (Lvov, Ukraine) – Chocoboom

Kovyliaiev Serhii (Kherson, Ukraine) – Ecobiotech

Julia Busnaja 

Alexander Matievsky & Irina 

 Minsk Kristall Group

Verifone

ורה גברילוב (מימין) ואלנה – מייצגות את קיטשן-ליין  / Vera Gavrilov (right) & Alena – represent Kitchen Line

 

Asaf – Craft & Mix      Naaman Zucker

מיסטר פיקס

   דנגוט מחשבים  – דביר גנור / Dvir Ganor – Dangot Computers

 

Fiamma

Doron Wisse – Tavor Trade

 

Blanc 1664

Balkan Bakery / מאפה הבלקן

סדרת השף

Liel Katash – Violife

Kostantina Vasili (Greece) – Estia Paper Packaging

 

רון וסר – Vibrofloors

Matej Kral & Jana Trulejova (Czech Republic) – Semix

Martina Denemarkova (Czech Republic) – Emco

Simandl

 

 

מאכלי הצפון

 

Shi Yu Wang – He Bei Li Quan Foods                     Lyar Zak – translator from China

Taste of Asia / טעמי אסיה

 

Nikola Bozic (Serbia) – BMN MALINAS

         Tishbi

         Rinat Reuven & Amos ReuvenSa ציודים

Sa ציודים

 

 

 

תבליני אביבי

Eden / עדן

 

 

Italian Culinary Art

Vera Kantor –  Nirometal

Snir Pili – Make Packaging / שניר פילי – מייק פקג’ינג

Sazhinsky

במהפכת קמעונאות המזון

שמואל סיוון – טי שייפ

רני שלו – טי שייפ 

Nir Shani – Optimak  

Polish Beef

Malgorzata Bartnik – Hostess & Szymon Wojtkowski (Poland) – M Promotion

 

 

מאיה ברStone Mill

 

Ruth Petifoursרות פטיפורים

Nikol Koifman – Ruth Petifours /  ניקול קויפמן – רות פטיפורים

 

 

 Moti Mishali –  Poliva / עדי אדלר                           מוטי משאלי – פוליבה                                                                                        

Guy Peretz – Chef & Trucks

 Lyar Zak – translator from China

Photo by Aaron Shustin

*****************************************************************************

From founder and administrator of the site: Do not forget about the importance of supporting the site This will allow us to carry out a number of cultural and sports projects and to encourage the most active authors, as well as attract new ones. Send your materials on a variety of topics. You can write in English, Hebrew  Russian. Let’s do good thing together.

אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר, יש לנו צורך ביישום של מספר פרויקטים של תרבות וספורט וזה יספק הזדמנות לכותבים הכי פעילים שלנו, וגם ימשוך חדשים. שלחו את החומרים שלכם על מגוון נושאים, תזכרו ותספרו את הסיפורים משפחתיים. בואו נעשה מעשים טובים ביחד.

Published December 08, 2019 02:33

פורסם ב -8 בדצמבר, 2019 02:33

Залман Багарав. Мое местечко Калинковичи

От belisrael. Предлагаемый ниже очерк вошёл в книгу «Лестница Яакова» (סולם יעקב), находящуюся в Национальной библиотеке в Иерусалиме. Обложку и титульный лист этой книги вы можете увидеть здесь.

 

Это маленькое местечко распростёрлось между лесами и болотами Полесья. Маленький населённый пункт, около двухсот пятидесяти семей. Окружённые десятками белорусских деревень, Калинковичи трепетно хранили свою самобытность.

Все заработки местечковых евреев тесно были связаны с близлежащими деревнями. Лишь несколько семей относились к зажиточным – торговцы лесом, пшеницей, чиновники. Половина местечковцев были «обходчиками деревень»: в основном портные и сапожники, которые ходили по деревням и шили местным одежду, сапоги, да и всё, что те заказывали. Были среди них мелкие торговцы – коробейники, они продавали галантерейные товары или обменивали их на кожу, лён, меха. В воскресенье спозаранку, прихватив с собой инструменты или товары, не забыв при этом талит, тфилин и молитвенник (Сидур), покидали они свои семьи. Целую неделю они работали в деревнях, ели ломоть чёрствого хлеба, принесённого из дома, держась подальше от трефной стряпни сельчан. Работали, молились и спали в крестьянских хатах, и лишь к субботе возвращались домой к жене и детям.

Вторым источником дохода был базарный день. На въезде в местечко стояла церковь – высокое здание, выкрашенное в красный и зелёный цвет. В субботу, воскресенье и в праздники сотни крестьян на телегах съезжались на базар. На длинной базарной улице размещались продовольственные ряды, лотки с инвентарём, тканями и одеждой. Ремесленники – портные, сапожники, шапочники – готовились к базару целую неделю. Все товары ждут покупателей. Скупщики мечутся между крестьянскими подводами, покупается всё – куры, яйца, овечья шерсть, всё, что может дать крестьянское хозяйство. Продав все привезённое, мужики направлялись к местным лавкам покупать «от шнурка до шапки»: масло, смазку для телег, соль, сахар, гвозди, серпа и косы. Местечковые дети в эти дни крутились возле своих родителей-лавочников, присматривая за товаром, уберегая его от нечистых на руку посетителей. Торговцы лесом искали в толпе наёмных рабочих – лесорубов для вырубки леса, взятого у помещика в аренду.

Около местечка проходила железнодорожная полоса Пинск-Гомель. Станция Калинковичи обслуживала также уездный город Мозырь, который располагался в нескольких километрах к югу. Вокруг железнодорожной станции было поселение чиновников и рабочих, обслуживающих станцию. Местным евреям станция тоже давала заработок: извозчики доставляли грузы в Калинковичи и Мозырь, грузчики разгружали вагоны, лавочники обеспечивали всем необходимым жителей станции и пассажиров…

Берко-Губернатор

В районе станции держал свою корчму Берко-Губернатор. Прозвали его так потому, что он был знаком и ладил со всеми – от простых рабочих до руководства станции, почтовых служащих, жандармов и других представителей власти.

В его заведение заходили местные пропустить стопочку горькой и закусить деликатесами жены Берко-Губернатора Фейги-Рейзл, известной в округе приготовлением особенно вкусной «гефилте фиш» и другими блюдами, горячо почитаемыми главой местной жандармерии. Берко-Губернатор, будучи отставным солдатом русской армии и свободно владея русским языком, запросто улаживал конфликтные ситуации, используя свой особый дар красноречия, мудрость, умение «дать на лапу» кому нужно, а в некоторых случаях и силу кулака. Он был консультантом и советником местечковых евреев, ишувников (евреев, живших в деревнях), арендаторов постоялых дворов и земель. К нему обращались, когда нависала угроза прав владения и аренды.

Когда Берко узнавал о готовящихся погромах или разбойничьих нападениях, то, заручившись негласной поддержкой местной жандармерии, он созывал еврейских извозчиков и грузчиков. Особо выделялась семья Нахума Гомона – отца троих сыновей, известных силачей, которые без труда могли вытащить добычу из кареты и отметелить разбойников так, чтобы им никогда больше не захотелось заниматься грабежом.

Берл Рабинович (вероятно, тот же Берко-Губернатор – прим. Н. Эстис) возглавлял отряд местной самообороны в напряженные дни 1905 года, а та же в годы русско-польской войны, когда банды Булак-Балаховича устроили погром в местечке. Многих он спас силой руки своей, силой речи и мудрости. Умер в 1938 году. Да будет благословенна его память.

* * *

За рынком, там, где местные евреи в поте лица зарабатывали себе и своей семье на жизнь, стояли общественные здания. Три синагоги стояли в виде треугольника и имели совместный двор, так называемый «Хацер Бейт Акнесет». Во главе этого комплекса возвышалась Старая синагога (Ди алтэ шул). Справа от неё находилась Малая синагога, а слева – Новая. В старой синагоге, время основания которой никто из местных жителей не мог вспомнить, молились простые горожане – ремесленники и мелкие торговцы. В малой синагоге молились старые евреи, не обременённые заботами о заработке, а также молодые евреи – аврехим (изучающие Тору и еврейские законыприм. переводчика), живущие на попечении тестя. В этой синагоге не спешили начать молитву спозаранку, однако учили Талмуд до и после молитвы. В новой синагоге, величавой и красивой, с новой мебелью, молились состоятельные евреи, богатые торговцы, а также просвещённые местечковцы, читавшие «Ха-Цфира».

Большинство жителей местечка принадлежали к хасидскому двору Столин. Однако проживал в местечке также Адмор реб Барух-Довид Тверский, потомок реба Нахума из Чернобыля.

Приближенные к ребу Баруху-Довиду хасиды наслаждались светом его проповедей во время застолья на исходе Субботы, он умел мудро и доступно трактовать происходившие в мире события, за советом к нему обращались предприниматели и еврейские общественные деятели из отдалённых городков. Среди его хасидов был также мой отец и учитель Дов-Берл Рабинович, известный умением порадовать сердца хасидов напевами, хасидскими плясками и «казачком».

В праздник Симхат Бейт Ха-Шоава (после Суккот) ребе танцевал со свитком Торы в окружении всех жителей местечка. Рядом с домом ребе проживал реб Шломо Менакер, один из членов знаменитой семьи Глойберман из Пинска. Он был видным общественным деятелем и мудрецом, разбиравшимся во всём происходившем. Его дом отличался ярко выраженными сионистскими настроениями. Сын реба Шломо, Иехошуа Глойберман, был членом кибуца Ягур и одним из старших командиров «Хаганы». Он был убит бандой арабов на пути в Иерусалим в начале войны за Независимость Израиля. Его внук – писатель Цви Кроль.

Третьим духовным авторитетом местечка являлся рав Мордехай (Бен Шломо) Шапиро (18671943 прим. переводчика), выпускник Воложинской йешивы. В молодости он также был коммерсантом, однако по совету жены, ребецн Ципоры, желавшей, чтобы её муж-аврэх унаследовал место отца и был раввином, он пошел учиться в йешиву и получил аттестацию раввина, тогда как она взяла на себя все хлопоты по дому и доходу. Он был вхож в коммерческие круги, так как умел рассудить людей, владел навыками купли-продажи. Даже русские крестьяне (видимо, имеются в виду всё-таки белорусские – belisrael) предпочитали его постановления решениям казённого суда.

В местечке действовали хедеры (школы начального обучения для мальчиков – прим. переводчика), группы по изучению Торы и Талмуда, однако известность Калинковичи получили благодаря ивритскому писателю, сионисту и общественному деятелю Йосефу-Хаиму Дорожко. Он прожил жизнь, полную мук и страданий.

Дорожко (1869-1919) был наделён редкими выдающимися способностями, которые оказались невостребованными и не реализованными полностью в суровых условиях быта заброшенного еврейского местечка Восточной Европы.

Ещё будучи подростком, он очень тяжело болел, его тело и ноги остались парализованы на всю жизнь. Около 30 лет – до самой смерти – он провёл в постели. Он проживал в доме своей сестры на длинной Базарной улице. Руководство общины местечка поручило мужу его сестры собирать налог на мясо при условии, что шурин и его семья позаботятся о больном родственнике-писателе. Торговый дом Высоцкого из Москвы также высылал Дорожко месячное пособие в размере 25 рублей.

По своим взглядам Дорожко был человеком религиозным, и вместе с тем образованным и ярым сионистом. Не выходя из дома, он писал статьи в еврейские газеты, слал письма писателям и национальным общественным деятелям. Посланники сионистских организаций, посещавшие Калинковичи, в том числе Хаим Вейцман (он упомянул Дорожко в своих записях как «праведника из Калинковичей»), Залман Эпштейн, Иегуда-Лейб Каганович рассказывали о неизгладимом впечатлении, которое производил Дорожко.

Его комната была рабочим кабинетом сионистов, образованных евреев и молодёжных кругов городка. Его приносили на носилках в синагогу и на собрания сионистов. Позднее для него смогли приобрести специальную повозку, и мы, молодёжь, запрягались в неё, когда ему хотелось побыть в сосновом лесу недалеко от городка. В этом лесу располагались летние лагеря богачей Киева и Харькова, приезжавших подышать смолистым ароматом.

В этой роще молодёжь собиралась вокруг повозки, иногда к ним присоединялись почетные гости, и все вместе вели завораживающие беседы с писателем. Дорога к роще проходила через пески. По одну сторону дороги находилось еврейское кладбище, по другую – христианское. Повозку везти было нелегко, поскольку находившийся в ней писатель весил не так уж мало, но он относился к нам с симпатией; когда видел, что мы устали, просил немного передохнуть. Пока мы старались отдышаться, он делился с нами давними историями, рассказывал о традициях городка.

С именем Дорожко связана попытка основать в местечке новую еврейскую школу с преподаванием на иврите. В 1909 году Залман Эпштейн опубликовал брошюру, в которой призывал попытаться сделать иврит живым разговорным языком, по примеру того, как это было сделано в Эрец-Исраэль и в нескольких городках России. Дорожко воодушевился этой идеей и принялся немедленно распространять её среди жителей городка. Призывал, чтобы они отдавали всех своих детей в ивритский детский сад и в ивритскую школу, основание которых будет первым шагом по укоренению иврита в качестве разговорного языка. Он подготовил текст решения, которое подписали раввины, габаи синагог, главы общественных учреждений и наиболее авторитетные домовладельцы. Согласно решению, они обязывались поддерживать инициативу, которая постепенно должна была привести к тому, что иврит из языка прошлого станет живым разговорным языком общины.

Вслед за этим решением в начале 1911 года в Калинковичах открылись ивритский детский сад и ивритская школа. Учителями и воспитателями были выпускники Гродненских курсов, в том числе Яков Барам, Авраам-Аба Слуцкий, Эстер Клейнер и Сара Менделеева, да будет благословенна их память. Этот воспитательный центр просуществовал два года и закрылся из-за недостатка финансирования и ссор между преподавателями, один из которых даже написал жалобу о том, что программа обучения не соответствует государственным требованиям.

Неудача очень огорчила Йосефа-Хаима. Он даже склонялся к тому, чтобы покинуть Калинковичи и перебраться в большой город. Долгие годы он вынашивал великую идею – перевести Талмуд на иврит, однако жёсткая действительность не дала этим мечтам осуществиться.

Под влиянием Дорожко некоторые юноши отправились в иешиву города Лида, которую основал рав Райнес (см. о лидском «ешиботе нового типа» здесь – belisrael), а вернувшись в местечко, открыли ивритскую библиотеку. По вечерам и на исходе Субботы молодежь собиралась в библиотеке и беседовали о насущных проблемах. Среди них я припоминаю Иегуду Комиссарчика, пропавшего в горниле революции, Бейниша Миневича, который впоследствии репатриировался в Израиль и работал в сфере образования.

Несколько выходцев из Калинковичей стали известны в писательском мире, среди них Исраэль-Меир Горелик (1873–1956), учитель и писатель, поселившийся в Аргентине, Шломо Сайман (родился в 1895), идишский писатель и фольклорист, живший в США, Залман Телесин (годы жизни 1907–1996 – belisrael), писал на идише в СССР и в Израиле.

Началась Первая Мировая война. Через Калинковичи проходили поезда, перевозившие еврейских беженцев из прифронтовой полосы. Еврейские активисты местечка и члены благотворительных организаций посменно дежурили на железнодорожной станции, встречая беженцев и снабжая их всем необходимым для дальнейшей дороги: продовольствием, одеждой.

В начале 1917 года было свергнуто царское правительство. На улицах местечка стали развеваться красные флаги, евреи вошли в состав городского совета.

Общность судеб и чувство свободы переполняли сердца жителей, невзирая на национальную и религиозную принадлежность. Смена власти взбудоражила и сионистское движение. Еврейская молодёжь принимала участие в бурных дискуссиях в синагогах между активистами Бунда и сионистскими партиями, в подготовке к выборам. Доля участия молодого поколения местечка во всём этом была велика. Но вдруг подули тревожные ветра. Всё чаще слышались призывы к погромам, гражданская война набирала обороты. Большевистская власть пленила сердца молодёжи идеями коммунистической революции.

Представители молодёжи получили ответственные должности в управлении городом, таким образом уменьшая влияние и силу «местных еврейских капиталистов». Большинство еврейской молодёжи продолжало сионистскую деятельность, однако немало молодых евреев присоединилось к комсомолу.

В конце 1910-х гг. власть менялась каждые полгода. Власть гетмана Скоропадского сменилась оккупацией польской армии, а вместе с ней и её союзниками – бандами Булак-Балаховича, которые бесчинствовали, грабили и убивали. Многие люди пали жертвами жестокости этих негодяев, которые зверствовали в округе в 1920 году.

Беспорядки и грабежи не обошли стороной местечко Калинковичи. В одну из ночей, когда в местечко ворвались банды балаховцев, десять евреев, попытавшиеся оказать сопротивление, были зверски убиты. В течение нескольких недель в маленьком городке свирепствовали бандиты, пока не подоспели на подмогу части Красной Армии. Тут же крестьяне округа восставали против советской власти. Юноши местечка взяли в руки оружие и организовали отряды самообороны – порой они даже ценой собственной жизни защищали другие местечки от грабежа и насилия.

Большую часть участников отрядов самообороны составляли члены сионистского движения, которые продолжали сионистскую деятельность и при новой власти. Многие из них пытались нелегально перейти границу, и те, что задерживались пограничниками, отправлялись в ссылку, на каторгу. Те, кому везло, селились в Израиле и с энтузиазмом брались за любую работу – осушали болота Изреельской долины, основывали киббуцы, работали в составе «рабочих отрядов».

Местечко Калинковичи продолжало жить своей жизнью под бременем советской власти до лета 1941 года, когда полчища фашистской армии оккупировали местечко и уничтожили почти всё оставшееся еврейское население. Лишь немногим удалось эвакуироваться и избежать горькой участи. Многие их них присоединились к партизанам, среди них мой брат Йосеф Рабинович (да отомстит Всевышний за его смерть) – он был повешен на городской площади гестаповскими подонками. Многих война разбросала по разным концам Советского Союза.

Местечко Калинковичи было и исчезло…

Залман Багарав (Рабинович), (Калинковичи, 1902 – Ашкелон, 1983)

Перевод Нины Эстис (Модиин-Иллит) при участии Давида Агранова (поселение Алоней Аба). Допускается использование данного перевода в некоммерческих целях со ссылкой на переводчиков и сайт belisrael.info

Опубликовано 28.11.2019  19:23

Нахум Соколов и Декларация Бальфура

Сегодня – дата главной политической победы сионизма, одержанная смутной осенью 1917-го года. Через неделю после переворота большевиков руками пламенных еврейских революционеров, 17-го хешвана 102 года назад усилиями враждебных делу пролетариата сионистов – и в первую очередь трудами выходца из семьи Любавических хасидов Нахума Соколова – была опубликована Декларация Бальфура. Сегодня мы не помним смысла этого документа, и не знаем истории работы над ним. А зря. Ведь речь в нем идет о признании наших национальных исторических прав. Которые оспариваются сегодня всеми, кому не лень.

Вот ее текст:
«Уважаемый лорд Ротшильд.
Имею честь передать Вам от имени правительства Его Величества следующую декларацию, в которой выражается сочувствие сионистским устремлениям евреев, представленную на рассмотрение кабинета министров и им одобренную:
«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа, и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».
Я был бы весьма признателен Вам, если бы Вы довели эту Декларацию до сведения Сионистской федерации.
Искренне Ваш,
Артур Джеймс Бальфур.»

Т.е., декларация признает наши национальные права на Эрец-Исраэль (это потом отдельно фиксируется британским мандатом Лиги Наций, и целым рядов других международных документов).

Но у принятия Декларации есть малоизвестная сторона. Связанная с деятельностью Нахума Соколова. Одного из лидеров сионисткого движения, основоположника современной журналистики на иврите и первопроходца сионисткой дипломатии. Именно он стоял за усилиями по принятию Декларации, и за ее основными формулировками. Но главным его достижением является «Французская декларация». Британцы отказывались дать свое «добро» сионисткому проекту, без согласия на него Франции – союзницы по Антанте. И летом 1917 г. в результате сложной челночной дипломатии Соколову удается убедить французов. Челночной – потому, что Соколову пришлось убедить также Ватикан и еще несколько европейских стран, и США поддержать возвращение в Эрец-Исраэль. Это было уже условием французов. И только получив согласие остальных, французский премьер Жиль Камбон передал 4 июня 1917 г. Соколову следующий документ:

«Париж, 4 июня 1917 года;
Сионистскму лидеру Нахуму Соколову.

Вы любезно представили проект – которому вы посвящаете свои усилия – целью которого является развитие еврейской колонизации в Палестине. Вы также считаете, что этот проект позволит сохранить независимость святых мест – и что при соблюдении определенных условий союзные державы могут содействовать еврейскому национальному возрождению на той Земле, из которой народ Израиля был изгнан так много веков назад.

Французское правительство, которое вступило в эту нынешнюю войну, чтобы защитить людей, на которых напали неправомерно, и которое продолжает борьбу, чтобы обеспечить торжество справедливости, может только испытывать сочувствие к вашему делу, победа которого связана с победой союзников. Мне доставляет большую радость дать вам это обещание [нашей поддержки].
Выражаю вам свое самое искреннее почтение.
Жиль Камбон».

Защита наших НАЦИОНАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ прав была важна Соколову, блестяще образованному самоучке (он получил глубокое традиционное образование, достойное раввина, но сам выучил 12 языков и прекрасно разбирался в европейской культуре). Он не был сторонником ни раннего российского палестинофильства Ховевей Цион, ни самого сионизма – пока не приехал освещать как журналист 1-ый сионистский Конгресс. Он был потрясен Герцлем, и вернулся в с Конгресса убежденным сионистом.
Соколов верил в объединяющую силу сионизма, и именно его обращение к раввинам – духовным лидерам еврейства (брошюра «К нашим мудрецам и учителям») стало катализатором возникновения религиозного сионизма – движения «Мизрахи». Сам Соколов был сторонником «культурного сионизма» – т.е. видел в возвращении в Эрец-Исраэль путь к духовному возрождению народа, для его влияния на мировую культуру. И всю жизнь оставался верен дипломатии ради дела сионизма. Так, в 1927 г. он встречался в Италии с Муссолини, и получил от Дуче поддержку сионизму… (Фашистская Италия, как известно, не преследовала евреев вплоть до конца 30-х годов, когда Муссолини неохотно пришлось ввести антиеврейские законы под давлением Германии.)

Но самым известным вкладом Соколова в семантику сионизма – и практически никому неизвестным – является название «первого еврейского города» Тель-Авива. Именно так перевел Соколов на иврит заглавие книги Герцля «Альтнойланд» – «старая-новая страна». Он объяснил это так – «Тель – археологический холм, полный богатств старины. А «Авив» – весна – это символ возрождения. Вместе это должно передавать смысл, заложенный Герцлем». Потом – с издания перевода Соколова – название было дано городу.
Нам не помешает иногда напоминать себе богатства нашего духовного наследия. Это поможет нам защищать нашу страну. Основанную Соколовым для нашего национального возрождения через приобщение к нашей традиции на нашей земле.
По нашему национальному праву на это.

Михаил Лобовиков. Источник: страница автора в фейсбуке, 15 ноября

Опубликовано 15.11.2019  17:20

Михаил Лобовиков. Мы обязаны поддержать Амира Охану

Истеричная реакция СС – Судебной Системы – на решительные действия министра юстиции Оханы говорит об одном: она в тупике. Обычная схема действий – найти несчастную девушку-жертву его сексуальных домогательств, и доказать моральную неустойчивость смутьяна – в его случае не канает. Найти неправильно построенный на его вилле забор (как было, когда ликвидировали Галанта, и сделали начгенштабом Генерала Ганца) тоже пока не получается. Другого компромата тоже, очевидно, под рукой нет. Проблема-с.
Вот и приходится атаковать его в лоб, «с шумом, и с пылью». Угрожая применить против него «все средства, находящиеся в распоряжении системы». И эти угрозы стоит принимать всерьез. Охана, конечно, проработал много лет в госбезопасности и тоже не лыком шит, но когда хотят, они могут. Особенно, когда напуганы всерьез.
Но, вообще-то, должны быть напуганы мы. Все граждане страны. Потому, что Охана приоткрыл нам ящик Пандоры нашей государственной системы, и законов джунглей, царящих в ней. Из-под приподнятой Оханой крышки на нас глянуло чудовище бюрократического аппарата госчиновников – никем не выбираемых, никому не подотчетных, сладко живущих на наши налоги, и воодушевленно и прилежно занятых только одним. Нет, не тем как обслужить граждан, нуждающихся в их подписи и печати. А тем, как сохранить свои – и немалые – привилегии и кормушки. Обходящиеся нам в баснословные суммы каждый год. Как, например, только отжатая у государства ежегодная прибавка к зарплате – около четверти миллиарда шекелей каждый год. И многие другие.
Именно эта острейшая и тяжелейшая проблема нашего общества – и тормоз его развития – должны были волновать нас на всех прошедших выборах. Потому, что деньги, уходящие на содержание бюрократии – неэффективной, непродуктивной и просто вредной – в разы больше того, что «попадает в лапы досам». С которыми столь многие самоотверженно сражались на всех выборах весь последний год. Но признаться в собственной наивности, и «полезном идиотизме» на благо самых сомнительных cил и политиков нашего партийного, э-э, поприща? Да ни за что.
Но те, кто понимает – хоть немного – как ДОЛЖЕН работать государственный аппарат, и как он трандычит на САМОМ ДЕЛЕ, находятся в ужасе. Чудовище из этого Ящика Пандоры может встать на пути каждого из нас в каждый момент. Кстати, оно делает это и так каждый день – кто, по-вашему, создает пробки на дорогах уже в 3 часа дня, уходя с работы на 2 часа раньше положенного? Уж точно не программисты нашего хай-тека, и не те, кто тяжело и упорно работает в частном секторе. У них нет ни квиюта, ни Гистадрута, И они потом и стоят в пробках. Но это лишь мелкие цветочки. Вспомните. чего стоит получить у них какую-нить справку, без которой вы – по их же решению – не можете вздохнуть левой ноздрей.
Те, кто видят картину беспредела целиком, обязаны поддержать Охану всей грудью, и не дать Системе его перемолоть. Он неглупый человек, и не фанатичный шахид. Он выступил против Системы, со всей ее мощью, ресурсами, связями и беспринципностью, потому, что очевидно пришел к выводу, что реформы возможны. Что можно вернуть суды народу, прокуратуру – к борьбе с преступностью, и сделать еще многое для возвращения веры «простых» граждан в способность СС и других “слуг народа” предоставить им профессиональные услуги. Поэтому он там – воюет за наши с вами права – и нуждается в нашей поддержке.
Поддержав Охану, мы сможем поставить трудные вопросы для получения ответов на следующих выборах. А пока, до выборов, повлиять на то, что важно и выгодно нам. А не кучке чиновников, почему-то находящихся на довольствии государства, и не выпускающих из зубов эту артерию. А если не поддержим, нам этого не простят. Такого момента, столь полного и опасностей – и шансов на перемены – у нас давно не было.
Нет, я серьезно. Мы не только можем упустить шанс. Мы не можем дать им оправиться. Отбив атаку. они еще больше обнаглеют и пойдут вразнос. Пойдут по нашим головам. Вы так этого хотите?

Фейсбук, 7 ноября в 02:25

***

За несколько недель до публикации выводов слушаний у юридического советника правительства, политический обозреватель службы новостей телеканала “Кешет” Амит Сегаль опубликовал отрывки записей допросов государственного свидетеля по “делу 4000” Нира Хефеца.

Из опубликованных материалов следует, что следователи оказывали давление на Нира Хефеца. Сам Хефец неоднократно заявлял, что не помнит подробностей, но затем после не зафиксированных в протоколе бесед со следователями, он “вспоминал” то, чего от него ожидали.

Из пресс-службы государственной прокуратуры передали, что методы следствия, о которых идет речь, не утверждались юридическим советником правительства.  (05.11.2019)

*

6 ноября министр юстиции Амир Охана на пленарном заседании Кнессета рассказал запрещенные судом к публикации подробности о допросах государственного свидетеля по “делу 4000” Нира Хефеца.

На сайте Кнессета приведен следующий текст выступления Оханы: “Полиция приводит молодую женщину, которая никак не связана со следствием в отношении премьер-министра, и задает ей вопросы личного и интимного характера о характере связи между нею и свидетелем. После того, как из неё выжимают, как из лимона, всю информацию, и, я напоминаю, – она ни в чем не подозревается, они устраивают, случайно, встречу в коридоре между этой женщиной и свидетелем, и говорят ему: “Нир, мы всё знаем и обрушим на твою семью бомбу”. И тогда Нир подписывает согласие стать государственным свидетелем и дает показания следователям. Показания проверяются и оказываются лживыми, и тогда его выводят наружу с одним из следователей, они отсутствуют некое время без протокола и записи, и мы не знаем, о чем они говорят, и тогда Нир Хефец возвращается, и дает полные шитые показания, которые подходят один к одному к тем сведениям, которыми уже располагает следствие. Хотел бы напомнить – следствие уже закончено, и потому ему уже нельзя помешать. Когда журналист Амит Сегаль обращается с запросом к системе, отвечает юридический советник правительства, которому не известно об этих следственных действиях, и через некоторое время Амит получает (судебный) указ о запрете публикации. Так выглядит погоня за истиной?.. Я не говорю об ошибках, я не говорю о провалах, я говорю о злостном умысле, о тяжелых преступлениях, которые совершаются в вашу смену – главы юридической системы, но вы стоите стеной на страже и прикрываете преступников. Почему? Так система оберегает сама себя от подлинного расследования, так она позволяет гниению распространиться дальше, так возникает коррупция во власти. Положительное освещение в прессе? Это смешно! Как ваши придворные журналисты стали пресс-службой государственного прокурора, и как “сторожевые псы демократии” льстивыми статьями и защитой от любых нападок носят на руках сотрудников полиции и прокуратуры, если не за щедрые “сливы” прямо из офисов органов охраны правопорядка?!”

Согласно Основному закону о Кнессете, все, что говорится на пленарных заседаниях Кнессета, может быть опубликовано в СМИ. При этом Охана, как депутат Кнессета, пользуется депутатской неприкосновенностью, и его нельзя подвергнуть судебному преследованию за нарушение запрета.

Сам Охана отрицает, что предал огласке запрещенную к публикации информацию, и утверждает, что “только повторил то, что уже было опубликовано”.

Запрещенные к публикации подробности были выданы министром юстиции во время выступления, призванного подвергнуть критике действия прокуратуры, якобы направленные против премьер-министра Биньямина Нетаниягу.

Юридический советник правительства Авихай Мандельблит и генеральный прокурор Шай Ницан подвергли резкой критике выступление министра юстиции Амира Оханы на пленарном заседании Кнессета, в ходе которого он предал огласке запрещенные к публикации подробности о допросе государственного свидетеля Нира Хефеца. Они заявили, что высказывания Оханы являются частью “утечек” материалов дела 4000, представляющих частичные данные о следствии и цель которых – введение в заблуждение общественности. Мандельблит и Ницан в своем заявлении напомнили о том, что просьба Нетаниягу о проведении слушаний по его делам в прямом эфире была отклонена с тем, чтобы избежать “цирка в СМИ”, однако теперь, по их словам, “мы стали свидетелями именно такого цирка – недостойной и негодной попытки провести слушания под прицелом телекамер, что противоречит правилам, касающимся всех без исключения расследований”.

Днем ранее  политический обозреватель службы новостей телеканала “Кешет” Амит Сегаль опубликовал отрывки записей допросов государственного свидетеля по “делу 4000” Нира Хефеца. Из опубликованных материалов следует, что следователи оказывали давление на Нира Хефеца. Сам Хефец неоднократно заявлял, что не помнит подробностей, но затем после не зафиксированных в протоколе бесед со следователями, он “вспоминал” то, чего от него ожидали.

Из пресс-службы государственной прокуратуры передали, что методы следствия, о которых идет речь, не утверждались юридическим советником правительства.

Юридический советник правительства Авихай Мандельблит заявил, что проверит опубликованную Сегалем информацию.

*

Тель-Авивский мировой суд удовлетворил иск организации “Лави” и снял запрет на публикацию факта наличия запрета на публикацию информации относительно давления, оказанного полицией на государственного свидетеля Нира Хефеца.

При этом сам запрет на публикацию информации касательно допросов Хефеца остался в силе, и прокуратура дала понять, что намерена добиваться его продления.

В иске организации “Лави” говорится, что ущерб праву Хефеца на личную жизнь был нанесен в связи с обсуждением скандала в социальных сетях, несмотря на запрет на публикацию. При этом истцы утверждают, что на самом деле целью запрета на публикацию была защита не интересов Хефеца, а защита методов следствия от общественного обсуждения. (07.11.2019)

*

 

Опубликовано 07.11.2019 06:45

Обновлено 07.11.2019  11:40

И.Розовский. ПИСЬМО «РУССКОМУ» ИЗБИРАТЕЛЮ ОТ ЕГО ИЗБРАННИКА

Ты быдло. Тупое и безмолвное. Да, именно так я считаю. Но мне и моей партии нужен твой голос. И мы его купим недорого – за бутылку оливкового масла, за бесплатную экскурсию, за концерт хора из Урюпинска, который мы специально привезем для удовлетворения твоих «культурных запросов». А еще (в девятый, кажется, раз подряд?) мы поклянемся бороться с религиозным засильем. Потом доставим тебя к избирательному участку и вложим в руку бюллетень с названием нашей партии, чтобы ты по тупости не перепутал.

Исполнив гражданский долг, ты отправишься в свою конуру и будешь пахать по 12 часов, чтобы эту конуру оплатить. Меня ты сможешь видеть только по «ящику на девятке», из которого я сделаю ручкой тебе и таким же, как ты, фраерам.

Ты обеспечишь мне несколько лет непыльной работки – 3 неполных присутственных дня в неделю и несколько месяцев каникул. По времени выйдет треть ставки.

За это я буду получать 40 с гаком тысяч шекелей и прочие, положенные мне, льготы. А они в денежном выражении в несколько раз превышают означенную сумму. Да еще я всегда могу потратить пару сотен тысяч «на связь с общественностью». То есть, с тобой, быдло.

За годы моего “служения” я распихаю своих деток и прочих родственников по теплым местечкам в советах директоров разных госкомпаний, чтобы им никогда не пришлось «пахать за минималку».

О тебе, быдло, я вспомню только к следующим выборам, чтобы раздать тебе новую лапшу. А ты уж сам повесишь ее себе на уши. Так что храни это письмо, как знак моей с тобой нерушимой связи.

Искренне твой, быдло, депутат и заступник (подпись неразборчива)
P.S. Это слегка измененный текст к выборам-2013. Годы идут, а “русский” избиратель все еще надеется на “чудо”

Фейсбук, 8 сентября 2019 в 10:00

От редактора belisrael.info

Думаю, что и не живущие в Израиле поняли о ком речь. Фактически по воле этого “нашего” последние почти пять месяцев страна живет неожиданными перевыборами, а сама предвыборная кампания, по мнению многих, оказалась наиболее грязной за десятки лет. Для меня индикатором его беспринципности и непорядочности стала близкая дружба с конца 90-х – начала 2000-х с хозяином синеокой. Затем было еще много разного и гнусного, начиная от уж очень тесных контактов с аферистами мирового масштаба и создание имиджа порядочного бизнесмена для мошенника-редивиста Гриши Лернера: “Братание полиции со СМИ достигло апогея в искусственно раздутой истерии против Цви Бен-Ари… Ответственно заявляю, что все эти обвинения были лишены каких-либо оснований” [Цви Бен-Ари – ивритское имя Лернера, звучавшее в суде – А.Ш.]. что привело в дальнешем к трагическим последствиям для почти 3 тыс. семей русскоязычных израильтян, в основном из его же, Либермана, пенсионерского электората, когда Г.Л. в течение полутора лет, начиная с октября 2004, провел очередную, наиболее жестокую и циничную аферу. Не могу не вспомнить, как, вслед за Лукашенко, Либерман сблизился с Путиным и в конце 2011 на встрече с тем в Кремле отвесил похвалу  за “образцово проведенные честные и демократические выборы” в госдуму. Именно после того либермановская НДИ получила название “израильского филиала Единой России – партии жуликов и воров”, что вскоре и подтвердилось, когда большая группа высокопоставленных функционеров и их приближенных, включая продвинутых в руководство госкомпаний, была осуждена по так называемому делу 242 НДИ о коррупции, а бывший генеральный директор партии, бывший депутат Кнессета и бывший заместитель министра внутренних дел Фаина Киршенбаум ожидает решение суда.

Опубликовано 09.09.2019  22: 33

И.Розовский. О «русской» общине Израиля. Софа Ландвер

ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ

Предуведомление: Этот текст я намерен отправить в несколько групп, интересующихся социальной тематикой, хотя и предчувствую, что по меньшей мере в одной из них, а именно в группе «За акцию протеста на русской улице» его не опубликуют.

«Русская» община Израиля вновь впала в беспамятство и маразм, и, кажется, всерьез намерена своим «бюллютнем» продлить существование еще вчера дышавшей на ладан партии Либермана. Нынче самое время вспомнить наиболее славных сынов и дочерей этой партии. Поскольку ladies first, начнем мы с Софы Ландвер.

Ее путь в политику усеян если не розами, то чудесами. В 1996 году скромная логопединя, безуспешно обучавшая нерадивого Шимона Переса азам «русску языка», внезапно оказалась в партии Авода на забронированном для нового репатрианта месте. За какие заслуги ватичка, приехавшая в 1979, стала представительницей олим хадашим? Сие тайна великая есть. Но представляла она их в доблестной Аводе аж до 2006 года (с незначительными перерывами), 10 лет – срок немалый. Едва ли многие вспомнят, какими славными деяниями на благо алии отметилась Софа в этот период. Но по меньшей мере два человека с этим утверждением не согласятся:
Первый – Григорий Лернер, на защиту которого она встала грудью, организовывая демонстрации и пикеты против неправедного суда и за освобождение этого праведника. Вторым человеком была сестра Софы, знаменитая доктор Нонна. По удивительному и счастливому совпадению свою фирму она открыла незадолго до того, как ее сестра стала депутатшей Кнессета. Тогда же начался и ее стремительный взлет, благодаря великому открытию доктора. Она нашла в водах Мертвого моря архибактерию – первое существо на планете Земля (не знаю только, обладает ли эта бактерия разумом).

Не знаю, отблагодарила ли (и как?) доктор Нонна свою родственницу. Но Григорий Лернер о Софе не забыл. И в тот момент, когда возник перерыв в ее деятельности в партии Авода, он пригласил ее занять высокое кресло в его только что открывшейся фирме, обещавшей лохам из числа новых репатриантов чуть ли не 25 прОцентов в долларах под «твердые гарантии» самого Григория и его правой руки Софы.

Многим памятно, чем кончилась эта афера – бедный Лернер снова сел. Казалось бы, та же участь ждет и его соратницу. Но тут случилось очередное чудо. Вместо того, чтобы оказаться под следствием, Софа Ландвер вновь въехала в Кнессет. На этот раз от партии НДИ. Этот перелет из левой партии к Либерману, «правее которого только стенка», был, мягко говоря, неоднозначно встречен русскоязычной общественностью. Недоумевал даже «второй человек в партии», ныне покойный Юрий Штерн, который в частной беседе со мной риторически вопрошал: «Не понимаю, зачем Ивет ее пригласил?! Ведь мы из-за нее только теряем голоса!» Но слово Хозяина – закон, и его решения не обсуждаются.

Так начался новый (и блестящий) виток карьеры нашей героини. В конце концов, она доросла и до поста министра в пресловутом Министерстве Абсорбции. Чем была отмечена деятельность Софы на этом посту, сказать трудно. Вспоминается лишь безудержный самопиар, когда любые решения правительства она приписывала лично себе (даже после того, как суд обязал ее, как ответчицу, «решить вопрос с социальным жильем», она выступила с победной реляцией «Я добилась…»). Была еще кража цветочного горшка из кабинета другой депутатши, и осуждение на длительный срок ее личной секретарши по обвинению в убийстве бизнесмена (?!).

Софа и далее была намерена трудиться на благо Алии, но человек предполагает, а Бог (в данном случае, Либерман) располагает. Политическая жизнь Софы безвременно оборвалась, когда Ивет велел положить ей партбилет на стол. С тех пор прошло 9 месяцев. Но народ продолжает слагать в честь Софы легенды и песни. Одной из них я завершу свою и без того затянувшуюся летопись.

ТЕТЯ СОФА И БОМЖ
(баллада по мотивам стихотворения Ярослава Смелякова «Хорошая девочка Лида»)

Вдоль маленьких домиков белых
Где даже трава не растет.
Хорошая тетенька Софа
Работать министром идет.

Воспетая в песнях и одах,
Она на работу спешит.
Уйти на заслуженный отдых
Ей совесть и честь не велит.

Ее друганы по острогам
Давно уж мотают срока,
Но Софу всегда выручает
Незримая чья-то рука.

Пусть внешне она – не секс-бомба,
Но знает и любит страна
Лиловые Софины губы
И волосы цвета г…
(Я счел необходимым поставить многоточие, ибо метафора неизвестного автора неточная, да и несправедливая – ИР)

Все знают, какая большая
У Софы под блузкой душа.
Хорошая тетенька Софа.
Но чем же она хороша?

Спросите об этом бомжару,
Что в будке под домом живет –
Он с именем этим ложится,
И все в нем мгновенно встает

Он вел себя тихо и скромно,
Но страсти своей не скрывал.
«Хорошая тетенька Софа» –
Он пылкой рукой написал

Бомж помнил стихи Смелякова,
Поэзию нежно любя,
Но позже добавил сурово
И несколько слов от себя.

Напрасно их ночью стирают,
Ничто этих слов не берет.
И утром они проступают,
И вновь их читает народ.

Читают их снова и снова,
Слезу утирая рукой,
Банкир и вояка суровый,
Таксист и чиновник седой.

Рыдает крутой гешефтмахер,
Читая простые слова:
«Пошла бы ты, тетенька, на хер»
Их дальше разносит молва.

Туземцы и гости Сиона
Мечтают на чудо взглянуть,
И сыплются фунты и кроны
Бомжу на тщедушную грудь…

 

Фейсбук, 19 августа в 09:59

Из комментов:

Борис Камянов. 21 авг. в 07:29 – 08.41

О подлой роли Ландвер в интеграции алии-70 читайте в моих воспоминаниях, опубликованных в моей книге “По собственным следам”, Н.-Й., “Либерти”.

В те годы в Израиле существовало Объединение репатриантов из СССР – весьма характерная для этой страны организация, основанная правившей партией Авода для достижения двух целей: предотвращения создания независимых от левого истеблишмента групп и движений, а также перманентного выпуска пара из котла, в котором время от времени возрастало давление в результате недовольства вновь прибывших ситуацией в области алии и абсорбции. В руководство этой организации были допущены и представители оппозиционных партий, но в таком гомеопатическом количестве, что захват ими власти был исключен и теоретически, и практически. Председателем ее был назначен мапайник Йона Кессе, которого вскоре сменил кто-то из своих, а когда я стал приезжать на ее собрания в Тель-Авив, ею уже руководил бывший рижский отказник, фронтовик Гриша Фейгин, прославившийся тем, что вернул советским властям все полученные им награды в знак протеста против насильственного удержания его в совдепии.
Ситуация с приемом новых репатриантов была в семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века катастрофической. О том, как нас принимали в аэропорту, я уже писал: попасть в тот город, куда человек стремился, было практически невозможно. Людей посылали в окраинные центры абсорбции, в маленькие городки, где по окончании занятий в ульпане можно было получить жилье, но работы там не было. Там, где она была, приходилось снимать квартиру, выплачивая за ее аренду значительную часть крошечной, как правило, на первых порах зарплаты. Чиновники в местных отделениях Министерства абсорбции русского языка, за редкими исключениями, не знали, и объясниться с ними без переводчика было невозможно. Хамство по отношению к нам процветало повсеместно, а уволить дрянного работника не мог никто, ибо он был защищен системой «квиюта» – постоянства, введенной Ѓистадрутом, цепным профсоюзным псом левого истеблишмента.
В этой ситуации сильная организация репатриантов была совершенно необходима – но Объединение олим для того и было создано, чтобы играть ту же роль охранки, что и Ѓистадрут. Правые в его руководстве были лишены возможности изменить ситуацию, а левые были озабочены лишь тем, чтобы не допустить их до кормушки. Впрочем, и кормушка была жалкой, о чем метко сказал в те годы бывший узник Сиона Йосеф Хорол: «Они не могут разделить пирог, а пирог-то с говном».
Тем не менее вокруг корытца постоянно возникали драчки; так, два члена правления объединения, мапайники, адвокат Даниэль Блюдз и генеральный директор предприятий Мертвого моря Эфраим Файнблюм ненавидели друг друга лютой ненавистью, и обстановка на собраниях с их участием всегда была накалена. Никаких материальных интересов у обоих не было – просто каждый стремился набрать больше очков в глазах своих партийных боссов. Блюдз, который при всем при том был готов к определенному сотрудничеству в интересах дела со своими политическими противниками, проиграл Файнблюму и подставившей ему свое железное плечо Софе Ландвер, нынешнему члену кнесета от партии «Наш дом – Израиль». Объединение олим, руководимое к тому времени бывшим израильским дипломатом Йосефом Ткоа, окончательно испустило дух. Через много лет, в девяносто втором году, в самый пик массовой алии из СНГ, когда вновь возникла опасность, что приехавшие попытаются сплотиться для защиты своих интересов, Ландвер возглавила эту организацию, которую уже давно никто всерьез не воспринимал, опять застолбив ее существование в качестве сателлита родной для нее в то время партии.

От редактора belisrael.info

Софа одна из самых одиозных, бесстыжих и наглых среди израильских политиков. И несмотря на то, что ее нет в предвыборном списке либермановской партии, посчитал нужным поместить этот материал. 

Опубликовано 08.09.2019  20:51

Падарожжы Беньяміна ІІІ (③)

Мендэле Мойхер-Сфорым

Падарожжы Беньяміна ІІІ

Трэці раздзел,

у якім Беньямін знаходзіць служку і сябруе з Сэндэрэлай

Выпадак з Беньямінам, што спрычыніўся да жончыных пакут і таго факту, што ён патрапіў мястэчку на язык, не толькі не вытруціў з ягонай душы прагу далёкіх краёў, а наадварот, укараніў той поцяг яшчэ мацней. Беньямін вырас у сваіх вачох як знаўца чалавечай натуры і адмысловец па крызісных сітуацыях, як дасведчаны чалавек. Ён запаважаў сябе яшчэ больш за адвагу перад цяжкімі выпрабаваннямі, як асобу, што ідзе насуперак натуры ды здольная ўтаймаваць страх і сардэчную млявасць. Пачаў лічыць сябе навукоўцам, даследчыкам з уласным поглядам на сем мудрасцяў, пра якія вядзецца ў кнізе “Цень свету”. Мудрацом, які насыціўся разумнымі кніжкамі, накшталт прыведзенага вышэй твору. Беньямін пачаў жыва цікавіцца актуальнымі падзеямі за мяжой і драць нос, маўляў, людзі такога маштабу, як ён, тут нібыта ружа сярод калючак. І дзе?! У Дармаедаўцы, у глухмені, паміж прасцякамі, якія сена ад саломы не адрозняць!

Ён саспеў у сваім жаданні як мага хутчэй пакінуць мястэчка. Будзе жаданне – гэтак маліўся сам сабе, – прыйдзе патрэбная часіна, дык з’едзе, куды прагне сэрца, і па каторым часе мірна вернецца адтуль. З павагай і рэпутацыяй, з добрымі весткамі ды збаўленнем, суцяшэннем для ўсяго нашага народу! Вось тады і расплюшчацца ў дармаедаўцаў вочы на тое, хто такі Беньямін, у чым яго веліч і цнота.

Ніхто і нішто ўжо не ўтрымлівала яго ад выправы, хіба дробныя перашкоды. Не ведаў Беньямін, дзе ўзяць на падарожныя выдаткі, бо гол як кол быў, ані медзяка за душой. Зазвычай бавіўся ён у сінагозе дні напралёт, а Зэлда, яго ўзорная жоначка, зарабляла на сям’ю ў крамцы, адчыненай тады, калі яе бацька пусціў маладых на вольныя хлябы. Але што ў краме за тавар? Слёзы! Калі б яна ў дадатак не вязала шкарпэтак, калі б у даўгія зімовыя ночы не шчыпала пер’я, калі б не вытоплівала на Пэйсах гусінага смальца і не перакупала ў знаёмых вяскоўцаў усялякую драбязу, ды не прадавала яе з невялікім наварам, то былі б у іх пустыя прыгаршчы.

Прадаць нешта з хатняга рыштунку? Але што? Ёсць у наяўнасці два суботнія падсвечнікі, якія атрымала Зэлда ад свайго бацькі – на іх яна наводзіла бляск са спакойнай душой. Упрыгожванняў няма ў яе, акрамя срэбнага пярсцёнка, у які ўштукаваная пярліна, прэзент ад свацці. Прадаць нешта з вопраткі? Якое там, усе Беньямінавы апранахі – выцвілы лапсердак на будні ды падораны на вяселле ядвабны суботні лапсердак, ладна падзёрты і пацёрты. Ядваб падраны, а жоўтая тканіна вызірае знутры, паміж дзірак.

Папраўдзе, ёсць яшчэ нібыта кажух, але скура яго палысела, а каўнер ад самага пачатку увогуле быў суконны. Калі яму справілі гэты кажух на дзень вяселля, то цесць, мір яго праху, выявіў жаданне сшыць зяцьку шляхецкі кажух, не эканоміць на каўнеры. Больш за тое, хацеў той каўнер пашырыць і падоўжыць, каб ляжаў і спадаў накшталт мантыі, як носіць кіроўны эшалон, і пусіць льняную іскру спаміж, і справіць падшэўку з матар’ялу, які застаўся ад лапсердака. Калі б сплаціў Беньямін пасаг за нявесту, дык якраз на гэтыя грошы цесць справіў бы яму, з Божай дапамогай, каўнер з нутрыі. Але з пасагам Беньямін не даў рады – адмяніўся і каўнер. Таму кажух быў голы і кволы аж да сяння.

Беньяміну цяжка было вырашыць, якім чынам яму выйсці з дому. Распавесці пра падарожжа Зэлдзе і атрымаць за гэта фаеру? Начорта? Гэтак ён перакуліць усё у доме з ног на галаву. Жонка бы галасіла па ім, перакананая ў ягоным вар’яцтве. Ці здольная жонка асягнуць розумам яго задумы і намеры? Жонка, нават узорная, – усяго толькі жонка. Пратачыцца і ўцячы? Гэта таксама няварта, хоць у нашых літвакоў і практыкуецца. Застацца ўдома, забыцца на вандроўкі? Гэта ўвогуле немагчыма, усё роўна што сядзець і чакаць смерці. Падарожжа набрыняла, увабралася ў плоць Беньяміна і безупынна песцілася ў ім. Беньямін не выпускаў яго з галавы нават у сне. Падарожжа апанавала Беньяміна, захапіла яго напоўніцу, падпарадкавала настолькі трывалым падпарадкаваннем, ажно той перастаў бачыць на свае вочы і чуць на свае вушы. У розум пратачаліся навіны і звесткі з далёкіх краёў, з незвычайных далёкіх мясцін…

Падчас размовы з сябрамі з рота ў яго вылятаюць словы: “Індыя”, “Самбат’ён”, “рагатая гадзюка”, “антыподы”, “Саламонаў чарвяк”, “вярблюд”, “караван”, “Ізмаілава племя”, “Левіятан”, “фінікі”, ”оф крылаты”, “ліхадзей”. Блытаюцца, зліваюцца гэтыя дзіўныя і рэдкія словы, афарбаваныя надзвычайнай палымянасцю. Але як даць рады перашкодам, што затрымліваюць яго? Беньямін шукаў, ды не знаходзіў шляхоў да выбаўлення. Адчуваў глыбока ў сэрцы, што яму патрэбен падобны да яго чалавек, каб параіцца ў гэткім маштабным тэмаце.

Жыў-быў чалавек у Дармаедаўцы і клікалі яго Сэндэрл, гэтаксама як сівога старца, ягонага дзеда рэбе Сэндэра, мір яго праху. Гэты Сэндэрл быў чалавекам прастакаватым, наіўным, без збыткоўных звілін. Яго месца ў сінагозе было далёка ад амбону, што выразна кажа пра Сэндэрлаву несамавітасць.

Калі гутарылі ў сінагозе і іншых месцах, ён не казаў нічога, адно слухаў і прыслухоўваўся, як той, хто падслухоўвае праз фіранку. Калі ж надаралася, што адкрываў рот і нешта казаў, усе каціліся са смеху. Але не таму, што Сэндэрл дасціпнічаў – сам лад яго размовы пацяшаў людства, дарма што ў ім не было нічога смешнага. Ён і сам здзіўляўся, няўцямна зіркаў, з якой нагоды зубы прадаюць. І ніколі не абураўся з чужых кпінаў, бо быў далікатны і рахманы ад прыроды – гэтак і сярод статка можна сустрэць выдатную, але пакорлівую цялушку. І нават у голаў яму не заходзіла, што можна крыўдаваць.

“Шаноўны пан смяецца. Мне што, шкада? Хай смяецца да схочу, відаць, ён мае ад гэтага вялікую насалоду”.

Аднак трэба прызнацца, што ў словах Сэндэрла часта мелася рацыя. Не маючы нічога сур’ёзнага на ўвазе, ён казаў яе па наіўнасці.

Усе лічылі за лепшае паздзеквацца з Сэндэрла. Калючкі дзядоўніка, якімі прынята шпурляцца ў дзень посту з нагоды разбурэння Ерусалімскага храму, ляцелі і ўблытваліся збольшага ў бараду і пэйсы Сэндэрла. Ладная купа забруджаных прасцін, якія ўскладалі адно на аднаго ў сёмы дзень Сукота ў сінагозе, патрапляла на месца Сэндэрла. І як жа мала грачанікаў і гарэлкі, якія спажывалі падчас рэлігійнай вячэры, даставалася яму!

Сэндэрл – казёл адпушчэння. Сам не ўпарты. “Хочаце – маеце”, і кропка! Сэндэрл выконваў чужую волю не таму, каб іншы потым пайшоў яму на саступкі – ён адмаўляўся ад сваёй волі шчыра, бязвыплатна. Яго словы: “Хочаш? Маеш! Мне што, шкада?”

Спаміж дзецьмі быў дзіцём: бегаў у іх кумпаніі, гаманіў і гуляўся з імі разам, цешыўся з гэтага. Нават сярод малых быў як пакорлівая цялушка, якая дазваляе ездзіць на спіне. Яму драпалі твар, а самыя нахабныя дзеткі ўзлазілі на спіну і скубалі яму пэйсы. Здаралася, нехта з дарослых (не са шкадавання да Сэндэрла, а хутчэй для захавання ўсеагульнай гіерархіі) гукаў:

– Гэй, нахабы! Майце пашану да дарослага, да мужчыны з барадой!

– Ат, не бяры да галавы, – адгукаўся тады Сэндэрл. – Мне што, шкада? Хай трохі паскубаюць.

Удома Сэндэрл не бачыў добрага жыцця. Рэй вяла жонка, і вельмі ацяжэла яе рука на Сэндэрле. Жонка наводзіла жах, почасту даючы кухталёў у нос. Сэндэрл уцягваў галаву ў плечы і прымаў іх з пакораю. Наконадні святаў яна прымушала вапнаваць дом, надзявала яму на галаву хустку і завязвала хустку пад барадой. Ён абіраў ёй бульбу, скручваў і адбіваў локшыну, фаршыраваў карпа. Насіў дровы, кідаў ля печкі, распальваў агонь – усё роўна як жанчына. Менавіта таму яго і сталі клікаць “Сэндэрэла”.

І вось гэтага Сэндэрла абраў Беньямін у свае канфідэнты, каб раскрыць душу, каб зладзіць з ім раду і пачуць адказы на ўсе пытанні. Але чаму Беньямін выбраў менавіта яго? Бо ў сэрцы сваім Беньямін адчуваў нейкую прыязнасць і цягу да Сэндэрла. Той быў лёгкі на думку, памяркоўны, заўжды задаволены і цешыўся Беньямінавымі выказваннямі. Яшчэ можна дадаць, што Беньяміну падабалася ўласцівасць Сэндэрла, які ніколі не стаяў на сваім. Беньямін сказаў сабе, што Сэндэрл прыме ўсё рашэнні з радасцю і пагодзіцца на ўсе прапановы, і нават калі ў нечым заўпарціцца, ён у рэшце рэшт пераканае яго з Божай дапамогай.

І прыйшоў Беньямін да Сэндэрла, і ўбачыў, што той сядзіць на зэдліку для даення ды абірае бульбу. Адна шчака палае агнём, пад вокам – сіняк, драпіна і апухласці, як бы след ад пазногця. Сам Сэндэрл ціха-моўчкі занурыўся ў смутак і журбу, усё роўна як саламяная ўдава, чый муж сышоў за далягляд, або як жонка, чый муж даў ёй поўху…

Жонкі Сэндэрла дома не было.

– Дабры дзень, Сэндэрл! Чаму, браце, душу тваю крануў сум? – у дзвярах запытаўся Беньямін, паказваючы пальцам на шчаку. – A гэта што за азнака? Зноў ейная рука? Дзе яна, твая мегера?

– На рынку.

– О, чароўная навіна! – на радасцях выгукнуў Беньямін. – Кінь ты, дружа, адвечны свой бульбус! Хадзем у пакой – пагамонім сам-насам. Там нікога няма? Мне зараз не трэба, каб над намі крукам згіналіся староннія… Хацеў табе прызнацца, больш не магу стрымлівацца. Кроў віруе, хачу табе распавесці пра сваю жарсць. Хадзем хутчэй за мной! Абы раптоўна не прыйшла мегера і не перарвала нашу размову.

– Хочаш хутка, маеш хутка. Мне што, шкада? – сказаў Сэндэрл і зайшоў у пакой.

– Сэндэрл! – пачаў Беньямін, – cкажы, ці ты ведаеш, што там, па-за межамі Дармаедаўкі, там?.. Там?!

– Ясна, ведаю. Карчма “Спатыкач”. Можна дастаць трохі ніштаватай гарэлкі.

– Ну, і абалдуін жа ты ніштаваты! Я пра далёкія мясціны, значна-значна далейшыя за карчму.

– Не-а, далей за “Спатыкача” не ведаю нічога, – здзіўлены, адказаў Сэндэрл, – далей – не ў курсе. А ты?

– Ці ведаю я, пытаешся? Ясна, ведаю! Там канец свету, – загарачыўся Беньямін, быццам той Калумб, што ўбачыў на даляглядзе Амерыку.

– І што там?

– Там вушастыя змеі, Саламонаў чарвяк…

– Чакай, ці не той Саламонаў чарвяк, што падчас пабудовы Ерусалімскага Храму свідраваў дыяманты? – прастадушна перарваў Беньяміна Сэндэрл.

– Анягож, рахманы мой дружа! ТАМ – УСЁ! Усе славутыя мясціны – там, а таксама Абяцаная Зямля. Хочаш туды?

– А ты?

– Што за пытанне?! Ясна, хачу. І нават хутка паеду.

– Зайздрошчу табе, Беньямін. Набіткуеш там лантух пладамі ражковага дрэва, фігамі і фінікамі. Шчаслівец!

– Ты таксама, Сэндэрл, зможаш пакаштаваць плады бацькаўшчыны. Абяцаная зямля – гэтаксама як для мяне абяцаная.

– Гэта праўда – мне яе таксама абяцае Госпад. Але як туды патрапіць? Там жа сядзіць турак.

– Што кажуць пра ізраільцаў, тварам чырвоных?

– Шмат прыпавесцяў пра іх я чуў на паседжаннях Запечкавага камітэта. Але сказаць, дзе яны дакладна і якой дарогай туды трапляюць, дык паняцця не маю. Каб жа ведаць, я б табе сказаў. Чаму ж не? Мне што, шкада?

– Глянь, Сэндэрле, я ведаю, – з гонарам сказаў Беньямін, дастаўшы з-пад пахі кнігу “Ерусалімавы праслаўленні”, – паслухай, прачытаю табе, што напісана там: “Па прыездзе ў Бруці я пазнаёміўся з чатырма бабілонскімі габрэямі і размаўляў з адным з іх, знаўцам старадаўняга іўрыта. Клікалі яго рэб Машэ, і распавядаў ён праўдзівыя гісторыі пра Самбат’ён, Каменную рэчку. Бо чуў ад сыноў Ізмаілавых, які бачылі яе на свае вочы, і туды без сумневу патрапілі сыны Майсеевы”. І там яшчэ напісана: “І таксама гэты годны вяльможа, хай яго доўжыцца яго жыццё, распавёў, што трыццаць гадоў таму спыняўся ў яго адзін сын з калена Сымонава і сказаў, што ў яго краі жывуць дзесяць згубленых кален Ізраілевых. Калена Ісахарава вучыць Біблію, і з таго ж калена ў іх уладар”. А ў кнізе, што зараз перад табой, у “Падарожжах Беньяміна Тудэльскага”, можна прачытаць наступнае: “Ішоў адтуль восемь і яшчэ дваццаць дзён да гары Нісбону, на рацэ Газан, і сядзяць там чатыры калены: Данава, Звулонава, Ашэрава і Нафталева. У іх свае дзяржавы і вялікія гарады ў гарах. З аднога боку іх атачае гара Газан, і жывуць яны не пад чужым ярмом, бо ў іх на чале Язэп Амаркела Галеві, а таксама заключаны хаўрус з уладаром-язычнікам Эль-Торахам”. І яшчэ там напісана сёе-тое пра рэхавітаў у краіне Тэйма, дзе пануе габрэйскі кароль: “Яны пасцяць і моляцца Госпаду Ўсёмагутнаму пра збаўленне Ізраілю”. І што, даражэнькі, ты думаеш? Калі, напрыклад, яны раптам убачаць мяне, свайго брата Беньяміна з Дармаедаўкі, які прыйшоў да іх? Што скажаш на гэта, Сэндэрл? Не бянтэжся.

Ілюстрацыя Мендла Горшмана

– Ім будзе страх як прыемна, вось што я скажу табе, Беньяміне! Такі ганаровы госць – гады ў рады. Кожны запросіць цябе на абед, і кароль Амаркела абавязкова зладзіць пачостку, пакажа вялікае багацце свайго царства і бляск сваёй велічы. Тады, зрабі мне ласку, прашу, – перадай ім ад мяне прывітанне. Каб я мог, далібог, я б пайшоў за табою туды.

– І пойдзеш! – паклікаў яго Беньямін з думкай, што завіравала ў яго галаве. – Даражэнькі Сэндэрл, сапраўды, каб жа ты далучыўся да вандроўкі! Цяпер, дурненькі, самы час і добрая магчымасць. Хай там што, я зараз туды іду, і возьму цябе з сабою. Нашто вяртацца сюды, дурненькі, і цягнуць ярмо тваёй мегеры? Глянь, што сталася з тваёй шчакой! Авохці табе і авохці тваёй душы, доля твая гаротная, гаркотны твой лёс. Паслухай мяне, Сэндэрл, паўстань і ідзі. Упэўнены, ты не пашкадуеш.

– Хочаш? Маеш! А наконт яе, то бок жонкі, мне што, шкада? Шаленец я ці не?! І казаць, куды пайшоў, не буду!

– Мая душа і дух мой, можна, я табе дам буську? – усцешана загукаў Беньямін, абдымаючы Сэндэрла з замілаваннем. – Як і ты, пытаюся, што мне тая жонка? Але яшчэ такое пытанне. Дзе ўзяць грошы на дарогу?

– Грошы на дарогу? Дык што, Беньямін, ты маеш намеры справіць нам новыя шаты, або паднавіць нашы старыя лапсердакі? Ці ты не чуў, як я казаў, што ў гэтым няма сэнсу? Наадварот, падарожным людзям найлепш пасуе трэсці латамі. Бо ў далёкіх далях нам справяць новыя прыгожыя лапсердакі.

– Сапраўды, там няма пра што будзе турбавацца. Але пакуль мы туды прыйдзем, нам трэба трохі грошыкаў, каб сілкавацца ў дарозе.

– Што ты, Беньямін, так пераймаешся наедкам? Ты што, пацягнеш ссабойку і прысмакі? Начорта? Хіба няма табе дамоў па дарозе?

– Не зусім разумею цябе, Сэндэрл, – няўцямна прамармытаў Беньямін.

– На ўвазе я маю адно, – проста адказаў Сэндэрл, – як па дарозе ёсць дамы, то можна ў іх заходзіць. Што робіць рэшта нашых людзей? Яны старцуюць па хатах сваіх братоў, гэты пасля гэнага, той сёння, іншы заўтра, ні сораму ні ганьбы, цьху-цьху-цьху, бронь і даруй Божа. Бо гэткія нашы традыцыі і наша дабрачыннасць, такая наша каса ўзаемнай дапамогі.

– Добра пяеш! – усцешана выгукнуў Беньямін. – Падперці душу ўмееш. Я цяперака як новы-гатовы і ўсё маю пад рукой, дзякаваць Богу. Заўтра на досвітку, калі ўсе будуць спаць, выправімся ў дарогу. Нашто марнаваці час? Згода?

– Хочаш заўтра? Маеш заўтра! Мне што, шкада?

– На досвітку я неўзаметкі вырушу з дому, і на руінах ветрака буду цябе чакаць. Сэндэрл, заўтра на світанку як прачнешся, прыходзь сюды, дамовіліся? Гэта вельмі важна, – паўтарыў Беньямін і пакіраваў да дзвярэй.

– Чакай-пачакай, Беньямін, яшчэ трошкі, – сказаў Сэндэрл, пашныпарыў у халаце і выцягнуў адтуль кавалак бруднай скуры, капшук, звязаны з усіх бакоў і ўсеяны вузлікамі.

– Беньямін, гэта мой мой капітал. Капітал, які мне ўдалося схаваць ад пільнага вока жонкі, ад часоў вясельнага балдахіна і дасёння. Гэтых грошыкаў хопіць нам на пачатак вандроўкі.

– І вось цяперака ты заслужыў буську! З ног да макаўкі пакрыю цябе пацалункамі! – усцешана загукаў Беньямін, абняў Сэндэрла і адарыў яго пешчамі і мілошчамі.

– А-а, каб вам тое, што я думаю! Толькі гляньце на гэтых саладзенькіх галубочкаў, на іхнія муцы-пуцы і цюхці-мухці! Стаяць сабе, прытыркі, абдымаюцца, а тымчасам у дом залез казёл і жарэ бульбу, каб яго чарвякі елі! – пачуўся раптам гучны крык.

Гэта заспела хаўруснікаў Сэндэрлава жонка. Злосці поўны косці, адна рука магутна ўзнялася па-над казлом, а другая выцягнулася ў бок Сэндэрла, вабіць яго пальчыкам. Сэндэрла б’е дрыготка, ён ступае нясмела, схіліўшы голаў, быццам хлопчык, які нарабіў шкоды, якому кажуць ісці да ганебнага слупа з розгамі.

–  Мацуйся, дружа! Апошні раз табе гэтакая кара, – шапнуў Беньямін у вушы Сэндэрлу, – памятай, заўтра!

І ну з хаты!

Эксперыментальны пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча

Апублiкавана 07.09.2019  13:15

Падарожжы Беньяміна ІІІ (②)

Мендэле Мойхер-Сфорым

Падарожжы Беньяміна ІІІ

Другі раздзел,

у якім Беньяміна запісваюць у бажаволкі, а Зэлду – у саламяныя ўдовы

Беньямін, наш славуты ваяжор, быў ад прыроды рэдкасным баязліўцам. Выйсці ўначы на мястэчкавую вулку? Пакласціся спаць аднаму ў прыбудове на вуліцы? Нізавошта – хоць ты яго азалаці! Выправы па-за межы Дармаедаўкі лічыў рызыкоўнай авантурай. Хто там ведае, што можа, цьху-цьху-цьху, здарыцца? Малюпасенькі цюцька наводзіў на яго смяротную жуду.

“Aднойчы быў выпадак, і памятаю яго, нібыта ўчора было, – кажа Беньямін. – Той, чыё Імя Блаславенае, дастаў з похваў сонца, якое скварыла, нібыта печка. Наш рабін з вучнямі пайшоў зрабіць акунанне ў адной з крыніц па-за рысай мястэчка. А мы з сябрам, дваіх безбародых юнакоў, на пашанотнай адлегласці крочылі за імі. Перакананыя: рабін – наш заступнік! Калі нам, бронь Божа, сустрэнуцца перашкоды ці злачынствы, ён нас атуліць крылом, правядзе праз пакуты смяротнага ценю, і мы пасля ўсіх прыгод з мірам вернемся дадому. Бо хто, калі не ён, якому ўвесь свет дае павагу і ломіць перад ім спіну?

Наш настаўнік, апякун і апірышча шыбаваў паперадзе з высока ўзнятай галавою, і калі прыйшоў да крыніцы, пачаў самавіта раздзявацца. Але знянацку прыбег нейкі вясковы хлопец і нацкаваў на яго сабаку. Рабін – лахі пад пахі, і давай дзерака! Правай рукой падтрымлівае прыспушчаныя порткі, у левай руцэ – галаўны ўбор.

І калі бацька падціснуў хвост, дык уяўляеце, як нажахаліся мы, ягоныя дзеткі? Калі на кручку трапечацца Левіятан, што тут казаць пра дробную плотку! Мы падпярэзалі нашы сцёгны і, не раўнуючы казулі ў момант небяспекі і пагрозы, прыпусцілі ў мястэчка – а наш настаўнік-павадыр сярод нас. Вэрхал, пярэпалах. Бягуць настрашаныя мужчыны і жанчыны. Лямант, гвалт. Гарым! Абрабавалі! Забілі! Гармідар – Божа, злітуйся!”

Пасля таго, як жаданне вырвацца ўмацавалася ў галаве Беньямінавай, вырашыў ён упакорыць баязлівую натуру і ўтаймаваць страх. Прымушаў сябе ісці гуляць насупраць ночы, спаў у прыбудове на дварэ адзін. Выходзіў па-за рысу Дармаедаўкі – хоць адразу ўпадаў на сілы, а ягоны твар ад страху палатнеў. Новая лінія паводзін дома і на людзях, а таксама схуднелы твар, блуканні па-за мястэчкам і знікненні на колькі гадзін, шмат каго ўразілі і сталі прадметам размоў.

Некаторыя казалі:

– Здурнеў Беньямін, так-так, з’ехаў з глузду.

І абгрунтоўвалі:

– У яго заўжды не ставала клёпкі ў галаве і быў ён такі сабе паўдурак, аднак асабліва гэта праявілася цяпер – у чэрвені. Цяпер, у спёку, з глузду з’язджаюць нават вялікія начальнікі, дык што казаць пра Нёмку! Да таго ж існуе спаконвечная завядзёнка: у мястэчку павінны быць свае мудрацы і свае вар’яты. Мудрацоў, як вы ведаеце, нам ужо папрызначалі.

Але былі іншыя (іх узначаліў рэб Айзік-Довід, сын Арона-Ёсла), і яны казалі:

– Хвілінку, спадарства! І яшчэ адну!.. Беньямін сапраўды абух-абухом, і нават дурны як пень, але ж гэта не робіць з яго вар’ята. І чаму ён звар’яцеў менавіта цяпер, а не, скажам, раней? Больш за тое, самы час яму з’ехаць з глузду быў пазалетась, ці прынамсі летась, калі на вуліцы шалела сапраўднае пекла… Усё цячэ, усё мяняецца. Яскравы таму доказ – наша рэчка. Як мы ведаем, штогод яна мае забіраць па чалавеку, а вось бачыце – ужо два гады ніхто не тоне. Можна яе перайсці і ног не замачыць. Таму пакіньце Беньяміна ў спакоі.

Але былі і трэція, – да іх меркавання схіляліся жанчыны, – маўляў, усе гэтыя выбрыкі ясныя як дзень, бо зразумела, адкуль хвост расце, і ясна, у якім кірунку капыты кіруюць ды з кім чалавек можа знюхацца. З ім… З д’яблам! Вось чаму Беньямін блукае ўначы сам-адзін, вось чаму знікае з вока на некалькі гадзін, вось чаму ён спіць адзін у прыбудоўцы на дварэ! Сама ж Зэлда распавядала, што калі падысці да дзвярэй прыбудоўкі, дык чуваць топат і чыесьці цоканне.

Дыскусія з гэтай нагоды павандравала да Запечкавага камітэта, а пасля – да лазні, у Вярхоўны Суд. Там не здолелі выпрацаваць маналітнай пазіцыі стасоўна Беньяміна, але прызначылі адмысловую камісію, што складалася з паважаных людзей і пісарчука. Тая камісія мелася хадзіць ад хаты да хаты і на ўсякую бяду правяраць наяўнасць мезузы, прыдзьвернай дошчачкі з блаславеннямі, што служыць магутным абярэгам супраць нячыстых сіл. Працу камісіі палічылі грамадска-значнай, здольнай паўплываць на лёс усёй Дармаедаўкі, а з гэтай прычыны пастанавілі, што для пакрыцця выдаткаў, звязаных з працай камісіі, трэба павысіць таксу на мяса.

У нашай Дармаедаўцы ёсць прымаўка: “Што б людзі ні абмяркоўвалі, гутарка з’едзе на тэму смерці, а калі нашы людзі прыйшлі на пахаванне, дык абавязкова загавораць пра таксу на мяса”. І гэта зразумела, нат не вымагае тлумачэння. Бо доля чалавека – памерці, а лёс нашага чалавека – плаціць таксу. Смерць і такса – тыя рэчы, якіх ніяк не ўнікнеш. Такім Усявышні стварыў гэты свет. І як Ён стварыў, то і добра, так мусіць быць. Няма тут чаго гайдаць асноваў. Пытанні задаюць недаверкі ды ерэтыкі.

Аднойчы здарыўся выпадак, які выставіў Беньяміна ў пэўным арэоле. На згоне чэрвеня, падчас дзённае спёкі, перакрочыў Беньямін рысу мястэчка і пакіраваў у лес. Прытуліўся там да дрэва і чытаў кнігі, якія заўжды пхаў за пазуху. Даў нырца ў глыбокае здуменне. Яму хапала аб чым паразважаць: у думках Беньямін выправіўся ў далёкія краіны. Туды: проці ліха на ўзгорачку, на самы канец свету. Уяўляў, як мінае горы й долы, крочыць па далінах і пустэльнях, па ўсіх тых мясцінах, апісаных у кнігах, шыбуе ўслед за Аляксандрам Македонскім і Эльдадам з калена Данава. Бачыў у сваіх марах і Левіятана, і рагатую гадзюку, жахлівую і дзівосную, і Саламонава чарвяка, які свідруе дыяманты, і полчышчы цмокаў ды ўсякую іншую набрыдзь. Намроіў, што патрапляе да ізраільцаў, тварам чырвоных, і гутарыць з Майсеевымі сынамі.

Ілюстрацыя Саламона Юдовіна (1935), з pinterest.com

Прачнуўшыся ад крозаў, Беньямін пачаў разважаць, як дапраўды выправіцца ў падарожжа і ўбачыць усё ўяўленае на свае вочы.

Гэтак за развагамі і летуценнямі мінуўся дзень. Беньямін устаў і папрастаў ножкі, каб пайсці дадому. Ідзе, ідзе ён і ніяк не можа выйсці з лесу. Ідзе гадзіну, дзве, тры… чатыры! Няма канца-краю, а наадварот – усё больш ублытваецца ў гушчар. Цёмна – хоць на воўка лезь. Раптам усчалася навальніца, маланкі й грымоты, і паліўся дождж, як з цэбра. Стаіць Беньямін пад ім, ад ападкаў зубамі звініць. І ад гэтага лязгату зубнога думае, што на яго рыкае мядзведзь, леў выскоквае з засады ці лезе пачвара Матул, што, як сказана ў кнізе “Цень Свету”, “нагадвае мажнага серафіма з даўжэзнымі лапамі, якімі можа заваліць слана ды іншых гігантаў”. Да таго ж Беньямін агаладаў, здарожыўся і сасмяг. Макавай расінкі ў роце не было ўвесь дзень, і ў час скрухі чытае ён вечаровую малітву, злівае душу заўзята і засяроджана ўзносіць модлы.

Ілюстрацыя Мендла Горшмана

Госпад дапамог – блаславілася на дзень. Узбіўся Беньямін на сцежку. Ідзе гадзіны дзве па гаі, ды раптам чуе, як далятае зык, нібыта пісталет лязгае. Жахнуўся, і ну драпака! – гэтаксама як некалі з рабінам.

Аднак адразу ў скронях загрукацела: “Стоп, стоп, Беньямін! Сорам табе! Ты хочаш вандраваць па пустэльні, заселенай бестыямі і дзікунамі? Але жахаешся тут, у тваім краі? Палохаешся і даеш дзерака так, нібы табе злыдні перасякерылі дарогу? Авохці табе, Беньямін! Які ж з цябе Аляксандр Македонскі? Адчаіўся быў таксама Аляксандр Македонскі, калі ляцеў вярхом на арле і ў яго скончылася мяса, якія ён мусіў даваць птушцы на наканечніку дзіды, каб яны такім манерам узносіліся ўсё вышэй і вышэй. О, не, Беньяміне! Аляксандр драла не даў! Аляксандр, уласнай персонай, вырваў са свайго цела кавалак мяса і начапіў яго на дзіду. Далібог, Беньямін, збірайся з духам! Сам Госпад Блаславены выпрабоўвае цябе. І калі пройдзеш выпрабаванне, адужаеш дарогу, дык добра, дык ты сапраўдны чалавек, Беньямін. Здабудзеш славу, а Ён выканае ўсе твае жаданні і перанясе з мірам да дзесяці кален, і ты нагаварышся з усімі згубленымі братамі, і раскажаш ім падрабязна пра паводзіны нашых літвакоў, як ім жывецца і што яны парабляюць у тутэйшых мясцінах. Калі пройдзеш выпрабаванне, дык вернешся дадому, і трубны голас заканцуе на векі вечныя ўсе твае нялюдскія нягоды і турботы. Пакрыеш сябе славай і блаславеннем ва ўсіх зямных межах, і прынясеш пашану ды гонар. Дармаедаўку і Македонію стануць прыгадваць разам. Аляксандр Дармаедаўскі і Беньямін Македонскі – браты навек!”

Гэтак наш Беньямін узброіўся адвагай і ўпэўненасцю, ды пакрочыў з паднятай галавой. Яму напярэймы – селянін, сядзіць на возе, нагружаным мяхамі і кашамі, і ў іх харчы, і пара валоў, якімі кіруе:

– Дзень добры! – ускочыў Беньямін і паклікаў дзіўным голасам, у якім было адразу некалькі эмоцыяў: і крык, і малітва, і просьба, і роспач. Нібыта казаў свайму бліжняму: “Вось ён я, у тваім кулаку, і рабі са мной, што хочаш!” Нібыта лемантаваў і ўпрошваў, кажучы: “Ой, уладар мой, злітуйся з мяне, дома ў нас жонкі і дзетак гурба!”

Аддаўшы “добрага дня”, – а як праўдзівей, то кінуўшы яго пад ногі, а яшчэ дакладней – выплакаўшы яго, Беньямін замаўчаў. Яго твар пабялеў, галава пад цяжарам згрызотаў нахілілася, вочы палезлі ўгору. Ногі зрабіліся кісельныя, і ён паваліўся, страціўшы прытомнасць.

Калі Беньямін апрытомнеў і адплюшчыў вочы, то ўбачыў, што ляжыць ён, ахінуты дзяружкай з тоўстай воўны, на вялікім меху, поўным бульбы. Ля галавы трапечацца звязаны певень і касавурыцца на яго адным-адзіным сваім вокам, выпусціўшы кіпцюры. Побач – поўныя кашы цыбулі і часныку, і яшчэ гародніна пад нагамі. Выдае на тое, што побач былі таксама яйкі, бо асцё і салома лезлі ў вочы. Селянін з люлькай у зубах спакойна сядзіць на месцы, падсцёбвае валоў і цокае языком: “Цоб табе, гайда!“

Валы гультаявата перасоўваюцца дробнымі крокамі, колы моцна грукацяць, кожнае на свой манер, – ды усе гэтыя гукі злучаюцца ў дзіўную сімфонію, што дзярэ вушы. І выдае на тое, што мелодыя не прыпала да душы пеўню; кожны раз як колы завяршалі абарот магутным рыпам, падобным да бразгату ланцугоў, певень абураўся і драпаў Беньяміна кіпцюрамі. Да таго ж певень гэтак зласліва і гучна кукарэкаў, ажно потым колькі хвілін рэха матлялася і скакала ў ягоным горле.

Нейкі час Беньямін ляжаў збянтэжаны і злаваўся. Колькі ўсялякіх прыгодаў навалілася – ён зведаў страх, голад, холад. Ляжаў у возе ды як на яве бачыў далёкія краі, як яго ўзялі ў палон бедуіны і цяпер вязуць да аазісу, каб прадаць у няволю.

“Каб жа мяне прадалі нашаму чалавеку! – думае Беньямін. – Бо як збаграць якому задрыпознаму замежніку ці замежніцы, усё, хавайся ў бульбу, капцы прыйшлі!” І ўспамінае гісторыю пра Язэпа Егіпцяніна і фараона, пра тое, як праца за мяжой стала рабствам. І цяжка ўздыхае ад горычы і смутку.

Вясковец павярнуўся да спадарожніка, што ляжаў і сапеў, напоўніўся літасці і спытаў па-беларуску:

– Ну што, габрэйчык, табе трошкі лепей?

Беньямін занурыўся ў вялікую разгубленасць. Размаўляць на іншаземнай мове ён не ўмее, і што рабіць? Як адказаць суразмоўцу, як спраўдзіць у яго дарогу? Намагаецца сесці – не ў стане.

– Трошкі лепш? – зноў пытаецца яго вясковец і прысцёбвае валоў:

– Каб цябе, гайда!

Дух мовазнаўства падаў у Беньяміне азнакі жыцця – ён адкрыў рот:

– Лепей, хіба ногі бо-бо!

Кажучы гэта, паказаў на ногі, і выгукам “бо-бо” намякнуў суразмоўцу, маўляў, баляць моцна.

– Адкуль ты, габрэйчык? – працягнуў суразмоўца.

– “Ад-куль ты га-брэй-чык”, – нараспеў паўтарыў Беньямін так, нібыта чытаў малітву ў сінагозе. – Я Нёмка, Беньямка. Дармаедаўка.

– Ты з Дармаедаўкі? Кажы! Што ты вылупіў на мяне вочы і глядзіш як шалёны? А мо ты праўда шалёны, трасца тваёй мацеры!

Гэтак прамовіў вясковец, паглядзеўшы на Беньяміна, потым скіраваў твар на валоў і зацокаў языком: “Гайда, пайшоў!”

– Я табе ад пачатку казаці, што я – Нёмка, сам з Дармаедаўкі.

І раптам забалбатаў па-ханаанску:

– Гевалт оў Дармаедаўка жонка табе зугаты дам чарке шліш кос ёш і хала шабасову булке і добра гевалт дзянькуе табе цуот-хэн, то бок, у Дармаедаўцы паднялі гвалт, мая жонка табе адшкадуе чарку гарэлкі, то бок траціну шклянкі, і суботнюю булку, а таксама за ласку заслужыш паклоны і падзякі.

І, здаецца, вясковец зразумеў словы Беньяміна.

– Зробім, як ты сказаў, габрэй, – усцешаны і залагоджаны павярнуўся да валоў і стаў заложна сцябаць іх:

– Гайда, гайда!

Праз дзве гадзіны воз прыбыў на вуліцу, пад ясныя вочы дармаедаўцаў. Мужчыны і жанчыны сустракалі яго, перакрыкваючы адно аднаго. Нехта гарлае:

– Чалавеча, чуеш? За пеўня колькі хочаш? А за цыбулю?

А гэны голасна цікавіцца:

– А за бульбу і яйкі?

І сярод вэрхалу нехта незнаёмы папытаў селяніна:

– Чуеш, ці не бачыў ты мужчынку па дарозе? Аднаго нашага, Беньямку? Учора як цукар у вадзе растаў.

Не паспеў вясковец задаволіць попыт і адказаць на пытанні, як у воз палезлі жанчыны. Паднялі дзяружку над мяхамі і давай галасіць:

– Ой, Беньямін! Ён жа тут! Цыпа-Кройна! Басшэва-Брэйндл! Бяжыце хутчэй да Зэлды і нясіце ёй добрую навіну! Яе прапажа знайшлася, бо ён тут. Дзякуй Богу! Не будзе больш гаротніца саламянай удавой.

Шум і гармідар – Дармаедаўка стаіць на вушах. Усе жыхары ад мала да стара лятуць што ёсць змогі, каб сустрэць Беньяміна. Закідалі пытаннямі, расказваюць, што шукалі яго са свечкамі ўчора ад вечара да ранку, і ўжо не верылі, што вернецца. І што прылічылі яго да бажаволкаў, а яго гаротную жоначку – да саламяных удоваў.

І раптам яна прапхнулася з плачам, раскрыла абдоймы, убачыўшы свайго сужонца, які ляжыць як нябожчык і не варушыцца. Разгубленая, не ведае, што рабіць з мужам: ці то лаяць валацугу, ці то цешыцца шчасліваму ацаленню, што мілажальны Госпад у сваёй найвялікай літасці не пакінуў яе саламянай удавой. Праз нейкі час усім кагалам суправадзілі Беньяміна дадому. І вось, ён па-ранейшаму ляжыць на мяху бульбы, а ўсе местачкоўцы ад мала да стара ідуць на манер світы. Аддаюць вялікую павагу і выгукаюць:

– Бажаволак, бажаволак… Бажаволак!

Стуль мянушка “бажаволак“ прыляпілася да Беньяміна, а “саламяная ўдава” – да Зэлды.

У той жа дзень прыйшоў дармаедаўскі фельчар і заняўся лекаваннем Беньямінавых гузакоў на руках, бровах і макаўцы. Спрытна змыў кроў і пагаліў Беньяміну галаву. А выходзячы, паабяцаў:

– Калі схоча Госпад Усёмагутны, то агойтаешся. Неўзабаве зможаш схадзіць да сінагогі і нават прачытаць падзяку за хуткую папраўку.

Эксперыментальны пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча

Працяг будзе…

Апублiкавана 05.09.2019  14:30

Падарожжы Беньяміна ІІІ (①)

Мендэле Мойхер-Сфорым

Падарожжы Беньяміна ІІІ

* * *

Мендэле-Кнігар кажа:

Хай блаславіцца і ўславіцца Творца, які загадвае сферамі ў надхмар’ях і жывунамі ў падполлях, ды крэсліць іхнюю хаду. Да кожнай былінкі прымацаваў па анёлу-ахоўніку, які падсцёбвае: “Расці давай у свет белы!”

А як такая мілота напаткала расліну, дык што ўжо казаць пра чалавецтва, людзей і адмыслова пра чалавека нашага? Ці то гаворка ідзе пра нашага дурня, што скокнуў вышэй за пупок. Ці пра горкага абалдуіна, якога вышкалілі на круцяля. Ці пра шчырага невука, што зрабіўся знянацку светачам пакалення. Яго, – будзьце пэўны, – у свой час таксама пляснуў крылом анёл, схіліўшы стаць тым, хто той ёсць цяпер. Вакол нашага чалавека ў прымусовым парадку ад рана да рана віўся карагод херувімаў, што падбадзёрваў і падсцёбваў, і нашэптваў на вушка наступнае: “Вылазь ты, абібок, з балота!”

Але не тое хацеў я сказаць. Меў намер распавесці, шаноўнае спадарства, пра выбітны ўчынак іншага нашага. Узяў ён ногі ў рукі ды пакіраваў да далёкіх краёў, што ляжаць за Імглістымі гарамі, ды здабыў сваімі падарожжамі міжнародную славу і сусветную рэпутацыю.

Усе фальшыўкі, зробленыя ў Англіі і Нямеччыне, летась бразгаталі аб “шакуючых адкрыццях”, што зрабіў Беньямін, – “гэты рэчпаспалітаўскі габрэйчык” – цягам сваёй “дзівоснай вандроўкі ў краіны Усходу”.

“Здурнець можна! – пісалі газецёнкі. – Не ўзбаімся гэтага слова – сансацыя, геры і джэнтэльмены! Уявіце, ветрам падшыты літвак, у якога ані механізьмы, ані прыладаў, адно торба за плячыма і псалтыр пад пахай, патрапіў уласнымі пяткамі ў такія мясціны, куды не ступаў бот брытанскіх першаадкрывальнікаў! Цяперака глобус дакладна чакаюць кардынальныя пертурбацыі”.

Наская прэса падхапіла гвалт і вазюкала сенсацыю цэлы год. Лічыла-парадкавала ўсіх мудрацоў ад часоў Адама да нашых дзён, каб давесці, які ж мы ўсё-ткі разумны і перадавы народ. Папавыцягвала з далёкіх паліц стосы падарожнікаў, ад Беньяміна Тудэльскага да Беньяміна ІІ, каб паводле спаконвечнай нашай завядзёнкі змяшаць запыленых папярэднікаў з гразёю. Каб сказаць: “Гляньце, тыя, іншыя – абы-што! Хеўра гультаяватых шмэндрыкаў, што вылезлі за родны парог адно каб лаўчэй пажабраваць па чужых хатах. Бо побач з нашым Нёмкам-Беньямінчыкам, праўдзівым экспедытарам, яны, не раўнуючы, як малпа побач з чалавекам!”. Пасля газетчыкі нараілі чытачам набыць ягоныя мемуары, зборнікі, падарожныя кніжыцы. І зацягнулі асанну: “Нічога падобнага вы яшчэ не чыталі!”

І вось ужо зусім наастатак у адзін голас прыпячаталі:

“Блаславёны будзе той, каторы гэтыя пярліны і дыяманты – перакладзеныя ўжо на ўсе магчымыя замежныя мовы, – перакладзе на нашу, матчыну. Бо добра і нашаму чалавеку душу падперці – пакаштаваць з борцяў мядку, які нашай пчолкай і зроблены”.

І тут я, Мендэле-Кнігар, які ўсё жыццё ўвіхаўся на ніве бескарыслівага прынашэння карысці, запаліўся горачным жаданнем. Пакуль наш братка-літаратар, у якога рукі таўсцейшыя за мае ногі, прачухаецца, прадзярэ вочы ад летаргічнага сну і перакладзе падарожжы Беньяміна, абдарыўшы чытачоў поўным зборам твораў вельмішаноўнага падарожніка… Тым часам я, не мудруючы надта, нашрайбаў кароткі пераказ.

Падпярэзаўся сваёй зброяй як даўнейшы дзяцюк перад бітвай, дарма што стары я ўжо корч – не пра вас кажучы – і, дастаўшы ўсе гэтыя пажыўныя і прыдатныя для нашых людзей скарбы, распавёў пра падарожжы на нашай мове, у нашай манеры.

Вось нібыта святы дух пляснуў мяне па плячы і загадаў: “Вылазь, Мендэле, з-за печкі! Акуні прыгаршчы ў жытніцы Беньяміна, выцягні каштоўнае зерне і спякі з вылаўленай мудрасці ласункі і пачастункі!” Дык вось, згламэздаў я пачостку – наце! Смакуйце, спадарства, запаўняйце пустоты!

Першы раздзел,

аб тым, хто такі Беньямін, адкуль ён, ды з якое прычыны яму ўроілася цёгнуцца ў далёкія далі

“Усё сваё жыццё, – гэтак апавядае сам Беньямін ІІІ, – усё жыццё я жыў у Дармаедаўцы, дзе мяне зачалі і нарадзілі, дзе я вучыўся і розумам наладоўваўся. Дзе пабраўся шлюбам – любоў ды згода – з дастойнай маёй жоначкай Зэлдай, дай ёй Бог здароўечка і да ста дваццаці”.

Дармаедаўка – невялікае мястэчка, куды не ступала нага падарожніка. Так, населены пункт. Калі патрапляе туды пахаджанін, яго абглядаюць праз вокны і цікуюць за ім праз шчыліны, чухаючы патыліцу: “Адкуль ты і навошта такі? Начорта і нахалеру табе тут? Якая мэта твайго візіту?”

Ат, без дай прычыны людзі сюдой не цёгаюцца!

Сітуацыя патрабуе разабрацца. І вось, з шумам і крыкам дармаедаўцы ідуць на сход, прамаўляюць кожны на свой глузд і лад. Размахваючы побытавай мудрасцю і жыццёвай дасведчанасцю, дармаедаўцы бяруцца ў рожкі, узброеныя дапушчэннямі і гіпотэзамі. Усчынаецца лямант і вэрхал. Дзяды і юныя падшыванцы стаяць-муляюцца, і распавядаюць байкі, які прылучыліся ў Дармаедаўцы ў сівой даўніне. Палошчуць рот жартамі, – а ўжо лепей бы яны памаўчалі.

Сталыя мужчыны хапаюць адзін аднаго за бароды і пачынаюць целяпаць. Кабеты напускаюць на твар суворасць, такую сабе міну здзеклівага дакору. Маладзіцы хіляць галовы, рукой прыкрываючы рот, і гігічуць, нібыта ў бубен бомкаюць.

Дыскусія коціцца з хаты ў хату, бы снежны ком, які па дарозе расце-пухне, пакуль не закочваецца ў сінагогу. Там патрапляе ў капцёрку за печку. У гэтае Святое святых, якое ёсць прытулкам усялякіх дынастычных таямніц ды спраў нябеснага парадку і дылем сусветнага маштабу.

У Запечкавага Камітэта ўсё на жэстачайшым кантролі: і стамбульская палітыка, і аўстрыйскі кайзер, і памеры капіталу Ротшыльда, і эканамічны баланс дзесяці зніклых каленаў, і лёс “ізраільцаў, тварам чырвоных”.

І ўсё гэта не дзеля прыбытку! Размова захапляе дармаедаўцаў, людзей чулых і спагадлівых, ажно яны кідаць на волю лёсу сваіх жонак і дзетак, ды заўзята ўцягваюцца ў дэбаты.

З памостаў гэтага аўтарытэтнага судзілішча дыскусія перакочваецца ў апошнюю інстанцыю, – на верхнюю паліцу гарадской лазні. Там ужо палымнее Страшны Суд. Узвышаюцца вярхоўныя постаці і расцякаюцца мястэчкавыя вяршкі.

Цары і каралі Ўсходу могуць стаць дагары нагамі, а потым вярнуцца ў зыходную пазіцыю, аднак аніводнай літаркі ў тутэйшым вердыкце яны не зменяць. Стамбул аднойчы чуць не праваліўся ў тартары, і, можа, так яно і здарылася б, калі б аднаго ваяўнічага элемента не трымалі сямёра. Зацюканы Ротшыльд тутсама, у дармаедаўскай лазні, ледзьве не страціў усе свае актывы ды інвестыцыі, – сто ці дзвесце мільёнаў. Яму пашэнціла: на паліцы ў той вечар панавала пачуццё паблажлівай шчодрасці, – бо, скажам шчыра, некаторыя дзеячы прыйшлі ў парылку нападпітку. Цягам адной хвілі Ротшыльду не толькі вярнулі канфіскаванае, але і прэміравалі патройным прыбыткам, накінуўшы яму на хлеб з масліцам пару мільёнаў дукатаў.

Зрэшты, самі дармаедаўцы – не пра вас кажучы – збольшага басота і горкія жабракі. Але паўтараюць, што басота яны вясёлая, жабракі – сардэчныя, незлапомныя.

Калі запытаецеся дармаедаўца:

– Добры чалавек, дзе працуеш і з чаго жывеш?

Той няўцямна ўталопіцца, муляючыся, што адказаць. І калі нутраная бура ў ім урымсціцца, то ён, крыху заікаючыся, адкажа:

– Жыву, з чаго я жыву, цікавіцеся?.. Э-эх, пытаеце, спадарства, абы-што! Госпад Бог жа ўсюды прысутны, дбае аб кожнай кузюрцы. Э-э… Будзе дзень, будзе і пажытак. М-м-м… Бог даў дзетак, дасць і на дзетак. Вось што я вам скажу, каб вы былі здаровенькія.

– Але, шаноўны, працуеце вы дзе? Якія ўмельствы ці прыбыткі маеце?

– Пахвалёны Госпад Бог, хай Ён свяціцца і ўславіцца. Я, як тут ёсцека перад вамі, такі сабе сціплы харашун, маю блаславенне ад Госпада мілажальнага – спрытныя рукі і прыемны голас! У дні святога посту прыходжу і чытаю літургію ў суседнім мястэчку. Калі трэба, магу абрэзаць немаўлятка. І дзіраўлю мацу я прафесійна, абсалютна адметным чынам. І хлопца з дзеўкай на прадмет сур’ёзных намераў магу пазнаёміць. І нерухомасць, як бачыце, ёсць – замацаванае за мной месца ў сінагозе. Дарэчы кажучы, дома ляжыць – але хай гэта застанецца паміж намі – трошкі прадукту, – такі сабе чысты спірытус на продаж. Акрамя таго, дойная каза, а яшчэ адзін заможны сваяк, які таксама часам доіцца. Госпад нам бацька ў вышынях, хай Ён блаславіцца і ўзвялічыцца, таму няма чаго бацьку гнявіць.

Ілюстрацыя Анатоля (Танхума) Каплана

Дзеля справядлівасці варта адзначыць – дармаедаўцы надта не перабіраюць. Ежку і адзежку маюць, якую маюць. Нават калі суботні лапсердак парваны і аблезлы, а яго фалды зацвэганыя ў сажу, – няма чаго гвалт падымаць. Галоўнае, ён зроблены з чыстага ядвабу, і калі сям-там вопратка і бялізна пайшла лахманамі, а дзе-нідзе бліскае пята, дык хіба мы будзем пераймацца такімі драбніцамі? Што, пята – ужо не людское цела?! Хай дурань зерыцца і рагоча.

І калі ежа – мякіна і крупнік, дык тое прыстойная вячэра. І як набіў лантух, дык няма патрэбы ў булцы з чыстай мукі і рабрынках. Але калі ўсё ж такое атрымалася дастаць – гэта каралеўскі наедак, лепш якога не існуе на ўсім белым свеце.

І вось ты стаіш перад дармаедаўцамі і спрабуеш распавесці пра рэшту сусветных кухняў і страваў – хіба толькі не пра селядзец і цымес з кампотам, – дык твае словы і назвы лунаюць па-над імі, як дзівосныя і незнаёмыя істоты. Урэшце дармаедавец пачынае строіць кпіны і сыпле досціпамі, выстаўляючы цябе паўдуркам, які зачмурыў галаву, маўляў, “грушы на вярбе растуць”, “певень лётаў-лётаў і знёс яйка”.

Аднойчы нехта прывёз у мястэчка фінік. Ад мала да вяліка дармаедаўцы пабеглі глянуць. Кінуўшы-рынуўшы ў школе кнігі і спешна загарнуўшы вучэбны матэрыял. Збягаліся, мацалі яго:

– Матухна, фінік! Апісаны яшчэ ў Святым пісьме!

Зірнулі на фінік – і вось перад дармаедаўцамі паўстае Абяцаная Зямля… “Вось мы перабавіліся праз Ярдан! Вось пячора з грабніцамі бацькі Абрагама і мацеры Рахілі. Вось Ерусалім, вось Сцяна Плачу! Цяпер падняліся мы на Аліўную гару і аб’ядаемся ў прахалоднай засені пладамі ражковага дрэва ды фінікамі. А вось сыпем у прыгаршчы пыл святой радзімы. А-а, божачкі, божачкі!..” Уздыхнулі дармаедаўцы, змахваючы залётную слёзку.

“У гэтую хвіліну, – кажа Беньямін, – усе дармаедаўцы вокамгненна як бы перанесліся ў Абяцаную зямлю, а некаторыя нават голасна звеставалі хуткі прыход Месіі. Стаялі-тапталіся, ажно пакуль не наступіла святая субота і не нахапілася цемра… А тут, у дадатак, у мястэчка прыслалі новага асэсара з жалезнай рукой. Гэты паліцыянт убачыў забароненыя ярмолкі на галовах двух мужчын і ўласнаруч сарваў іх. Аднаму адарваў пэйсы. Апоўначы затрымаў у цёмным завуголлі дваіх без пашпартоў. Канфіскаваў казла, заспетага на ядзенні саламянай страхі. Праз гэтыя карныя акцыі быў тэрмінова скліканы Запечкавы Камітэт, які спярша доўга пінаў нагамі туркаў. У гэтую чорную часіну грамада ў бажніцы звярнулася з прэтэнзіяй да вышыняў: “Дакуль?! Госпад Усёмагутны, да якога часу на зямлі будзе кіраваць чужынскі бот ды Ізмаілавы сыны?” Потым гутарка, натуральна, пераскочыла на дзесяць згубленых кален, і ўсе ўспомнілі, які прыемны лёс склаўся ў іх там, у тых далёкіх мясцінах, там… там! У ізраільцаў, тварам чырвоных, сыноў Майсеевых, якія ўзышлі на палубу і адплылі, каб выхваляцца перад тубыльцамі сваёй адвагай і магутнасцю”.

Ясная рэч, не абышлося без Эльдада з калена Данава, што паехаў у краіну Куш, за эфіёпскія горы, і падрабязна апісаў свае прыгоды. І вось менавіта ў гэтую самую хвілю мяне апанаваў дух і распалілася прага падарожжаў, якая надалей палымнела і мацнела дзень пры дні”.

Колісь Беньямін быў замкнуты ў сваім зацішку, нібыта цыпляня ў яйку або чарвяк, што пасяліўся ў хрэне. Лічыў, што за Дармаедаўкай свет перапыняецца, і жыцця няма ніякага.

“Я лічыў, што ніяк не можа быць больш багацця і дабрабыту, чым у нашага арандара, – піша Беньямін у адным са сваіх твораў. – Не можа быць хаты, большай за ягоныя харомы. А набытку – аж з горла прэ, усяго-ўсялякага! Медзяныя свяцільні – чатыры пары, медзяны семісвечнік з булдавешкай і арлом на вянцы, медзяныя рондалі – дзве штукі. Пяць медзяных патэльняў, глянцаваныя алавяныя місы, што вісяць радамі ў кухні. Тузін, а мо і больш, мельхіёравых лыжак, два срэбныя кубкі, партабака, ханукальны падсвечнік, старажытны гадзіннік-цыбуліна ў срэбным футарале на бірузовым матузку, які ў дадатак аздоблены далікатнымі шкельцамі розных колераў. Ажно два суботнія лапсердакі, а звыш усяго – дзве каровы і цялушка. І яшчэ, яшчэ незлічоныя скарбы!.. Лічыў я – няма чалавека разумнейшага і больш кемнага за рэба Айзіка-Довіда, сына рэба Арона-Ёсіля, пра якога казалі, што ў маладыя годы ён зрабіў кар’еру на калькуляцыях у прамысловых маштабах, бо гандляры і камерсанты цугам хадзілі па яго падлікі. Рэбе Айзік-Довід, – калі б стаў іншай нацыянальнасці, дык мог бы зрабіцца міністрам ва ўрадзе, сядзець праваруч кіраўніка дзяржавы… Я верыў, што няма больш прыгажосці і красамоўства, чым у Хайкла-Заікі, нашага дармаедаўскага трыбуна. І хто тут самы-самы, калі не наш местачковы фельчар, які без сумневу здольны ўваскрашаць мёртвых, бо набраўся медычных таямніц ад аднаго цыгана, каторы ў сваю чаргу быў нашчадкам старажытнаегіпецкіх святароў?!”

Зрэшты, хараство месца і манеры жыхароў набіла аскоміну. Шчыра кажучы, Беньямін быў горкім бедаком, жыў з плеч у печ. На ім ды жонцы – толькі рыззё ды латкі. Але хіба Адам і Ева ў Эдэмскім садзе разумелі, што былі голыя і босыя?

І тут гэтыя байкі пра геройствы ізраільцаў, тварам чырвоных, а таксама пра дзесяць згубленых кален працялі Беньяміна ў самае сэрца. І зрабілася яму ў мястэчку цесна. Душа трапяталася і прагнула туды… Туды! У далёкія далі. Сэрца рвалася за гарызонт, усё роўна як немаўля, што цягне свае ручкі да поўні.

Але пры чым тут, скажаце вы, фінік, асэсар, садраныя з галоваў ярмолкі і парэзаныя пэйсы? У чым уплыў чалавека, якога злавілі без пашпарту? Якая моц казла і саламянай страхі? Х-м-м. Праўда палягае ў тым, што няма каму, апрача іх, падзячыць за Беньямінавы прыгоды. Яны абудзілі дух. Дзякуючы ім гісторыя атрымала новы паварот, і Беньямін здзівіў свет цудоўным падарожжам.

Шматкроць мы бачылі ў свеце, як з лёгкаважкіх прычын выцякаюць манументальныя гісторыі. Селянін пасеяў жыта, ураджай якога млынар змалоў у муку. Частка той мукі трапіла на спіртзавод і яе перагналі ў гарэлку. З другой жа паловы тае мукі шынкарка Гітля наляпіла на закуску клёцак. А тут яшчэ, як на тое, тры тысячы гадоў назад, фінікійцы вынайшлі шкло, і гэтак патрапілі да нас на стол пляшкі і келішкі. З усяго гэтага суплёту нібыта легкаважных прычын, паўсюль, у кожным нашым шынку ці на лавачках з’явіліся “дзеячы”, якіх усе цудоўна ведаюць.

Мабыць, яскарка падарожніцтва мільгала ў Беньяміна адпачатку, але гэтая яскарка згасла б ды знікла, калі б векапомныя падзеі не распалілі, не раздзьмухалі яе. І нават калі яскарка гэтая не загасла б дашчэнту, усё ж, калі б не ўсе прыгаданыя лёсавызначаныя падзеі, яна б ледзь ліпела, і хіба што ператварыла б Беньяміна ў вадавоза ці фурмана. Шмат фурманаў ды іх памочнікаў я бачыў на гэтым свеце, што маглі стаць першаадкрывальнікамі, вандраваць самі або вяртаць падарожнікаў у межы гістарычнай радзімы… Але не тое я хацеў сказаць.

Дзякуючы апісанням дзіўных і жудасных звяроў у кнігах Эльдада з калена Данавага, сведчанням свайго папярэдніка, Беньяміна Тудэльскага, які семсот гадоў назад вырушыў на Усход, а таксама псальмам, што апяваюць хараство Ерусаліму, а яшчэ – кнізе “Цень свету”, у якой на сямі малых старонках дэталёва распісаныя сем цудаў свету, расплюшчыліся ў Беньяміна вочы і стаў ён новым чалавекам.

“З рассыпанымі на старонках кніг цудамі і дзіўнотамі, – кажа Беньямін у адным са сваіх твораў, – душа мая залунала ў надхмар’і. Госпадзе Божа ты мой! Ратуй жа! Каб жа мне пабачыць хоць сотую частку тваіх дзівосаў! Сэрца прагне за мора-ваду, розум зносіцца на крылах ветру – далёка-далёка…”

Стуль зрабілася Беньяміну ў Дармаедаўцы зацесна. Ён умацаваўся ў думцы выбрацца з мястэчка, не раўнуючы цыпляня, якое пачало цярэбіцца і вылуплівацца, каб з шалупіння выбавіцца на свет белы.

Эксперыментальны пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча

Працяг будзе…

Апублiкавана 04.09.2019  19:18

Воспоминания Семёна Гофштейна (5)

(окончание; предыдущая часть здесь)

Директор со мной согласился, но я видел, что он меня не очень охотно отпускает. Трудовую книжку он не отдал и сказал: «Иди к заведующему районо и предлагай себя в качестве учителя немецкого языка в одну из средних школ района. Если у тебя разговор с ним не получится, возвращайся сюда, пойдём к нему вместе. Мы с ним дружим, и он даст тебе работу». Я поступил так, как мне было сказано, но получил ответ, что все школы уже укомплектованы учителями: мол, если бы я пришёл на день раньше, то место учителя для меня было бы. Я вернулся в школу, чтобы забрать трудовую книжку.

Директор школы отдал мне трудовую и позвал за собой. Он вошёл в кабинет заведующего районо и сказал ему: «Возьми его, не пожалеешь!» Потом директор попросил меня выйти из кабинета на пару минут, чтобы, как он мне сказал, посплетничать обо мне, но без меня. О чём они беседовали минут 5, я не знаю, но зав. районо сказал мне, улыбаясь, чтобы я пришёл завтра утром к нему в кабинет. Я согласился и вышел вместе с директором. На улице директор сказал мне, что завтра я стану учителем средней школы.

Утром следующего дня я пошёл в районо. Меня пригласили в кабинет заведующего. Там сидели несколько человек: зав. районо, инспектор, молодая женщина и одна постарше. Зав. районо сказал: к нам пришёл учитель русского языка и студент 4-го курса московского иняза, в совершенстве знает немецкий язык. Услышав это, я заявил: «Нет, нет, немецкий, да и русский я в совершенстве не знаю!» Пожилая женщина тут же заявила: «Он не знает немецкий в совершенстве? В нашу школу!» Это была Муза Владимировна Беспалова, сыгравшая в моём становлении как учителя немалую роль. Она была завучем Михалковской средней школы, одной из лучших школ района. Её слова меня удивили.

Много позже я узнал из её уст смысл тех слов, но расскажу об этом сейчас. Вторая молодая учительница за день до моего прихода в районо была направлена в Михалковскую школу учителем немецкого. Завуч школы Муза Владимировна взяла в руки её диплом учительницы начальных классов и спросила её: «Вы знаете немецкий язык? Где Вы его учили?» – «В школе и в институте» – «И знаете его в совершенстве?» – «Да!» Её ответ Музе Владимировне не понравился. А тут она услышала, что я, студент 4-го курса московского иняза, не владею языком в совершенстве, и решительно потребовала меня в школу. В итоге девушку решили послать в девятилетнюю школу, а меня в среднюю. Получилось, что я занял место этой девушки. Мне пришлось возражать, заявить о готовности пойти работать в девятилетнюю школу, но зав. районо был краток: «Это для пользы дела». Я смирился, о чём впоследствии нисколько не жалел.

Директором Михалковской средней школы был мой старый знакомый по учёбе в пединституте. Он был на курс старше и учился на математическом факультете. Когда я приехал в школу, он принял мои документы и сказал: «Тебе у нас будет хорошо». Я стал преподавать немецкий язык во всех классах и русскую литературу в 9-м классе.

Автобус Мозырь-Михалки ходил регулярно, и все учителя, жившие в Мозыре, ежедневно ездили в школу на работу. Школа представляла собой одноэтажное деревянное здание с большими окнами. Здание выглядело неказисто, но коллектив учителей был сплочённый и дружный. В нём было много хороших учителей, таких как Григорий Николаевич, Светлана Фёдоровна, Ольга Иосифовна, Галина Харитоновна, Борис Семёнович и многие другие. Но самым ярким учителем в школе была, конечно, завуч школы, преподавательница литературы Муза Владимировна Беспалова, заслуженная учительница БССР, кавалер ордена «Знак Почёта».

Я пришёл в школу со страстным желанием отдаться работе, но не потому, что я хотел отличиться. Карьера меня нисколько не интересовала. В начале моего учительского пути меня несправедливо раскритиковали за чужие недоработки. Об этом я уже написал раньше, и теперь до самого моего ухода на пенсию я старался добросовестно работать, что и делал всю жизнь. Муза Владимировна меня заметила и тактично помогала мне в моих стараниях. Она растила во мне учителя, тактичного и любящего учеников, учила работать творчески, быть всегда в поиске. Но поощряя творческий подход к работе, она учила меня тому, чтобы не навредить учебному процессу.

На уроках немецкого языка приходилось использовать много наглядных пособий, не только выпущенных официально, но и изготовленных самим. Особенно полезными были пособия по развитию речи на немецком языке. Кроме того, мне удалось составить сборник упражнений по развитию устной речи для учащихся 4-8-х классов и записать их на магнитной плёнке для прослушивания и упражнений на уроках. Результаты удивили даже меня. Требования программы по устной речи учащихся не превышали 3-4-х реплик в четвёртом-пятом классах и 5-6 реплик в старших классах. Использование наглядных пособий, упражнений, а позднее и опорных конспектов дали возможность значительно повысить уровень практических умений и навыков – как в монологической, так и в диалогической речи. Постепенно стали исчезать не только двойки, но и тройки.

Уже через год моей работы в школе при встрече с заведующим районо я услышал от него: «Мы представили вас к грамоте Министерства просвещения БССР», на что я ответил так: «Не надо меня награждать. Я стараюсь не только ради учеников, но и для того, чтобы меня не слишком критиковали». Зав. районо сказал мне: «Будете плохо работать, будем критиковать, будете хорошо работать, будем хвалить и даже награждать, в нашем деле середины нет». Я вздохнул, но ничего не ответил. Вскоре я получил эту грамоту. Потом были четыре грамоты областного отдела народного образования, много грамот районо, в 1970 году был награждён Ленинской юбилейной медалью, в 1973 году – знаком «Отличник просвещения БССР». За годы работы в школе 5 раз награждался знаком «Победитель соцсоревнования». В конце трудового пути получил и медаль «Ветеран труда». Но не это главное. Я был назначен внештатным инспектором районо и внештатным методистом районо по иностранным языкам. Все годы был руководителем районного методического объединения учителей иностранных языков. Когда были введены звания «Старший учитель» и «Учитель-методист», получил оба эти звания; сначала «Старший учитель», а пять лет спустя и «Учитель-методист».

Меня стали приглашать на конференции по обмену опытом работы. Однажды в наш район приехала по направлению молодая и перспективная учительница, преподаватель немецкого языка. Меня назначили руководителем её стажёрской практики. Каждую неделю приезжал к ней на уроки, после уроков мы обсуждали её уроки, изучали достоинства и недостатки каждого урока. Уроки она проводила живо, интересно, талантливо. Чувствовалось, что из неё получится очень хорошая учительница с творческим подходом к работе.

В конце года прошёл слёт всех учителей-стажёров в областном институте усовершенствования учителей. Мне предстояло выступить перед стажёрами и поделиться собственным опытом работы. Когда слёт закончился, наша стажёрка рассказала мне о том, что она встретила на слёте своих знакомых. Она рассказала им, что её руководитель, т. е. я, каждую неделю приезжал к ней на уроки, разбирал с ней достоинства и недостатки каждого урока, давал советы и так далее. Её друзья выражали ей своё сочувствие, говорили ей, что они своих руководителей видели только один-два раза. А когда я стал делиться опытом работы, она им сказала, что это я её руководитель. Тогда они ей сказали буквально следующее: «Как мы тебе завидуем!»

Моя бывшая стажёрка стала очень хорошо работать, думаю, что не хуже меня. Когда в школах ввели учительские категории, я получил высшую категорию. Эта учительница получила первую, но я полагаю, что она уже давно стала учителем высшей категории. Она очень талантлива.

Поскольку возле нашей деревни был построен нефтеперерабатывающий завод, а позже и витаминный завод, жители деревни стали болеть аллергией и другими болезнями. Было решено снести нашу деревню. Нашу школу перевели в д. Рудня, а Руднянская неполная средняя школа стала десятилетней. Директором этой школы был мой давний друг и коллега. Он пригласил меня на работу в свою школу в качестве учителя немецкого языка.

Начался самый счастливый и последний период моей работы в школе. Новое типовое здание школы (кирпичное, четырёхэтажное) вмещало в себя не только классные комнаты, но и учебные кабинеты, в т. ч. и лингафонный кабинет немецкого языка. На каждом уроке использовались упражнения по развитию устной речи учащихся – как диалогической, так и монологической. Ученики имели возможность вести диалоги без ограничения количества реплик не только в старших, но и в младших классах.

Приведу один случай. В школе учился мальчик, который по всем предметам перебивался с двойки на тройку. У меня он имел четвёрки и пятёрки. Он учился не хуже остальных учеников. Вместо 3-4 реплик в 4-5-м классах (а он учился в 5-м), все ученики, в том числе и он, могли вести беседы по заданным темам до бесконечности. И всё благодаря тому, что при обучении использовались опорные конспекты по развитию диалогической и монологической речи. Это ускоряло процесс обучения устной речи, высвобождало время на изучение грамматики немецкого языка.

Учителя иногда посмеивались надо мной, считали, что я завышаю оценки этому мальчику. Особенно старалась в этом отношении классный руководитель 5-го класса. Я приглашал её ко мне на уроки, но она не спешила. Однажды она всё же пришла на урок. Ученики живо беседовали по-немецки друг с другом, рассказывали о весне, зиме, других порах года, о своей семье, о своём друге, о пионерской работе и т.д. Количество реплик в разы превышало нормативы министерства просвещения. Отлично отвечал и этот мальчик. Я спросил классного руководителя, как дети работали и отвечали на уроке. Она признала, что все отвечали отлично. «А Эдик?» – «Тоже отлично!»

В конце урока я выставил в журнал четвёрки и пятёрки. Тройку никто не получил. Эдик получил пятёрку. Когда он подал мне свой дневник, я спросил его: «Эдик, тебе нравится немецкий язык?» Эдик ответил: «Нравится, но уроки немецкого языка нравятся больше. На ваших уроках я не чувствую себя глупым». У меня подступил комок к горлу, и я сказал: «Ты не глупый, и можешь так же хорошо учиться по всем предметам». Это услышала классный руководитель, но промолчала.

Вскоре в нашу школу приехала зав. кабинетом иностранных языков Гомельского института усовершенствования учителей. Когда она пришла с первого урока, то сказала: «Семён Ефимович, научите меня работать с такими опорными конспектами. У меня тоже есть 5-й класс. Я преподаю французский язык». Это слышали все учителя школы. Она посетила в тот день все мои уроки и сказала мне: «Впечатляет!»

В это время было модным использовать письменные задания трёх типов: 1) карточки повышенной трудности для отличников, 2) карточки средней трудности для хороших учеников, 3) карточки с облегчёнными заданиями для слабоуспевающих учеников. Я никогда не соглашался с таким разделением учеников по умственным способностям.

Когда учителя говорили про учеников в учительской и называли кого-нибудь из них глупым, я говорил: «Нет глупых учеников, есть глупые учителя!» – «А себя ты каким считаешь?» – «А я учеников глупыми не считаю!» За это многие учителя меня недолюбливали, но меня это не трогало. Что касается учеников, то я был в меру строгим, старался быть требовательным и к ним и к себе, и ученики меня понимали.

Карточки повышенной, средней и облегчённой трудности я считал вредными в воспитательном отношении. Вред состоял в том, что карточки облегчённой трудности, которые давались отдельным ученикам для работы на уроке, воспитывали в этих учениках чувство собственной неполноценности. А учащиеся, получавшие карточки повышенной трудности, приобретали чувство превосходства над остальными.

У меня вместо этих карточек были карточки повышенной трудности с пятью заданиями. Если ученик выполнял все задания, то получал пятёрку, за четыре задания получал четвёрку, за три задания – тройку, за два и меньше – двойку. И никакого деления на хороших и менее хороших учеников! Сегодня ученик мог сделать все задания, а завтра не все, заслужив разные оценки.

Учителя должны считать учеников способными к учёбе и делать всё, чтобы ученики выросли достойными людьми. Я не хочу сказать, что мой учительский путь был всегда успешным и безошибочным. В самом начале моего трудового пути я проявлял по отношению к отдельным ученикам недопустимую грубость и бестактность. Спасибо Музе Владимировне за то лучшее, что я сделал в своей работе. Без ее помощи я не стал бы для учеников старшим другом и товарищем.

Как уже было сказано, мне приходилось часто выступать перед учителями иностранного языка. Однажды в Минске проводилась панорама опыта работы. Собрались все творчески работающие учителя Белоруссии. Мне предстояло выступить с докладом по использованию в работе опорных конспектов и других наглядных пособий в процессе обучения учащихся иностранному языку. Директор Гомельского областного института усовершенствования учителей подошла ко мне и посоветовала мне не упоминать имя Шаталова. Донецкий учитель Виктор Шаталов первым использовал опорные конспекты в своей работе. Я был последователем Шаталова и считал, что опорные конспекты значительно повышают эффективность в обучении учащихся. Но среди учителей страны были и противники Шаталова, считавшие его методы работы неэффективными и надуманными. Это объяснялось тем, что в 60-е годы в СССР учителям навязывались различные «новые методы» работы, например, «липецкий метод» обучения грамотному письму. Этот неэффективный метод усиленно навязывался в школах, как посевы кукурузы в колхозах и совхозах страны в те же 60-е годы во времена Хрущёва.

Но в 70-е-80-е годы опорные конспекты показали свою эффективность. Так, например, составленные мной опорные конспекты стали использовать учителя иностранного языка.

Директор ИУУ сказала мне, что в одном ряду сидят сторонники Шаталова, а в другом ряду его противники. В зале присутствует и молодая журналистка из газеты, тоже противница методики Шаталова. Директор ИУУ опасалась, что меня могут освистать, но я с ней не согласился. И вот я поднялся на трибуну и сказал следующее: «Здесь в зале сидят сторонники и противники Шаталова. Противники считают, что его уроки неэффективны, малоинтересны, даже скучны. Сторонники же восхищаются методами его работы. Я сторонник его методов обучения. Меня не интересует, как он проводит уроки, он математик, а я учитель немецкого языка. Для меня важно в Шаталове то, что он бросил камень в стоячее болото дидактики, и круги пошли по всей стране. Он позвал нас к творчеству!» Раздались громкие аплодисменты. Аплодировали как сторонники, так и противники Шаталова.

Затем я показал свои опорные конспекты, рассказал о том, как я провожу работу по обучению учащихся устной речи, диалогической и монологической. Только корреспондент выразила сомнение, записала мой адрес и обещала приехать в школу, но так и не приехала.

В 1991 году произошла трагедия в истории народов СССР. Карьерист Ельцин и два его дружка собрались в Беловежской пуще и, не спросив у народов, хотят ли они этого, распустили СССР. Компартия, созданная Лениным, была запрещена. Но я и сейчас коммунист, и останусь таким до конца своей жизни.

До самой пенсии я проработал в Руднянской средней школе. В 1986 году произошла авария на Чернобыльской АЭС. Мы оказались в зоне заражения. А в Германии пастор Шварцер, ныне покойный, организовал акцию «Помогите детям Чернобыля!» Он стал приглашать группы детей в Германию на отдых. Так я попал в Германию на месяц вместе с группой учеников нашей школы.

Открытка города Трайза (Treysa)

В моей группе были 15 детей в возрасте от 9 до 14 лет. Незадолго до отъезда я получил письмо из Германии (из федеральной земли Гессен), от Уты Гирич. Ута сообщила мне, что я и один из моих учеников будем жить в их доме, чему она очень рада. Остальные дети будут жить у других жителей их города Трайза, по два ребёнка в семье. Ута добавила, что она учительница французского языка, что как и её супруг работают по специальности, пожелала мне и моей группе счастливого прибытия в Германию.

И вот мы в Германии. В Трайзу мы приехали во второй половине дня. Нас встретили очень приветливо. Прямо перед зданием городской ратуши нас встретили бургомистр, пастор Кнут Шварцер, семьи, принимавшие детей, и другие жители городка. Были столы с разнообразной едой и напитками. Бургомистр и пастор приветствовали нас, пожелали нам хорошо провести время среди немецких друзей. Мне было предоставлено слово, и я прочёл своё стихотворение, написанное на немецком языке и посвящённое нашим немецким друзьям. Моё выступление всем понравилось.

Перед самой поездкой в Германию я собрал группу учеников и провёл с ними беседу о том, как надо себя вести в Германии. Я сказал, что мы будем жить целый месяц в другой стране с другими обычаями, что у немцев самые презренные слова «вор» и «предатель». Причём воров они презирают не меньше, чем предателей. Ни в коем случае нельзя брать без спроса ничего в доме. Я объяснил детям, что по нашему поведению немцы будут судить обо всей Белоруссии, о её людях. Мы никогда не должны забывать о том, что представляем в Германии свою страну.

В город Мозырь приезжали немцы. Один немец стоял на открытом кузове грузовика и бросал оттуда конфеты детям на землю, дети поднимали с земли конфеты, а немец улыбался и всё это фотографировал. Об этом я тоже рассказал детям и просил их никогда и нигде не ронять своего достоинства.

Моя группа была не первой в Германии. За год до этого группу детей из нашей школы в Германию сопровождала другая учительница из другой школы. Эту группу организовал другой человек из Германии, а не пастор Шварцер. Я хорошо понимал, почему не мне поручили ту группу наших учеников, но молчал. После тяжёлой болезни старого зав. районо новым зав. районо стал бывший инспектор районо Бобр Анатолий Семёнович. Мне он никогда не нравился. Когда мне сказали, что зав. районо стал Бобр, я засмеялся и сказал: «От Бобра не жди добра!» Кто-то из тех, кто слышал эти мои слова, ему донёс, и он с тех пор стал ко мне придираться, но я в долгу не оставался.

В то время появились в Белоруссии денежные купюры. На трёхрублёвой купюре были изображены бобры, и я, заглянув однажды в районо, сказал: «Что наш Бобр? Он всего три рубля стоит». Это и ещё кое-что и было той причиной, из-за которой я не поехал в Германию с первой делегацией. Директор моей школы был возмущён, а я проглотил обиду и молчал.

Во время той поездки один из наших учеников совершил небольшую кражу в доме, хозяин которого принял этого мальчика. Учительница, ездившая с нашими учениками, сказала мне об этом. Я ответил ей, что детей надо хорошо подготовить к тому, чтобы такое никогда не случалось. Когда пастор Шварцер спросил нашего директора школы, какого учителя он хочет послать с детьми, директор назвал меня. Я сказал пастору, что меня с детьми не пошлют. Тогда пастор прямо спросил меня: «Вы еврей?» – «Да». – «Вот вы и поедете!»

Когда Бобр прочитал письмо пастора, где Шварцер написал о том, что приглашает в Германию учителя Гофштейна и 15 учеников школы, он криво усмехнулся, но приказ подписал. Всё это я видел, так как находился в кабинете зав. районо.

Первая встреча с жителями немецкого города прошла интересно. Дети сидели за столами, вели себя прилично и культурно. Думаю, что моя с ними беседа перед поездкой тоже на них повлияла в положительную сторону. Впоследствии это не раз подтверждалось.

Детей разобрали гостеприимные немцы, ко мне и ученику по имени Алексей подошла Ута Гирич и повела нас обоих к своей машине. Садясь рядом с Утой на первое сиденье, я спросил её, кем работает её муж. Она ответила, что её муж солдат. «Как солдат? Рядовой?» – «Полковник бундесвера. Сейчас он ещё на службе. Он приедет через час-полтора.» Я похолодел, представив себе рослого, худого и строгого офицера с моноклем в правом глазу, который будет смотреть на меня с высоты своего роста и презрительно усмехаться.

Когда мы подъехали к четырёхэтажному дому, Ута пригласила нас в дом за стол, а сама ушла готовить ужин. Под впечатлением только что услышанного я сел на краешек стула, как бедный родственник, и стал ждать. За временем я не наблюдал, не до того было. И тут я услышал голос Уты: «Симон, мой муж уже приехал!» Меня это не обрадовало. Открылась дверь и появился человек чуть выше среднего роста. В столовой, где мы сидели с Алексеем, был уже полумрак. Полковник улыбнулся так, что в комнате стало светлее. Так мне, по крайней мере, показалось. Он протянул мне руку и сказал: «Добрый вечер, Симон! Добро пожаловать!» Затем он поздоровался с Алексеем и сел тоже.

Мы с Алексеем приехали в гости не с пустыми руками. В наших чемоданах было много сувениров для наших немецких друзей. Мы хотели своими подарками показать, что мы не какие-нибудь бедные люди, а не хуже других, что у нас тоже есть своя национальная гордость, что мы тоже умеем дарить подарки. И все наши дети тоже привезли подобные сувениры, которые очень любят иностранцы, особенно европейцы. Но и они в долгу не оставались. Во всех семьях, принимавших детей, наши дети были окружены теплом и заботой.

Уже на второй день нас всех собрали в маленькой кирхе. В одной из комнат стояли большие ящики с новой детской одеждой. Перед отъездом я сказал детям, чтобы они вели себя достойно и не бросались на конфеты или одежду, игрушки, ещё что-нибудь, как из голодного края. И вот когда детей позвали в комнату и высыпали одежду на низкие столики, ожидая, что наши дети будут толкаться, вырывать одежду друг у друга, а они будут всё это фотографировать, у них ничего не получилось. В другом городе, куда привезли детей из нашего района, получилось именно то, чего немцы и ожидали, а мои дети видели эти вещи, но гордо отворачивали носы, хотя вещи были новые и красивые.

Немцы позвали меня, и одна немка сказала мне: «Симон! Мы так старались, здесь такие красивые детские вещи, а они не хотят выбрать себе что-нибудь». – «Не волнуйтесь, всё будет хорошо».

Я вошёл в комнату и сказал детям: «Ребята! Наши друзья не хотят остаться в долгу и собрали для вас много хороших подарков. Сейчас я помогу подобрать для каждого из вас кофточки, брюки и другую одежду. Здесь всё новое и подойдёт всем!»

Я стал подзывать по одному ребёнку, спрашивать, нравится та или иная вещь. Царил порядок. Дети стояли спокойно, ждали, пока я его позову, получали то, что хотели, и отходили довольные. Вещей было так много, что все дети получили по несколько штук.

Были случаи, когда немцы в доме оставляли на столе бумажные и металлические деньги и выходили из комнаты, но не было случая, чтобы кто-то из детей стащил что-либо со стола. Все, даже самые маленькие, думали о чувстве собственного достоинства. Моя беседа даром не прошла.

Однажды две маленькие девочки из нашей группы, которые только начали изучать в школе немецкий язык, играли в доме фрау Фишер в прятки, залезли под кровать и нашли там денежную купюру стоимостью в 10000. Они взяли эту купюру и отдали хозяйке. Они сказали ей, что нашли много денег, что это её деньги. Д-р Фишер рассказала мне об этом случае и объяснила, что это были 10000 индийских рупий, они стоили три немецкие марки.

Тридцать дней в Германии пролетели как один день. Было очень интересно. Немцы умеют хорошо работать и весело отдыхать. Мы были на нескольких пикниках в лесу, где были поставлены длинные столы, ломившиеся от еды. Еда готовилась тут же рядом поварами. Я спросил Уту, как часто проводятся пикники. Она ответила, что такие праздники у них проводятся не менее двух раз в месяц, все желающие вносят определённую сумму денег заранее, покупаются продукты, готовится еда прямо на месте.

Посидев за столом, я решил прогуляться по лесу. Неподалёку я увидел камень, на котором сверху был красиво высечен крест, напоминавший тот, которым награждались храбрые офицеры и солдаты вермахта, а ниже было написано, что это место встречи ветеранов второй мировой войны. Оказывается, что в послевоенной Германии уважают тех, кто творил разбой на оккупированных землях Европы и стран бывшего СССР, в т. ч. нашей Белоруссии.

В Германии было много интересного: посетили средневековый замок, увидели там настоящий рыцарский турнир, а в Трайзе увидели представление «Красная Шапочка» по сказке братьев Гримм и многое другое. Ута и Гейнц Гиричи свозили меня в город Кассель, в один из самых крупных в Германии музеев изобразительного искусства. Там мы увидели шедевры искусства эпохи итальянского Возрождения, северного Возрождения, картины Дюрера, Лукаса Кранаха, Гольбейна и других немецких художников. Нас водили на обувную фабрику, где мы наблюдали за полным циклом производства обуви.

Полковник пригласил меня и Уту в штаб дивизии. Мы долго беседовали о политике. Меня спросили, доволен ли я тем, что распался СССР. Мой ответ был отрицательным, ведь раньше я был гражданином великой страны от Бреста до Владивостока, а теперь любой бельгиец будет передо мной задирать нос.

Меня очень удивил ответ на мой вопрос, почему в бундесвере не изучают русский язык, язык потенциального противника. Мне ответили, что пленный русский всё равно ничего не скажет, так что допрашивать будет некого и учить русский не нужно.

Когда мы вернулись из штаба, Гирич показал мне свою коллекцию почтовых марок. На одной из марок Германии был портрет молодого генерала. Я спросил: «Кто это?» Последовал ответ: «Клаузевиц». Я спросил: «Это генерал Клаузевиц? А вы знаете, что на нём униформа русского генерала и российские награды?» Гирич: «Не может быть!» Я: «Могу поспорить, что Клаузевиц был соратником генерала Шарнхорста в их борьбе против Наполеона и был на русской службе в период Отечественной войны России против Наполеона!» Полковник взял из шкафа толстую энциклопедию и прочитал то, что я сказал. Ута сказала удивлённо: «Симон, да ты знаток немецкой и русской истории!»  Я в ответ улыбнулся, но ничего не сказал.

Было ещё много интересного. Однажды, когда Алексей ушёл спать, хозяева дома устроили небольшой праздник на всю ночь. Пили, ели, говорили обо всём: о жизни, о политике, об отношении к минувшей войне. Когда я сказал, что солдат должен с улыбкой умирать за Родину, полковник удивлённо посмотрел на меня и спросил: «Это вас так учили в армии?» Я ответил вопросом на вопрос: «А разве может быть иначе? А чему учите вы своих солдат?» На что полковник ответил: «Мы учим своих солдат не поддаваться панике, метко стрелять, быть умелыми, думать в бою головой, но не бросаться под танк с гранатой, а если враги тебя окружили, сдаваться. Жертвовать жизнью – это фанатизм, глупость. Жизнь – это самое дорогое, человек рождён, чтобы жить». Я: «А если в случае войны ваша дивизия попадёт в окружение, каковы будут ваши действия?» Ответ: «Капитуляция. Зачем губить своих солдат и солдат противника, если безвыходное положение?» Я рассказал ему о подвиге советского матроса, который обвязал себя связкой гранат, перепрыгнул через стену, за которой укрывались враги, готовясь к атаке, и взорвал себя и врагов: «Что вы скажете о его поступке?» Гирич: «Он, конечно, герой, но он глупый фанатик…» Я возразил ему, сказав, что если бы в армии нашей страны не было таких солдат, если бы окружённые армии капитулировали, то Гитлер погрузил бы весь мир в чёрный мрак нацизма, над землёй царила бы беспробудная ночь, а Германия вместо заслуженного уважения испытывала бы к себе ненависть остального мира, и все народы вели бы с ней партизанскую войну. Эта война истощала бы силы Германии, а это, в свою очередь, привело бы Германию к гибели. Надо вспомнить древний Рим, покоривший многие народы. Чем всё это закончилось?

Хозяева согласились, что стойкость и небывалый фанатизм русских бойцов помог СССР победить армии Гитлера, и это хорошо, но какой огромной ценой далась эта победа, мир хорошо знает: «Может быть, победа в войне против Гитлера могла быть одержана и без фанатизма, а с помощью умных действий русских полководцев и хорошей выучки русских солдат. И тогда погибло бы значительно меньше как русских, так и немецких солдат?». Я опять возразил хозяевам и сказал, что план «Барбаросса» был сорван именно благодаря стойкости русских солдат. Полковник бундесвера добавил: «И благодаря «генералу Морозу», который погубил много немецких солдат!»

Мы ели и пили до утра. Конечно, взгляды на войну полковника бундесвера во многом не совпадали с моими убеждениями, но некоторые его доводы имели смысл.

А теперь я хотел бы немного рассказать о пасторе Шварцере, ныне покойном. Это был человек, всю свою не очень долгую жизнь посвятивший делу мира, делу сближения народов, которые в середине ХХ века смотрели друг на друга через прицел снайперской винтовки. На его автомобиле постоянно висел плакат с надписью по-немецки: «Немцы! Никогда не забывайте о том, что вы убили и искалечили десятки миллионов людей!» Он был абсолютным пацифистом. Он винил не только агрессоров, но и тех, на кого напал агрессор. Он мне сказал, что если бы немецкие и русские солдаты отказались стрелять друг в друга, не было бы войны. Я засмеялся и сказал пастору, что это утопия, такого не может быть. Немецких солдат нацисты погнали на войну, некоторые из них были пацифистами, но, к сожалению, далеко не все. Многие с удовольствием делали своё чёрное дело, верно служили фюреру и его банде. Пастор сказал мне: «Представь себе, что мы на той войне. Я сижу в немецком окопе, а ты в русском. Ты стал бы в меня стрелять?» Я ответил ему шутя: «В Вас, пастор, я бы не стрелял, стрелял бы в Вашего соседа, а мой сосед стрелял бы в Вас». Пастор, услышав это, что-то буркнул себе под нос и минут пять со мной не разговаривал.

После того как мы вернулись домой, моя переписка с пастором Шварцером продолжалась вплоть до его смерти. Готовясь к своей гуманитарной акции, пастор многократно ездил в Чернобыльскую зону. Первый раз я его туда сопровождал. Мы видели покинутые людьми дома, школу с выбитыми стёклами в окнах, полное запустение, траву по пояс, заметили в высокой траве змею. Всё это пастор снимал на видеоплёнку. Впоследствии он сделал фильм, который показывал в Германии с целью привлечь людей к своей акции. Вскоре у него выявилось онкологическое заболевание, которое свело его в могилу. Светлая ему память!

Расставание с немецкими друзьями было трудным. Мы привыкли к своим друзьям, многие дети плакали, особенно девочки и малыши. Мне приходилось их утешать, говорил, что скоро они увидят своих родных. Накануне мы сделали небольшую самодеятельность. Я написал стихи на немецком языке, посвящённые тем, у кого проживали наши дети, а дети читали их тем, у кого проживали. За недостатком времени дети читали их с бумажки, а потом дарили их своим немецким друзьям. Все, кто принимал детей, были растроганы до слёз.

Прощание было долгим и тёплым. Подъехал большой автобус, и мы отправились в обратный путь, путь на родину. Как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше.

И вот мы уже дома. Учителя расспрашивали меня о впечатлениях от поездки. Все узнали от меня обо всём, в том числе и о моей поездке в штаб дивизии бундесвера. Своему другу я привёз подарок: наручные часы с красивым циферблатом. Я купил их в Трайзе на ярмарке. Этой ярмарке предшествовал большой городской карнавал, не такой, как в Бразилии, но тоже интересный. А на ярмарке можно было купить много различных предметов и вещей. Моему другу (директору школы по совместительству) я и купил эти часы.

Когда я посетил районо, меня тоже все работники расспрашивали о поездке, спросили, какой подарок я привёз заведующему районо, на что я ответил, что подарки я делаю только друзьям, а зав. районо в их число не входит.

Мой рассказ в школе о поездке в Германию не прошёл без последствий. В один из дней ко мне приехал офицер КГБ. Он улыбался, был очень вежлив, сказал мне о том, что в комитете известно, что я был приглашён в штаб дивизии бундесвера, беседовал там с офицерами штаба, и он хотел бы узнать о содержании беседы. Мой ответ был следующий: «Прежде, чем рассказывать, я хочу заявить, что я огорчён распадом СССР, что я был и останусь коммунистом до конца жизни». Затем я подробно пересказал офицеру то, о чём поведано выше. Он задал мне пару вопросов о военной тайне. Я засмеялся и спросил: «Какие военные тайны может знать простой учитель, служивший в Советской Армии рядовым два года много лет назад?» Он со мной согласился, пожал мне руку и ушёл.

Я быстро и легко вычислил того, кто донёс на меня в КГБ. Представляю себе, как он потирал руки от удовольствия, когда увидел в школе капитана КГБ. Его фамилию называть не буду. Он был откровенным антисемитом, ленивым, плохо учившим детей. Его не уважали дети, на уроках делали ему разные гадости. Но у него ничего со мной не вышло. Услышав моё заявление о распаде СССР и моей приверженности к коммунизму, капитан сказал мне, что он разделяет полностью мои взгляды.

Оставалось несколько лет моей работы в школе. Тяжело заболел мой друг, директор школы Дворак Григорий Николаевич. Насколько он был моим другом и как он ценил меня как работника, можно судить по двум случаям. В Мозыре упорно ходили слухи о предстоящем еврейском погроме. Называлась даже дата предстоящего погрома. Мы с женой тоже думали об этом. Мы решили не сдаваться и достойно погибнуть, забрав с собой несколько погромщиков. Но как?

Мы жили в одноэтажном деревянном доме, где было несколько квартир. Я сказал, что если ночью мы услышим, как ломают входную дверь, мы включим газ, заполним газом квартиру, а когда эти фашисты ворвутся в дом, я чиркну спичкой, и мы погибнем вместе с погромщиками. Жена возразила, сказав, что вместе с нами погибнут и наши соседи, а они нам зла не делали. И мы решили поступить проще. У нас был топор с длинной рукояткой. Я в эту ночь спать не буду, а буду ждать фашистов у самых входных дверей, предварительно вывернув предохранители и обеспечив полную темноту в доме. Как только погромщики ворвутся в дом, я начну в темноте бить их по головам и убью двух-трёх, испортив им праздник. Жена одобрила мой план.

За день до «дня Х» ко мне подошла жена директора школы и сказала, что мне следует поехать за женой, привезти её в деревню и спрятаться у них в доме на случай погрома в городе. Я отказался и рассказал о своём плане, как мы собираемся встретить этих фашистов. В учительской были только мы и ещё один учитель. Он заметил: «А если они испугаются и разбегутся, оставив в доме двух-трёх убитых, вас по головке не погладят!» Я ответил: «Если за этих фашистов меня будут судить, я с гордо поднятой головой войду в суд, а после суда в тюрьму или на казнь. Пощады просить не буду!»

К счастью, погром не состоялся. Всю ночь дежурила милиция и запрещала ночью собираться в группы больше двух человек.

Случай второй. В школе проводился педсовет по распределению учебной нагрузки, от которой зависела зарплата учителя, и директор школы заявил: «Гофштейну я дам столько часов в неделю, сколько он захочет, а остальным учителям, сколько я захочу. Работайте так, как он, буду и с вами поступать так же, как с ним!» Когда мой друг заболел, он не смог выполнять обязанности директора школы и ушёл на пенсию. Завуч стала директором, а на её место назначили молодую учительницу математики, очень способную и трудолюбивую.

Наступил мой последний государственный экзамен по немецкому языку для учащихся 10-го класса. Учащимся предлагали два обязательных экзамена: русский язык и литературу и ещё один, кажется, математику, а остальные предлагались по выбору. К тому времени уже много лет подряд десятиклассники выбирали для сдачи экзамена немецкий язык, причём все ученики без исключения. В целях экономии времени на подготовку по другим предметам, учащиеся просили сдавать экзамен по немецкому языку первым, без дня подготовки.

Как правило, на первый экзамен в нашу школу приезжал сам зав. районо. Это была традиция. Но поскольку первым в школе шёл «необязательный» экзамен по немецкому языку, новый зав. районо послал на экзамен своего зама. Результаты были ошеломляющие. Все ученики отвечали прекрасно. Комиссия была за то, чтобы всем были выставлены пятёрки, но я не соглашался. Некоторым были выставлены четвёрки. Завуч школы сказала мне: «Мою математику ученики так не сдадут!» Зам. заведующего районо был тоже в восторге. Он сказал: «Я сам преподавал в школе немецкий язык, но таких хороших ответов никогда не слышал!»

Незадолго до моего ухода на пенсию прибежали ребята и сказали, что в школу пришли какие-то иностранцы и говорят на непонятном языке. Когда я подошёл к ним, они сказали мне на английском языке, что они немцы. Я заговорил с ними по-немецки, они сказали, что хотят увидеть наш музей «Деревенская изба». Такой музей у нас был, его основали наш бывший директор Дворак Г. Н. и нынешний директор, учительница белорусского языка.

Я повёл немцев в музей, рассказал им о быте белорусской деревни 19-20 веков. Немцы сделали запись в книге отзывов. Директриса спросила меня, что немцы написали. Я прочитал ей следующее: «Нам очень понравился музей, но больше всего нам понравился учитель немецкого языка!» Она переменилась в лице.

Я ещё не знал, уходить из школы на пенсию или остаться работать в школе. Мне поступили предложения из пединститута и из мозырской гимназии, но я хотел остаться в родной школе. Правда, будучи пенсионером, я не претендовал на все уроки немецкого языка. В нашу школу направили молодую учительницу, мою бывшую ученицу, дочь учителя Глюза. Его дочка окончила колледж по специальности «немецкий язык». О подготовке выпускников этого колледжа я знал, у нас в районе уже работали несколько таких выпускников. Их подготовка желала быть намного лучше. И вот при распределении нагрузки я получил 18 часов, а Таня Глюз получила 23 часа. Ещё 7 часов оставались нераспределёнными. Все учителя были возмущены, даже те, с кем я никогда не дружил. Ведущим учителем немецкого языка в школе стала Таня Глюз, а не Семён Гофштейн. Это меня оскорбило, и я подал заявление об уходе из школы.

Я пришёл в приёмную заведующего районо. Молодая секретарша предложила мне зайти в кабинет начальника, но я сказал ей, что не хочу с ним разговаривать, попросил её занести моё заявление в кабинет для подписи. Она это сделала. Зав. районо подписал, я забрал свою трудовую книжку и пошёл устраиваться в пединститут.

РАБОТА В МОЗЫРСКОМ ПЕДИНСТИТУТЕ

Меня хорошо приняли, в качестве преподавателя немецкого языка я получил группу студенток 3-го курса отделения немецкого и русского языков. Началась моя новая работа в институте. Наш институт курировал Руднянскую среднюю школу, и меня направили однажды в мою бывшую школу. У входа в школу я встретил моего бывшего ученика 7-го класса. Он попросил меня вернуться в школу. Я заметил, что в школе уже работает молодая учительница, на что он ответил, что она им не нравится. Я объяснил, что учителей не выбирают, что всё зависит от учеников и их старания в учёбе, но на самом деле я понимал, почему он так сказал.

При встрече с директрисой она спросила меня, почему я ушёл из школы, ведь она, якобы, хотела дать мне ещё 7 часов как ведущему учителю немецкого языка в школе. Я ответил пословицей: «Хороша ложка к обеду».

Я побывал на всех уроках Тани и пожалел моих бывших учеников. В школе она не блистала большими способностями, но и три года учёбы в так называемом колледже ей ничего не дали. Она знала немецкий язык намного хуже, чем мои бывшие десятиклассники, только что сдавшие экзамены по немецкому языку. Я разобрал с ней все уроки, вскрыл недостатки, пожелал ей лучше готовиться к каждому уроку и самой учить немецкий язык. Урок немецкого языка надо вести исключительно на немецком языке, а не на русском, но для этого надо самой работать над немецким. Справку я писать не стал, т. к. ничего хорошего не увидел. Я был бы счастлив, узнав, что Таня стала хорошим учителем немецкого языка. Дай Бог, чтоб так и было. Десятки моих учеников успешно окончили минский иняз и стали хорошими учителями.

Работа в пединституте мне нравилась, но были трудности с подбором учебного материала. Отделение иностранных языков было открыто несколько лет назад, а стабильного учебника не было. Я предложил обратиться в минский иняз за помощью, но оказалось, что уже обращались и получили отказ. Тогда я предложил написать свой учебник. Составлением я занимался сам, зав. кафедрой взял на себя работу по коррекции материала и организаторские функции, а студентка 3-го курса вносила тексты учебника в компьютер. Она активно помогала мне и в коррекции текстов учебника.

Одну главу из семи написала молодая преподавательница. Таким образом, в авторский коллектив вошли 4 человека: я сам, зав. кафедрой, преподавательница и студентка 3-го курса.

На учебнике есть их фамилии, но прошло более 20 лет, мне уже самому 85, хорошо, что я ещё помню первую фамилию, т.е. мою собственную. Впрочем, имя студентки 3-го курса и моего главного соавтора я всё-таки вспомнил. Это Иванова Светлана (её девичью фамилию я не помню, но на учебнике значится именно она).

Группа, в которой я преподавал, была не очень сильной. Одна студентка знала предмет на уровне ученицы 7-8-го классов. Не знаю, как она с такими знаниями поступила на наш факультет. И я заявил моим студенткам, что никто на экзаменах не получит положительной отметки, если их умения и навыки в устной и письменной речи не будут в конце года соответствовать программе. Работать над языком придётся денно и нощно, как говорили древние россияне. Все студентки сразу поняли, что я никого не пожалею на экзаменах, и уже к первому полугодию были видны результаты. Занятия свои я проводил по школьному типу: спрашивал всех на каждом уроке, работал с ними над развитием устной речи. На второй паре мы усиленно изучали грамматику. В конце первого полугодия все студентки получили положительные оценки, в том числе и та студентка, которая плохо знала язык. Мне раньше сказали, что у предыдущего преподавателя она на занятиях молчала, и её ни о чём не спрашивали. У меня она заговорила, да так, что в конце полугодия получила заслуженную удовлетворительную оценку.

Когда студентки, оставшиеся у своего преподавателя, а это были лучшие студентки, узнали, что мои успешно сдали экзамены за полугодие, они упрекнули меня в либерализме, что я им ставлю незаслуженные оценки. Но в начале второго полугодия случилось так, что обе группы, и преподавателя тех студенток, которые упрекали меня в либерализме, и та группа, где преподавал я, оказались в параллельных классах. Стенка была тонкая, и все слышали, о чём говорили в соседнем классе. Вдруг в соседней группе стало совсем тихо. Наши соседи слушали, как отвечали мои студентки, в том числе и та студентка, которая в прошлом году вообще молчала. Когда занятия окончились, студентки, ранее упрекавшие меня за якобы завышенные оценки на экзамене, признали свою ошибку. А потом вышла их преподаватель, кандидат наук и доцент кафедры, и сказала мне, что она приятно удивлена ответами моих студенток. Я ей ответил, что в институте занятия состоят из двух половин. На первом занятии я занимаюсь устранением пробелов в умениях и навыках устной речи моих студенток, а после перерыва мы изучаем грамматику и даже пишем небольшие диктанты. Сейчас мы работаем над повестью Вилли Бределя «Комиссар на Рейне». Студентки читают дома это произведение, а в группе на занятиях мы обсуждаем его содержание. И студентки стараются отвечать, чувствую, что такая работа им нравится. Кроме того, я даю им отдельные задания из будущего учебника. У меня есть немецкая пишущая машинка, и мне приходится дома много работать при подготовке к занятиям. Я дал понять студенткам, что нужно много работать после занятий, если они хотят получить на экзаменах достойную оценку… Ей моё объяснение понравилось, и она сказала, что такой подход к работе, пожалуй, будет иметь успех, так как в институт приходят иногда слабо подготовленные абитуриенты.

Гейнц Гирич (Heinz Girich), полковник Бундесвера, я, Ута (Uta Girich), жена брата Севы (Евсея) Таня и их сын Артем. Москва, 1993

Год пролетел, как один день. Летом я пригласил моих друзей из Германии в гости в Москву. В Москве проживают два моих брата. Один из них приезжал на лето в Мозырь, а я с гостями жил в его квартире. Две недели мы жили в Москве, посещали московские музеи, ВДНХ, поднимались на Ленинские горы, любовались зданием МГУ, катались по кольцевой линии московского метро. Однажды я спросил Гирича о московском метро, и он сказал, что станции прекрасны, а поезда не очень. Моим друзьям захотелось посетить Минск, и мы провели в нём неделю. Минск им понравился не меньше, чем Москва.

* * *

Итак, первый год прошёл успешно, все студентки хорошо сдали экзамены и перешли на 4-й курс. Учебник из семи глав (шесть из которых были составлены мной) был закончен и сдан в печать. Я начал писать учебник для студентов 4-го курса и успел написать 4 главы из семи. Тут мы с женой получили письмо из Израиля. Сын уже жил в Иерусалиме; он сообщил нам, что мы стали бабушкой и дедушкой. И мы решили репатриироваться в Израиль, заботиться о нашей первой внучке.

Поработав ещё 6 месяцев в институте, я уволился из института и стал готовиться к отъезду в Израиль. Я принёс в институт все свои книги на немецком языке, а также 4 главы будущего учебника для студентов 4-го курса и попрощался со студентками и коллегами кафедры.

ЗДРАВСТВУЙ, ИЗРАИЛЬ!

В ночь с 21 на 22 мая 1997 года мы приехали в Иерусалим. Началась новая жизнь. Незадолго до отъезда в Израиль я встретил бывшего директора школы-интерната, где я работал. Я сказал, что уезжаю в Израиль. «Безродные космополиты», произнёс он. Я ему ответил: «О том, что я безродный космополит, я слышал много раз, хотя от вас я таких слов не ожидал. Но потому я и уезжаю, что мне всю жизнь твердили, что у нас, евреев, здесь нет родины. А вот там, в Израиле я найду настоящую Родину. Там меня безродным не назовёт никто!»

Мне было обидно услышать реплику о «космополитах» от высокообразованного человека. По-видимому, образование не делает человека более интеллигентным, чем ему дано от природы. Я встречал в жизни простых людей без образования, но с высокой внутренней культурой. В Минске на таможне нам её работники желали счастья в новой жизни, а мой бывший директор позволил себе такое.

С внучками Милей и Даной, 2010 г. 

Итак, я в Израиле! Моя историческая родина приняла нас всех душевно, мы почувствовали себя дома. Уже в аэропорту им. Бен-Гуриона нас сердечно встретили работники Сохнута, нам вручили деньги, накормили, объяснили, что делать в первые дни, куда идти, спросили, в каком городе хотели бы жить и т. д. Узнав, что мы хотим жить в Иерусалиме, нам вызвали такси, и мы бесплатно поехали на квартиру сына. Приехали ночью, а утром увидели маленькую внучку. Полугодовалая девочка ещё не ходила, её назвали Мили, и она на самом деле была миленькой девочкой. Мы и теперь, когда она уже отслужила в армии, называем её на русский лад Милочкой.

Первые дни я не мог налюбоваться Иерусалимом. Я днями бродил по Иерусалиму, ходил в Старый город, по площади городского муниципалитета, по улицам нашей столицы. И хотя я живу в Иерусалиме более 20 лет, я и сейчас любуюсь нашим древним городом. По натуре я домосед, не люблю ездить по городам и весям нашей древней родины, но мне удалось побывать не только в Тель-Авиве, Хайфе, но и в других городах Израиля. Особенно мне понравилась Хайфа.

Много лет назад я участвовал в нескольких экскурсиях по Тель-Авиву, посетил здание, где Давид Бен-Гурион провозгласил независимость Государства Израиль, посетил парк «Утопия», музей изобразительного искусства в Кейсарии, несколько сельскохозяйственных коллективных предприятий, так называемых кибуцев. Жизнь в кибуцах мне очень понравилась.

Израиль стал моей единственной настоящей Родиной. Враги Израиля называют нас оккупантами, твердят всему миру о том, что мы оккупировали палестинскую землю, которая якобы принадлежит палестинцам, а мы молчим. Никто не говорит, что арабы пришли сюда в седьмом веке нашей эры с Аравийского полуострова! Есть точная дата в истории: это 636 год, когда мусульманский полководец и пророк Мохаммед захватил огромные территории побережья Средиземноморья и создал свой халифат. Так кто же тогда оккупант? Пришельцы с Аравийского полуострова или евреи? Присутствие евреев на Святой земле было всегда, несмотря на гонения многочисленных врагов, включая древних римлян, греков, вавилонян, ассирийцев, египтян, арабов, крестоносцев и других. Почему наша пресса, наши политики никогда не говорят об этом?!

В заключение хочу рассказать о другом. Стихи я стал писать давно, ещё с юношеских лет, но писал их в ящик стола. Я уважаю поэтов, удивляющих человечество своими бессмертными творениями. Естественно, что к таким творениям мои стихи не относятся, и себя я никогда не считал и не считаю поэтом. Приехав в Израиль, я познакомился с теми, кто считает себя поэтами. Когда я познакомился со стихами одного из них, я понял, что мои стихи не хуже, многим мои стихи нравятся, хотя и сейчас, когда я уже издал сборник некоторых моих стихов, я не хочу и не могу называть себя поэтом. Знаю, что в мире поэтов больше, чем Поэтов. Пишут стихи десятки тысяч людей, даже больше, иногда и стихи у них неплохие, но они не поэты, а люди, пишущие стихи.

Я знаю многих людей, которые пишут стихи, но никого из них я не хочу считать поэтами. Никого! Настоящих поэтов в мире – тех, кого можно и нужно причислить к поэтам – можно перечислить по пальцам обеих рук. Конечно, это не значит, что нельзя писать стихи. Если есть что-то сказать людям, если стихи мало-мальски получаются и нравятся всем, кто их читал, писать не только можно, но и нужно. Но не считайте себя поэтами. Это нескромно. Само время покажет, кто поэт, а кто нет. Мои стихи умрут вместе со мной, и об этом я нисколько не жалею. Такая же участь ждёт многих знакомых мне «поэтов». Вот и всё, что я хотел бы сказать о поэзии.

Теперь о шахматах. Эта игра была моей страстью на протяжении всей моей жизни. Как и в поэзии, мастерства я не достиг, да и не стремился. Моей главной страстью была работа. В педагогике я хотел достичь мастерства и стремился к этому всю сознательную жизнь.

Когда в 1973 году я стал кандидатом в мастера спорта СССР по шахматам, я сказал себе: «Это мой потолок». В турнирах я играл редко. Летом во время каникул иногда приходил в городской парк и играл в шахматы с любителями. Впрочем, я и сам был любителем.

В парке у меня было много болельщиков. Среди них Герой Советского Союза по фамилии Петр Жуков. Он совершил во время войны небывалый подвиг. Когда наши наступающие войска в операции «Багратион» загнали большую немецкую группировку в Бобруйский котёл, командиру отдельного полка Жукову поручили захватить и взорвать мост, по которому немцы пытались вырваться из котла. Бой за мост длился трое суток. Мост был взят и уничтожен. Сам Жуков в самый последний момент боя был тяжело ранен и контужен. Уже в госпитале он узнал, что стал Героем Советского Союза. Когда я ещё был студентом, Жуков сам завязал со мной знакомство. Мне, конечно, было очень приятно беседовать с ним при встречах на улице и в парке. Он очень интересовался моей игрой.

Хочу рассказать про один интересный случай. Однажды я играл в парке с Яшей Зайцем – сильным перворазрядником. Яша играл очень осторожно, даже трусливо. Вокруг нашего столика собралась большая толпа болельщиков, среди них был и Жуков. Я, как всегда, играл в атакующем стиле, а Яша оборонялся. И вдруг один молодой парень показал рукой в сторону Яши и сказал громко: «Этот еврей играет так, как они воевали!» Раздался громкий смех, который оборвал Герой Советского Союза. Он повернулся к молодому человеку и громко спросил его: «Вы, молодой человек, были на фронте?» Тот уставился на Золотую Звезду Героя и проговорил: «Нет, не был». – «А я был и видел, как они воевали!» Наступила мёртвая тишина.

Я благодарно улыбнулся Жукову. Очень жалею, что сразу не попросил его рассказать подробнее о том, что он конкретно видел. Примерно через три-четыре дня при нашей встрече на улице я спросил его об этом. Привожу почти дословно его ответ: «У меня в полку были два еврейских парня, два отчаянных разведчика, таких бесстрашных, что я сам завидовал их храбрости. Это были самые героические парни в моём полку».

Жуков был удивительно скромным человеком и очень порядочным. Жаль, что его нет в живых. Вечная ему память.

Пока я работал в школе, играл редко с переменным успехом. Однажды я выиграл даже у одного из сильнейших шахматистов Белоруссии, у Арона Шустина, чёрными в староиндийской защите. Многократный чемпион Гомельской области мастер спорта СССР Аркадий Поликарпов, узнав об этом, спросил у меня: «Ты выиграл вчера у самого Шустина?» – «А что, не имею права?» – «Молодец!»

Один из туров израильской лиги, игра на выезде, примерно 2010 г. 

Приехав в Израиль, я снова увлёкся шахматами. Уже в первом своём чемпионате Иерусалима подтвердил норму кандидата в мастера. А через год после репатриации я занял 3-е место в чемпионате Израиля среди сеньоров. Потом были и успехи и неудачи. Много лет назад я стал чемпионом клуба, несколько позже – третьим призёром фестиваля в Иерусалиме. А в 2014 году, когда мне исполнилось 80 лет, я стал вице-чемпионом Иерусалима, набрав 7 очков из 9 возможных и уступив только гроссмейстеру Иегуде Гринфельду.

Это был мой последний успех. Тяжёлая операция по удалению опухоли в почке отняла у меня последние силы, упала и сила игры, я стал часто проигрывать даже выигранные позиции. Не желая быть мальчиком для битья, я оставил шахматы навсегда. Бросив играть, я почувствовал невиданное облегчение и пожалел, что не сделал это ещё в 2014 году, сразу после того, как стал вице-чемпионом Иерусалима.

Мне пошёл 86-й год. Онкология вернулась. Всё идёт к своему закономерному концу. Но я счастлив, что прожил так много лет, жил честно, никого не предавал, трудился, как мог, увидел мою историческую родину. Когда-то в журнале «Юность» я прочёл небольшое стихотворение: «До рожденья я бессмертным был, Чёрным мраком был облит, как светом. За рожденье я бессмертьем заплатил, И совсем не жалею об этом». Я разделяю мнение автора этого стихотворения. Вот и всё…

КОНЕЦ

От редактора

Мне пришлось долго уговаривать Семена взяться писать воспоминания, периодически названивая ему, а также когда пару раз приезжал к нему в Иерусалим. Не со всем в его взглядах могу согласиться, прежде всего с коммунистическими. Ну и мне самому он сделал немалый комплимент, назвав “одним из сильнейших шахматистов Белоруссии”. С др. стороны был период в моей игре, когда чего-то и добился. Кроме того стоит не забывать, что в 60-80-е годы, живя в небольшом городке, да и в областном центре тоже, сделать большее было крайне тяжело. Стоит учитывать и мой характер, что приводило к серьезным конфликтам со спортивными деятелями, среди которых хватало  приспособленцев, включая евреев, а также откровенных антисемитов, имеющих поддержку в партийных органах. Что-то было хорошее в том времени, но и мерзкого очень много.

Как бы там ни было, Семен, у которого нет интернета, а записи пересылала мне его бывшая невестка Фаина, с которой у него остались хорошие отношения, показал пример того, что стоит не оставаться равнодушным к прошлому и оставить после себя то, что может уйти безвозвратно.

Присылайте отклики, кто ездил на оздоровление в Германию, также свои воспоминания и фотографии.

Опубликовано 03.09.2019  14:49