Author Archives: Aaron Shustin

Памятный 1989 год

Вольф Рубинчик (cлева). Ну что, созрел для воспоминаний о годе, в котором минский гексашахматный клуб расцвёл, аки вешний сад?

Юрий Тепер (справа). Да, постараюсь вспомнить, как оно было.

В. Р. В вашем сборнике «История ГШ 1982–1992» имеется недурственная статья А. Павловича о первом международном турнире по ГШ в Минске. Кое-что процитирую:

Вершиной ГШ-движения в Советском Союзе является первый международный турнир, посвящённый 20-летию издания журнала «Служба Быта Беларусі», который состоялся со 2 по 6 февраля 1989 года в столице Белоруссии – г. Минске…

Минский ГШ-клуб выставил практически всех сильнейших игроков: В. Яненко, В. Некрасова, Ю. Тепера, Ю. Бакулина и В. Вашкевича. Школьный клуб также выставил своих лидеров: А. Батуро, Е. Левитана и активных членов, семиклассников Д. Унучека и Ю. Мишурова. ГШ-клуб из Москвы представляли вице-президент международной федерации ГШ и председатель всесоюзного клуба «Шесть граней» Михаил Рощин, лидер московских гексашахматистов Сергей Цыганков. Федерацию ГШ Ульяновской области (единственную в СССР) представляли Сергей Лапко и Виктор Кабанов. Венгерская и югославская федерации также привезли лучших игроков. В итоге турнир собрал рекордное количество участников из проводившихся в СССР соревнований по ГШ – сорок два!..

Настала минута торжественного награждения и закрытия соревнований. В президиуме почетные гости, руководители делегаций Венгрии и Югославии – Михай Геленчер и профессор, доктор Шандор Шомоди, организаторы соревнования В. Ивановский, А. Аврутин, А. Павлович и председатель Всесоюзного клуба «Шесть граней» М. Рощин, а также переводчица и участница турнира Вера Ольшинковская. Появляется зам.министра бытового обслуживания республики В. С. Розум. Начинается награждение памятными призами и грамотами первых трёх призёров турнира [В. Яненко, Г. Мацьковяк, Л. Сираки]. Победитель турнира также получает переходящий кубок Суботицкого ГШ-клуба и югославский комплект гексагональных шахмат фабричного изготовления. Специальный приз получает самый юный участник турнира – минский семиклассник Андрей Батуро…

Но вот всё закончилось, настала минута расставания. И как всегда в такие минуты, в груди что-то сжимается… Но мы знали, что нас ждут новые соревнования и новые встречи! Этот турнир, как никакой другой по ГШ, получил широкое освещение в печати и на телевидении республики.

Ю. Т. Помогал Саше писать эту статью. Мы обсуждали, не дать ли её за двумя подписями, но решили, что лучше за одной (в сборнике и без того немало наших общих материалов). У Павловича было больше информации и возможностей следить за происходящим. Сам понимаешь, участник турнира всегда больше сосредоточен на своей игре. Даже если видишь остальные партии, то мало внимания обращаешь на увиденное – во всяком случае, у меня так часто бывает.

Считаю, статья получилась именно потому, что была написана эмоционально, с душой.

В. Р. По-моему, Александр Альбертович Павлович – вообще душевный человек (когда-то мы с ним и марьиногорцем Константином Балаховским организовывали массовый турнир к столетию «Нашай Нівы»). Взгляни, как он подписал мне книгу:

Паўлавіч – это моё отчество. А почему А. П. не играл в минских турнирах, но при этом без отбора участвовал в международных соревнованиях?

Ю. Т. Сложный вопрос, боюсь наговорить лишнего и обидеть моего старого друга. Официальная версия – большая загруженность при подготовке к турниру и при его проведении. С этим не поспоришь, но, возможно, Саша боялся, что из-за перегрузки плохо сыграет и лишится права поехать «в Европу». Он согласовывал этот вопрос с «комсомольским куратором» нашего турнира В. Ивановским и с неформальным лидером клуба В. Яненко. Нам было объявлено лишь решение, что Павлович является судьёй соревнования и, как председатель минского клуба, будет играть в международных турнирах. Не скажу, что всё это мне очень понравилось, но спорить и конфликтовать – себе дороже. К тому же у меня тогда набралось столько личных проблем, что удивляюсь, как вообще сумел достойно сыграть.

В. Р. Если не секрет, что за проблемы?

Ю. Т. Раз уж спрашиваешь, то изволь услышать. Турнир начался 2 февраля 1989 г., в четверг. 29 января, в воскресенье, умерла моя бабушка. В тот день мы с Наташей Шапиро собирались идти на спектакль еврейского театра из Москвы, я с трудом достал билеты. Пришлось отдать Наташе один билет, договорившись о встрече у ДК МАЗ, свой же я перед этим продал. Как выяснилось, зря. С Наташей пришёл её младший брат Глеб, который хотел попасть на спектакль…

30 января были похороны бабушки. А 31 января, за два дня до турнира, умер дядя Изя – Изар Львович Марголин.

В. Р. Да уж, ситуация… Как ты вообще решился играть? И как к этому решению отнеслись родные?

Ю. Т. Отнеслись спокойно, только сказали, чтобы я не пропустил похороны. Они состоялись 2 февраля после полудня. Мы должны были играть по 2 партии в день, я договорился, что одну сыграю с утра, а во второй партии мне найдут соперника, который согласится на ничью – так и получилось. Что касается морального состояния, то для меня было важным хорошо сыграть вопреки обстоятельствам. Бабушка никогда особенно шахматами не интересовалась, а в память дяди Изи я, надеюсь, не осрамился.

В. Р. Он любил шахматы?

Ю. Т. Дядя играл слабо, но за игрой (не только моей) следил. Вообще хочу о нём сказать несколько слов, тем более что он был ветераном войны. Юморист, мастер на все руки (что не так часто встречается у евреев), очень добрый человек. Помню, когда в 1975 году я готовился поступать в институт, к 30-летию Победы была актуальна военная тематика. Помню, он по этому поводу шутил: «Напиши так: Мой дядя самых честных правил четыре года воевал, ни одного немца не убил. И обязательно закончи: Смерть немецким оккупантам!» Ещё помню, когда в 1972 г. я показывал ему записанную партию (фамилия соперника была Ходский), которую я выиграл, он заметил: «Как Фишер у Спасского». Какое-то созвучие есть… Он работал инженером-строителем, на практике отлично знал все строительные работы и помогал нам при ремонте квартиры (естественно, бесплатно). Здоровье у него было неважное – проблемы с желудком, развилась болезнь Паркинсона – но держался до последнего.

Думаю, он понял бы моё решение.

В. Р. Теперь всё ясно. Кто из твоих учеников играл в турнире?

Ю. Т. Их было трое – уже упомянутая Н. Шапиро, Андрей Касперович и Иван Захаревич.

В. Р. О Захаревиче впервые слышу…

Ю. Т. Интересный, как сейчас бы сказали, «чел». Второразрядник по обычным шахматам, он более успешно играл в шашки, в гексашахматы – слабо, но интерес проявлял. Сам из Ивье Гродненской области. Собирал исторические материалы, в том числе и по истории местных евреев. Может, как-нибудь покажу тебе его записи, хотя расшифровать их непросто. Мне с такими людьми всегда было интересно общаться.

В. Р. А Наташа уже имела опыт в ГШ?

Ю. Т. Нет, это был её первый турнир. Я с самого начала (она поступила на естествознание осенью 1985 года) пытался её заинтересовать, но не получалось. Наташа была очень самостоятельная девушка: если с чем-то не соглашалась, то убедить её было практически невозможно. Неожиданно в декабре 1988 г. на вузовском турнире в Пинске она попросила: «Научи гексашахматам». Правила освоила быстро – впрочем, почти все шахматисты осваивают ГШ с первого раза, а нюансы постигла в процессе игры. В своём стартовом турнире она выступила достойно (4 из 9) – сказался крепкий спортивный характер и желание бороться.

А. Касперович также набрал 4 из 9 – его «звёздный час» наступит годом позже (ульяновский турнир 1990 г., 2-е место). Он станет для меня очень неудобным противником.

В. Р. Что ж, расскажи о себе, любимом, ставшем к тому времени и гексашахматным мастером спорта, и зампредом столичного ГШ-клуба.

Ю. Т. Стартовую партию играл с югославским участником Кароем Сабо.

В. Р. А имя и фамилия – венгерские?

Ю. Т. Все югославы приехали к нам из города Суботицы на границе с Венгрией, и значительную часть населения там действительно составляли венгры. Тамошние гексашахматисты постоянно играли в венгерских турнирах, а о ГШ в других городах бывшей Югославии я и не слышал.

Партия получилась хорошая, в динамичной борьбе выиграл пешку, потом ещё одну, создал проходную – и соперник отдал за неё фигуру. В конце оба были в сильном цейтноте: соперник из-за недостатка времени на игру (контроль был по 2 часа на партию каждому), а я боялся опоздать на похороны дяди. Потеряв фигуру, Карой сдался, и я на такси поехал на траурное мероприятие. Успел.

Во втором туре оформили мне ничью с Владимиром Папкиным (дебютантом турнира, в итоге занявшим 33-е место). Думаю, выиграл бы у него без проблем.

В. Р. Поминки по дяде были?

Ю. Т. Да, причём у нас дома. Удивило меня то, что к концу дня я почти не чувствовал скорби. Видимо, это психологически объяснимо – невозможно всё время горевать. Вечером ещё заехал в РДШШ, где мы играли, принял сочувствие участников. Наташа с Вашкевичем имела выигранную позицию, но из-за нехватки опыта проиграла. А с утра надо было участвовать в третьем туре. Как уже упоминал, играли по две партии в день; лишь в заключительный день (6 февраля) состоялся один тур.

С Чайчицем в 3-м туре получилась быстрая ничья…

В. Р. Договорились?

Ю. Т. Нет, просто преимущества получить не удалось, а рисковать я не стал. Вообще, я говорил уже, что Виктор Чайчиц – очень крепкий игрок. Долгое время он шёл в лидерах, но на финише опустился на уровень 50%. Более удачно сложилась партия с Андреем Батуро.

Ю. Тепер во время партии 4-го тура

В. Р. У Андрея ты выиграл?

Ю. Т. Да, и партия прошла интересно. Сначала я пожертвовал ферзя за 3 фигуры, потом поймал ферзя на вилку слоном, а 2 фигуры остались в качестве «процентов». В конце концов провёл пешку в ферзи. Преимущество имел подавляющее, но времени не хватало, боялся его просрочить. Но просрочил время как раз Андрей, и я вышел на «плюс 2».

В 5-м туре предстояла партия с Владимиром Вашкевичем.

В. Р. И как она сложилась?

Ю. Т. Да никак 🙂 Вашкевич опоздал почти на 2 часа – проспал. Предложил мне сыграть партию – я отказался. После того как мне уже поставили очко в таблицу, трудно было перестраиваться на борьбу. Многие наши, особенно Вячеслав Яненко, осуждали меня за отказ. Возможно – точно не знаю – из-за этого злосчастного очка меня не взяли в Суботицу в мае и на чемпионат Европы летом. Включили Бакулина, который набрал в Минске на пол-очка меньше.

В. Р. «Интриги, скандалы, расследования» 🙂 Ты сам как-то говорил, что халявные очки впрок не идут?

Ю. Т. В данном случае это изречение оправдалось полностью. В шестом туре в сложной позиции (моей оппоненткой была Гражина Мацьковяк из Польши) я зевнул ладью и сразу сдался. А в следующем туре в сражении с Владимиром Некрасовым мне в решающий момент просто не хватило спортивного счастья.

В. Р. Вус же трапылось, как сказали бы одесские евреи?

Ю. Т. Всех подробностей уже не помню. Вроде бы у меня было лишнее качество на фоне обоюдного цейтнота. В условиях колоссального напряжения я где-то не выдержал и ошибся, проиграл. Возможно, это была самая моя напряжённая партия за всю ГШ-карьеру. Многие участники подходили после партии ко мне и сочувствовали. Подошёл и А. Я. Ройзман, сказал: «Я был уверен, что ты выиграешь».

В. Р. Не думал, что Абрам Яковлевич интересовался ГШ. Помню, летом 2003 г. он иронично бросил Сергею Корчицкому, пришедшему на заседание редколлегии журнала «Шахматы»: «Что, Корчицкий, опять пришёл свои гексашахматы продвигать?»

Ю. Т. Может, Ройзман и не знал все правила ГШ, но игру понимал. Кстати, я одновременно должен был играть в «его» турнире, первенстве РДШШ по обычным шахматам.

В. Р. Успел?

Ю. Т. Да. В РДШШ игра начиналась в 12 часов, у нас – в 10. В 12 я подошёл к своей «классической» доске, сыграл 1.е2-е4 и пошёл играть с Некрасовым. Мой соперник по обычным шахматам был глухонемым, пришлось отвести его в комнату на том же 2-м этаже и показать, что я играю в другом месте. После поражения от Некрасова у меня с Зубовым (или Зуевым?) оставалось примерно 35 минут. Та партия оказалась «лёгкой прогулкой» – выиграл почти без сопротивления.

В. Р. А после этого же надо было снова играть в ГШ?

Ю. Т. Да, играл с Кошевым… Нет, не Олегом, его звали Дмитрий. Один из выпускников ДЮСШ, будущий кмс (в 1993 г. я встретился с ним в вузовском личном первенстве Беларуси, свёл вничью). В партии 1989 г. при явном преимуществе у меня ничего решающего не находилось, а в конце вообще могло быть хуже, но сыграли вничью.

В. Р. Короче, плюс от Вашкевича на пользу не пошёл… Какое было настроение перед финишем?

Ю. Т. Боевое. В своё время очень нравилась песня Н. Добронравова и А. Пахмутовой «Звёзды Мехико» про Олимпиаду 1968 г., особенно начало:

Будет последний бой,

Самый последний бой.

Все свои раны и все свои травмы

Мы увезём с собой…

В. Р. Позже предпоследнюю строку, как видно, переделали на «Все свои травмы и все свои радости»…

Ю. Т. Может, для того, чтобы песня не звучала слишком мрачно. Но вернёмся к турниру. От результатов последнего тура зависело, кто из минчан получит право на заграничные поездки. Соперник попался серьёзный – венгерский международный мастер Миклош Коложвари. Играл я чёрными. В начале у соперника было чуть лучше, он выиграл пешку, но дал мне взамен получить давление.

В. Р. Твоя любимая игра 🙂

Ю. Т. Не возражаю. Из-за этого давления он просмотрел потерю фигуры. В окончании я играл хорошо, соперник сдался в позиции, где можно было ещё сопротивляться. Видимо, почувствовал, что я победу не упущу. В итоге я завоевал место в десятке при весьма достойной игре. Надеялся, что этот результат даёт мне право на участие во всех зарубежных турнирах (Суботица, чемпионат Европы в венгерском городе Татабанья, открытый чемпионат Венгрии в г. Гардонь), но досталась мне самая невостребованная поездка в Гардонь (ноябрь).

В. Р. Как принимались решения о «командировках»?

Ю. Т. Опять-таки, затрудняюсь сказать точно. Павлович получил основные поездки «по должности», Яненко, Некрасов и Вашкевич обошли меня в турнире. Почему вместо меня включили Бакулина, не знаю, но могу догадываться (см. выше). Возможно, не зачли очко от Вашкевича… Прямо мне никто ничего не сказал. Павлович тогда из-за меня ссориться с Яненко не хотел. Александр говорил мне: «Бакулин вряд ли поедет, у него в нархозе государственные выпускные экзамены, и скорее всего, поедешь ты». Я удовлетворился этим ответом, но получился «новый поворот» – Бакулин взял академический отпуск и поехал в Суботицу, а «на Европу» он поехал по лучшему рейтингу. Мне «подсластили пилюлю» предложением поехать в мае в Калинин, на всесоюзный турнир. Мы в «великом княжестве Тверском» ещё не были, и я согласился свозить мою институтскую команду на волжские берега. До того в апреле у нас был турнир вузов по обычным шахматам, где моя команда победила во втором финале (9-20-е места, т. е. заняла 9-е место). В главный финал, прошедший в Пинске (декабрь 1989 г.), команда не попала, подробности этого непопадания я вспоминать не стану. А в Калинине – без пяти минут Твери – было очень даже неплохо.

В. Р. Ты же оттуда привёз кубок, фото которого публиковалось к твоему юбилею?

Ю. Т. Точно, а могло быть два кубка, если б я выиграл в дополнительном блицтурнире. Об этом сказано в статье из сборника.

В. Р. Статью читал. Почему всё же не получилась партия с Андреем Жупко?

Ю. Т. Когда один соперник побеждает другого, это значит, что он либо сильнее играет, либо лучше настроен. В данном случае было и то, и другое. Зато запомнился комбинационный удар в партии с Рощиным. Когда после партии местные любители обычных шахмат попросили показать примеры ГШ-комбинаций, я воспроизвёл тот эпизод; показалось, что они были удовлетворены. А еще были прекрасная майская погода, отличная компания, приятные прогулки по Калинину и вечерняя игра в бридж. Я научил бриджу своих учеников: Наташу Шапиро, Андрея Касперовича и Дмитрия Унучека, ученика Павловича. Ещё, помню, смотрели в гостинице юмористические передачи. Была пародия на Урмаса Отта, а другой пародист изображал тренера сборной СССР по футболу, рассуждавшего о предстоящем матче со сборной Турции. На вопрос: «Вы считаете, что ваша команда нашла свою игру?» следовал ответ: «Игру нельзя найти… Игру можно купить. Вот мы в нашей команде покупаем разные игры: шахматы, шашки, нарды, домино».

В. Р. Тогда ха-ха. По Москве на обратном пути прогулялись?

Ю. Т. Очень мало. На обратном пути Наташа вышла из поезда в Борисове, я же заявился на работу с кубком, демонстрируя свой успех. Все меня поздравляли, но зав. библиотекой Г. И. Волынец сказал, что лучше бы на кубке было выгравировано, за что его вручили. Я ответил, что и так доволен, что мне и так поверят, что я этот кубок не купил и не украл.

В. Р. А о политике что-нибудь вспомнишь? Разгар же, перестройки же…

Ю. Т. Мой коллега Юрий Дубашинский написал частушки о съезде народных депутатов. Там было 6 или 7 куплетов, я запомнил один:

Кто собаке яйца лижет,

Кто по фене ботает.

Съезд идёт, контора пишет,

Дураки работают.

В. Р. Забавная частушка. Жаль, что нема продолжения: люблю такой городской (около)политический фольклор.

Ю. Т. Затем я съездил в Польшу (Радом) на турнир по обычным шахматам. В том же году в сентябре состоялся в Минске международный юношеский турнир по ГШ, где я поработал заместителем главного судьи. Турниры в Венгрии-1989 упоминал ранее. Если будет возможность, ещё поговорим.

В. Р. Спасибо за беседу. Жду продолжения.

Опубликовано 11.10.2019  16:23

Исповедь Константина Фама

Константин Фам: о родителях, творчестве, еврейском кинофестивале и короткометражном кино

Published on 17.08.2018

21 июня в Майами состоится премьерный показ киноальманаха «Свидетели» – трех историй, связанных между собой одной общей темой – геноцид евреев. Накануне премьеры журнал Miami Me встретился с режиссером картины Константином Фамом, семейная история которого тянет по меньшей мере на голливудский блокбастер, чтобы поговорить о его детстве, о непростой судьбе его предков, о его становлении как режиссера, а также о том, почему он бросил карьеру на телевидении.

– О ваших предках можно снять художественный фильм, и не один. Расскажите о ваших родителях и об их непростой судьбе.

– У меня папа вьетнамец, мама еврейка. Папа оказался в Советском Союзе после войны с Францией (Первая Индокитайская Война 1946 – 1956 гг. – Прим. ред.). Его и еще сотню других вьетнамских студентов в СССР отправлял лично Хо Ши Мин. Потом началась война с Америкой (Война во Вьетнаме 1965 – 1973 гг. – Прим. ред.) и по разным причинам, в том числе и по политическим, папа остался в Советском Союзе. Из Москвы его отправили в Харьков, где он познакомился с моей мамой. Мама  — Малкина Светлана Наумовна, из еврейской семьи. Ее папа погиб при невыясненных обстоятельствах в 1941-м году, на него были две разных похоронки, а ее мама потеряла двух старших детей, но сумела сохранить мою маму и сестру, и в 1944-м году она родила еще одну девочку, которая очень отличалась наружностью, и потом ей поменяли имя и фамилию. Бабушка всегда скрывала свое еврейство, тема войны в семье не обсуждалась, дедушка не обсуждался, ни одной его фотографии в доме не было. Была только одна маленькая фотография, которую бабушка потом «увела» из фотоальбома. Когда я подрос, я начал пытаться понять, почему у нас в семье все не так, как у других – у всех есть бабушки и дедушки, а у меня нет. И я начал выяснять: поехал во Вьетнам и там нашел большое количество родственников. Оказалось, что мой папа действительно из такой героической семьи, героев Со- противления, и он партизанил с детства, чуть ли не с 8-ми лет в партизанском отряде. У них была замечательная семья и при этом совершенно разные родственники. Это было потрясающее переживание – совсем разные люди, от генералов, до тех, кто живет в лачугах. А по маме мне ничего найти не удалось. Когда я оказался в мемориальном лагере Освенцим, у стены с обувью, для меня это было страшное переживание, но выходить оттуда не хотелось. Наверное, это одно из самых глубоких потрясений в моей жизни. Это было для меня некой точкой отсчета – после того как ты это увидел, мир больше никогда не будет прежним: ты видишь гору – тысячи пар обуви людей, которые когда-то были живы, которые это с себя сняли и пошли в газовую камеру. И когда ты понимаешь масштаб, что стояла задача уничтожить целую нацию, дальше начинаются вопросы. И эти вопросы как раз «родили» этот проект (киноальманах «Свидетели». – Прим. ред.). Я недавно сделал генетический тест на родство при помощи одной из компаний, предлагающей подобные услуги в США, и обнаружил уже тысячу двести своих родственников по мате- ринской линии, евреев ашкенази, большинство из которых проживают в Нью-Йорке, Майами и в Калифорнии. Это, видимо, те ребята, которые успели уехать до начала трагических событий в Европе в 1930е – 40е годы, потому что у нас общие прапрадедушки, прапрабабушки и другие родственники. А по отцовской линии совсем никого нет. Что еще раз доказывает, какая трагедия тогда произошла.

Константин Фам с родителями

– Получается, когда вы были ребенком, тема войны в вашей семье была под запретом?

– Я родился в 1972-м году, рос и учился в советской школе в Харьковской области, в поселке Первомайский. Папа не принял советское гражданство, и его отправили в закрытый городок, там был химзавод, где люди работали на вредном производстве и было много бывших заключенных. Я там родился и вырос. Обычное советское воспитание: 1 мая, 9 мая, 23 февраля, 8 марта. Потом, уже перед смертью мамы, а она умерла 6 лет назад, я спрашивал: «Мама, а что вы знали?» – «Ничего не знали», – ответила она. «А вы говорили с бабушкой об этом?» – «Нет, не говорили. Эта тема была настолько табуирована, что мы не могли об этом говорить». Мама 1940-го года рождения. Я не знаю, что может помнить 3-х – 4-х летний ребенок, если только что-то на подкорке осталось. Она рассказывала, как они где-то в украинском селе стучатся в дом, а им говорят: «с жидовскими выродками не пущу». И они плетутся дальше, в поле, собирают мерзлую картошку… Постоянно вспоминать это невозможно. Еще рассказала, как ее старшую сестру Женю отправили за хлебом, а она, пока шла, отгрызла от пайки половину, и мать ее так избила, потому что надо же было еще двоих детей кормить, а она половину съела. Мама тогда сказала: «Ну что вспоминать? Это вспоминать?». Потом бабушка никогда декольте не носила, потому что грудь вся была в ожогах. Что она делала в Харькове с четырьмя еврейскими детьми, а позже уже с двумя, неизвестно. Мне мама об этом рассказала только когда мне было 30 лет. Бабушка в 1944-м родила 4-ю дочь. Дедушки уже не было. Моя мама была типичная еврейка – с вьющимимся волосами, с типичным носом и так далее, а ее младшая сестра была белобрысая с голубыми глазами: от немецкого солдата, от русско-украинского – непонятно. Ведь тогда был конкретный приказ, листовки вешали на дома – «будешь прятать, будем стрелять».

– То есть историю своей семьи вы уже выяснили во взрослом возрасте?

– Да, в Советском Союзе вообще это не обсуждалось, хочется же видеть всех героями, видеть всех позитивными. Как раз об этом я и говорю в фильме, в третьей части. Первый фильм – образный: когда я в первый раз оказался в Освенциме. Ты же не понимаешь, кто были эти люди – богатые или бедные, ты смотришь на эту обувь и можешь догадываться, кому она принадлежит. Как, например, эти туфельки, которые стоят на центральной витрине. Очевидно же, что это были дорогие модельные туфли какой-то барышни породистой, а там, дальше, валяются сапоги какого-то грузчика… Кто были эти люди, ты можешь только догадываться. Эти люди жили, любили, растили детей, и их всех потом загнали сначала в «теплушки», а потом в газовые камеры.

__________________________________________________________________________________________________

«Бабушка всегда скрывала свое еврейство, тема войны в семье не обсуждалась, дедушка не обсуждался, ни одной его фотографии в доме не было»  

___________________________________________________________________________________________________

– Почему вы все-таки решили раскрыть тему геноцида в своем творчестве?

– Это сложно осознать. Например, национальный вопрос: у меня в первом паспорте на украинском было написано:«в,єтнамець». И я говорил маме, что не хочу этого, просил взять ее фамилию, а она говорит, что папа обидится: «Как мы можем обидеть папу?». Это когда живешь в непонимании: и одно немодное, и второе немодное, знаете, как будто ходишь в каких-то обносках, а вокруг все в новом – такая метафора. Детство было непростое, когда и с одной, и с другой стороны не так много было евреев вокруг, а те, кто был, никак это не афишировали, не было общего круга, не было «коммьюнити». Мама, конечно, готовила что-то похожее на форшмак и супчик с курицей, но принадлежности к каком-то кругу не было. И точно так же с папиной стороны – мы были одни, друзей у семьи практически не было, мы были изгоями. Мы варились в собственном соку. Когда ты выходишь из дома с папой, а ребята кричат на улице, что он «узкоглазый», или когда тебе говорят, что у тебя мать «жидовка», это все формирует какие-то обиды. Видимо, поднакопилось. Нас всех формируют детские комплексы. Я хотел выговориться. Мне всегда было интересно, почему за цвет кожи или за религию людей можно ущемлять или убивать, так же нельзя.

– Киноальманах «Свидетели» состоит из трех отдельных фильмов, которые связывает тема Холокоста. Вы изначально задумывали создание единой картины или это три отдельных фильма, которые на каком-то этапе было принято решение объединить?

– Сначала был только фильм «Туфельки», я хотел просто сделать это кино, совсем маленькое и недорогое, и выпустить в интернете. Мое переживание в Освенциме было очень ярким. Я понял, что я не могу не сделать это кино. Я ведь в достаточно взрослом возрасте сделал этот проект, так как я всегда хотел быть кинорежиссером, а занимался до этого непонятно чем. И, видимо, уже так накопилось это желание, плюс творческая нереализованность, что, когда я дорвался до того, что люблю, я с таким упоением погрузился в это, не было жалко ни денег, ни времени… И я позволил себе это. Когда ты «снимаешь ноги», как в этом концептуальном кино, ты не зависишь от артистов и от их графиков, поэтому я ездил по Европе, снимал в Чехии, Польше, Белоруссии, России и даже у Эйфелевой башни в Париже. В процессе работы над «Туфельками» я стал режиссером и сказал себе, что это окончательно и бесповоротно. И уже тогда ко мне начали поступать различные истории, и я понял, что я хочу снять альманах – несколько историй о геноциде. Одну историю мне подарил израильский продюсер Саша Кляйн, а к нему она пришла в виде рассказа «Брут» чешского писателя Людвига Ашкенази, из серии «Собачьи рассказы». Когда он посмотрел «Туфельки», он позвонил и сказал: «Мне кажется, что вы сможете реализовать эту историю, которую я не смог реализовать. Я со студенческой скамьи хотел снять эту историю». Я почитал и влюбился в нее сразу же. А когда «Брут» снимался, уже писался сценарий «Скрипки»: мне пришла история от музыкального критика Йосси Тавора про скрипку, которая путешествует через время и доходит до наших дней. Потом история Яновского концлагеря про музыкантов, которые погибли во Львове. Все сложилось, и тогда я понял, что закончу проект концертом у Стены Плача.

– Какой из трех фильмов альманаха вы считаете самым удачным с режиссерской точки зрения? Удалось ли вам воплотить первоначальный замысел или приходилось что-то добавлять или менять в процессе съемок?

– Честно, «Туфельки» – эталонный фильм. Такое делается один раз. Я ни на один компромисс с собой там не пошел. У фильма бешеный бюджет для короткометражного кино. Работа над этим фильмом заняла семь лет моей жизни. У меня двое детей появилось в процессе съемок, мама ушла, показы проходили по всему миру. Я впервые в Израиль поехал, и не просто так, а с этим фильмом. Это особенное ощущение, когда ты не просто так приезжаешь, а приходишь с чем-то, когда не берешь, а даешь. Но вот, майамскому по происхождению продюсеру и режиссеру Бретту Рэтнеру понравилась больше всего история про собаку – «Брут», американцам он больше всего нравится.

– Вы один из организаторов и руководителей Московского еврейского кинофестиваля. Как возникла идея организовать этот кинофорум?

– Мы проехались по многим еврейским кинофестивалям, победили на одном из них, в Сан-Диего, где после этого живет моя семья, и возникла идея сделать в Москве такое же мероприятие, потому что количество евреев и сочувствующих им там огромное. И всегда все хотели сделать что-то подобное. И нам с моим партнером Егором Одинцовым это удалось: удалось объединить всех, объединить необъединяемое, и мы создали этот фестиваль.

– По количеству фильмов программа фестиваля соответствует крупнейшим международным кинофорумам. 50 фильмов, участвующих в конкурсе и во внеконкурсной программе, предполагают широкий зрительский охват. Насколько разнообразна аудитория? На кого прежде всего ориентировано мероприятие?

– Средний возраст зрителя, наверное, это 25 – 30 лет. Позавчера открылся уже 4-й кинофестиваль, фильм открытия – «Отрицание» с актрисой Рэйчел Вайс. Был полный зал «Октябрь», а это 1700 человек. Председателем был Александр Роднянский, а также приехал один из самых крупных голливудских продюсеров Бретт Рэтнер. В основном, этот проект больше адресован детям. Я хотел бы, в первую очередь, своим детям про это рассказать, чтобы у них была какая-то история, рассказать кто мы, и мне это удалось.

___________________________________________________________________________________________________

«Оказалось, что мой папа действительно из такой героической семьи, героев сопротивления, и он партизанил с детства, чуть ли не с 8-ми лет в партизанском отряде»

___________________________________________________________________________________________________

– Вы известны прежде всего своими короткометражными картинами, которые получили международное признание, а также множество престижных наград и номинаций как в России, так и за рубежом. Есть ли будущее у короткого метра? Удается ли ему конкурировать с полнометражным кино?

– Да. Я думаю, что за коротким метром будущее. Развитие интернета и социальных сетей, развитие систем электронных платежей позволяют сейчас монетизировать короткий метр. Это понятно, что крупным студиям выгоднее снимать одно большое кино, ставить его в кинотеатр и собирать миллиарды, это как супермаркет. Что такое большая голливудская студия? Это – Волмарт. А что такое маленькое кино? Это французская булочная, где эксклюзивная, вкусная еда. Массово закупать продукты мы едем в супермаркет, а за любимыми продуктами едем в знакомую лавку на ярмарке. Взрослый человек в кино ходит в среднем 4 раза в год. Я считаю, что в будущем кинотеатры ждут получасовые показы, так как нет у людей времени смотреть кино два часа. Если я иду за продуктами, например на плазу, я бы с удовольствием заскочил в кино на полчаса. Поэтому я считаю, что у короткого метра как в кинотеатре, так и в интернете, большое будущее. И потом, кинотеатры живут на 50% от продажи попкорна и напитков перед показом, так им выгоднее, чтобы за полтора часа люди 3 раза прошли и купили этот попкорн. Я считаю, что все к тому идет. Поэтому, если я стану крупным кинобоссом, я буду воевать за короткий метр. Я считаю, что все при этом выиграют.

Бретт Рэтнер и Константин Фам

– Вы получили режиссерское образование в России, во ВГИКе, и в США, в Нью-Йоркской академии киноискусств. Почему вы решили продолжить свое обучение в Штатах?

– Не совсем так. Так случилось, что Нью-Йоркская академия киноискусств привезла в Москву свой пилотный курс, который был организован совместно с Высшей школой экономики. Это был 13-ти недельный курс, за который надо было еще снять короткометражку. Вот я и получил то, что хотел: такой «экстракт» обучения, и сменил род своей деятельности. Раньше я занимался телевидением, у меня была своя продакшн-студия, которая занималась арендой и телепроизводством. И это вроде бы близкие вещи: и там, и там снимают изображение, но на самом деле они совсем разные, с точки зрения глубины и с точки зрения смысла. Я учился в театральном училище как актер театра кукол и музыкальной драмы, потом я учился во ВГИКе на сценарном, потом еще в одном институте на продюсерском отделении. И потом уже на курсе Нью-Йоркской академии. Это были американские преподаватели, они стали моими друзьями. Они являются моими консультантами сейчас на проектах.

___________________________________________________________________________________________________

«Я недавно сделал генетический тест на родство при помощи одной из компаний, предлагающей подобные услуги в США, и обнаружил уже тысячу двести своих родственников по материнской линии, евреев ашкенази, большинство из которых проживают в Нью-Йорке, Майами и в Калифорнии».

___________________________________________________________________________________________________

– Чем отличается подход российской и американской киношкол?

– Во ВГИКе за 5 лет режиссер снимал две работы – курсовую и  дипломную. В Нью-Йоркской академии студент снимает за год 16 работ. Это один основной ответ. Америка – это индустрия, это специализация. Как там построено образование: все помогают друг-другу, сегодня ты режиссер, а завтра ты осветитель и так далее. Сейчас в России уже немного другая ситуация. После прихода Нью-Йоркской академии 7 лет назад, картина резко поменялась: сейчас в Москве уже, наверное, киношкол 10 новых появилось, и среди них есть пара школ, ученики которых получили приз в Каннах, и это не ВГИК. Надо сказать, что вообще победители последних кинофестивалей – не выпускники ВГИКа, те же Звягинцев или Хлебников. Американская система в первую очередь учит ремеслу. Предполагается, что ты уже изначально талантлив. У нас же это долгое «размусоливание». Советская школа во всем была заточена на выведение из большой массы одного гения. И так во всех сферах – в шахматах, спорте, музыке. А остальные – это серая масса. В Америке же очень сильный именно средний класс. Это стимулируется еще в университетах. А у нас было так: найти из тысячи, например, гениального скрипача, провести его через музыкальную школу, консерваторию и сделать звездой. А все остальные, кто сошел с трассы, – непонятно кто.

– В России в основном теоретическое образование, а в США – ремесло?

– Да, именно так.

– Как долго продолжался курс Нью-Йоркской академии?

– У меня все заняло около года. Я считаю, что 5-ти летнее образование в этой сфере не нужно. Ты учишься каждый день на съемочной площадке. Я встречал советских режиссеров, которые закончили ВГИК, условно, в 1980-м году, и 10 лет ждали, пока их «запустят». Когда я работал на Киностудии имени Горького над «Ералашем», я встретил там человека 50-ти лет, который закончил ВГИК, когда ему было 25 лет, после чего снял один фильм, и вот он числится все это время на Киностудии Горького и ничего не снимает. Сейчас ситуация другая, свое первое кино ты можешь снять на телефон, и, более того, кинофестивали его примут. В позапрошлом Московском международном кинофестивале участвовал мой фильм «Брут», с большим бюджетом, снятый в Румынии с Оксаной Фандерой и Филиппом Янковским, а его обыграл американский фильм «Селфи» с бюджетом всего 200 долларов.

– С телевидения вы ушли окончательно?

– Да, телевидение – это такая вещь, сиюминутная. Телевидение живет вообще одним днем. Кто будет смотреть передачу прошлого, если это не шедевр? А кино – есть шанс, что если ты снял что-то более-менее серьезное, то оно и через 10 лет будет живо. У меня не получилось стать большим телевизионщиком. Но все равно, я считаю, что это такое искусство «сегодняшнее» – выскочить и что-то яркое замутить, быстро поплакать и все. А интересно же еще и подумать. То, что и там, и там говорящие головы, не говорит о том, что это одно и то же. Кино же – это волшебство. На днях я поеду во Вьетнам, начну там ползать по джунглям, копаться в архивах, придумывать этих героев, потом поеду в Париж, буду там копаться… Потом все это свяжется, будет поиск денег и пройдет целая часть жиз- ни в каком-то волшебном придумывании, из которого потом получится кино. Или представь, вот стою я сначала у витрины в Освенциме, а потом снимаю уже в Чехии, как эти туфельки рождаются, потом еду во Францию, снимаю там, потом в Белоруссии снимаю эту свадьбу, потом еду в Освенцим и снимаю финал в Освенциме, ну это же волшебство! Или когда ты говоришь: «Я сделаю концерт скрипки у Стены Плача» и не представляешь, как эта скрипка на самом деле будет играть у Стены Плача, но потом ты приезжаешь, и люди уже все организовали, и ты на крыше какой-то синагоги стоишь, а соседнюю крышу, с которой снимать удобнее, тебе не дали, потому что она принадлежит арабской семье, а они не согласовали съемку со своими шейхами. И, наконец, твоя скрипка звучит. Это просто чудо!

___________________________________________________________________________________________________

«В процессе работы над «Туфельками» я стал режиссером и сказал себе, что это окончательно и бесповоротно»

___________________________________________________________________________________________________

– Константин, над чем вы сейчас работаете?

– У меня сейчас новый проект. У меня всегда была мечта снять кино о Вьетнаме. Я нашёл потрясающий материал, который в 1954 году снял Роман Кармен, — фильм ”Вьетнам”. Это первый полнометражный цветной фильм, снятый во Вьетнаме на пленку советским евреем, одесситом. Там очень интересные факты: он использовал материалы пленного французского кинооператора. Кармен вытащил его из плена, взял его материалы, использовал в своем фильме, потом парня в чем-то обвиняли, и я уверен, что Кармен содействовал его освобождению. Если я сниму это кино, у меня так все и будет. Это 1954-й год, конец Индокитайской войны, его выпустили, парень уезжает во Францию, возвращается уже во время войны с американцами и снимает фильм «Взвод Андерсена», который получает Оскара. Потом этим фильмом вдохновляются Оливер Стоун, Коппола, которые дальше снимают «Взвод» и «Апока- липсис сегодня». То есть наш оператор имел отношение к спасению того парня, оператора-документалиста, благодаря которому сняты такие шедевры кино, которые повлияли на всю киноиндустрию! Еще сейчас мы работаем с молодым режиссером и сценаристом Кристиной Ядревской над фильмом «Дети Евы». Там рассказывается история о латвийском холокосте – самое первое массовое сожжение евреев было совершено в синагоге Риги, 4 июля 1941-го года, когда 400 человек согнали в синагогу и сожгли. Там разбирается история, как женщине, латышке, достаются двое еврейских детей от ее брата, который был женат на еврейке. Такая другая сторона истории.

– Вы раньше бывали в Майами? Есть какие-то планы на эту поездку?

– Я в Майами еще не был. Но там есть замечательные друзья, например раввин Александр Каллер. Я дружил с его папой, Яковом Каллером, он замечательный человек, но, к сожалению, ушел от нас в прошлом году. Это тот человек, который занимался телевидением, но умудрился сделать замечательные вещи. Яков собрал уникальные материалы о Николае Киселеве, который спас 218 евреев, – он вывел их из местечка Долгиново в Белоруссии. И Яков нашел всех очевидцев, и в Майами, и в Нью-Йорке, и сделал документальный фильм «Список Киселева». И сохранил таким образом эту историю. Поэтому в Майами я с Александром обязательно повидаюсь. В прошлом году мне на фестивале был присужден приз Якова Александровича, и теперь этот приз имени Якова Каллера стал ежегодным почетным призом нашего фестиваля. В этом году им был отмечен фильм «Собибор» Константина Хабенского. И еще я знаю, что в Майами есть еврейский кинофестиваль, но этот фестиваль американский. И что тут не было такого кинособытия, которое могло бы всех наших людей объединять. Я думаю о том, чтобы организовать еврейский кинофестиваль, но уже для русскоязычных жителей Майами.

– У вас есть какие то ожидания от показа киноальманаха «Свидетели» в Майами? Как будет воспринят фильм зрителями?

– Главное, чтобы пришел зал. Как будет воспринят фильм, я знаю. Для меня самым тяжелым залом был зал Израиля, где до премьеры люди не понимали, что я хочу им рассказать, придя «извне». В итоге потрясающе принимали. Я по частям его показывал, и все три картины выдвигались на Оскар в короткометражном варианте. Конечно, могут быть вопросы по степени того, как натуралистично что изображено. Меня просили кое-что помягче показать, мне говорили, что американский зритель не воспримет, но я все оставил так, как есть. Возможно поэтому на какие-то фестивали картина не попала. Но я не видел равнодушных людей. Сколько показ идет, столько потом идет обсуждение, пока не выгонят.

– Что вы посоветуете нашим читателям перед просмотром фильма – им надо как-то подготовиться, возможно что-то почитать?

– Не надо, я приду и абсолютно искренне буду делиться. Фильм сделан с большим уважением к зрителю. Это действительно глубокое эмоциональное произведение. Я, как автор и как продюсер, ответственно заявляю, что это очень качественное кино, не только идеологическое. Это такой многослойный пирог, в котором можно и подумать, и поплакать, и порадоваться за героев. Я снимаю о любви, возможно, о той, которой у меня не было. Это посвящение моей маме и любви. Все герои искренне любят друг друга. Эта любовь есть в каждом кадре. Несмотря на то что это тяжелое кино, в финале мы выходим на очень правильную ноту, и я обещаю зрителю глубокое эмоциональное удовлетворение.

Беседовала Олеся Хамзина

Фото: личный архив Константина Фама; Ark Pictures.

Источник

Опубликовано 10.10.2019  14:33

 

«Немцам предстоит изобрести себя как нацию заново»

АЛЕЙДА АССМАН: БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ

текст: Даниил Коцюбинский

Detailed_picture© WDR

Профессор Констанцского университета и крупнейший в мире специалист по вопросам исторической памяти и мемориальной культуры, автор многих книг, четыре из которых вышли на русском языке в серии «Библиотека журнала “Неприкосновенный запас”» издательства «НЛО», Алейда Ассман в конце сентября 2019 года приехала в Санкт-Петербург, чтобы принять участие в конференции «Гранин и Германия. Трудный путь к примирению». Также Алейда Ассман представила свою новую книгу — «Забвение истории — одержимость историей», только что вышедшую на русском языке. По просьбе COLTA.RU об этой трилогии, включившей в себя работы разных лет, с Алейдой Ассман побеседовал историк Даниил Коцюбинский.

«Кем мы, немцы, хотим быть?»

— В вашей книге вы затрагиваете множество тем, но при этом красной нитью через 500-страничный том проходит тема немецкой мемориальной культуры. Вы утверждаете, что эта культура должна помочь немцам «переизобрести себя как нацию». В России, уверен, многих это удивит: зачем «изобретать заново» то, что уже и так хорошо, если учесть, что ФРГ сегодня — одно из самых успешных национальных государств Европы?

— Германия очень успешна экономически, но тема нации для нас по-прежнему табуирована. В Евросоюзе все чувствуют себя, в первую очередь, представителями своего государства, своей нации и лишь во вторую очередь — представителями Европейского союза. В Германии наоборот: немцы, прежде всего, чувствуют себя представителями ЕС и лишь потом — представителями своей нации. Немецкие интеллектуалы не любят говорить о «нации», потому что они боятся, что следующий шаг в этом разговоре — «национализм», а затем и «национал-социализм».

— Но если с экономикой у Германии все хорошо, зачем специально размышлять о том, кем немцы должны себя считать в первую очередь — «нацией» или «частью Европы»?

— Истина не только в деньгах. Художник Ансельм Кифер как-то сказал: «У всех наций, которые существуют в Европе, есть свой национальный миф. Но у нас, немцев, такого мифа нет». Немецкий миф был опасным и деструктивным, и мы не хотим его возрождения. Мы надеялись, что сможем просто «принадлежать к международной семье народов» и забыть о нации. Но оказалось, что это не работает.

— В чем именно это «не работает»? Где доказательства того, что отсутствие национальной идеи — действительно проблема для немецкого общества?

— Проблема в том, что концепция нации, от которой отказались либеральные интеллектуалы, была подхвачена и присвоена ультраправыми. Они утверждают, что мы, немцы, не можем жить без позитивного концепта нации. Они стремятся к такой истории нации, которая основана на чести и гордости…

— И вы, со своей стороны, считаете нужным предложить немцам романтический проект нового немецкого национализма, альтернативный правому?

— Нет, конечно же, это было бы абсурдом! Мы не можем вернуться в 1807 год, когда Фихте писал «Речи к немецкой нации». Фихте хотел создать единую нацию из какой-то мешанины. Но сегодня перед нами стоит задача, по сути противоположная. Мы не пытаемся создать «что-то из ничего». Есть нечто конкретное, оно уже существует и должно быть проработано. Немецкая нация — это то, что должно быть основано на определенном повороте, на новом национальном нарративе, который включал бы то, что было нами забыто, и реинтерпретировал историю, базируясь на исторических исследованиях и памяти о жертвах.

© «Новое литературное обозрение»

— Как именно должна выглядеть позитивная национальная идея Германии сегодня? Не будет ли это просто возврат — на новом, разумеется, идеологическом уровне — к старой, предложенной все тем же Иоганном Готлибом Фихте, идее Германии как лидера Европы?

— Если Германия нашла свое место в рамках ЕС, это стало возможно потому, что германская нация примирилась с другими нациями — Францией, Россией и другими. На протяжении 40 лет Германия была расколота, Германия была маленькая, само воссоединение Германии воспринималось многими другими странами как угроза. Многие в других странах очень опасались того, что в итоге слияния ФРГ и ГДР возникнет гипертрофированное немецкое самосознание. Но боялись этого также и многие немцы! Они боялись стать единой нацией. Было очень мощное противодействие национальному стремлению со стороны интеллектуалов. Например, были очень жаркие дебаты относительно переезда столицы из Бонна в Берлин, из маленького провинциального города — в прежнюю столицу, а также по поводу создания — в эпоху канцлера Гельмута Коля — Национального исторического музея.

Но нельзя же вечно жить страхом перед идеей нации и ее отрицанием! Германия должна была взять на себя политическую ответственность. Вот почему такой важной стала тема мемориальной культуры, к которой прикован и мой интерес. Мемориальная культура является средством изменения национальной идентичности. Она должна быть основана на рефлексии и включать в себя в том числе негативные эпизоды, а также раскаяние и чувство ответственности за свои преступления в прошлом. И — в более широком смысле — она должна ответить на вопрос, который должен быть задан: кем мы, немцы, хотим быть?

— Основоположник теории коллективной памяти Морис Хальбвакс, которого вы часто цитируете, считал, что идентичность группы базируется, прежде всего, на ее актуальной памяти о ключевых событиях прошлого, о корнях и истоках, а не на мечте о будущем…

— Я не верю в возможность четкого отделения «будущего» от «прошлого». Вопрос о том, кем вы хотите быть, нельзя отделить от вопроса о том, кем вы были. По этой причине я перечислила четыре пункта европейской идентичности в моей книге «Европейская мечта». Они взяты из прошлого опыта как ключи для будущего развития. Книга переводится на русский язык и выйдет в следующем году.

Вообще идентичность, как и нарратив, не может быть построена «с нуля», это должно быть основано на работе с материалом прошлого. Забывание прошлого подразумевает опасность того, что вы его можете повторить. Это нужно помнить, чтобы отличаться от прошлого и не повторять его. Мы воспринимаем преступления прошлого не только с точки зрения германских преступников, но также с точки зрения их жертв. Цель нашей исторической памяти состоит в том, чтобы дистанцироваться и освободиться от тоталитарного нацистского прошлого, попытаться стать открытыми, сделать акцент на истории соседей, которые пострадали от немцев. Если мы включим память этих народов в свою память, мы научимся в дальнейшем быть более диалогичными и не запираться в нашей «мегалотимии» (то есть в желании быть признанными другими в качестве высших — термин Фрэнсиса Фукуямы).

— Если современные немцы должны относиться к Третьему рейху как к чему-то чужому, не имеющему к ним исторического отношения, тогда зачем им вообще об этом специально помнить? Ведь — опять процитирую Хальбвакса — группа стремится помнить только о том, что считает своим, а не чужим.

— Если мы строим память на жестком групповом разделении на «ингруппы» и «аутгруппы», на «своих» и «чужих», на «друзей» и «врагов», мы автоматически отстаиваем этнически однородное общество. Это эксклюзивный вид групповой идентичности, он лишает права на существование тех, кто происходит из других мест и у кого другие групповые истории. Такой подход может оказаться геноцидным. Хальбвакс, который был убит нацистами, конечно, не имел в виду такую «закрытую» групповую память. Он вообще говорил о социальной памяти, которая существует неформально и не поддерживается бюрократией и армией. Для Хальбвакса разные группы существуют в одном обществе. И давайте не будем забывать очевидное: каждый человек всегда принадлежит к разным социальным группам!

А почему надо помнить о преступлениях даже того прошлого, которое стало для нас чужим, — потому что, если ты это забудешь, оно повторится. Мы это видим на примере AfD — движения «Альтернатива для Германии». Они реально не хотят помнить о преступлениях прошлого, они «удаляют» Гитлера из немецкой истории. Дело в том, что всякая память селективна. И каждый выбирает для себя те «кусочки», которые ему нужны. Поэтому, выбрав те фрагменты немецкой истории, которые им выгодны, приверженцы AfD строят для себя пьедестал, пропагандируя свои гордость и честь. И так происходит не только в Германии, но и повсюду в Европе: в Италии снова превозносят фашизм, в Испании вновь чествуют Франко! Я очень надеюсь, что в Германии благодаря ее мемориальной культуре эти попытки не будут столь успешными.

Можно привести также пример Австрии, у которой тоже фашистское прошлое. Но после 1945 года у австрийцев не было внешнего давления, которое заставило бы их проработать свое прошлое, и вплоть до 1980-х годов они принимали миф о том, что стали первой невинной жертвой Гитлера. У них не было общественных движений, критически настроенных по отношению к собственному прошлому, каким было молодежное движение 1960-х годов в Германии, когда дети противостояли родителям и поднимали вопрос об их вине. Поэтому в Австрии существует сильная фашистская преемственность, закрепленная в феномене FPÖ (Австрийской партии свободы).

Вообще угроза неофашизма существует не только в Европе, но и в других странах, даже в США…

— Иными словами, многие государства в современном мире страдают своего рода хронической «фашистской инфекцией», которую надо регулярно подавлять «инъекциями» антифашистской исторической памяти?

— Я бы говорила не о «регулярных инъекциях», а, скорее, о трансформации идентичности. Если вы хотите медицинскую метафору, я бы предложила другую: иммунитет, который также является формой исцеления. Но мы все же говорим не о лекарствах и болезнях, мы имеем дело с процессом обучения. То, о чем мы говорим, — это есть усвоение уроков истории.

Только что вышла толстая книга американки Сьюзан Нейман (Susan Neiman) «Learning from the Germans: Race and the Memory of Evil» («Обучаясь у немцев: раса и память о зле»). Автор — с Юга США, и она пишет, что расизм сегодня продолжает существовать в менталитете и поступках людей. И она как раз говорит: нам, американцам, надо больше учиться у немцев, учиться технологии преодоления прошлого, которая не позволяет истории продолжиться через «натурализацию» зла и через движение к повторению расистского насилия…

— В выступлении на конференции «Гранин и Германия» вы сказали о том, что народам, прежде всего, следует помнить о жертвах насилия — как своих, так и чужих. В то же время в одной из ваших книг («Длинная тень прошлого») вы писали о том, что немцам необходимо помнить, в первую очередь, о преступлениях Третьего рейха и жертвах Холокоста, а о страданиях немецкого народа в период Второй мировой войны (бомбежках, массовых изнасилованиях, депортациях etc.) следует сохранять память лишь на регионально-семейном, а не общенациональном уровне. Нет ли между этими двумя тезисами противоречия?

— После 1945 года немцы помнили, в первую очередь, свои собственные страдания. Их собственная травма, а также травма стыда препятствовали развитию у немцев сочувствия к еврейским жертвам. Потребовались три-четыре десятилетия — смена поколения, — чтобы немцы смогли разблокировать свою эмпатию по отношению к другим жертвам. После того как в Германии установились рамки памяти о Холокосте, после воссоединения двух государств было абсолютно законно и необходимо расширить эти рамки и дать место также травмирующим событиям, связанным с самим немецким народом и его трауром.

Вообще же путь развития мемориальной культуры всегда находится в стадии разработки и продолжается по сей день. Помимо памяти о жертвах Холокоста, а также о собственных травмах немецкий народ должен узнать и о других гуманитарных катастрофах, за которые Германия несла ответственность, и признать их. Например, о страданиях народов гереро и нама — первом геноциде XX века, осуществленном германскими колониальными властями. Многие европейские народы пострадали от германского нацизма. Особое место здесь должна занять блокада Ленинграда, унесшая жизни миллиона человек…

— Но если идентичность группы базируется на все время расширяющемся покаянии за преступления прошлого, как перейти от депрессивного к оптимистическому восприятию себя как нации?

— Если в истории вашей нации имели место преступления, у вас есть шанс либо раскрыть их, раскаяться в них и почтить память жертв — либо скрыть их, молчать и таким образом продолжать причинять зло жертвам. Речь не о депрессии или оптимизме, речь о принятии морального решения.

Понятие вины применимо только к человеку, который должен быть привлечен к ответственности. Когда же мы говорим о politics of regret (Джеффри Олик) — политике сожаления, извинения, раскаяния, — мы говорим о государствах, которые берут на себя ответственность намного позже того времени, когда произошли события.

Национальная гордость — очень сильная вещь. И было очень трудно преодолеть тип мышления, основанный на «гордости и чести», потребовалось много времени, чтобы развить иной, основанный на сочувствии к жертвам, вид памяти в истории человечества. Данный процесс стимулируется эмпатией и чувством ответственности. Это положительные качества, и им подражают сегодня во многих странах.

Вообще «покаяние» — это термин, идущий из сферы религии и имеющий отношение к искуплению греха и вины. В исторической памяти нет и не может быть искупления. Кто мог бы простить такое непостижимое преступление, как геноцид? Христианский, православный, еврейский Бог? А как быть с неверующими? Поэтому не искупление, но общая память — не только о жертвах, но и с жертвами — может заставить нас стать более мирными нациями.

— При этом память о Холокосте, по вашему мнению, всегда будет занимать центральное место в немецкой мемориальной культуре. Сколько лет или веков эта память должна оставаться ключевым элементом немецкого самосознания?

— Эта память не подлежит количественному измерению. И для памяти о Холокосте нет временных ограничений. В Германии и во многих других местах она стала частью самосознания и идентичности. Это определяет нас. Если мы забываем об этом, мы больше не «мы». Кстати, наш центральный День памяти об этом событии приходится на 27 января, потому что в этот день в 1945 году Красная армия освободила Освенцим — факт, который часто игнорируется или преуменьшается в западной памяти о Холокосте. И у меня вопрос: почему это не стало Днем памяти, который мы разделяем с российским народом? Можем ли мы изменить это в будущем?

— И все же: почему применительно к памяти о Холокосте нельзя использовать стратегию постепенной нейтрализации и музеефикации, то есть ту технику забвения, о которой вы подробно пишете в первой части вашей книги? Нет ли опасности того, что негативная память немцев о своем прошлом в конечном счете превратится в аргумент в пользу своего превосходства над другими: «Мы умеем так образцово раскаиваться в ошибках нашего прошлого, что теперь можем научить этому всех остальных!»

— Есть немецкие интеллектуалы, которые говорят именно это: мы не должны гордиться собой как «чемпионы мира по умению помнить». Но разве речь идет о гордости? Если Германия вновь обрела некоторое достоинство среди наций, то это потому, что она усвоила ценности и воспоминания, которые делают возвращение к старым формам агрессии маловероятным. Немцы в XX веке первыми стали чемпионами мира по убийствам, прежде чем стали чемпионами мира по памяти. Эти две вещи связаны, поэтому нет повода для гордости, но только для самосознания, сочувствия и сожаления.

«Я остаюсь приверженцем идеи нации»

— С одной стороны, вы стремитесь к формированию у немцев полноценной национальной памяти. Но, с другой стороны, сами пишете, что эта память недостаточна и что ей нужна помощь со стороны локальных «памятей», в том числе региональных, городских, в которых нет «пробелов и разрывов», которые не нагружены сознанием коллективной исторической ответственности за эпоху нацизма и его преступления. И в то же время вы рассматриваете регион просто как одно из «мест памяти» (lieu de mémoire), то есть как объект памяти, а не субъект. Почему? Разве регион не может быть активным носителем исторической памяти?

— Я абсолютно согласна с вами. В регионах развиваются специфические местные воспоминания, как и в городах. Вообще я делаю различие между исторической политикой, то есть тем, что делает государство через музеи, школьные программы, коммеморативные практики и т.д., — и мемориальной культурой, которую создают искусство, литература, гражданское общество и разного рода локальные группы. В том числе города и регионы. И эта локальная мемориальная культура очень прочно привязана к месту — в одном городе совершенно не знают, что происходило в другом. Здесь вы видите важное множество, встроенное в национальную память, потому что все региональные «памяти» содержатся в единой национальной памяти и создают ее напряженность и творческую динамику.

— Но почему бы в этом случае не предложить Германии вместо национального — нагруженного негативными переживаниями и чреватого опасностями фашистского реванша — региональный мемориальный проект? Почему мемориальный акцент не сместить с «германской нации» на «Германию регионов»?

— Потому что у нас есть государство, и оно необходимо! И государству нужна национальная мемориальная культура. И мы, ученые, должны работать вместе с государством. Да, я — независимый ученый. Но я должна стараться делать то, что предотвращало бы тоталитарные тенденции в развитии государства и укрепляло бы демократические.

— Нобелевский лауреат по литературе Гюнтер Грасс — которого вы также много цитируете и который тоже, как и вы, беспокоился о том, чтобы в немецком обществе не возродились тоталитарные настроения, — как известно, выступал против объединения ФРГ и ГДР. В том числе потому, что стремился инициировать полноценный разговор не только о жертвах Холокоста, но и о немецких жертвах времен Второй мировой войны, не опасаясь при этом развития в обществе реваншистских настроений, угроза которых ему виделась как раз в воссоздании «большой Германии». Почему сегодня не попытаться сделать ставку на локальную, региональную немецкую память, свободную от угрозы нового авторитарного реванша?

— Есть такая позиция: «мы не хотим возвращаться к понятию нации, мы все обожглись на понятии “нация”, и потому пусть будет Европа регионов». Австрийский писатель и мой друг Роберт Менассе в различных своих произведениях — даже в художественной прозе — представлял эту позицию, и я с ним много спорила.

Я считаю понятие нации очень важным. Я остаюсь приверженцем идеи нации. Дело в том, что Германия — страна иммиграционная, к нам приезжает огромное количество народа, и только нация может их всех «переварить».

— Вы хотите сказать, что Германия и германская нация должны существовать, в первую очередь, для мигрантов?

— Нет, разумеется! Не «для» мигрантов, а «с» мигрантами. Для этого нам и требуется «новое изобретение нации».

«История всегда частична и избирательна»

— Президент России Владимир Путин тоже много говорит о «возрождении российской нации». Как в этой связи вы оцениваете его деятельность в этом направлении?

— Говорить о «нации» можно очень по-разному. Китайцы тоже хотят построить «национальное государство», но это совсем не то, чего хотим мы, немцы. Они хотят создать империю и назвать ее нацией. Историческая политика, которая не опирается на живую мемориальную культуру и которая подменяет нацию империей, становится тоталитарной.

— Вы полагаете, в России также речь идет о тоталитарной исторической политике и тоталитарном режиме?

— Я говорю о конкретных критериях. Сейчас в России правительство принимает властные решения и берет на себя ответственность за создание новых музеев. Это идет рука об руку с отстранением от мемориальной активности представителей гражданского общества и закрытием или демонтажом созданных ими музеев и архивов. Я хотела бы видеть общие и совместные усилия в мемориальных проектах, но то, что я вижу, — это «отсечение» независимого мышления и гражданского участия. Если критически мыслящий историк теряет свою работу, если ученые не могут покинуть страну, не могут общаться с зарубежными коллегами, если музеи закрываются, если царит цензура — то да, это захват мемориальной культуры государством.

Чего я сейчас не вижу в России — так это попыток создать демократическую национальную память, которая учитывала бы воспоминания российских граждан. Средства массовой информации не вызывают острых дискуссий по этим темам, где бы сталкивались разные мнения, а инициативы гражданского общества часто подавляются. Например, отброшена память о революции 1917 года. Она просто исчезла, как потухшая звезда! Но с этим событием связано много воспоминаний: с одной стороны, это воспоминания о позитивных явлениях — таких, как модернизация, социальная мобилизация, эмансипация и искусство, с другой — о государственном терроре. Причем эти воспоминания актуальны для граждан как России, так и иностранных государств. Налицо акт забвения или молчания, но нет попытки переосмыслить это прошлое в свете настоящего. То же самое относится и к 1989 году: коммеморации, связанные с 30-летним юбилеем событий этого года, проходят сейчас во многих странах, но не в России, хотя Горбачев назвал эти события второй (демократической) революцией! Вообще у меня ощущение, что в российском обществе есть масса воспоминаний, но лишь немногие из них находят отклик в публичной сфере (как 9 Мая). Я полагаю, что вопросы коллективной и национальной идентичности вытекают из исторического понимания того, откуда мы пришли и что пережили в прошлом. Конечно, сегодня идентичности должны меняться, поскольку и обстоятельства радикально меняются, но здесь — в России — я вижу не трансформацию (перестройку) идентичности, подкрепленную памятью, а, скорее, новую идентичность, созданную «с нуля» и притом с очень избирательными отсылками к прошлому.

— А разве разговор о «создании немецкой нации заново» не похож на попытку создать ее «с нуля»? Вообще как немецкая история начиная с 962 года, с создания Священной Римской империи германским королем Оттоном I, может быть «единой немецкой историей» и в то же время состоять из пробелов и разрывов, отчуждающих от общей немецкой истории некоторые фрагменты и даже целые эпохи?

— Честно говоря, 962 год ничего не значит ни для меня, ни для тех, кого я знаю. И непонятно, почему это должно стать началом истории Германии. История, которая вошла в память, — это нарратив, а не длинный список дат, связанных хронологией. Повествования всегда частичны и избирательны, но они что-то говорят о том, кто мы, напоминая нам, откуда мы, и ориентируя нас на то, кем мы хотим быть в будущем. В Германии только AfD заинтересована в долгом и непрерывном историческом повествовании, чтобы скрыть «пробелы и разрывы» нацистского прошлого, которое явилось периодом безудержного насилия. Все остальные, включая молодое поколение, больше интересуются исторической правдой (то есть ключевыми событиями прошлого, которые важны для формирования нашей мемориальной культуры), чем гладкой преемственностью, созданной политической партией.

Повторяю, нет исторических повествований без пробелов и разрывов. Поэтому всегда надо задавать вопросы. Что именно входит в рамки памяти? Кто рассказывает историю? Кто извлекает выгоду из этой истории? Кто страдает от молчания? Все эти вопросы являются частью процесса, который призван сделать повествование более инклюзивным и плюралистическим для общества, откликающимся на различные требования и на эмоциональный напор.

— Вы пишете, что при тоталитарных режимах государство насаждает «обязательную патриотическую версию истории, как это сейчас происходит в России». При этом «индивидуальные воспоминания и семейные истории приобретают статус аргументов в пользу альтернативной истории, которыми пользуются диссиденты и неправительственные организации». Как в этом случае вы охарактеризуете политический режим в Израиле, где, по вашим же словам, с одной стороны — государственный мемориальный патриотизм, а с другой — «альтернативная история» общественных деятелей «Зохрота» и сообществ интеллектуалов, стремящихся сохранить память о Накбе — трагедии депортации палестинского народа?

— Израиль находится в положении оккупирующей нации, стирающей память о палестинцах. Это то, что делали все народы-колонизаторы: они захватывали землю и стирали память коренных народов. Сегодня мы можем рассказать ту же историю о прошлом европейских или американских наций-колонизаторов, но в случае с Израилем это происходит в настоящем, на наших глазах, и никто не возражает из-за позиции властных структур и наличия табу. В Израиле есть много людей, которые возражают против этого колониального стирания палестинского прошлого, но, к сожалению, они не имеют голоса в стране и не имеют политического представительства. «Забывание» в этом случае не является невинным актом незнания… Если в этом регионе когда-либо будет установлен мир и будут построены два государства, должно быть место для двух памятей/историй и для признания взаимной травмы и несправедливости попыток стирания памяти.

— В демократических странах, в отличие от недемократических, по вашим словам, есть «рынок истории, предлагающий различные исторические нарративы». Как в этой связи вы оцениваете криминализацию отрицания Холокоста, которая существует в Германии и многих европейских странах? Не противоречит ли уголовный запрет на отрицание Холокоста принципам «свободного рынка исторических нарративов»?

— Термин Geschichtsmarkt («свободный рынок исторических нарративов») использовался в начале XX века, когда исторические книги были бестселлерами, а историки писали для широкой читательской аудитории, состоявшей из бюргеров. Несомненно, существует множество противоборствующих нарративов и контрнарративов, но что не допускается — это подрыв правил исторической науки. Поэтому некоторые нормы необходимо соблюдать. Отрицать историческую реальность убийства европейских евреев немцами и сотрудничающими народами запрещено в Германии, где последствия этих преступлений все еще видны в очень многих местах. Отрицать эту историю — это не просто «создавать альтернативную версию истории», но ставить под сомнение устоявшиеся основы истины и факты историографии и, таким образом, явно посягать на демократические принципы.

«Исследование памяти — понятие многозначное»

— Какова основная цель науки о коллективной памяти? Сперва вы говорите о том, что не стремитесь поучать социум: «В моей книге <…> не ставится вопрос: “Что должны помнить немцы?” Меня, скорее, интересует вопрос нашей встречи с историей». Но далее все же предлагаете верную, с вашей точки зрения, расстановку мемориальных акцентов: «…необходимо укреплять память о Холокосте с помощью символов, ритуалов и средств массовой информации». Так что же такое изучение памяти — академическая наука или политическая журналистика?

— Исследования памяти (memory studies) могут являть собой одно из трех направлений — либо быть всеми тремя сразу. Первое: вид этнографической полевой работы, наблюдение за культурными обычаями в настоящем или, если это связано с деятельностью людей в прошлом, форма историографии. Второе: это дискурс, основанный на участии, в котором ученый оказывается вовлечен в объект своего исследования. (Кстати, так или иначе, это верно для историографии в целом, но редко признается должным образом.) И третье: исследование памяти также является критическим дискурсом, вырабатывающим нормы для оценки процессов в дополнение к их описанию. В этом случае, однако, нормы основываются на дискурсивных процессах и (хочется надеяться) на прозрачных принципах; при этом эти нормы не должны обязательно разделяться читателями.

— Вы называете Холокост главным событием XX века и память о Холокосте — центральным мемориальным сюжетом. Цель понятна: сделать человечество максимально чувствительным к правам человека, чтобы не допустить повторения геноцида. Но почему мировое сообщество на протяжении десятилетий — когда память о Холокосте уже преодолела стену молчания, а затем оказалась в центре международного мемориального дискурса — так поздно замечало новые случаи геноцида? В Камбодже в 1970-х годах. В Руанде в 1994-м. В Мьянме (геноцид рохинджа) в последние несколько лет. Есть и другие примеры. И в ваших книгах вы пишете о Холокосте, о геноциде народов гереро и нама, о геноциде армян, но гораздо меньше обращаете внимание на более современные примеры геноцидов. Означает ли это, что память о Холокосте не оправдывает тех надежд, которые на нее принято возлагать? А в случае с памятью о Накбе даже мешает, накладывая на этот мемориальный дискурс табу?

— Акцент на Холокосте связан с моим собственным национальным, историческим и поколенческим видением. И это ужасная человеческая трагедия, что геноциды продолжаются по сей день вместо того, чтобы успешно предотвращаться! Но больше нет такой длительной задержки в выявлении и признании этого. Я думаю, что в этом отношении Холокост внес изменения, потому что его запоздалое признание, а также исследования и дискурс сформировали наше понимание и терминологию для характеристики других геноцидов. Здесь следует также упомянуть имя Рафаэля Лемкина, который создал термин «геноцид» как юридический инструмент. Итак, мой ответ: тот факт, что геноциды не прекратились после Холокоста, не означает, что память о Холокосте не повлияла на то, как мы воспринимаем геноциды и как к ним относимся.

Оригинал

Опубликовано 07.10.2019  15:50

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (127)

Добры дзень!

У апошні месяц міжволі быў уцягнуты ў гісторыю (гістэрыю?) з барысаўскім гуртом «Жыдовачка» і ўсялякімі overreactions. Што казаць, вірус істэрычных празмерных рэакцый (ВІПР), вылучаны спецыялістамі з Еўрапейскага гуманітарнага ўніверсітэта ды агульнакарысных курсаў «Мінскай пошты» яшчэ ў 2017 г., ён такі… жывучы ў Беларусі. Але, здаецца, супольнымі высілкамі яго пашырэнне ўдалося лакалізаваць – ва ўсякім разе, справаздача аб ганебным пасяджэнні «вялікіх людзей» з Саюза бел. яўр. абшчын у гатэлі «Планета» была 02.10.2019 (праз колькі дзён пасля публікацыі) выдалена з сайта «самай чэснай яўрэйскай газеты». Калі Уладзімір Чарніцкі & Co. саромеюцца сваіх завочных «наездаў» на музыкантак-аматарак, то не ўсё яшчэ страчана.

Юрый Зісер змясціў адзін з маіх фельетонаў на сваёй сеціўнай старонцы, нават пракаментаваў у тым сэнсе, што актывісты, пра якіх я пісаў, вырашылі заняцца «доносительством». Змясціў дык змясціў – ні я, ні рэдакцыя belisrael.info яго не прасілі, асабіста мне Ю. З. увогуле маласімпатычны (у красавіку 2015 г., калі было вось такое, ставіўся больш спагадліва).

Запісы Ю. З. ад 02.10.2019 і 04.10.2019. З гэткімі «зашчытнікамі» і нападаюшчых не трэба…

Дарэчы, «малодшы партнёр» пана Зісера ў аргкамітэце «літвацкага клезмерфэста» надоечы пісаў, што яму, Сяргею Д., гурт «Жыдовачка» падабаецца, але, на жаль, ён не адзін прымае рашэнні. Усё як звычайна, як у даўнім вершыку Веры Бурлак: «Прывязалі мне руку да нагі, / Але вельмі добрыя людзі, / Не каб нехта благі! / А ад добрых – няхай ужо будзе!»

Справа густу, а мне цікавей было паназіраць за паводзінамі прадстаўнікоў новага пакалення «беларускіх яўрэйскіх лідараў» (тут не спалучэнне, а кожнае слова можна браць у двукоссе): кінуліся распавядаць заснавальніку тутбая, што ў мяне кепскі стыль, дый сам аўтар так сабе, і лепей дзяржацца ад яго далей. Ніводзін/ніводная не спрачаліся з напісаным па сутнасці – і, што характэрна, ніхто з тых прыгажуноў не наважыўся даслаць свае прэтэнзіі на мой e-mail або рэдактару belisrael Арону Шусціну. Аналагічныя паводзіны гілелеўскі «аўтарытэт» дэманстраваў 4 гады таму (перачытайце ч. 1 «Катлет & мух»-1). Запушчаны выпадак… 🙁

Самае лёгкае – зрабіць абагульненне («інтрыганы, дурні, баязліўцы») & спісаць «племя младое, незнакомое» ў архіў, як некалі спісаў іх старэйшых натхняльнікаў. Але ж трактую свае тэксты як тэрапеўтычныя – часам яны такімі й бываюць… Вунь Аркадзь Л. Шульман з Віцебска, атрымаўшы «чароўны пендаль», назаўтра выправіў у артыкуле Ганны Севярынец напісанне словаў Мойшэ Кульбака на ідышы. Малайчына, Львовіч, хазак вээмац! Як выправіш усе абсурдныя «љ» на «š» (або на «sh») у артыкуле Алеся Астравуха, будзеш двойчы малайчына. Тады многія (можа, нават і я) павераць, што ты быў ды застаешся «очень высокого мнения обо всем, что делает Александр», а не проста піярышся/зарабляеш грошы за кошт майго старога таварыша.

А во яшчэ: пакпіў я ў ліпені з «Цэнтра беларуска-яўрэйскай культурнай спадчыны» (у чэрвені яны прывезлі былі ў Сінявокую выставу, прысвечаную Эмі Уайнхаус), параіў ім звяртаць увагу на асоб, якія шчыльней звязаныя з Беларуссю, дык у верасні адкрылі нешта больш адэкватнае, выставу знакамітага фатографа-ураджэнца Мінска («Майсей Напельбаум. Партрэт эпохі»). У Нацыянальным гістарычным музеі, прадоўжыцца да 23 кастрычніка г. г.

Дзеля-мадзеля прывяду адзін пост, які 03.10.2019 выдала на fb-старонцы Зісера Крысціна Бяздзежская. Зважаючы на прозвішча і ўзрост, дачка або пляменніца той самай гора-сакратаркі «галоўнага яўрэйскага саюза», што спрабавала змагацца з незалежным яўрэйскім бюлетэнем «Мы яшчэ тут!» пры дапамозе сілавікоў. Было гэта на ўскрайку «Ямы» ў далёкім сакавіку 2006 г. (на той час адміністратар сайта беларускага зямляцтва ў Ізраілі Гена Пекер яшчэ не «забранзавеў», адгукаўся на лісты і часам публікаваў мае іранічныя допісы).

Выявілася, Бяздзежская-малодшая не так даўно размяркоўвала фінансавыя плыні ручаі «Джойнта», а цяпер начальствуе ў «культурнай суполцы “Эмуна”», што пры «Мінскім яўрэйскім абшчынным доме» (у «Эмуну» я не заходзіў год 10, у прадстаўніцтва «Джойнта» – усе 18). Мабыць, гэта лічыцца очань культурна – пісаць пра незнаёмага, або знаёмага з чужых слоў чалавека, што ён «ужо шмат гадоў толькі атрутай пырскае». От жа ж неспадзяванка – Беларускі фонд культуры, часопісы «Роднае слова», «Дзеяслоў», «ПрайдзіСвет», рэдакцыя «Шахматной еврейской энциклопедии», арганізатары лекцый пра яўрэйскіх пісьменнікаў, удзельнікі навуковых канферэнцый ацэньвалі маю сціплую дзейнасць апошняга часу крыху іначай 🙂

Забаўна, што ў другой палове 2010-х нават «Авив» і «Мишпоха» публікавалі пра вашага пакорлівага слугу цалкам прыстойныя радкі – пэўна, выпадкова. Альбо нейкая дыверсія 🙂 🙂

Поспехаў табе на новым цёплым месцы, Крыся, у «захаванні традыцый і культуры сярод людзей»! Няхай здзейсніцца тваё пажаданне – дапраўды, чаму б Ю. А. Зісеру ды ўсім іншым рэальным/патэнцыйным спонсарам не разабрацца ў тым, што робіць ваша з Ленай Кулеўніч і Максам Юдзіным «абшчына», як яна «думае пра жывых»? 🙂

А калі больш сур’ёзна – дажыліся вы, хлопцы-дзеўкі з пасадамі, да таго, што такім, як вы, Еўра-Азіяцкі яўрэйскі кангрэс не даверыў нават апытаць нас, шараговых беларускіх яўрэяў, у рамках міжнароднага даследавання (відаць, у ЕАЯК такі здагадваюцца, чаго вартыя «Лімуд» i джойнтаўскія семінары як крыніца ведаў). У пачатку 2019 г. апытаннем кіравала… адукатарка з Мінскага палаца дзяцей і моладзі. Баюся, што «дзень яўрэйскай культуры» ў Мінску, дзе можна было паглядзець на пяюху Зену, якая ў маі глядзела на Тэль-Авіў, – гэта iнтэлектуальная столь для вашых суполак. I нават асобы з вашага блізкага кола пішуць: «Мы, вядома, вельмі рады за свята яўрэйскай культуры… але ці не пара ўжо мяняць фармат мерапрыемства?!» (Алекс Фурс, 23.09.2019).

Ну, спадзяюся, скандал са спробамі выкручвання рук «Жыдовачцы» праз Барысаўскі райвыканкам (гутарка з прадстаўніцай капелы адбылася ў ім 11.09.2019 пасля кляўзы «Саюза») і адміністрацыю Лукашэнкі падштурхне сяго-таго з «актывістаў» да роздумаў – людзі ж не без мазгоў. Як там казаў Георг наш Зімель? «Канфлікт ачышчае паветра»? Вучыцеся, і будзе вам шчасце.

Зараз у Беларусі перапіс насельніцтва (4-30 кастрычніка). Хочацца, каб больш яўрэяў называла сваёй роднай мовай ідыш – хаця б дзеля павагі да продкаў. А пакуль да вас яшчэ не прыйшоў чалавек з планшэтам, для падняцця духу паслухайце новую песеньку Змітра Дзядзенкі. Раптам пасля ўсебеларускага перапісу якраз і з’явіцца «нацыянальная ідэя – для беларуса, рускага, габрэя»?

Зноў да пытання аб тым, што робіцца пасля – або ў выніку – публікацый belisrael. Помніце майскія фоткі з жудкаватымі балконамі па вуліцы Бабруйскай, побач з мінскім чыгуначным вакзалам? Цяпер тыя балконы выглядаюць крыху лепей, прыкладна так:

Фота 17.09.2019

Калі раптам якое дабро і зваліцца на галаву (не дай Б-г, канешне), то мінакоў будзе цешыць той факт, што яно было пафарбавана да Другіх Еўрапейскіх Гульняў 🙂

Адылі ёсцека больш пазітыўныя сюжэты. Некаторыя беларусы ў верасні прапанавалі узнагародзіць казла з Дубровенскага раёна Віцебскай вобласці ордэнам «За ўмацаванне міру і дружбы» (абгрунтаванне тутака). Сяргей Пульша з газеты «Новы час» абсалютна слушна пракаментаваў: «Калі нядаўна ордэн атрымала Пугачова, а раней — ўсялякія Дробышы-Баскавы, дык чаму б не даць яго нашаму роднаму казлу?» Агулам, газета за апошнія месяцы ўзмацнілася, нярэдка ў ёй бывае, што пачытаць. Вось, напрыклад, артыкул Алены Ляшкевіч (27.09.2019) пра сінагогі ў Беларусі са шматлікімі каштоўнымі ілюстрацыямі.

Багата ілюстравана і кніга чатырох аўтараў, грошы на выданне каторай збіралі талакой (прэзентацыя выдання была ў снежні 2018 г.). Па-мойму, вельмі добры праект: тут і рэпрадукцыі, і казкі ў тэму, і кароткія звесткі пра мастакоў, і месца для палёту ўласнай фантазіі. Праўда, вершыкі дзе-нідзе, на мой густ, надта ўжо своеасаблівыя: «Ад Барселоны да Шанхая / Ўсе ў захапленні ад Шагала»? А «помніць» і «хлопец» – тожа такая рыфма? Гм…

Кніга служыць, сярод іншага, падказкай, што скора юбілеі: у студзені 2020 г. – Сэма Царфіна (120 год), у ліпені 2020 г. – Пінхуса Крэменя (130).

Наступнае фота – з вуліцы Валгаградскай, што ў Мінску… 17 верасня г. г.

Леанід Кулакоў з памочнікам, каторы з бел-чырвона-белым сцягам, пад’еўшы (гл. пакунак з шаўрмой у ягоных руках), збірае подпісы за сваё вылучэнне ў кандыдаты… Калі Вы не забыліся, у нас тут быццам бы перадвыбарная кампанія.

Мінут пяць я стаяў побач – не ішоў народ. Быў бы ў мяне пашпарт з сабою, дык падпісаўся б, а так – даруй, Леанідзе.

На жаль, ізраільскі палітыкум, за якім я некалі назіраў з цікавасцю, дэградаваў амаль у гэткай жа ступені, што і беларускі. Выбары, што адбыліся ў Ізраілі ў той жа дзень (17.09.2019), зноў не далі нікому істотнай перавагі, так што няможна выключаць “трэці тур” 🙂 Нешта падобнае назіралася ў Беларусі ў сярэдзіне 1990-х: людзі стамляліся і не хадзілі на ўчасткі, што замінала фармаванню парламента. І, вядома, ліла ваду на млын «вертыкалі»…

Звонку не зусім зразумела, чаму прэзідэнт Ізраіля зноў даручыў фармаванне ўрада чалавеку, які менш паўгода таму гэтую місію праваліў (а ў верасні 2019 г. яго партыя сабрала яшчэ менш галасоў, чым у красавіку, – тысяч на 30). Ва ўсякім разе, жадаю ўсім «вялікім палітыкам» хутчэй выйсці з тупіка ў гэтым 5780 годзе, які пачаўся 29 верасня. Не дурыць галаву ні сабе, ні людзям.

Каб хутчэй прачышчаліся мазгавыя клеткі, паслухайце песню на вершы Ізі Харыка, паэта, забітага савецкай уладай у 1937 г. (хоць і служыў гэтай уладзе верна):

Бліскучая Бенька ў час канцэрту ля Купалаўскага тэатра 21.09.2019 прамовіла пару слоў пра Харыка і праект «(Не)расстраляная паэзія» – «калі хто ведае». Таму ў запісе, быццам рэха, гучыць адказ: «Ведаю, ведаю».

Цытатнік

«Хто ведае сябе, таму не страшна тое, што пра яго гавораць» (прыпісваецца Мухамаду аш-Шафіі, 767–820 гг.)

«У любой незразумелай сітуацыі – танчы» (Наталля Голава, 12.07.2019)

«Калі выбіраць паміж сталінізмам і абыякавасцю ўлады, то лепей абыякавасць» (Дзмітрый Быкаў, 24.09.2019)

Вольф Рубінчык, г. Мінск

04.10.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 04.10.2019  20:32

Андрэй Горват. «Я не хачу быць знакамітым беларускім пісьменнікам»

«Я не хачу быць знакамітым беларускім пісьменнікам». Як Горват жыве пасля хайпу, ваюе з чыноўнікамі за палац і займаецца самазнішчэннем

3 октября 2019  08:00  Источник: Аляксандр Чарнуха. Фото: Максім Маліноўскі

Аднойчы Андрэй убачыў палац. Гэта было ў 2006 годзе ў Нароўлі — паблізу ад Чарнобыльскай зоны, на беразе буйной ракі, стаяла былая сядзіба Горватаў і вабіла сваёй містычнай постаццю. З тых часоў шмат чаго змянілася — Андрэй пасталеў, папрацаваў дворнікам у Купалаўскім, з’ехаў з Мінска ў палескую вёску і стаў знакамітым беларускім пісьменнікам (прабач, Андрэй). Адно засталося нязменным: палац разбураецца, а разам з тынкоўкай, цэглай і абяцаннямі паступова губляецца вера ў тое, што чалавек можа спыніць час. Ці хаця б адваяваць яго ў прыроды і іншых людзей. Мы паехалі разам з Андрэем Горватам у Нароўлю, каб пагаварыць пра ўсё на свеце — пра «Радзіва Прудок» і жыццё пасля хайпу, бацьку-палкоўніка і яго прынцыповасць, самазнішчэнне і адказнасць.

Частка 1. Нароўля. Будучыня і мінулае

Восеньская Нароўля — не самае аптымістычнае месца на карце краіны. Ідзе паскудны дробны дождж, шэрае неба цісне на свядомасць і пакідае ў ім адбітак асэнсавання: сонца вернецца не хутка. Андрэй хаваецца пад капялюш і ідзе праз вялікі парк да палаца — месца, якое гэты чалавек называе сваім домам і лічыць гэтую сувязь паміж пабудовай сярэдзіны пазамінулага стагоддзя і сабой містычнай з’явай.

«Палац выглядваў з-за галін, і было адчуванне, што ён жывы і дыхае»

— Я даўно ведаў, што ў Нароўлі ёсць палац Горватаў, а паколькі я Горват, мне было цікава, ці маю я да гэтага нейкае дачыненне. У 2006 годзе я ўбачыў у інтэрнэце артыкул пра Нараўлянскі палац, загарэўся гэтым і прыехаў сюды ў першы раз. Гэта было вельмі містычна: я трапіў сюды вечарам, ужо цямнела… Я ішоў па парку, у якім тады было больш дрэваў, і палац выглядваў з-за галін — было адчуванне, што ён жывы і дыхае, — мы падыходзім да палаца, і Андрэй робіць паўзу. Ён разглядвае двухпавярховы будынак, які зараз перажывае далёка не лепшыя часы, і глядзіць на свой «дом», быццам нешта згадвае. — Я не з першага раза змог да яго падысці, таму што гэта быў вялікі згустак энергіі, якую цяжка было вытрымаць. Унутр я патрапіў толькі падчас другой ці трэцяй паездкі: мяне проста разрывала на часткі, і я дагэтуль не магу патлумачыць гэтую з’яву. Як я наважыўся? Хацелася вельмі…

Аўтар кніг «Радзіва Прудок» і «Прэм’ера» зараз цалкам засяродзіўся на тым, каб выратаваць палац, які разбураецца ад часу, вады і іншых фактараў, якія прынята называць чалавечымі. Яшчэ трынаццаць гадоў таму па палацы можна было спакойна хадзіць — так кажа Андрэй. Але час ішоў, нічога не мянялася — будынак проста парахнеў на вачах.

— З таго часу як я ўпершыню ўбачыў палац, тут шмат чаго змянілася. Знік дах, а раней ён быў амаль цэлы і пачаў разбурацца толькі ў адным месцы — можна было ўкласці якую $1000 і яго адрамантаваць. Фасад быў увесь патынкаваны, белы, а зараз тынкоўка шмат дзе адвалілася, — гаворыць Андрэй.

Гэты чалавек стаў знакамітым пасля таго, як пачаў публікаваць у Facebook допісы пра жыццё ў палескай вёсцы Прудок: пра яе жыхароў, пра дзедаву хату, пра асабісты космас і, зразумела, казу, якая зрабілася адным з галоўных персанажаў гэтых гісторый. Потым Андрэй выдаў кнігу «Радзіва Прудок», у якой былі сабраны ўсе гэтыя гісторыі і шмат чаго яшчэ, і ператварыўся ў самага хайпавага беларускага пісьменніка, хоць ён і не любіць, калі яго так называюць. Потым была яшчэ адна кніга — «Прэм’ера», у якой Горват быў зусім іншы, нашмат больш сур’ёзны. Цяпер Андрэй па-ранейшаму жыве ў Прудку, але максімальна абмежаваў свае стасункі са знешнім светам і канчаткова сышоў у так званы апшыфтынг — гэта Горват так жартуе: «Даўншыфтынг — гэта паніжэнне сацыяльнай актыўнасці, а ў мяне, наадварот, атрымалася павышэнне».

Адзін з пунктаў гэтага павышэння — спроба выратаваць палац. Ёсць план, ёсць рэсурсы, ёсць падтрымка, няма толькі аднаго: дазволу мясцовага чынавенства.

— Гэта месца, дзе застаўся нейкі след майго прозвішча. Мне было цікава вывучыць яго з гэтага пункту гледжання… — Андрэй спрабуе распавесці гісторыю сваіх стасункаў з гэтым месцам, але гэта вельмі інтымны момант. Ён шмат разоў прыпыняецца, каб падабраць трапныя словы, разглядае сцены сядзібы і нібыта пракручвае ў галаве нейкія ўспаміны. — Але я палюбіў гэты палац не таму, што ён належаў Горватам. Абсалютна. Напэўна, у той момант мне не хапала пачуцця дому, і я шукаў такое месца на планеце. Можа быць, тады штосьці сышлося, і я захацеў, каб гэты будынак быў маім домам. Дзяцінства…

Гэта такія рэчы, якім не надаеш увагі. Калі я з’ехаў з бацькоўскага дому вучыцца ў Мінск, шмат гадоў жыў у здымных кватэрах і інтэрнатах, з’явілася патрэба назваць нейкае месца сваім. Менавіта тады я прыехаў у Нароўлю, і гэтае жаданне мець дом і наведванне палаца супалі.

У першы год маіх падарожжаў у Нароўлю я бываў тут літаральна кожны тыдзень і аднойчы доўга блукаў па гэтых мясцінах днём. Мне захацелася адчуць нейкую еднасць з гэтым домам, аб’яднацца з ім, і я здзейсніў вось такі наіўны акт: у мяне з сабой быў кішэнны нож, я зрабіў надрэз на руцэ і прыклаў яе да сцяны… Але гэтага не трэба было нават рабіць, таму што я і так адчуваю сябе часткай палаца. Гэта для мяне не пытанне захавання, а пытанне самазахавання. Адмеціны на руцэ ў мяне не засталося: я ж не рабіў там нейкі брутальны надрэз. Гэта быў акт наіўнасці і рамантызму.

«Бацька ніколі не браў хабар: гэта быў для яго вельмі прынцыповы момант»

Нараўлянцы не ведаюць пра сядзібу Горватаў. У іх ля ракі за паркам ёсць «панскі дом» — так яны называюць гэтае месца і распавядаюць пра яго легенду, нібыта тут праз няшчаснае каханне скончыла жыццё самагубствам прынцэса. Адна са шматлікіх прыгожых гісторый, якія пачынаюць круціцца вакол няведання сапраўдных падзей.

Горват робіць абход вакол сядзібы і прыгадвае гісторыю сапраўдную.

— Тут не трэба нічога выдумваць, таму што цікавага і без таго было шмат. Аднойчы ў гэтым палацы праводзілі спірытычны сеанс, падчас якога ў паветра падняўся стол і пачаў лятаць па ўсіх пакоях, а потым разбіўся аб сцяну. Было шмат сведкаў, і яны апісвалі гэты выпадак у сваіх успамінах.

Зараз Андрэй дасканала ведае ўсё, што адбывалася ў гэтым месцы. Можа расказаць пра гаспадароў, іх характар, інтарэсы, лёс…

— Я сядзеў у бібліятэках, архівах, інтэрнэце, вывучаў, перакладаў шмат рознай літаратуры. А потым пераключыўся непасрэдна на сваіх продкаў, пачаў вывучаць свой радавод і дайшоў да чатырнаццатага калена…

— Ты размаўляў пра гэта з бацькам?

— Не больш, чым гэта адбываецца ў іншых сем’ях. Так, з бацькам у мяне былі пэўныя складанасці, але гэта не перашкаджала размаўляць з ім на розныя тэмы. Складанасці… Магчыма, яны былі ў тым, што я недастаткова адчуваў прысутнасць бацькі ў маім жыцці. Ён быў палкоўнікам і працаваў начальнікам міліцыі — быў увесь час заняты. Я рэдка яго бачыў, таму што ён рана сыходзіў, позна прыходзіў, часта быў у камандзіроўках. Гэта быў голад, дэфіцыт з майго боку.

Бацька быў чалавекам з моцнай воляй, але адначасова даволі добрым. Ён мог падабраць на вуліцы кацяня і прынесці дамоў. Пры гэтым ён быў прынцыповы і бескампрамісны ў сваіх рашэннях. Напрыклад, у нас не было прынята браць хабар. Бацька займаў высокую пасаду, і людзі спрабавалі як-небудзь яго падкупіць, Памятаю, аднойчы нейкая жанчына прынесла нам чайны сервіз… Бацька абедаў на кухні, а маці ўзяла гэты сервіз. Жанчына спусцілася, выйшла з пад’езда і ўбачыла, як усё гэтае багацце ляціць уніз ёй пад ногі. Для бацькі гэта быў прынцыповы момант…

Сын у палкоўніка міліцыі вырас таксама прынцыповы. Яго перапіска з нараўлянскімі чыноўнікамі працягваецца ўжо дзясяты год і, падаецца, не скончыцца ніколі. Упершыню Горват пабачыў нейкія словы пра будучыню палаца ў 2006-м: тады быў прадстаўлены план, па якім у 2007 годзе павінна была пачацца рэканструкцыя, а да 2010-га гэтае месца ўвайшло б у «залатое кальцо Гомельшчыны».

— Да 2010 года я нічога не рабіў, каб паўплываць на гэты будынак. Тады сапраўды выдзяляліся бюджэтныя сродкі, рабілася праектна-сметная дакументацыя. А ў 2010-м я ўпершыню напісаў заяву ў Нараўлянскі выканкам з просьбай перадаць гэты палац мне ва ўласнасць, таму што нічога з абяцанага зроблена не было, — Андрэй пераказвае гісторыю, якую распавядаў ужо шмат разоў, — на гэтую і іншыя спробы выратаваць палац ён зараз накіраваў усю сваю энергію. — Тады якраз выйшла пастанова Савета Міністраў аб перадачы сядзіб, якія не выкарыстоўваюцца, пад аграэкатурызм — у спісе аб’ектаў знаходзіўся і Нараўлянскі палац. У выканкаме мне адказалі, што ў іх саміх ёсць план наконт гэтага будынка, што яны не губляюць надзеі на ўзнаўленне фінансавання і будуць рэалізоўваць тут сваю праграму. На той момант у мяне ўжо не было асаблівага даверу да гэтых адказаў, таму я вырашыў спраўдзіць інфармацыю і напісаў заяву на імя прэм’ер-міністра і ў Мінкульт. З Мінкульта мне адказалі, што не маюць нічога супраць перадачы мне ва ўласнасць гэтага палаца, але гэтае пытанне не ўваходзіць у іх кампетэнцыю. Савет Міністраў пераслаў маю заяву ў Мінаблвыканкам, а адтуль яна трапіла ў Гомельскі аблвыканкам. З Гомеля прыйшоў адказ, што нічога перадаваць мне не будуць, таму што яны хочуць дачакацца фінансавання і рэалізаваць сваю задуму — зрабіць тут «центр досуга» для нараўлянцаў. Было заяўлена, што да 2015 года тут ужо дакладна наступіць шчаслівы час.

«Калі не я, то ніхто»

Вярнуўся Горват да гэтай тэмы ў 2016 годзе — у фармаце асабістых размоў з нараўлянскім ідэолагам. Той сказаў, што выканкам не супраць перадачы палаца ва ўласнасць Андрэю. Пачаліся спробы гэта аформіць, але працэс быў вельмі марудны. Горват аформіў юрыдычную асобу, звяртаўся да чыноўнікаў праз СМІ — яго запэўнівалі, што ўсё будзе добра. А потым нараўлянскі ідэолаг скончыў жыццё самагубствам, на яго месца прыйшоў іншы чалавек. Працэс спыніўся, і з таго часу палац выстаўляецца на аўкцыён.

— …па высокім кошце, — кажа Андрэй. — Паступова ён зніжаўся, але ўсё адно заставаўся дастаткова высокім: гэта непрымальныя ўмовы, хаця мы дамаўляліся, што зможам знізіць гэтую лічбу да адной базавай велічыні. Я напісаў цяперашняму ідэолагу, стварыў петыцыю ў інтэрнэце, якая за чатыры дні сабрала больш за тысячу подпісаў. З выканкама адказалі нешта кшталту «мы не губляем надзеі знайсці інвестара, мы збіраемся і надалей выстаўляць палац на аўкцыён». Фактычна чыноўнікі проста хочуць зарабіць грошы для дзяржаўнага бюджэту і не разглядаюць варыянт продажу за адну базавую велічыню.

Інвестар пакуль не знаходзіцца. У прынцыпе, гэтую міфічную істоту зразумець можна: тут малапрывабнае месца для бізнесу, Чарнобыльская зона, няма ніякіх вялікіх турыстычных маршрутаў, а сіл і грошай трэба ўкласці вельмі шмат.

— Калі не я, то ніхто, — Андрэй дрыжыць ад халоднага восеньскага дажджу і мусіць скончыць свой стандартны абход сядзібы. — Гэта не танны папулізм, а проста факт. Трэба быць вар’ятам ці мець нейкі сантымент, каб пагадзіцца на гэта.

Містычны палац застаецца за нашымі спінамі. Наперадзе шлях у Мазыр і складаная размова пра асабістае — тое, пра што размаўляць інтраверту Горвату даволі складана.

Частка 2. Асабістае

Наш суразмовец ужо пяць гадоў жыве ў палескім Прудку — звычайнай вёсцы са звычайнымі жыхарамі, якіх Андрэй паступова пераўтварыў у незвычайных. Зараз ён абмежаваў свае стасункі з навакольным светам і даводзіць да ладу другую хату (паблізу той, дзе нарадзіўся ягоны бацька) — Дэдалеву. Горват амаль не дае інтэрв’ю і толькі зрэдку з’яўляецца ў публічнай прасторы. Мы сядзім з ім у мазырскай кавярні-баржы і глядзім на Прыпяць. Андрэй замовіў піва і падрыхтаваны да размовы.

«Я абсалютна спакойна ўспрымаю любую крытыку і кпіны»

— У цябе ёсць адчуванне, што Прудок нейкім чынам змяніўся з таго часу, як ты пра яго напісаў?

— Напэўна, не. Палессе — гэта тэрыторыя, якую цяжка змяніць. Калі адбываецца штосьці новае, яно хутка знікае. Звыклае жыццё, якое было да майго пераезду, у Прудку засталося. Яно мяне пераварыла і выплюнула.

— Але ў мясцовых з’явілася свая легенда — пісьменнік, які жыве ў іх вёсцы, да якога прыязджаюць нейкія дзіўныя людзі.

— Гэта не большы статус, чым мясцовы алкаголік, які нешта зрабіў. То-бок гэта падзея, якая нічога не мяняе. Вось у той хаце жыве пісьменнік, а ў гэтай — алкаголік. Аднолькавай важнасці падзея.

— Табе ніколі не было страшна, што зараз ландшафт зменіцца? Што зараз сюды прыедуць хіпстары, даўншыфтары…

— У мяне такі страх толькі адносна сябе. Што для мяне зменіцца Прудок. Што я прыцягваю ўвагу і тут будзе прахадны двор, у якім мне будзе некамфортна. Што Прудок перастане быць для мяне домам і стане публічнай прасторай.

Такі час быў адразу пасля выхаду першай кнігі: першыя паўгода-год Прудок ператварыўся ў сапраўдны прахадны двор. Я рабіў вёску публічнай прасторай не толькі праз кнігу, але і праз свае допісы ў Facebook, і тое, што адбывалася са мной, адбывалася ўсюды. Плюс увага журналістаў, іншых людзей. З аднаго боку, я ж сам гэтых людзей запрашаю часта, а з іншага — ёсць пытанне перадозу: калі ўжо зашмат наведнікаў, мне некамфортна. Я люблю людзей, цікавых, новых, але калі іх становіцца шмат, гэта ўжо пакута для мяне-інтраверта.

— Ты адчуваеш, што зрабіўся закладнікам вобраза, які стварыў праз «Радзіва Прудок»?

— Гэтыя праблемы былі ўжо так даўно, што я і не памятаю па праўдзе. Так, напачатку я вельмі часта чуў ад людзей, з якімі знаёміўся, што мяне ўяўлялі неяк інакш. Для мяне гэта было праблемнае пытанне: людзі ўспрымалі мяне не такім, які я ёсць, а толькі праз вобраз, якім я ў нейкі момант перастаў карыстацца. Вобраз стаў архіўным, а людзі працягвалі мець зносіны не са мной, а з ім.

— Табе было крыўдна?

— Не. Проста гэта не з разраду псіхалагічных праблем. Гэта тое, што перашкаджае зносінам, надакучвае калі-небудзь. Хочацца трошкі закрыцца ад такіх стасункаў. А зрабіць гэта абсалютна няцяжка: я часта сыходзіў з публічнай прасторы, з Facebook і абсалютна нармальна існаваў у гэтыя перыяды.

— Табе не было смешна, калі ўсё гэта ўспрымалася як нейкая піяр-акцыя?

— Праблема ў тым, што людзі мяркуюць па сабе. Праз свой досвед, праз свае ідэалы яны ацэньваюць учынкі іншых людзей. Настолькі шмат было такіх скажоных уяўленняў пра мае паводзіны, што я ўжо не звяртаю ўвагу на гэта. Я проста бачу, што чалавек піша пра сябе, а не пра мяне, пра свой светапогляд.

— Былі рэчы, якія цябе па-сапраўднаму зачапілі?

— Гэта пытанне часу. На самым пачатку мяне ўсё чапляла: у мяне быў свой мэсыдж, і калі яго не разумелі, мяне гэта напружвала і расстройвала часта. Але на дадзены момант я абсалютна спакойна ўспрымаю любую крытыку, любыя кпіны. Мне гэта можа быць смешна ці проста пофігу.

Я не магу змяніць тое, што людзі пішуць пра мяне няпраўду. То-бок нейкі час я спрабаваў апраўдвацца, расказваць, як гэта на самой справе. А потым зразумеў, што гэта бессэнсоўна. Я не магу кантраляваць такія рэчы, гэта трэба проста адпусціць і не звяртаць увагу.

— Ёсць зараз рэчы, за якія ты перажываеш?

— Гэта тое, што тычыцца Нараўлянскага палаца. На гэтым зараз засяроджана ўся мая ўвага. Наогул, мне ў любы прамежак часу клёва. Гэта адно з маіх правілаў — атрымліваць асалоду ад жыцця. Я ніколі не бяру на сябе ролю пакутніка, таму што мне гэта непрыемна. Я стараюся атрымліваць асалоду ад таго, што раблю. А калі штосьці гэтаму перашкаджае, мяняю правілы.

«У Мінску я люблю толькі Купалаўскі»

— Можна сказаць, што Прудок — гэта ўвасабленне беларускай вёскі?

— Той Прудок, што ў маіх тэкстах? Ці сапраўдны?

— Сапраўдны Прудок.

— Я думаю, што сімвалам беларускай вёскі быў літаратурны Прудок, які стварыў я. А той, які ёсць, ён — сімвал Прудка ў Калінкавіцкім раёне. Вёскі розныя вельмі. Я б нават не сказаў, што гэта ўзор палескай вёскі… Гэта проста вёска, у ёй жывуць людзі, якія ходзяць на працу ў калгас, купляюць прадукты ў краме, увечары прыходзяць дадому і глядзяць тэлевізар, дояць карову. Вось і ўсё. Усе працэсы цыклічныя і паўтараюцца ў залежнасці ад сезону. Гэта такі спальны раён — месца, дзе жыццё ідзе ціха і спакойна.

— Мне падаецца, што ты апісваеш і жыццё значнай часткі сталічных жыхароў.

— Мінск розны. То-бок у Мінску магчымае такое ж жыццё, як і ў Прудку. Але там магчымае і іншае жыццё. А вось у Прудку няма выбару: тут ёсць свае правілы, свой набор магчымасцей — вельмі сціплы, мінімальны. Гэта не дрэнна, проста факт.

— У цябе часта бывае патрэба быць у Мінску?

— Апошнім часам не. Пупавіна, якая звязвала мяне з Мінскам, ужо даўно адарвалася. Адзінае там месца, якое я люблю, гэта Купалаўскі тэатр. Калі ў мяне да цягніка тры-чатыры гадзіны, няма ніякіх запланаваных сустрэч і я не ведаю, што рабіць, то проста іду ў Купалаўскі. Гэта адзінае месца, дзе я адчуваю сябе камфортна, дома. Астатні Мінск у прынцыпе не патрэбны для майго жыцця. Я не адразу гэта зразумеў, усведамленне прыходзіла паступова. Я жыву ў Прудку амаль пяць гадоў, і ў першы, другі год я не ўяўляў сябе без Мінска.

— Табе складана жыць пад шыльдай «знакаміты беларускі пісьменнік»?

— Я не звяртаю ўвагу на гэтую шыльду.

— Але цябе намагаюцца прыцягнуць у беларускі літаратурны свет.

— Першапачаткова я сам сябе туды зацягнуў. То-бок я выдаў кнігу, падаў яе на конкурс «Дэбют», даў некалькі інтэрв’ю і не супраціўляўся таму, каб прысутнічаць у літаратурных працэсах. У нейкі момант мне гэта стала непатрэбна: гэта не той дыялог, які я хачу весці. Калі на мяне чапляюць шыльду «знакаміты беларускі пісьменнік»… Няхай. Мне гэта не перашкаджае, я проста ў гэтым не ўдзельнічаю.

Часта, калі, напрыклад, я прымаю ўдзел у нейкім мерапрыемстве і мне дасылаюць тэкст з інфармацыяй пра мяне, якую трэба павесіць на сайце, словы «знакаміты беларускі пісьменнік» я прашу выкінуць. Проста гэта не мая асноўная роля і не тое, што характарызуе мяне цалкам, Я лічу, што гэта мяне вельмі звужае.

Традыцыйна слова «пісьменнік» у нас абавязвае да нейкіх паводзінаў, да нейкага прафесійнага этыкету, да тэм, якія мусяць хваляваць, да адказнасці… Мяне гэта не цікавіць. Я не хачу звязваць сябе абавязкамі, ды і ўвогуле роля пісьменніцкай прафесіі мне нецікавая.

Так, напэўна, пакуль я пішу кнігу, я пісьменнік. Гэта такі Present Continuous — працэс, які адбываецца ў дадзены момант. Але калі напісаў — я ўжо не пісьменнік.

— Але менавіта гэтая роля зараз робіць цябе ўплывовым. Ты адчуваеш сябе чалавекам, які мае ўплыў на іншых?

— Па шчырасці, не адчуваю. Ну які ўплыў?

— Ты можаш зрабіць допіс у Facebook, і табе патэлефануюць з МЗС…

— Гэта проста публічнасць. Не больш за тое.

— Якія, дарэчы, стасункі ў цябе складваюцца з мясцовымі, калінкавіцкімі, чыноўнікамі?

— У мяне не было ніякіх праблем ці пытанняў, якія я б вырашаў праз чыноўнікаў. Пры мясцовай уладзе ёсць некалькі людзей, з якімі мне прыемна мець зносіны. Яны чыталі мае кнігі, і ў мяне з імі склаліся сяброўскія адносіны. Ніякіх прэтэнзій да калінкавіцкіх чыноўнікаў я ў прынцыпе не маю.

— А як выглядаюць сяброўскія адносіны?

— Я маю на ўвазе «фрэндоўскія», «фэйсбучныя» адносіны. Ёсць, напрыклад, у выканкаме адна жанчына-начальніца, якая прачытала маю кнігу, потым схадзіла на спектакль, калі ён прыязджаў у Калінкавічы, і папрасіла пазнаёміць яе са мной пасля прагляду. Мы паразмаўлялі, яна выказала падзяку. Гэта прыемна — вось такім чынам сутыкацца з чыноўнікамі, таму што для мяне гэта новы досвед. Я ўжо прывучаны да войнаў з райвыканкамамі, а тут проста прыязныя адносіны.

З іншага боку, у нас з калінкавіцкім чынавенствам не было сутыкнення інтарэсаў. Яны мяне не чапаюць, а я — іх. Пакуль што так.

— Ты ніколі не хацеў выкарыстаць свой статус уплывовага чалавека і заняцца актывізмам?

— Я не бяру на сябе ніякіх глабальных роляў і місій. Калі з’яўляецца штосьці, што я хачу і магу вырашыць, я выкарыстоўваю ўсе свае рэсурсы і сацыяльны капітал, але спецыяльна рабіць з гэтага праект мне ніколі не прыходзіла ў галаву.

«Я хадзіў на магілу Дэдаля і прасіў прабачэння за тое, што фіговы гаспадар»

— У цябе ёсць расклад, па якім ты жывеш?

— Няма.

— Усё адбываецца стыхійна?

— Усё залежыць ад таго, над чым я ў дадзены момант працую. У мяне заўсёды ёсць праект, які дамінуе і якому я, максімаліст, адразу ўсяго сябе аддаю, падпарадкоўваю яму ўсё сваё жыццё. Гэта і праўда даходзіць да дзікага максімалізму — я так уцягваюся, што забываю паесці.

— Гэта нагадвае самазнішчэнне.

— Так, абсалютна. Гэтак было з «Прэм’ерай». Калі я працаваў над кнігай, то цалкам растварыўся ў ёй і ўсё змяшалася. Усё, што адбывалася вакол мяне ў рэальным жыцці, у кнізе — усё гэта перамяшалася ў кашу.

— Табе праз гэта бывае дрэнна фізічна?

— Так, на этапе «Прэм’еры» я рэальна разбураў сябе па ўсіх магчымых параметрах, таму што мне ўсю сваю энергію, усе рэсурсы трэба было аддаць гэтай кнізе. Мне было шкада аддаваць нешта ў нейкіх іншых кірунках, то-бок я разумеў, што калі дазволю сабе адпачынак і проста расслаблюся, то потым спатрэбіцца шмат часу, каб трапіць унутр тэксту. Калі ты не знаходзішся ўнутры і не пачынаеш там жыць, то нічога не атрымліваецца. Гэта складана патлумачыць, але калі туды трапляеш, гэта вельмі каштоўна і трэба паспець зрабіць усё магчымае, каб там усё пабудаваць.

— Паспець да чаго?

— Паспець зрабіць твор, таму што калі выкіне адтуль… Можна перарасці гэта ці згубіць цікаўнасць. Можна не скончыць. А калі знаходзішся ўнутры, трэба зрабіць максімум. Калі я пісаў, у мяне сыходзіла па тры-чатыры пачкі цыгарэт на дзень — гэта мяне самога пужала, таму што натуральна балелі лёгкія, галава. Я мала еў, таму што не хацеў губляць на гэта час, у мяне не было ніякага графіка. Паспаў, адпачыў некалькі гадзін — і зноў за працу. Я пасварыўся з усімі блізкімі людзьмі, з якімі толькі можна было, таму што не мог эмацыйна прысутнічаць у якіх-небудзь адносінах… Так, гэта самазнішчэнне.

— Мне падаецца, пасля такога цяжка пачынаць нешта новае.

— Таму зараз я нічога не пішу.

— А плануеш?

— У мяне зараз няма такой патрэбы. Гэта немагчыма запланаваць. Спачатку з’яўляецца нейкі паралельны свет: я жыву, хаджу, займаюся нейкімі справамі, знаёмлюся з людзьмі, а паралельна ў мяне выбудоўваецца іншы свет з зусім іншымі законамі гравітацыі, зусім іншым тэмпам, зусім іншымі гукамі. Спачатку гэта проста эскізы і рысы, а потым адтуль пачынае проста вывальвацца. Гэты свет пачынае ўплываць на падзеі ў рэальным жыцці, і тады з’яўляецца патрэба ўсё гэта сфармуляваць, выбухнуць гэтым. То-бок гаворка пра натуральную і незапланаваную патрэбу, таму я не магу спецыяльна вырашыць, што зараз напішу кнігу. Маўляў, у мяне скончыліся грошы і трэба зараз напісаць. У мяне была такая думка, але я сеў, падумаў і праз пяць хвілін зразумеў, што гэта не працуе. Тое, што я пішу і выдаю, таксама многія назавуць фігнёй, але для мяне гэта важна. Штучнае і ненатуральнае не прынясе мне кайфу.

— Але што рабіць, калі грошы сапраўды скончацца?

— Не ведаю. Атрымліваць кайф… Яны не сканчаюцца, аднекуль увесь час бяруцца, хоць я апошнія тры гады нідзе не працаваў і не пісаў ніякіх платных тэкстаў. Атрымаў толькі 50 долараў за ўдзел у роліку для «Агульнай дыктоўкі». Гэта мой адзіны заробак за тры гады, які не звязаны з кнігамі. Кнігі і спектаклі — ад іх мне таксама ідзе працэнт.

— Гэта вялікія грошы?

— Гледзячы чым мерыць.

— Сярэднім заробкам па краіне.

— Тады не.

— Ты зараз дабудоўваеш другую хату. Табе на гэта хапае рэсурсаў?

— Я не магу зрабіць усё адразу, але ў мяне і мэты такой няма. Працэс — гэта таксама жыццё. Калі я прыехаў сюды, у мяне была адна карціна, як я хачу гэтую хату аднавіць, але праз пяць гадоў гэтая карціна ўжо ні ў адным месцы не супадае з тым, што атрымліваецца. Таму мне патрэбны час, каб трошкі прызвычаіцца. Калі я прыехаў у Прудок, у мяне не было ідэі, што ў мяне будзе туалет, вадаправод — я хацеў ладу жыцця дзядоў. Але год пагуляўся з гэтым ладам і зразумеў, што я іншы і што ў мяне іншыя патрэбы. У мяне зараз адбываецца такая эклектыка, калі я сумяшчаю тое, што магу захаваць, з нечым новым, да чаго я прызвычаіўся. Цяпер я не баюся сябе ў гэтай прасторы і рэдка кажу «дзедава хата» Я кажу «мой дом» — для мяне гэта стала важна.

— Цяжка рабіць усё самому?

— Гэта нешта новае. Я ніколі раней не пракладваў электраправодку, не тынкаваў сцены, не займаўся разьбой па дрэве, а вучыцца гэтаму і рабіць пасля— гэта прыемна і цікава. Я люблю займацца інтэр’ернымі справамі, люблю шукаць якія-небудзь рэчы на барахолках. Я доўга шукаю, пакуль не знайду тое, што мне рэальна патрэбна. Я не буду пагаджацца на кампрамісы.

— Дзве хаты для аднаго чалавека зашмат?

— Другая хата не для мяне, а для маіх гасцей. Але так — адказнасці зашмат. У другой хаце быў гаспадар, мой дзед па мянушцы Дэдаль, і я называю гэта месца Дэдалева хата. Я доўга не мог распачаць там што-небудзь, і мяне мучыла сумленне. Калі я быў на могілках, то хадзіў на магілу Дэдаля і прасіў прабачэння за тое, што я такі фіговы гаспадар у дадзены момант. Таму для мяне пытанне ўласнасці — гэта пытанне адказнасці перш за ўсё.

— Але ты гэтую адказнасць зараз ні з кім дзяліць не гатовы?

— Гатовы абсалютна. Проста побач са мной цяпер няма чалавека, з якім я гатовы дзяліць гэтую прастору. Але для мяне гэтае пытанне не стаіць востра. Гэта як дзвярныя ручкі — пакуль я не знайду тое, што мне патрэбна, я не хачу абы-якую ўстаўляць у дзверы.

— А што табе патрэбна?

— Не ведаю. Гэта трэба ўбачыць адзін раз, каб зразумець.

Арыгiнал

Апублiкавана 04.10.2019  15:28

Шахматныя «варагі» ў Мінску / Шахматные «варяги» в Минске

(перевод на русский ниже)

Пасля Вялікай Айчыннай нямнога засталося ў Беларусі моцных шахматыстаў. Тыя, хто застаўся, імкнуліся праявіць сябе: так, у пачатку 1946 г. з’явілася шахматна-шашачная секцыя ў Гродне, быў праведзены чэмпіянат горада, хоць ва ўсім абласным цэнтры мелася толькі чатыры камплекты шахмат. У тым жа годзе адрадзілася ўсебеларуская шахсекцыя: актыўнымі ў ёй былі мінскі майстар Гаўрыла Верасаў (старшыня; гл. пра яго: “Роднае слова”, 2019, No 5), яго брэсцкі калега Уладзімір Сайгін, віцебскі кандыдат у майстры Ісак Айзенштат, паэт Аркадзь Куляшоў і іншыя. У чэрвені 1946 г. аднавіўся шахматны аддзел у газеце “Звязда” – яго вёў Г. Верасаў.

Але ў канцы 1940-х некаторыя тытулаваныя гульцы – той жа І. Айзенштат, а таксама першы чэмпіён пасляваеннага Мінска Рафаіл Гарэнштэйн (1946 г.; нароўні з Г. Верасавым), гродзенскі майстар Ратмір Холмаў, чэмпіён БССР 1948 г. – пакінулі рэспубліку. Між тым у Савецкім Саюзе назіраўся шахматны бум на фоне поспехаў Міхаіла Бацвінніка, які ў маі 1948 г. першым сярод савецкіх шахматыстаў заваяваў сусветнае першынство.

Цяпер ужо няпроста сказаць, якія ўлады – спартыўныя або партыйныя – пастанавілі ўмацаваць шахматную супольнасць… Хутчэй за ўсё, партыйныя, што задавалі тон у сталінскі час. Пагатоў Мікалай Патолічаў, першы сакратар ЦК беларускай кампартыі ў 1950–1956 гг., быў аматарам шахмат, пра што ёсць сведчанне ў дзённіках Івана Шамякіна (“Патолічаў і Крапіва селі ў кабінеце гуляць у шахматы”, згадка адносіцца да 1955 г.). У 1951–1953 гг. з Украіны і Расіі ў Мінск прыбылі некалькі майстроў – Барыс Гальдзенаў, Аляксей Сакольскі, сужэнцы Аляксей Суэцін і Кіра Зварыкіна – і адзін гросмайстар, Ісак Баляслаўскі.

Лёсы “варагаў” склаліся па-рознаму; тут я коратка раскажу пра дваіх апошніх, К. Зварыкіну (1919–2014) і І. Баляслаўскага (1919–1977). Абаім сёлета магло б споўніцца 100 гадоў.

Экс-чэмпіёнка Ленінграда Кіра Аляксееўна Зварыкіна, асталяваўшыся ў Мінску, прадоўжыла расці ў спартыўным плане. Яна двойчы рабілася чэмпіёнкай СССР (1953, 1956), выдатна выступіла за савецкую каманду на першай жаночай шахматнай алімпіядзе ў 1957 г. (1-е месца і на сваёй дошцы, і ў камандным заліку), а ўрэшце і дабралася да матчу на першынство ў свеце, што адбыўся ў снежні 1959 – студзені 1960 гг. На жаль, прадстаўніца БССР прайграла яго больш дасведчанай расіянцы Лізавеце Быкавай. Пазней К. Зварыкіна спасылалася на тое, што не мела адпаведнага трэнера, а куратар Быкавай у час матчу працаваў “на грані фолу”. Усё ж трэба прызнаць, што гульня прэтэндэнткі была далёкая ад дасканаласці; відаць, мінчанка проста пераацаніла свае сілы.

Пасля “матчу жыцця” спартыўныя вынікі Зварыкінай пачалі зніжацца, тым не менш яшчэ каля 20 гадоў яна заставалася дзейным байцом “шахматнай гвардыі”. У аўтабіяграфічнай кнізе, так і названай “У радах шахматнай гвардыі” (выйшла ў Мінску ў 1984 г. на рускай мове), Кіра Аляксееўна не без досціпу распавяла пра свой шлях у “вялікія шахматы”, падзялілася цікавымі назіраннямі за савецкімі і замежнымі шахматысткамі. Можна пашкадаваць хіба, што беларускім падзеям у кнізе адведзена нямнога месца… Між тым аўтарка была чэмпіёнкай Мінска (1956) і тройчы – чэмпіёнкай БССР (1970, 1973, 1975), не раз выступала за Беларусь у камандных спаборніцтвах. Тут ёй было прысвоена званне міжнароднага арбітра (1976) і міжнароднага гросмайстра сярод жанчын (1977).

З 1960-х гг. і амаль да вяртання ў Расію (1999) Кіра Зварыкіна судзіла шматлікія спаборніцтвы ў Беларусі, перадусім жаночыя, нярэдка выступала ў ролі эксперта, з ацэнкамі гульні беларускіх шахматыстак. Многія помняць і яе шахматны аддзел у газеце “Вечерний Минск”, і тэлеперадачы 1970–1980-х гг. на БТ з цікавымі конкурсамі рашэння для школьнікаў. Паэт і шахматны кампазітар Алесь Усеня (1958 г. нар.), які жыў у вёсцы Пасека на Старадарожчыне, у мемуарным творы “Мой лістапад…” падзяліўся падлеткавымі ўражаннямі: “Мяне асабліва вабіць, што на экране паказвае заданні не хто-небудзь, а сапраўдны гросмайстар Кіра Зварыкіна, якая колісь змагалася за званне чэмпіёнкі свету”.

Ужо ў 1950-я гг. Кіра Аляксееўна для трэніроўкі гуляла ў мужчынскіх спаборніцтвах, хоць тады “мяшаныя” турніры не былі пашыраны, дый шахматысты нярэдка кпілі з шахматыстак. У 1968–1970 гг. К. Зварыкіна, першая з жанчын, узначальвала федэрацыю шахмат Беларусі. З доляй умоўнасці яе можна лічыць прадстаўніцай “шахматнага фемінізму”.

Калі Зварыкіна была вострай на язык і рэзкай ва ўчынках (за што атрымала мянушку Кіра-сякіра), то яе настаўнік у беларускі перыяд жыцця, гросмайстар Ісак Баляслаўскі, запомніўся сучаснікам як чалавек з іншым характарам: мяккі, негаваркі, бесканфліктны… Прыехаўшы ўвосень 1951 г. з Расіі, учорашні прэтэндэнт на шахматную карону адразу ўключыўся ў першынство Мінска, дзе гулялі збольшага першаразраднікі. Пазней ён ахвотна гуляў у чэмпіянатах БССР і не заўсёды пярэчыў, калі слабейшыя супернікі прапаноўвалі яму нічыю. Усё-такі ў 1964 г. яму ўдалося стаць аднаасобным чэмпіёнам.

З другой паловы 1950-х І. Баляслаўскі аддаваў перавагу трэнерскай і літаратурнай працы. Дапамагаў двум чэмпіёнам свету, Васілю Смыслову і Тыграну Петрасяну, і пасля колькігадовага бюракратычнага прамаруджвання атрымаў званне “Заслужаны трэнер СССР” (1964). Удумлівыя кнігі Баляслаўскага – асабліва ў яго атрымліваліся дэбютныя распрацоўкі – перакладаліся на замежныя мовы і служаць кваліфікаваным шахматыстам аж да сёння.

Сярод найбольш знакамітых выхаванцаў І. Баляслаўскага – гросмайстар Віктар Купрэйчык (1949–2017), майстар Альберт Капенгут, шматразовы чэмпіён Беларусі 1960–1970-х гг. (цяпер жыве ў ЗША; сёлета ў ліпені яму споўнілася 75). Высока цэніць спадчыну Ісака Баляслаўскага гулец экстра-класа, былы мінчанін Барыс Гельфанд, хоць ён і не паспеў узяць урокі непасрэдна ў вялікага папярэдніка. Дзяліўся Баляслаўскі ведамі і з аматарамі: напрыклад, у 1967 г. ён наведаў Калінкавічы, калі там праходзіла ўсесаюзнае першынство сярод сельскіх шахматыстаў, даў сеанс адначасовай гульні, распавёў пра супрацоўніцтва з чэмпіёнам свету Петрасянам.

У 1990-я гг. у Мінску ладзіліся міжнародныя турніры – мемарыялы Баляслаўскага, а сёлета Беларуская федэрацыя шахмат прысвяціла яго памяці чэмпіянат Беларусі сярод мужчын.

Icак Баляслаўскі не ўмеў жыць без шахмат, але захапляўся не толькі імі. Перад матчам-турнірам на званне абсалютнага чэмпіёна СССР (Ленінград, вясна 1941 г.) ён здаў на літаратурным факультэце Днепрапятроўскага ўніверсітэта ўсе прадметы, за выняткам латыні. На вырашальнае для сябе спаборніцтва майстар прывёз падручнік лацінскай мовы, каб прысвяціць ёй час, вольны ад партый – гэты факт быў нават адзначаны ў турнірным бюлетэні. У час вайны Баляслаўскі, нягледзячы на слабы зрок, скончыў Свярдлоўскі ўніверсітэт і стаў дыпламаваным філолагам. Ён добра арыентаваўся ў класічнай літаратуры, любіў цытаваць Грыбаедава, Крылова, Ільфа і Пятрова, ведаў на памяць мноства вершаў. У канцы 1930-х заўважаў у прыяцельскім атачэнні, што Гітлер і Сталін – “абое рабое”. Як і многія савецкія людзі, не будучы дысідэнтам, шукаў доступ да альтэрнатыўных крыніц інфармацыі – і ў апошнія гады жыцця рэгулярна слухаў заходнія “радыёгаласы”, якія тады глушыліся.

Дачка гросмайстра, вядомая музыказнаўца Таццяна Баляслаўская, казала мне ў 2012 г., што бацька быў збольшага задаволены пераездам у Мінск. Не ўсё было гладка ў працэсе адаптацыі майстроў, але ўвогуле прыбыццё “варагаў” станоўча паўплывала на мясцовых шахматыстаў, узняўшы сярэдні ўзровень. Ісак Баляслаўскі, Кіра Зварыкіна і іншыя перасяленцы разам з ураджэнцамі Беларусі развівалі тое, што завецца “беларускай шахматнай школай”.

Вольф РУБІНЧЫК.

(часопіс “Роднае слова”, № 9, 2019)

“Каралеўская пара” – Кіра Зварыкіна і Ісак Баляслаўскі. Сяброўскі шарж Е. Алачэўскага з варшаўскай газеты “Przegląd Sportowy”, перадрукаваны ў “Фізкультурніку Беларусі” 18 студзеня 1955 г. / «Королевская пара» – К. Зворыкина и И. Болеславский. Дружеский шарж Е. Алачевского из варшавской газеты, перепечатанный в «Физкультурнике Белоруссии» 18.01.1955

Перевод:

Шахматные «варяги» в Минске

После Великой Отечественной немного осталось в Беларуси сильных шахматистов. Оставшиеся стремились проявить себя: так, в начале 1946 г. появилась шахматно-шашечная секция в Гродно, был проведен чемпионат города, хотя во всём областном центре имелось лишь четыре комплекта шахмат. В том же году возродилась всебелорусская шахсекция: активными в ней были минский мастер Гавриил Вересов (председатель; см. о нём «Роднае слова», № 5, 2019), его брестский коллега Владимир Сайгин, витебский кандидат в мастера Исаак Айзенштадт, поэт Аркадий Кулешов и другие. В июне 1946 г. возобновился шахматный отдел в газете «Звязда» – его вёл Г. Вересов.

Но в конце 1940-х некоторые титулованные игроки – тот же И. Айзенштадт, а также первый чемпион послевоенного Минска Рафаил Горенштейн (1946 г.; наравне с Г. Вересовым), чемпион БССР 1948 г. гродненский мастер Ратмир Холмов – покинули республику. Между тем в Советском Союзе наблюдался шахматный бум на фоне успехов Михаила Ботвинника, который в мае 1948 г. первым среди советских шахматистов завоевал мировое первенство.

Сейчас уже непросто сказать, какие власти – спортивные или партийные – постановили укрепить шахматное сообщество… Скорее всего, партийные, задававшие тон в сталинское время. Тем более что Николай Патоличев, первый секретарь ЦК белорусской компартии в 1950–1956 гг., был любителем шахмат, о чём есть свидетельство в дневниках Ивана Шамякина («Патоличев и Крапива сели в кабинете играть в шахматы», упоминание относится к 1955 г.). В 1951–1953 гг. из Украины и России в Минск прибыло несколько мастеров – Борис Гольденов, Алексей Сокольский, супруги Алексей Суэтин и Кира Зворыкина – и один гроссмейстер, Исаак Болеславский.

Судьбы «варягов» сложились по-разному; здесь я коротко расскажу о двоих последних, Кире Зворыкиной (1919–2014) и И. Болеславском (1919–1977). Обоим в этом году могло бы исполниться 100 лет.

Экс-чемпионка Ленинграда Кира Алексеевна Зворыкина, обустроившись в Минске, продолжила расти в спортивном плане. Она дважды становилась чемпионкой СССР (1953, 1956), отлично выступила за советскую команду на первой женской шахматной олимпиаде в 1957 г. (1-е место и на своей доске, и в командном зачёте), а в конце концов добралась и до матча на первенство мира, который состоялся в декабре 1959 – январе 1960 гг. Увы, представительница БССР проиграла его более опытной россиянке Елизавете Быковой. Позже К. Зворыкина ссылалась на то, что не мела соответствующего тренера, а куратор Быковой в час матча работал «на грани фола». Всё же надо признать, что игра претендентки была далека от совершенства; видимо, минчанка просто переоценила свои силы.

После «матча жизни» спортивные результаты Зворыкиной начали снижаться, тем не менее еще около 20 лет она оставалась действующим бойцом «шахматной гвардии». В автобиографической книге, так и названной «В рядах шахматной гвардии» (вышла в Минске в 1984 г.), Кира Алексеевна не без иронии рассказала о своём пути в «большие шахматы», поделилась интересными наблюдениями за советскими и зарубежными шахматистками. Можно пожалеть разве что о том, что белорусским событиям в книге отведено немного места… А ведь авторка была чемпионкой Минска (1956) и трижды – чемпионкой БССР (1970, 1973, 1975), не раз выступала за Беларусь в командных соревнованиях. Здесь ей было присвоено звание международного арбитра (1976) и международного гроссмейстера среди женщин (1977).

С 1960-х гг. и почти до самого возвращения в Россию (1999) Кира Зворыкина судила многочисленные соревнования в Беларуси, прежде всего женские, нередко выступала в роли эксперта с оценками игры белорусских шахматисток. Многие помнят и её шахматный отдел в газете «Вечерний Минск», и телепередачи 1970–1980-х гг. на Белорусском телевидении с интересными конкурсами решения для школьников. Поэт и шахматный композитор Алесь Усеня (1958 г. р.), живший в деревне Пасека на Стародорожчине, в мемуарном произведении «Мой листопад…» поделился подростковыми впечатлениями: «Меня особенно привлекает то, что на экране показывает задания не кто-нибудь, а настоящая гроссмейстер Кира Зворыкина, которая когда-то боролась за звание чемпионки мира».

Уже в 1950-е гг. Кира Алексеевна для тренировки играла в мужских соревнованиях, даром что тогда «смешанные» турниры не были распространены, да и шахматисты нередко смеялись над шахматистками. В 1968-1970 гг. К. Зворыкина первой из женщин возглавляла федерацию шахмат Беларуси. С долей условности ее можно считать представительницей «шахматного феминизма».

Если Зворыкина была острой на язык и резкой в поступках (за что получила прозвище «Кира-секира»), то её наставник в белорусский период жизни, гроссмейстер Исаак Болеславский, запомнился современникам как человек с иным характером: мягкий, неразговорчивый, бесконфликтный… Приехав осенью 1951 г. из России, вчерашний претендент на шахматную корону сразу же включился в первенство Минска, где играли преимущественно перворазрядники. Позже он охотно играл в чемпионатах БССР и не всегда возражал, когда более слабые соперники предлагали ему ничью. Всё-таки в 1964 г. ему удалось стать единоличным чемпионом.

Со второй половины 1950-х гг. Болеславский отдавал предпочтение тренерской и литературной работе. Помогал двум чемпионам мира, Василию Смыслову и Тиграну Петросяну, и после нескольких лет бюрократической задержки получил звание «Заслуженный тренер СССР» (1964). Вдумчивые книги Болеславского – особенно ему удавались дебютные разработки – переводились на зарубежные языки и служат квалифицированным шахматистам поныне.

Среди самых известных воспитанников И. Болеславского – гроссмейстер Виктор Купрейчик (1949–2017), мастер Альберт Капенгут, многократный чемпион Беларуси 1960–1970-х гг. (сейчас живёт в США; в июле 2019 г. ему исполнилось 75). Высоко ценит наследие Исаака Болеславского игрок экстра-класса, бывший минчанин Борис Гельфанд, хоть он и не успел взять уроки непосредственно у великого предшественника. Делился Болеславский знаниями и с любителями: например, в 1967 г. он посетил Калинковичи, когда там проходило первенство СССР среди сельских шахматистов, дал сеанс одновременной игры, рассказал о сотрудничестве с чемпионом мира Петросяном.

В 1990-е гг. в Минске устраивались международные турниры – мемориалы Болеславского, а в этом году Белорусская федерация шахмат посвятила его памяти чемпионат Беларуси среди мужчин.

Исаак Болеславский не умел жить без шахмат, но увлекался не только ими. Перед матчем-турниром на звание абсолютного чемпиона СССР (Ленинград, весна 1941 г.) он сдал на литературном факультете Днепропетровского университета все предметы, за исключением латыни. На решающее для себя состязание мастер привёз учебник латинского языка, чтобы посвятить изучению латыни время, свободное от партий – этот факт был даже отмечен в турнирном бюллетене. Во время войны Болеславский, несмотря на слабое зрение, окончил Свердловский университет и стал дипломированным филологом. Он хорошо ориентировался в классической литературе, любил цитировать Грибоедова, Крылова, Ильфа и Петрова, знал на память множество стихов. В конце 1930-х замечал в приятельском окружении, что Гитлер и Сталин – «одно и то же». Как и многие советские люди, не будучи диссидентом, искал доступ к альтернативным источникам информации – и в последние годы жизни регулярно слушал западные «радиоголоса», которые тогда глушились.

Дочь гроссмейстера, известный музыковед Татьяна Болеславская, говорила мне в 2012 г., что отец был в целом доволен переездом в Минск. Не всё было гладко в процессе адаптации мастеров, но в общем прибытие «варягов» положительно повлияло на местных шахматистов, подняв средний уровень. Исаак Болеславский, Кира Зворыкина и иные переселенцы вместе с уроженцами Беларуси развивали то, что называется «белорусской шахматной школой».

Вольф РУБИНЧИК.

(журнал «Роднае слова», Минск, № 9, 2019)

Опубликовано 04.10.2019  12:44

“Tashlikh” ( Hurl ) in the Yarkon park in Tel Aviv/ תשליך בפארק הירקון בתל אביב

 

On the first day of the celebration of the New Jewish Year of 5780 (Rosh Hashanah) near the Yarkon River in the Yarkon Park (aka Ganei Yehoshua Park) in Tel Aviv, many believers gathered to participate in the traditional “Tashlikh” ceremony (“hurl”).

The name of the ceremony is a quote from the book of the prophet Micah: “you will tread our sins underfoot and hurl all our iniquities into the depths of the sea.” (7:19). It is usually held near the sea or river on the slope of the first day of the New Year.

The resting and praying people are not disturbing each other. Pictures by the editor of belisrael.info Aaron Shustin (30/09/2019 17:32 – 18:13)

__________________________________________________________________________________________________

ביום הראשון לחגיגת ראש השנה של שנת תש”ף בסמוך לנהר הירקון שבפארק הירקון (הידוע גם כפארק גני יהושע) בתל אביב, התאספו מאמינים רבים בכדי להשתתף בטקס התפילה המסורתי “תשליך”. 

שם הטקס הוא ציטוט מספרו של הנביא מיכה: “את כל חטאתם של ישראל תשליך למצולות הים ” (7:19). לרוב הטקס נערך בסמוך לים או לנהר ביום הראשון של השנה החדשה.

הנופשים והמתפללים לא מפריעים זה לזה.

התמונות באדיבות עורך האתר  belisrael.info  אהרון שוסטין

  (30/09/2019 17:32 – 18:13)

___________________________________________________________________________________________________

В первый день празднования Нового еврейского 5780 года (Рош а-Шана) возле реки Яркон в парке Яркон (он же парк “Ганей Иегошуа”)  в Тель-Авиве собрались много верующих людей для участия в традиционной церемонии “Ташлих” (“Ты выбросишь”).

Название церемонии – цитата из книги пророка Михи: “И Ты выбросишь в пучину морскую все грехи наши” (7:19). Проводится она обычно возле моря или реки на склоне первого дня Нового года.

Отдыхающие и молящиеся не мешают друг другу. Снимки редактора сайта belisrael.info  Арон Шустин (30.09.2019  17:32 – 18:13)

Published on 10.01.2019 21: 09

פורסם בתאריך 01.10.2019 21:09

Опубликовано 01.10.2019  21:09

В. Рубинчик. Ещё раз о слове «жыд» и названии группы «Жыдовачка» (2½)

«Союзу белорусских еврейских общин» посвящается

Прежде всего спасибо тем, кто делился ссылками на мой предыдущий текст от 18.09.2019: насколько знаю, это Алесь Белый, Сергей Ваганов, Зисл Слепович (и др.). Особая благодарность З. Слеповичу, который 20.09.2019 опубликовал в fb и пару тёплых слов на идише. Cразу же одна из «героинь» потребовала удаления «опуса, где столько яда» – иначе она и её коллега собирались «чертовски обидеться». Кто-то поддался бы на шантаж, но не таков Зисл! Не удалил, даже рискуя своим статусом хедлайнера на «Litvak Klezmer Fest» в Минске 7-8 ноября 2019 г. Что касается «яда»… Ну, видно, кой-кому в Израиле правда глаза колет.

Не собирался я возвращаться к теме «“жыд” и “Жыдовачка”», да ещё на Рош-а-Шонэ, но «не могу молчать» 🙂 Отдельные «еврейские вожди», похоже, следуют путём Мачехи из старого фильма о Золушке: «Я буду жаловаться королю! Я буду жаловаться на короля!..»

Взято отсюда, материал 28.09.2019. Почему-то борисовская капелла «Zhydovachka» («Жыдовачка») стала в тексте «Жидовочкой». Не хочется верить, что редакция минской газеты «Авив» отождествляет белорусский язык с русским 🙁

(вечером 02.10.2019 статья о сентябрьском заседании координационного совета СБЕООО была удалена с сайта газеты “Авив”, но ее полным текстом мы располагаем – belisrael).

В общем, небольшой просветительный камбэк, но сначала, по многочисленным просьбам трудящихся учащихся, – заключительная часть статьи «Яўрэй, жыд» из научного и методического журнала «Роднае слова» (декабрь 2005 г.):

Тираж номера – 4500 экз., журнал поступал чуть ли не во все библиотеки страны. У господ и дам, атакующих «Жыдовачку» в 2019 г. и заявляющих о хорошем владении белорусским языком, эта статья в своё время не вызвала баттхёрта – с чего бы? Не заметили, что идёт «жесточайшая легитимизация», наступает «коричневая чума»?! (Сарказм, однако ради «защиты от дурака» оговорюсь: поддерживаю все реальные шаги, направленные против нацизма.) А ведь многие из вас были при «еврейских должностях» и в середине 2000-х гг. 🙂 И появление в Минске большого идиш-белорусского словаря (изд-во «Медисонт», 2008, 1000 экз.) тоже проспали, несмотря на публикации в «своей» прессе? 🙂 🙂

Отрывок из статьи в журнале Cоюза бел. евр. общин «Мишпоха» № 29, 2011. Чтобы исправить cвои «глюки» в идишном тексте, редакции не хватило восьми лет. ¯\_()_/¯

Интересна позиция бессменного редактора «Мишпохи», опубликованная в 2012 г.: «Поспособствует сохранению и развитию языка, глубоко убежден Аркадий Исаакович, вышедший идиш-белорусский словарь, составленный, кстати, не евреем, Александром Астраухом». «Аркадий Исаакович» – тот самый участник «координационного совета», который в сентябре 2019 г. «по-доброму» высказался об ансамбле «Жыдовачка»: «Да просто не надо их приглашать!» 🙂

Из «hakdome» – предисловия к словарю 2008 г. (стр. 8).

Впрочем, ребята, один из вас – химик, по прихоти судьбы семь лет возглавлявший «музей истории» – в 2017 г. устроил-таки сеанс цензуры в википедии:

Было убрано последнее предложение, а мотивировку получатель зарплаты от «еврейской общины» придумал такую: «Не авторитетный источник. Астраух – маргинал-любитель». Т. е. и здесь вместо обсуждения по существу (использовалось в Беларуси начала ХХІ в. слово «жыд» вне оскорбительного контекста или нет?) мы стали свидетелями перехода на личность.

Издание А. М. Астрауха, доступное в крупнейших библиотеках Беларуси, лишний раз доказывает, что слово использовалось. Кстати, насчёт авторитетности источника – «Ідыш-беларускі слоўнік», составленный художником-реставратором, благожелательно рецензировали, как минимум, два научных издания: «Беларуская лінгвістыка» (№ 64, 2010; автор статьи – кандидат филологических наук Михаил Тарелко) и «Jews and Slavs» (Vol. 22, 2010; рецензент – профессор Вольф Москович, позже он кое-что написал и здесь). Об отзывах исследователей на мириады компилятивных статей Avner’a, да и его коллеги по надзору за русскоязычной википедией, минчанина Pessimist’a, также утверждавшего, что слова «жыд», «Жыдовачка», etc. плохи «объективно», я ничего не знаю…

Ещё эпизоды нашего века. Минчанин, католик византийского обряда, социал-демократ Анатоль Сидоревич в мае 2002 г. опубликовал в минской же газете «Наша ніва» статью «Чаму я жыд». В газете «Авив», которую тогда редактировал нынешний зампред Союза бел. евр. общин Б. Герстен, а курировали Я. Басин и «сам» Л. Левин, не промелькнуло даже мысли о юдофобии автора. Напротив, эту произраильскую статью напечатали в переводе на русский (хотя и с погрешностями) в июне 2002 г.

В январе 2003 г. в «Нашай ніве» появилась ещё одна юдофильская статья А. Сидоревича о том, что в Минске нужно увековечить память Соломона Михоэлса:

Вот после этого была уже некоторая истерика в «Советской Белоруссии», подписанная фамилией «Беленький»: мол, рассуждая о «жыдоўскай» культуре, Сидоревич убивает Михоэлса вторично…

Несколько недель назад от «Беленьких» стало темно в глазах. 19 сентября 2019 г. за капеллу попытался вступиться Юрий Зиссер:

Вариант, подкорректированный Ю. З.

Эту запись осторожно поддержал Алекс Фурс – редактор портала «Шалом». Но «Pessimist» Бернштейн, полочанин (а не гомельчанин, как я предполагал) Григорий П., сотрудница минского образовательного центра IBB Тамара К. и другие чудо-Юд..ы обоих полов пришли к Ю. Зиссеру на страницу в fb, «придавив количеством» 🙂 Назавтра основатель тутбая сдался: «В любом случае раз название капеллы вызывает столь сильное отторжение капелла должна посчитаться с этим и придумать себе другое название, а нынешнее опустить в архив. Если, конечно, они хотят, чтобы их приглашали выступать не только по сельским клубам». Почему-то напомнило «Горе от ума» тов. Грибоедова: «Мсье Репетилов, что вы! Да как вы! Можно ль против всех! Да почему вы? стыд и смех» – «Простите, я не знал, что это слишком гласно». Эффект echo chamber, описанный два века назад.

«Говорящая голова» капеллы ответила, что не видит ничего плохого в выступлениях на периферии, но бизнес-тренер 1979 г. р. с ухватками сталинского цензора возразил: «А если Вы планируете выступать в сельских клубах с таким названием, то, на мой взгляд, это тоже недопустимо. В окружении людей на селе не осталось совсем евреев. Нельзя, чтобы они подумали, благодаря вашему коллективу, что так можно называть евреев!» (20.09.2019). Поскольку он – член «совета общины», то немудрено, что координационный совет вскоре прошёл так, как прошёл (см. вторую иллюстрацию).

К слову, «решение Наркомата, принятое еще до войны, которое запретило употребление слова в быту», причём «релевантное» и в 2019 г., – это какая-то городская легенда. Хватает примеров, демонстрирующих, что постановление от 24 июля 1925 г. бюро ЦК КП(б)Б – а не «Совнаркома», как у Зиссера – не имело юридической силы и формально было только рекомендацией. В прошлый раз цитировались строки из поэмы Михася Чарота, изданной в 1926 г., сейчас приведу абзацы из повести не менее известного литератора Михася Лынькова «Апошні зверыядавец» (1929; опубликована в 1930 г.):

Это я к тому, что невеждам, которые на всех углах кричат о Беларуси, «живущей без слова “жыд” сто или сто двадцать лет», неплохо бы подучить матчасть. И минский инженер Алесь Резников, 1967 г. р., отчасти прав, когда пишет о нынешней ситуации: «в устах деревенских бабулек, упоминающих жыдоў”, чувствуется определённое уважение», даже если его вывод не универсален. Вряд ли кто-то проверял, какая доля белорусскоязычных жителей Беларуси в быту предпочитает слова «жыд», «жыдоўка» и т. п., а не «яўрэй»/«габрэй», «яўрэйка»/«габрэйка», но даже исходя из моих поездок XXI в. по Щучинскому району Гродненской области, доля немалая. Между прочим, поэту и педагогу Гиршу (Григорию) Релесу (1913–2004) слово «габрэі», нововведение последней четверти ХХ в., не нравилось. «Что это они габрэйкаюць?» – отреагировал Релес, когда в 2000 г. я показал ему «еврейский» («габрэйскі») номер журнала «Arche».

Не надо приписывать мне какую-то особую тягу к «cпорным» лексическим единицам – просто с теми, кто, увидев или услышав их, сразу «оскорбляется» (примерчики 2002 г., 2016 г.) и начинает строчить… пусть не доносы, но кляузы, мне немного не по пути. Такая cверхэмоциональность свойственна, пожалуй, не традиционному литвацкому (и даже не хасидскому) мировосприятию, а кондовому фетишизму, вере в «чёрную магию» слов. На этой вере, похоже, был выстроен современный «язык политкорректности», но не буду отклоняться… Минский иудей Александр, ныне известный как Исраэль Сендер Элентух, в связи с дискуссией о группе «Жыдовачка» привёл уместную ссылку на рава Реувена Пятигорского: «У южных славян есть предание о “жидах”, первых людях на свете, которые не боятся грома. Когда небесные змеи кидают на землю огненные стрелы, “жиды” кладут камни на головы и поют: “Каменные у нас головы, что с нами сделаешь?” Каменные у нас головы, мы не обижаемся на клички». И ведь это было сказано о слове «жид» из русского языка, где оно зачастую звучит обиднее, чем «жыд» в белорусском.

В принципе, всё. Дальше – дополнения на случай, если кто-то захочет углубиться в тему…

* * *

Справочная информация о группе по состоянию на сентябрь 2019 г., по моей просьбе присланная борисовчанкой Наталией Головой (она же Anna Avota). Перевод с белорусского:

е)клезмерская капелла «Жыдовачка» из города Бэ образовалась в 2017 году как тапёрский бэнд для озвучивания художественной чёрно-белой немой ленты «Волшебные ножнички», а также для исследования и продвижения музыкального и танцевального наследия белорусских местечек, до сих пор не очень исследованного по причине отсутствия носителей. Сейчас в составе группы шесть музыканток, играющих на аккордеонах, скрипках, виолончели, бубнах и барабане. Капелла исполняет музыку в стиле штетлфолк. Репертуар состоит из беларуских, польских, еврейских (в оригинале, здесь и далее, было «яўрэйскіх» – В. Р.) и разных европейских традиционных танцев, а ещё из популярных мелодий межвоенного времени. Музыкантки не стараются копировать традиционный стиль исполнения, интерпретируют музыку посредством своего видения и восприятия. В коллективе есть танцмейстерка, поэтому группа периодически гастролирует с мастер-классами традиционных еврейских танцев и танцев местечек. Капелла официально существует на базе Клуба исторического танца Центра творчества детей и молодёжи Борисовского района.

Почему «музыкантки» и «танцмейстерка»? Потому что группа заявлена как феминистская – почти как в анекдоте о негре, читающем еврейскую газету: «Ему мало того, что он негр?» Кстати, к языковым упражнениям, присущим современному феминизму, отношусь иронически, но считаюсь с ними как с данностью – «если звёзды зажигают…» (То же касается модного написания «беларуский», «беларуское»; в энциклопедии не пропустил бы, а в публицистике – на здоровье.)

В фейсбуке Н. Голова писала: «Многие люди там, где мы играли танцы (Борисов, Бобруйск, Могилёв, Витебск, Молодечно, Подороск, Любча, Минск, Солигорск), говорили нам, что рады названию «Жыдовачка», потому что оно беларуское, местечковое и говорит им о том, что Беларусь жива… ОК, для русскоговорящих евреев русское слово жид может быть оскорбительным, так я это знаю и не имею планов, говоря на русском, произносить это слово в чей-то адрес. Но для беларусов запрет на использование беларуского слова жыд живущими здесь русскоговорящими людьми не менее оскорбителен» (примерно 20.09.2019).

* * *

Из «живого журнала» переводчика Леонида Таубеса, 1941 г. р., бывшего минчанина, давно живущего в израильской Афуле:

Не самое удобное мнение для тех, кто апеллирует к израильтянам и/или людям старшего поколения, которые (якобы в подавляющем большинстве) так переживают из-за названия белорусской группы «Жыдовачка», что «кушать не могут».

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

01.10.2019

Опубликовано 01.10.2019  14:56

Из откликов и обращений к автору:

*

Жыдовачка – гэта такая зграбная, вясёлая, дасціпная, умелая габрэйка, якую хочацца пачапаць і з якой хочацца пазнаёміцца як мага бліжэй. Вось такія асацыяцыі будзіць у мяне слова «жыдовачка». У народзе жыдовачкамі называюць менавіта такіх дзяўчат, маладзіц і кабет. І малых дзяўчатак. А калі жанчына так сабе, калі на яе, сустрэўшы на вуліцы, не азірнешся, а ў школе, паліклініцы, кравецкай майстэрні і г. д. не загледзішся, то гэта проста жыдоўка, габрэйка, яўрэйка. Жыдовачка – эквівалент, сінонім яўрэечкі, габрэечкі. Думаю, што барысаўскія дзяўчаты добра ведаюць, які сэнс укладалі (і ўкладаюць) беларусы ў слова «жыдовачка».

Анатоль Сідарэвіч, г. Мінск

Мнение Юрия Зиссера (по состоянию на 02.10.2019, 15:50)

*

Аркадий Шульман. Г-ну В. Рубинчику. Бессменного редактора «Мишпохи» (как Вы изволили выразиться) зовут не Аркадий Исаакович, а Аркадий Львович, так что прежде всего обратите внимание на свои ошибки. Далее, был и остаюсь очень высокого мнения обо всем, что делает Александр Астроух (Астраух – belisrael). По сути основного вопроса: не буду вдаваться в филологические споры, но, если большому количеству людей (даже и небольшому) неприятно или даже оскорбительно название коллектива – НЕ ПРИГЛАШАЙТЕ ЭТОТ КОЛЛЕКТИВ!

Гриша Абрамович. Аркадий Шульман ну, в своём ( его) глазу ж не видно

Tamara Kurdadze. Аркадий Шульман! Аркадий Львович, уважаемый! Вы!!! и этот В.Рубинчик… Это же графоман известный… (реплики с fb-странички Ю. Зиссера).

Ответ В. Рубинчика. Г-ну А. Шульману. Я взял цитату из «Могилёвских ведомостей» за 2012 г. и поставил ссылку, так что все претензии к «МВ». С моей стороны это был лёгкий троллинг – указание на ошибку областной газеты (постоянные читатели моих текстов знают, что я люблю посмеиваться над подобными казусами). Целевая аудитория belisrael в курсе того, какое у Вас отчество, а кто был не в курсе, тем и Ваше уточнение не очень помогло.

Конечно, неплохо, Аркадий Львович, что Вы тщательно меня читаете и умеете пользоваться СAPSLOCK’ом. Если б Вы, Аркадий Львович, столь же усердно выполняли свои обещания (хотя бы публично данные), было бы совсем замечательно.

Двадцати двух недель не хватило редактору прелестной «Мишпохи», чтобы поменять в словах на идише, принадлежащих классику еврейской литературы, порядок букв:

В общем, Вам – к «профессионалам» из «Могилёвских ведомостей», 8-й год повествующих миру об Аркадии «Исаковиче» Шульмане, или в «Авив» с его перлами вроде «…в обязанности которой входит директорство над Музеем истории и культуры евреев Баларуси». (03.10.2019 статья А. Северинец на сайте “Мишпохи”, о которой вёл речь В. Рубинчик, была исправлена – слова на идише обрели нормальный вид. – belisrael)  А «графоман» я или нет… Заяви об этом кто-то из троих успешных членов Союза белорусских писателей, рекомендовавших мою кандидатуру в СБП (конец 2014 г.), сие бы задело. Мнение сетевых обиженок не так интересно.

*

Фраза, вырванная из контекста, может быть истолкована как угодно. Этим и пользуется уважаемый автор, который, должно быть, на курсах повышения квалификации производства «Минская почта» РУП “Белпочта” (как о нем значится) многое постиг. Фразы, вырванные из контекста, можно использовать как угодно (приведённые и выделенные автором протоколы не отражают суть происходящего).

Елена Кулевнич, г. Минск (с fb-странички Зиссера). Позже написала о себе по e-mail: «Елена Кулевнич – Член Координационного Совета СБЕООО. Да, я была на этом заседании», но сообщение из «Авива» не дополнила и не опровергла.

Ответ В. Рубинчика. Насчёт вырывания из контекста – с больной головы на здоровую (образование «уважаемого автора» не ограничивается курсами «Минской почты» в 2011 г., коих, впрочем, я никогда не стыдился). В скрине с официального сайта газеты Союза бел. евр. общин приведены все фразы, касавшиеся борисовского ансамбля, дана ссылка на первоисточник(вечером 02.10.2019 статья о сентябрьском заседании координационного совета СБЕООО была удалена с сайта газеты “Авив”, но ее полным текстом мы располагаем – belisrael). Т. е. рассуждения о фразах, якобы вырванных из контекста, – враньё, рассчитанное на лентяев. Общественной деятельнице следовало бы знать, что врать нехорошо.

*

Знаю я женщину, которая ещё во времена третьего «Жыдовішча» (2008) оскорблялась, но довольно скоро изменила мнение, благодаря в т. ч. и Александру Астрауху. Может, кто-то и к Вам прислушается…

Пётр Резванов, г. Минск

Ответ В. Рубинчика: Спасибо постоянному читателю. Кстати, уточню первую часть моих заметок: в Минске прошли не три, а целых четыре фестиваля «Жыдовішча» с участием Дмитрия (Зисла) Слеповича – в 2006–2009 гг. Насколько я помню, никто по этому поводу ни в горисполком, ни в администрацию президента не жаловался. Объяснения «Члена Координационного Совета СБЕООО» (уже не Кулевнич, а другой «Член», который бизнес-тренер) – «сначала надо стать Димой Слеповичем и обладать его авторитетом и уважением, а потом уже играться с конъюнктурой и т.д.» – не кажутся мне убедительными. К тому же четвёртое «Жыдовішча» в сентябре 2009 г. организовывал не только и не столько Зисл Слепович, который в 2008 г. эмигрировал в США.

*

Матчасть – это не те две книжки и три статьи, на которые ссылается г-н Рубинчик. Матчасть – это сама жизнь, которую этот ботан совершенно не знает, потому как видит ее только из окошечка библиотеки. Выехал раз в жизни из Минска в Щучинский район, поговорил с двумя бабулями и решил, что узнал всю правду жизни.

Григорий Песин, г. Полоцк (с fb-странички А. Шустина)

От В. Рубинчика. И «знатоку жизни» спасибо, посмеялся! Вы уж там с Кулевнич определитесь: недоучка автор, или всё-таки ботан. Кому-то другому посоветовал бы прочесть мои тексты о Щучине и районе:

Вольф Рубінчык. Шчучынская каша ,

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (115)

Однако «чукча не читатель, чукча писатель» 😉

Добавлено 02.10.2019  19:57

Врачи, художники и швеи…

Врачи, художники и швеи, где вы сейчас, бобруйские евреи?…

Бобруйск, еврейская столица Беларуси, всегда имел свой неповторимый шарм. И юмор не хуже одесского. Даже в самые непростые времена здесь отвечали вопросом на вопрос, а жалобы на житье-бытье сдабривали анекдотом.

Sputnik собрал городские историйки от старых жителей Бобруйска, которые еще помнят, каков на вкус “еврейский пенициллин” и где заседала вся городская еврейская “знать”.

Вся еврейская “знать” была в доме быта

Анатолий Елсуков:

– В Бобруйске я родился 61 год назад. Родителей своих не знал – меня воспитывала бабушка. Жили мы небогато, поэтому в 15 лет устроился на свое первое официальное место работы. Это было двухэтажное здание, где оказывались бытуслуги. Там работала вся еврейская “знать”. У нас был свой фотограф, парикмахер и сапожники – я помогал всем.

Это были добрые и щедрые люди. Часто меня, как самого младшего, посылали за свежим холодным квасом. Первый стаканчик наливали мне. Покупали как 15-летнему юноше конфеты. Тогда самыми лучшими считались конфеты “Мишка на севере”. Для меня это было большим счастьем – о конфетах в моей семье лишь мечтали.

Руины бывшей синагоги в Бобруйске - сейчас ее восстанавливают
© PHOTO : ЕГОР ЛИТВИН
Руины бывшей синагоги в Бобруйске – сейчас ее восстанавливают

 

Анекдоты в Бобруйске рассказывали чаще на еврейскую тематику. Запомнился о том, как люди разных национальностей приходят на свадьбу.

“Украинец приходит со шматком сала, а уходит с песней. Грузин приходит с ящиком коньяка, а уходит с новым тостом. А еврей приходит со своим двоюродным братом, а уходит с кусочком торта для тети Песи”.

Никто ни на кого не обижался.

Многие бобруйчане грассировали – произносили букву “р” неправильно, на французский манер. Люди стеснялись этого и специально старались избегать слов с этой буквой. Иногда такой диалог с словами без “р” выглядел очень забавно.

Мое детство прошло в военном городке Киселевичи. Тут жили также военные евреи, много было ветеранов войны. У них были медали, ордена. Это были заслуженные люди. Воевали на Воронежском, Прибалтийском, Карельском фронтах. Принимали участие в Сталинградской и Курской битвах.

Анатолий Елсуков до сих пор помнит вкус конфет Мишка на севере, которые казались мальчишке самыми вкусными в мире
© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
Анатолий Елсуков до сих пор помнит вкус конфет “Мишка на севере”, которые казались мальчишке самыми вкусными в мире

 

Праздники мы отмечали с ними вместе. На 1 Мая шли на демонстрацию. На День Победы обязательно ходили на соседнее кладбище, где были похоронены военные, которые погибли в 20-25-летнем возрасте во время Великой Отечественной войны.

Многие евреи работали на рынке. Продавали в основном кур. Было даже такое выражение – “еврейский пенициллин”. Это куриный бульон, который евреи считали панацеей от всех болезней.

В советские годы верующих среди евреев почти не было. Наша семья иудейские праздники не отмечала. Только в 95-м году люди пошли в синагогу. Тогда же началась активная помощь евреям. В Бобруйске появился благотворительный центр “Хесед Шмуэль”. Ко всем праздникам передавали посылки с гречкой, мукой, подсолнечным маслом, финиками евреям неимущим, лежачим больным. Мне как волонтеру давали проездной на троллейбус и автобус, и я эти посылки отвозил по домам.

В конце XIX века около 70% населения Бобруйска составляли евреи
© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
В конце XIX века около 70% населения Бобруйска составляли евреи

 

А потом началась большая эмиграция. У меня была знакомая Ира Карасик. У нее была болонка, которую она взяла в Америку – пожалела.

Перед отъездом Ира предложила мне поехать с ней. Говорит: “Давай зарегистрируем брак”. А у меня тогда была жена, двое детей. Мама Иры Циля Давыдовна тогда ей ответила: “Если настоящий брак, я не против. А если фиктивный, зачем тебе это нужно? К нему потом приедут жена и дети. С чем ты останешься – с еврейским счастьем?”

Я решил не изменять своей семье. Но Ире помог продать вещи перед отъездом. В городе они не были востребованы, и мы поехали по деревням на старом “Москвиче”. Какие-то вещи обменяли на картофель, свеклу, морковь. И семья Иры, когда готовилась уезжать, накрыла роскошный стол.

Об этом я написал стихи.

Уехали все лучшие таланты:

Актеры, режиссеры, музыканты,

Врачи, художники и швеи…

Где вы сейчас, бобруйские евреи?

Врач Хаима – там,

Где говорят: “Шалом и лейтраод”,

Где море, солнце, фрукты круглый год.

Каракумы в Бобруйске

Галина Фридман:

– Я помню Бобруйск еще довоенным – родилась в 1931 году. До войны успела пойти в школу №7 на углу улиц Социалистической и Гоголя. Как сейчас помню, это было деревянное здание, на месте которого теперь стоит жилой дом. В ту пору деление школ на еврейские и белорусские отменили, но в нашем классе почти все дети были из еврейских семей. У нас были замечательные переменки, когда в коридор выходили учителя, а дети играли, пели песни.

Галина Фридман помнит Бобруйск еще довоенным
© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
Галина Фридман помнит Бобруйск еще довоенным

 

Богатым Бобруйск никогда не был. Все люди жили без особых излишеств. До войны у мамы была швейная машина Singer. Потом, помню, был у нас шкаф красивый – и все. Квартира – всего 27 квадратных метров с проходной кухней, через которую соседи попадали к себе домой.

Довоенный город запомнился еще тем, что тут было много песка. Настоящие Каракумы! Проедет лошадь – пыль столбом. Кое-где были деревянные тротуары.

Когда началась война, мы покинули Бобруйск. Шли пешком 200 километров до Кричева. Я была самая старшая в семье. Мне было 10 лет, брату – семь, а меньшему – вообще четыре годика. Папа вез его на колясочке, а в Кричеве он нас оставил и пошел добровольцем на фронт. Больше мы его не видели.

Мама с нами села в товарный поезд, и нас повезли – куда, не знали. По дороге нас бомбили – мы выскакивали на ходу. Остановки были внезапными и без объявлений. Во время одной из них мама ушла искать нам буханку хлеба. В это время поезд тронулся. Мы видим, что мамы нет – как начали плакать! А она, когда увидела, что поезд поехал, чудом запрыгнула в последний вагон. Так нам повезло остаться с мамой.

© SPUTNIK / ЕГОР ЛИТВИН
До войны Бобруйск был совсем другим. Но все меньше людей в городе помнит его прежним

 

Все время в эвакуации мы были в Тамбовской области. Был момент, когда немцы подходили очень близко, к Мичуринску, который был от нас в 40 километрах. Мы не могли никуда тронуться, потому что у нас не было ни одежды, ни обуви. Это была уже глубокая осень. Мой младший братик говорил: “Если придут немцы, мы пойдем на речку топиться”. Нам повезло, что Красная армия начала наступление.

Жили в избушке “на куриных ножках”. Она была такой крошечной, что половину занимала печь. Ходили в школу. Все лето работали в колхозе. Я десятилетней девочкой таскала тяжелые ведра воды из реки Лесной Воронеж.

Летом 46-го года наша семья вернулась в Бобруйск. Я поступила в педучилище и впоследствии проработала 33 года преподавателем русского языка и литературы. Из них 31 год в школе №1.

Ну а тогда, после войны, жили мы очень плохо. В нашем доме находилась какая-то организация, и нас определили жить в квартиру с выбитыми стеклами. Денег на ремонт, конечно, не было.

Еврейская молодежь Бобруйска горячо поддержала революцию
© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
Еврейская молодежь Бобруйска горячо поддержала революцию

На самом деле это участники драмкружка в местечке Паричи – belisrael.

И все же умели радоваться. В Доме офицеров тогда были танцы. Я иногда ходила туда с подружками. Но как я тогда одета была – никакой одежды ведь не было – вся в обносках. На меня кавалеры не обращали внимания.

А потом в 1952 году случайно познакомилась со своим мужем Израилем, с которым мы прожили 37 лет. В Бобруйске было популярно устраивать прогулки по улице Социалистической. Люди ходили туда-сюда, знакомились. Там нас познакомила его двоюродная сестра. Целый год он только здоровался со мной, а потом мы встретились на каком-то мероприятии, и он посмотрел на меня другими глазами. К сожалению, детей у нас не было, и супруга уже нет в живых.

Еврейская скрипка в ресторане “Березина”

Валентина Марусова:

– В Бобруйске живу уже 81 год. Когда научилась война мне было всего три годика. Мама, брат и я уехали в эвакуацию в Саратовскую область. А вернулись в Бобруйск, когда мне было уже шесть лет. Помню, мама повела нас к дому, где мы жили до войны, на улице Карла Маркса, а от него остались одни стены.

Знакомая мамы посоветовала занять пустующую квартиру, где жили евреи, которых убили. В итоге мы в ней прожили до 1965 года, пока я не получила свое жилье. Сначала в квартире ничего не было, и мы спали на полу. К счастью, за окном был август.

Валентина Марусова ходила к окнам ресторана Березина слушать еврейскую скрипку
© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
Валентина Марусова ходила к окнам ресторана “Березина” слушать еврейскую скрипку

 

Не могу сказать, что город сильно пострадал. Ходили слухи, что в Бобруйск попало только две бомбы. Дома не были разрушены до основания, а лишь стояли без крыш. В районе, где сейчас находится фабрика “Красный пищевик”, в годы войны было гетто (погибло 25 тысяч человек – Sputnik). Мы туда не ходили – боялись.

Пленные немцы в Бобруйске жили 2,5 года: строили жилые дома. Помню, они ходили целым строем. На ногах у них были цепи или что-то в этом роде – очень стучало по брусчатке. Мы, дети, их очень боялись.

В школу ходили за три квартала, старались хорошо учиться, никто не ругался и не дрался. Дети не хотели утруждать родителей, которым нужно было зарабатывать на жизнь тяжелым трудом. Моя мама, например, работала зольщицей в кочегарке.

© SPUTNIK ЕГОР ЛИТВИН
Улицы Бобруйска, архивное фото

 

Особых развлечений в городе не было. Помню только один ресторан “Березина”, который находился возле рынка. Внутри музыканты играли на пианино и скрипке, а мы подходили к окну и слушали. Ходили в ресторан в основном военные. В городе был авиагородок и Ленгородок. Когда наша семья стала жить получше, каждый Новый год отмечала там.

Я окончила 10 классов, потом пошла на швейную фабрику, где шила шинели. Некоторое время была инспектором в профкоме на заводе “Белшина”. Всего городу отдала 50 лет.

Оригинал

Опубликовано 28.09.2019  23:32

Как евреи Киева при Хрущеве жили

«Иудаизм без прикрас». Как в Киеве «еврейский вопрос» при Хрущеве решали

Улица Сагайдачного, Подол, 1950-е 

Что общего у мацы и «весеннего бисквита», как «официальные» евреи Киева советскую власть защищали, и какое отношение 300-летие воссоединения Украины с Россией имеет к возвращению синагоги  об этом и многом другом  в интервью с выпускником магистерской программы по иудаике Киево-Могилянской академии Антоном Чисниковым.

— Известно, что в разгар войны — осенью 1943-го — Сталин пошел на сближение с церковью и гонения на религию ослабли. Это как-то сказалось на отношении к иудаизму в первые послевоенные годы?

— Еврейская религиозная община была зарегистрирована в Киеве в апреле 1945-го —  раньше, чем вернулся из эвакуации занимавший до войны здание синагоги на Подоле клуб завода имени Калинина. Так синагогу предоставили в пользование общины и в этом смысле евреям повезло  киевские католики, например, каждый год обращались с просьбой вернуть им костел на ул. Красноармейской, но получали отказ.

Еврейская жизнь, несмотря на все ограничения, не прекращалась  в 1950-е членами религиозной общины числились 5000 человек, службы в синагоге проходили 2-3 раза в неделю, собирая 300-350 прихожан, а в праздники у синагоги на Подоле собирались тысячи евреев.

— Фиксировались ли случаи осквернения синагоги или могил на еврейском кладбище в 1950-е — 1960-е?  

— В архивах упомянуты три таких инцидента в хрущевский период. В октябре 1958 года на еврейском участке Байкового кладбища неизвестные повалили 39 памятников, которые горсовет восстановил за свой счет (убытки составили 30 000 рублей). Примерно в это же время произошла мелочная кража из синагоги  пропали две шторы и несколько скатертей  вероятно, подростки разбили окно и прихватили, что под руку попалось.

Третий инцидент произошел перед Песахом 1962 года, когда было разбито 50 еврейских памятников на Байковом кладбище. Уполномоченный по делам религиозных культов отмечал тогда в докладной: «Это вызывает недовольство и нарекания не только верующих иудеев, но вообще еврейского населения столицы Украины. Поэтому мной немедленно проинформировано советское и партийное руководство…».

Надо понимать, что, в отличие от других конфессий, еврейская религиозная община, по убеждению властей, представляла интересы не только верующих, а всех евреев вообще. «Иудейский закон, как никакой другой, переплетается с национализмом, — писал уполномоченный Олейников.  Иудейские религиозные общины почти всегда выступают …от имени всех евреев… в их понимании религиозная община не столько религиозная, сколько еврейская».

— Возможно поэтому государственный антисемитизм был так тесно переплетен с нападками на еврейскую религию — достаточно вспомнить погромную книгу Трофима Кичко «Иудаизм без прикрас», изданную в Киеве в 1963 году.

— Она вызвала международный скандал, и стала одним из немногих тогдашних советских изданий, дезавуированных советскими же властями. «Труд» этот изобиловал антисемитскими клише, недаром, на сессии Комитета ООН по правам человека в октябре 1964 года делегацию УССР прямо обвинили в антисемитизме. А когда стало известно, что американцы планируют на Генассамблее ООН представить доклад об антисемитских настроениях в УССР, в МИДе срочно подготовили справку о состоянии еврейских религиозных общин в Советской Украине, чтобы дать достойный ответ «клеветникам».

Обложка книги Кичко и карикатура из скандального «труда».  Подпись: Жаботинский (слезно) на могиле Петлюры: «Пусть земля тебе будет пухом… из еврейских перин»    

Справка была составлена довольно умело, в ней, например, не отрицалось массовое закрытие синагог в Украине в начале 1960-х годов, но подводилась под это аргументационная база. В Жмеринке закрытие синагоги объясняли тем, что верующие отошли от религии, в больших городах  Житомире, Виннице и Чернигове  находившиеся в центре синагоги мешали строительству жилья для трудящихся, поэтому их сносили. Во Львове раввина обвинили в незаконных валютных операциях и по «требованию трудящихся» синагогу закрыли.

— При этом руководство киевской общины сохраняло абсолютную лояльность власти…

— Таковы были правила игры — и их не нарушали. Но интересно, что поздравляя партийных «кураторов» с той или иной памятной датой, в синагоге пытались связать это событие с каким-то своим, «еврейским» вопросом. Когда в стране отмечали 300-летие воссоединения Украины и России, верующие просили открыть еще одну синагогу или вернуть общине одну из трех синагог на улице Маловасильковской. Аргументация была оригинальной, мол, во время Хмельнитчины много евреев пали жертвами польской шляхты.

Кроме того, в этот день  24 мая 1954 года  глава общины объявил, что синагога будет закрыта до вечера, чтобы «не отвлекать верующих от общего празднования в Киеве».

Попытки связать законы иудаизма с социалистической действительностью иногда выглядели довольно курьезно. Так, член общины по фамилии Верштейн обращается к Петру Вильховому  уполномоченному Совета по делам религиозных культов УССР  по поводу незаконного увольнения верующего еврея с должности бухгалтера. При этом на протяжении нескольких абзацев он доказывает схожесть положений Торы и Талмуда с советскими законами о праве на труд.

— На что жила синагога, учитывая, что о финансировании государством и речи быть не могло?  

— В основном, на пожертвования прихожан. Деньги оставляли в коробке для цдаки, ключ от которой хранился у председателя общины. Раз в неделю их изымали в присутствии бухгалтера, и сумма пожертвований вносилась в журнал учета. В 1953 году по требованию властей была введена квитанционная система приема пожертвований.

Так, в 1957 году община получила 182 837 рублей, в 1958-м  222 812. Больше всего поступлений было после религиозных праздников. Например, на Йом Кипур синагогу посещали до 30 000 верующих, в 1956 году в этот день было собрано 44 500 рублей, в 1957-м  47 900, а в 1958-м  90 000 рублей.

Кроме того, перед праздниками представители общины ходили домой и на работу к  нерелигиозным евреям, уговаривая сделать пожертвования. Уполномоченный это запрещал, но поделать ничего не мог. Иногда «спонсоры» обращались в соответствующие инстанции, как, например, заведующий парикмахерской Дубинский:

Как-то осенью 1957 года к нам в парикмахерскую зашли два неизвестных еврея, представились, что они из общины и собирают деньги на строительство еврейского кладбища. В подтверждение они показали квитанции, отпечатанные на пишущей машинке, со штампом и печатью религиозной общины иудеев Киева… Я спросил — сколько надо вносить пожертвования. Они ответили, что кто-то дает 100 рублей, а кто и меньше. Я обратил внимание, что на квитанции стоит цифра 10 рублей, поэтому дал 50 рублей за всех пятерых своих мастеров-евреев.

Центр Киева, 1950-е

— Кошерное мясо, маца к Песаху — существовали легальные способы их приобретения, или эта сфера полностью ушла в тень?   

— По поводу мацы община начинала обращаться к властям еще в феврале  каждый год Минторг направлял на места распоряжение рассматривать мацу не как предмет культа, а продукт питания, спрос на который необходимо удовлетворить. Иногда это удавалось, и в магазины поступали изготовленные на предприятиях Главхлеба кондитерские изделия под названием «весенний бисквит» (правда, документальных подтверждений этого факта обнаружить не удалось,  прим. ред.). К слову, паски проходили под наименованием «весенний кекс».

Если государственные хлебзаводы не справлялись, община предлагала легализовать частные пекарни, обложив их налогом. В 1954 году, например, каждая еврейская религиозная семья приобрела по семь килограммов муки, и община выразила готовность заплатить 19%

налога за каждый использованный ею килограмм.

Руководство синагоги предлагало также прикрепить к каждой пекарне двух финансовых инспекторов и платить им зарплату. Чиновники на такие условия обычно соглашались. Но если местные власти не могли организовать выпечку мацы, как это было в 1959 году, евреи выпекали ее подпольно. В Киеве действовало от 8 до 10 подпольных пекарен в нелегально арендованных помещениях, но если килограмм выпеченной здесь мацы стоил 25 рублей, то в государственных магазинах — всего 7.

Что касается кошерного мяса, то в 1950-е годы в общине был шойхет по имени Ицхак Гейхман. Он договорился с работниками Куреневской бойни, где ему предоставили место для забоя скота. Домашнюю птицу он резал у себя дома, а говядину разносил по квартирам членов общины. Есть также сведения, что на некоторых государственных предприятиях Киева по заготовке мяса были участки, где забивали скот по правилам кашрута. Среди них, например, бойни «Облзаготівтварсировини».

— Поддерживала ли община какие-то контакты с евреями за рубежом?

— Скажу больше, в 1959 году президент Всемирного еврейского конгресса Нахум Гольдман пригласил представителей киевской синагоги на пленарную сессию ВЕК в Стокгольм. Такие же приглашения были отправлены в еврейские общины Москвы, Ленинграда, Баку, Тбилиси, Минска, Львова и Вильнюса.

Запрос отправили по инстанциям — киевский уполномоченный по делам религиозных культов Олейников обратился за инструкциями к уполномоченному при Совете министров СССР, но ответа так и не дождался. Соответственно, никто никуда не поехал, хотя  формального отказа не получил.

По праздникам синагогу часто посещали израильские дипломаты, так, в 1955-м посол Израиля в СССР с семьей и военным атташе приехали на Йом-Кипур в Киев, поскольку в Харькове, который они собирались посетить, синагога была закрыта властями. После молитвы дипломат поинтересовался у раввина, почему в СССР нет еврейских школ. Тот ответил, что все евреи хорошо владеют и русским, и украинским языками, поэтому потребности в отдельных еврейских школах нет, что же касается харьковской синагоги, подчеркнул ребе, то ее закрыли, поскольку тамошние раввины были «теневыми дельцами».

В апреле следующего года на Песах синагогу посетил атташе посольства Израиля. И тоже стал задавать вопросы — почему, мол, в синагоге нет молодежи, а в Бабьем Яре до сих пор не установлен памятник. Раввин дипломатично пояснил, что еврейская молодежь Киева нерелигиозна, а Бабий Яр расчистят и, возможно, со временем построят там мемориал. Надо сказать, что, помимо синагоги, иностранные туристы-евреи обычно посещали Бабий Яр, хотя некоторые члены общины их от этого отговаривали.

Кости в Бабьем Яре, 1961. Фото: Э. Диамант

Это вполне вписывалось в общесоветский тренд замалчивания трагедии Холокоста. Достаточно сказать, что в 1957 году Бен-Цион Динур — бывший министр образования Израиля и глава «Яд Вашем» — обратился к еврейской религиозной общине Киева с просьбой прислать ему мешочек с прахом жертв из еврейской братской могилы. Вопрос рассматривался на самом высоком уровне и, в конце концов, уполномоченный по делам  религиозных культов УССР получил от МИД указание: «Просьбу профессора Динура из Израиля целесообразно оставить без ответа. А представителям религиозной общины, если они обратятся за разъяснением, можно ответить, что евреи  жертвы фашистского террора — были советскими гражданами, и советские организации возражают против отправки их праха за границу».

— Часто ли заглядывали в синагогу иностранные туристы? 

— Да, и «официальные» евреи, будучи под колпаком, вели себя с ними крайне осторожно. Например, в 1955 году во время визита в синагогу делегации квакеров из США, председатель общины заявил: «В помощи американских евреев мы не нуждаемся. Нас всем обеспечивает советская власть. Передайте привет верующим евреям Америки, но только не тем, которые поддерживают Эйзенхауэра и других агрессоров».

Надо понимать, что туристы посещали синагогу только с сопровождающими из «Интуриста», а раввин или председатель общины докладывали о содержании разговора с гостями уполномоченному по делам религиозных культов Олейникову. Однажды некий американский турист посетил синагогу самостоятельно, а раввин рассказал об этом уполномоченному лишь через три дня, чем тот был крайне недоволен.

Понятно, что в публичном общении с иностранцами лидеры общины защищали советский строй, опасаясь даже тени подозрений в нелояльности. Когда речь шла о проявлениях государственного антисемитизма, это было очень нелегко. Сохранился отчет, отправленный наверх председателем общины Гендельманом в июне 1964 года, где он докладывает о посещении синагоги послом Франции в СССР с женой и дочерью. Дипломат начал встречу с упоминания об огромном резонансе во французской прессе после издания в Киеве «труда» Кичко «Иудаизм без прикрас». Глава общины в ответ заявил, что к государству эта публикация не имеет никакого отношения (!), а некоторые газеты даже критикуют ее. И вообще, евреи в СССР пользуются равными правами с гражданами других национальностей. «Что касается религии, то у нас в СССР свобода совести, — уверял гостя председатель. — Вы сами видели, что у нас открыта синагога для всех, и мы каждый день молимся утром и вечером…». Далее прихожане, согласно отчету, наперебой подтверждали тезис о равноправии: «А товарищ Панич сказал, что у его брата-раввина есть сын профессор и дочь-врач. Товарищ Юровицкий сказал, что, несмотря на то, что он рабочий, его дочь окончила институт, а сын работает инженером. Товарищ Тверской сказал, что сын у него врач, а невестка преподаватель».

— Наверняка, многие дипломаты, да и туристы-евреи, приходили в синагогу не с пустыми руками. Как «кураторы» относились к таким подаркам?

— Гости часто дарили общине предметы культа  талиты, тфилины, религиозную литературу, молитвенники и т.д. Власть смотрела на это косо, но отбирать не решалась. Иногда было недопонимание и со стороны верующих — в архиве сохранился интересный эпизод о посещении синагоги на Хануку 1961 года секретарем посольства Израиля. Дипломат подарил синагоге несколько талитов и дорогих ханукийот и спросил, может ли его 11-летний сын зажечь ханукию в ходе церемонии. Община ответила отказом, аргументировав, что мальчику еще нет 13 лет (хотя зажигать ханукальные свечи могут и дети, — прим. ред.), что очень рассердило гостя, заявившего, что лучше бы он поехал в Ленинград, чем в Киев. Неизвестно, что двигало руководством синагоги  стремление устрожить закон или в очередной раз продемонстрировать сверхлояльность, но факт остается фактом.

Антирелигиозные плакаты 1960-х

Все эти уловки, впрочем, мало помогали. В 1962 году киевский уполномоченный по делам  религиозных культов составил докладную записку «О связи еврейского клерикального элемента Киева с иностранными туристами, дипломатическими работниками посольства Израиля в СССР и о враждебной деятельности дипломатов под прикрытием синагоги». Чиновник сообщал, что за год синагогу посещает около ста туристов-иностранцев и дипломатов, цель которых — не удовлетворить религиозные потребности, а наладить «тайные контакты» с евреями Киева, распространить «антисоветскую сионистскую» литературу, сионистские значки, а также «проводить пропаганду, расхваливая жизнь евреев в Израиле и США». Резюмируя, уполномоченный просил закрыть синагогу, но вывеска, иллюстрирующая свободу совести в советской Украине, была необходима режиму.

Тем не менее выводы были сделаны и, начиная с этого времени, члены общины перестали принимать любые подарки от дипломатов и туристов — даже мацу. Если же иностранный гость хотел выйти к Торе в ходе службы, то получал немедленный отказ. В общении с западными журналистами председатель стал еще более официальным и выражал еще большее «удовлетворение» советской национальной политикой.

Контроль государства над общиной был тотальным — это касалось не только идеологии, но и самых мелких хозяйственных аспектов функционирования синагоги. Например, когда в 1959 году в здании установили электрический щиток, уполномоченный обратился за инструкциями к вышестоящему начальству. «На установку такого электрощитка религиозная община разрешения от «Электросбыта» не имела, и меня предварительно об этом в известность никто не ставил, считая, что, поскольку в московской синагоге такой электрощиток есть, то на его установку в Киеве разрешение не требуется. Тем более, что замена этим щитком горящих свечей в государственном здании, занимаемым синагогой, рациональна с точки зрения противопожарной и санитарной безопасности. Руководитель «Электросбыта» заявил, что на установку щитка разрешения не требовалось, но поскольку это связано с выполнением религиозного обряда, щиток будет выключен до тех пор, пока не будет на то разрешения по нашей линии».

В итоге, разрешение община так и не получила, поэтому щиток просто сняли. Ничем окончилась и попытка радиофикации синагоги — просьбу общины установить микрофоны и транслировать богослужения за пределы здания так и оставили без ответа.

— Насколько я понимаю, здание на Щекавицкой, особенно по праздникам, не могло вместить даже половину пришедших помолиться евреев…     

— Это было огромной проблемой, но все обращения к городским и республиканским властям с просьбой об открытии (точнее, возвращении) второй синагоги, были проигнорированы. В одном из таких обращений эмоционально описывается давка в синагоге на Подоле: «Все проходы между сиденьями забиты, прихожане стоят, как селедки в бочках, так что нет никакой возможности выйти из синагоги, в связи с этим каждый праздник происходят обмороки от вынужденного удержания мочи пожилыми людьми; в 1954 году был даже смертельный случай, когда врач скорой помощи, осмотрев больного, сказал  везите его прямо на кладбище, он уже мертв».

Киевский кинотеатр «Кинопанорама», занимавший здание одной из синагог, возвращения которой добивались евреи

— Вероятно, на этом фоне в Киеве возникали подпольные миньяны?

— Возникали, хотя власть всячески этому препятствовала. Ведь если главу официальной общины она могла контролировать, то миньяны не подчинялись никому. Поэтому на них устраивали облавы, на задержанных налагали штрафы, изымали религиозную литературу, предметы культа и т.д.

Хотя единственная причина возникновения миньянов — переполненность синагоги на Подоле и невозможность добраться до нее пешком в шабат и праздники. Так, самому молодому из членов миньяна, собиравшемуся на улице Красноармейской, было 70 лет, а наиболее пожилому  96. После того, как милиция запретила им собираться и конфисковала молитвенники и свиток Торы, они написали открытое письмо генсеку Хрущеву с просьбой разрешить собрания и вернуть религиозную литературу.

Иногда в целях конспирации для миньянов снимали подпольные квартиры, причем, у русских или украинцев. Интересно, что когда милиция превышала полномочия при разгоне миньянов, уполномоченный по делам религиозных культов иногда заступался за верующих евреев. Например, в 1956 году 15 человек, составлявших миньян на улице Жилянской, милиция увезла в отделение, каждого отштрафовали, а молитвенники отправили на экспертизу в КГБ. Уполномоченный сразу сообщил об этом наверх, и начальник отделения — майор Козак, дал задний ход — евреев отпустили, вернув им деньги и молитвенники.

При этом власти отказывали миньянам в регистрации, а легально собираться имели право лишь зарегистрированные общины. Характерно, что миньяны, активизировавшиеся в период праздников, раздражали не только власть, но и руководство синагоги. Глава общины Бардах даже передавал уполномоченному адреса «конкурентов», обращая особое внимание на миньян по адресу Красноармейская,139, по сути, подпольную синагогу,  люди собирались там ежедневно, на утреннюю и вечернюю молитвы.

В конце концов, было решено установить налог на подобные собрания и это возымело эффект  если в 1959 году в 12-ти миньянах собиралось 320 человек, то в 1960-м — лишь 105 человек в шести миньянах.

Так или иначе, до середины 1960-х годов религиозный фактор был одним из главных в идентификации советских евреев, но пройдет несколько лет, и его сменит движение национального возрождения, вызванное победой Израиля в Шестидневной войне, и тон в нем будет задавать совсем другое поколение…

Беседовал Александр Файнштейн

номер газеты “Хадашот”: № 9, сентябрь 2019, тишрей 5779
Опубликовано 24.09.2019  16:06