Tag Archives: Владимир Багиров

А. Капенгут. История одного приза

Альберт Капенгут, международный мастер

 

Заслуженный тренер Белорусской ССР готовит к публикации автобиографическую книгу. Предлагаем вашему вниманию сокращенный вариант главы, посвященной  Всемирным  студенческим  олимпиадам  1964–1966  гг. О последующих олимпиадах и первенствах СССР среди молодых мастеров с участием автора рассказывается в других главах.

 

1964 г. под Москвой был организован закрытый отборочный турнир в студенческую сборную страны. В 1954 г. ФИДЕ договорилась с Всемирным союзом студентов о проведении Всемирных студенческих олимпиад с ограничением возраста до 26 лет. Лишь в 1977 г. из-за прекращения финансирования было принято решение заменить их на командные чемпионаты мира среди молодежи. Как правило, сборная СССР была первой, однако в 1960 г. у себя дома, в Ленинграде, команда с Б. Спасским во главе уступила американцам. Еще хуже наши сыграли в предыдущий год, заняв лишь четвертое место.

Отступать было некуда, и федерация назначила старшим тренером Игоря Захаровича Бондаревского, гроссмейстера с суровым характером. Вторым тренером был приглашён вышедший из возраста Володя Багиров. Костяк сборной был ясен из предыдущих составов – Гера Ходос, Володя Савон и Эдик Мнацаканян. По итогам турнира были определены оставшиеся – Гена Аношин, Рома Пельц и я.

Сразу после отбора начался тренировочный сбор, к которому примкнул Боря Спасский, под крыло Бондаревского, готовясь к зональному турниру. Среди прочего мы спросили у него, какую систему сицилианской защиты он может рекомендовать. Его ответ нас поразил: «Ребята, изучайте шевенинген, ибо сейчас ольшинство попыток белых получить перевес в различных схемах сводится к позициям типа этих. Поэтому у него большое бу- дущее». В начале 60-х шевенинген почти не играли, он считался слишком пассивной системой. Тогда не было загородных олимпийских центров подготовки, и за «манну небесную» шли места типа дома отдыха «Баковка», который сейчас, я думаю, в городской черте Москвы. Аношин и я еще не были за границей, и нам предстояло  собеседование в 10-м подъезде ЦК КПСС, обязательное для всех выезжающих впервые.

Незадолго до этого мы посмотрели глупый фильм, где девчонка из глубинки, выиграв в лотерею шубу, предпочла взамен поездку в Москву. Особенно раздражал эпизод после прилета, когда вместо гигантской очереди на такси попросилась в машину к генералу, а оказалось – к маршалу. Бодро добравшись до станции, мы с ужасом обнаружили, что в этот день не оказалось запланированной электрички и мы безнадежно опаздываем. Выбежали на автотрассу и стали голосовать. Несколько машин проехало мимо, но одна, с занавесками, остановилась. Мы сели и обомлели, увидев погоны адмирала флота Сергея Георгиевича Горшкова, который мило начал нас расспрашивать: чувствовалась нехватка посторонних контактов.

В 1964 году малая олимпиада проходила в Краковском университете, которому исполнилось 600 лет. Заодно отмечали 1000 лет Польши и 20 – коммунистическому правительству. Нам предстояла трудная конкуренция с прошлогодним победителем – титулованной командой Чехословакии. Широко известные в шахматном мире Горт и Кавалек стали гроссмейстерами уже на следующий год, Янса и Смейкал – позднее, все не раз играли потом в межзональных турнирах, а их лидер и в претендентском цикле.

Ветераны вспоминали предыдущие баталии. Очень красочно Багиров описывал матч с монголами, которые для него были на одно лицо, и ему казалось, что они меняются. Тут его  осенило – он предложил расстановку, впоследствии названную нами монгольским вариантом. Суть его в ударном тандеме белоцветчиков – Ходоса и Мнацаканяна. Для этого на первую доску черными выпускали защитника Пельца. Конечно, хотя это и было в рамках правил, выглядело не совсем этично. Однако благодаря такой хитрости мы сумели выиграть олимпиаду, а Рома по дороге обыграл будущего секунданта Фишера – гроссмейстера Ломбарди. Выходной день посвятили поездке в Освенцим. Впечатление жуткое. До сих пор перед глазами тысячи спутанных в гигантские клубки проволочных оправ. У Багирова на глазах слёзы. Тяжелее всего было немецкой команде, на которую все смотрели соответствующе.

Матч с Болгарией. Сидят Радулов, Ходос, Савон, Мнацаканян, Капенгут. Стоит 4-й справа Пельц

Дисциплина была строжайшая. Как-то наша переводчица пригласила меня погулять. Так ребята не пустили, сказав, что им наплевать, если я попадусь, но тогда житья вообще не будет. Вечером мы сидим на скамейках возле нашего подъезда, проходит мимо будущий пастор Ломбарди и на ломаном русском произносит: «Все команды с девушками, а русская – с гроссмейстером Бондаревским». Во время одной из таких посиделок Игорь Захарович произносит, глядя на меня:

«Там поймали вора, у которого нашли русский   фотоаппарат». Я про свой совершенно забыл, пошел проверить, на  месте  ли. Я убежден, что известный шахматист не погнушался проверить чемоданы, и как бы предупредил меня не делать глупостей.

Тем более странно, что ещё в поезде Варшава – Краков я слышал его разговор с чиновником польской федерации мастером Литмановичем,  который  ехал в нашем купе. Оказывается, за каждого члена делегации полагалось платить 110 злотых, или 3 доллара в день. Для государства лучше платить местной валютой, а для Спорткомитета СССР – долларами, потому что курс для иностранца был 24 злотых за 1 доллар. Однако Польша, как и все страны Варшавского договора, была заинтересована в валютных поступлениях, поэтому для своих граждан обменный курс был в 3 раза больше. Естественно, они нашли общий язык.

После закрытия Игорь Захарович звонит в Москву принимать поздравления. Да, конечно, поздравляем, только Смыслов захотел поехать на Кубу вместо Ходоса, поэтому тот будет играть в полуфинале чемпионата страны вместо Капенгута, а этот обойдется лично-командным первенством СССР среди юниоров. Кстати, мне удалось его выиграть, обогнав Цешковского, Тукмакова, Джинджихашвили и др.

В следующем году отбор в молодежную сборную прошел в доме отдыха «Красная Пахра» под Москвой во время студенческих каникул. Состав был очень сильный, даже два гроссмейстера – В.С. Антошин и В.П. Симагин – играли вне конкурса. Победителем уверенно стал Савон, мне удалось разделить 2–4 места. Обстановка в новых корпусах была довольно свободная, складывалось впечатление, что именно так отдыхает «золотая молодежь» того времени. В какой-то вечер нам показали фильм «Председатель». Его премьера должна была состояться в конце 1964 года, но была отложена. Картину подвергли жестокой цензуре и вырезали самые острые эпизоды, особенно важен был для формирования мировоззрения молодёжи спор председателя колхоза с начальником районного управления МГБ. Когда зажегся свет в зале, на сцену поднялись Юрий Нагибин и Алексей Салтыков, сценарист и режиссер, и начался интереснейший разговор, где самыми невинными были обороты типа «наше славное десятилетие» (об эпохе Хрущёва) и т.п. Мне потом говорили, что дача Нагибина рядом в Переделкино, а кто-то из отдыхающей элиты попросил известного писателя об этой встрече. Как-то после очередного тура Мнацаканян начал задирать Витолиньша. Тот и так был не слишком многословен, а в этой ситуации тем более, и предложил продолжить выяснять отношения в блиц. Очень быстро ставки выросли, и Алвис в итоге выиграл больше 250 руб. (Для сравнения,  моя зарплата в «Белгоспроекте» после окончания техникума была 60 руб.) На другой день главный судья Г.А. Гольдберг устроил нам головомойку, метал громы и молнии, и был в замешательстве, когда в ответ на финальную фразу: «Как ни трудно, но надо оплатить сломанные часы» раздался дружный хохот.

12-я студенческая Олимпиада прошла в 1965 г. в Румынских Карпатах, с нами отправились Александр Маркович Константинопольский и Владимир Павлович Загоровский. Сбор был, как и в прошлом году, в доме отдыха Баковка». Команда выступала в прежнем составе, только вместо выбывшего по возрасту Ромы Пельца играл Боря Шипов, который оказался чужим в дружной команде. Гена Аношин, как всегда, обожал рассказывать о своих похождениях, но не помнил, что то же самое говорил годом ранее. Когда молодой ученый начал какую-то историю, я ее продолжил. Он опешил и произнес: «Да, тебя нельзя знакомить с женой» (подробнее об Аношине – в «64» №2/2017). Как-то Мнацаканян повел себя не лучшим образом. Гера Ходос ему в сердцах: «Ара, ты – питекантроп!», на что невозмутимый Эдик отреагировал: «А ты шестикантроп». Интеллектом он не блистал, подозреваю, что вообще не знал этого слова.

Турнир проходил в бывшей резиденции румынского короля Михая I, который в 1944 г. арестовал маршала Иона Антонеску и перешел на сторону союзников, получив за это орден «Победы» в 25-летнем возрасте.

Однако через три года Сталин заставил его отречься от престола, и монарху в Швейцарии пригодилась лицензия пилота, заработанная им ранее. В 2005 г. его, как единственного оставшегося в живых кавалера уникального ордена, даже пригласили в Москву на празднование 60-летия Победы.

В выходной день хозяева организовали вылазку в горы. Нас посадили в автобусы и высадили в живописном месте. Но переводчица была одна на несколько команд, иначе говоря, она предпочитала флирт работе, и мы понятия не имели, куда идем. Народа вокруг становилось все меньше, и я оглянуться не успел, как мы остались вдвоем с тунисцем.

Казалось, до верха было рукой подать, и мы стали подниматься дальше. Языков для общения у нас не было, он мне «Болотников», я ему «Гаммуди» (олимпийские чемпионы по бегу на длинные дистанции из наших стран) – и вперед. Дошли наверху до громадного красивого луга, который, как вскоре выяснилось, назывался поляной рогатых – там окрестные молодицы изменяли своим мужьям. Нашли таверну, попытались выяснить дорогу обратно. Одна теплая компания собиралась в наш городок, согласилась прихватить нас с собой, но не торопилась. Когда в конце концов мы попали в Синаю, Эдик, первый, кого я встретил из наших, бросился мне на шею. Я понял, что дело плохо. Ребята рассказали, что руководитель делегации Загоровский был почти в невменяемом состоянии, приговаривая: «Ему хорошо, он разбился, а каково мне возвращаться в Союз?»

Перед последним туром сложилась напряженная ситуация. Основные соперники чехи также сохранили прошлогодний состав, но неожиданно на втором месте с отрывом на 2 очка от нас оказалась сборная Израиля. Однако им предстоял матч с нами, а подпирали команды чехов, румын и датчан.

Будущий международный мастер Яша Блейман – в прошлом житель Вильнюса. Его родители сумели сделать документы, подтверждающие проживание в Польше до войны, и в 50-е годы сумели через Варшаву попасть на Землю  Обетованную.  (Недавно я узнал, что он потом в течение 10 лет работал над смартбомбой с лазерным наведением). У нас было много тем для разговоров, в частности, о его тренере и моём старшем товарище Вистанецкисе. По поручению своей команды он предложил ничью в матче, которая нам гарантировала 1-е место, но наш руководитель, случайный человек на этом поприще, легкомысленно пообещал хозяевам, что мы будем играть. Многоопытный Константинопольский предпочитал не высказываться. Мы предложили тренерскому составу, что договоримся свести матч вничью без них, чтобы застраховать их от возможных осложнений дома (все-таки это был 1965, а не 1967 г., когда были прерваны дипломатические отношения), и таким образом обеспечим золотые медали. Но Загоровский, профессор истории Воронежского университета и чемпион мира по переписке, испугался последствий. Разозлившись добела, мы вышли в коридор и встретили Блеймана. Стоило нам заговорить, как Шипов, у которого уже не было времени конспирироваться, открыл дверь к Загоровскому и Константинопольскому и закричал: «Скорее! Они договариваются!»

Нас развели по комнатам и не нашли ничего умнее, чем не поставить на последний тур с Израилем двух чистых евреев – Ходоса и меня. Начался матч. У Савона хуже, у Мнацаканяна минимальный перевес в типичном каро-канновском эндшпиле. Аношин стоит неважно, а у Шипова как раз значительно лучше. В течение матча мы опять получили предложение о счете 2:2, но опять наш главный отказывается, и в итоге Гена проигрывает. После этого у Шипова не выдерживают нервы, он подходит к Загоровскому и заявляет, что не может дальше играть.

Казалось, это хороший момент, чтобы начать мирные переговоры на оставшихся трех досках и все-таки занять первое место… Однако в этот момент Загоровский полностью теряет контроль над собой и с раздражением разрешает Шипову согласиться на ничью, после чего 1,5 из 2 в оставшихся партиях позволяли бы конкурентам нас обойти! Наш лидер все-таки сумел  сделать  ничью. К этому времени Израиль уже обеспечил 2-е место, и Яша мог бы играть до бесконечности, надеясь на ошибки оппонента. Тут уже нам чудом удалось повлиять на Мнацаканяна, который был настолько заведен всей этой ситуацией, что отклонял любые предложения о компромиссе. Сборная СССР все-таки взяла золотые медали! Тренеры просили нас не выносить сор из избы, но, подозреваю, карьера Ходоса покатилась вниз при их участии.

Очередной отборочный в студенческую сборную прошел в традиционные сроки в доме отдыха Вороново. Для меня неожиданностью стал провал неформального лидера нашей сборной в течение последних трех лет Геры Ходоса.

Возможно, я невольно приложил к этому руку, когда в порядке трепа предложил ему сыграть в блиц за 1 минуту против его 5 минут с пятерным ответом. При этом, сделав ход, я могу держать руку на кнопке часов. (К тому времени мы с Талем сыграли около тысячи лёгких партий.) Ребята начали советовать Гере взять себе 3 минуты, но только с тройным ответом. Матч окончился со счетом 6:0. Почему-то это на него очень подействовало, а на турнире началась эпидемия блица. Сейчас звучит дико, но Виталий Цешковский просил у меня фору 2 минуты на 5 и, естественно, в конце концов я проигрывал в борьбе.

Сбор студенческой сборной на этот раз был в Новогорске на базе футболистов «Динамо». Ни двухэтажного здания хоккеистов-футболистов сборной страны, ни тем более общего корпуса олимпийской базы еще не было. Было интересно смотреть чемпионат мира по футболу одновременно на двух  телевизорах по разным каналам без звука с комментариями профессионалов. Из старожилов команды остались только В. Савон и я. Новички – это Г. Кузьмин, Э. Бухман, Б. Гулько и В. Тукмаков. На подхвате дежурил Т. Георгадзе с оформленными документами, чего не скажешь про Савона и меня. Дни летели, на нашего лидера ждали решение на выезд одновременно из Украины и Вооруженных сил, на меня запрос, если и был, то только в армию. Конечно, без Капенгута можно было легко обойтись, но без двух… Многие из читателей плохо представляют иезуитскую систему оформления выезда за рубеж в то время. Получив на руки письмо из командирующей организации с просьбой о представлении характеристики с места работы или учебы, соискатель отправлялся за подписями секретаря партийной организации, председателя профкома, комсомольского босса и директора. Каждый мог подписать в рабочем порядке, занеся потом в ближайший протокол, но и достаточно часто настаивал на личном присутствии на ежемесячном заседании.

Собрав все подписи, претендент относил документы в райком партии, где ему предстояло отбиваться от вопросов выездной комиссии из ветеранов, чье решение утверждало бюро райкома на своем заседании. Каждая подпись могла требовать от получаса до месяца, а весь процесс редко укладывался в отведенный срок. В итоге материалы сдавались, в нашем случае, в республиканский спорткомитет, об остальном мы могли только догадываться.  Дальше  они  поступали в выездную комиссию ЦК КПБ, которая запрашивала мнение КГБ, и специальной почтой отправлялись в другую выездную комиссию, на этот раз ЦК КПСС, чье решение было финальным, но в исключительных случаях для знаменитостей попадало  и на более высокий уровень.

Лев Яковлевич Абрамов неофициально попросил о помощи старшего тренера ЦДСА Аркадия Гурвича, тот пошел на прием к большому любителю шахмат – зам. начальника политуправления войск центрального подчинения, и чудо случилось: он подписал.

Слева направо В. Загоровский, А. Константинопольский, Г. Ходос, А. Капенгут, Б. Шипов, Э. Мнацаканян, В. Савон и Г. Аношин

Документы переправили в ЦК КПСС. Хотя выезжающим не положено было знать порядок прохождения бумаг в инстанциях, тем не менее какие-то обрывки информации доходили. Вдруг, как гром среди ясного неба, узнали, что дотошные особисты проверили, и №№ наших воинских частей не относились к этому политуправлению. Стал вопрос о наказании подписавшего генерал-полковника, а это уже очень высокий уровень, я предполагаю, что решение принимал секретарь ЦК по кадрам И.В. Капитонов. Когда он узнал, что команда-чемпион мира может поехать не в полном составе из-за отсутствия у двух основных игроков соответствующих подписей, распорядился выдать паспорта без них. Как потом говорил Абрамов, ни до, ни после подобных прецедентов не было. На сборе реальных занятий, как всегда, не было, и процветал блиц на интерес. Боря Гулько не хотел профанировать любимое дело всей будущей жизни и оставался за бортом. Мне нравилась его твёрдость, хотя сам и не придерживался такого подхода, и я согласился играть на шоколад, который нам выдавали. Конечно, мне он был не нужен, но надо же было на что-то играть. Для уравнивания шансов я давал фору 3 минуты на 5, но скоро Борино лакомство кончилось, а играть ему хотелось, и он проиграл все плитки, которые нас ожидали в Швеции. Об этом узнал его тренер Абрам Иосифович Хасин, который заменил Константинопольского в нашей сборной. Состоялось собрание, где руководство осудило подобную практику. Затем ребята обсудили это между собой и вынесли вердикт: шоколад со сбора – мой, за рубежом – Борин, ибо там мы «на осадном положении».

Перед отъездом состоялся блиц- турнир, который выиграл Савон, а за второе место в последнем туре сражались Тукмаков и я. Получив большой материальный перевес, я заиграл небрежно, ибо вот-вот должен был упасть флажок партнёра, и… подставил ферзя. Володя начал играть с бешеной скоростью, но времени хватило только на несколько хо- дов. Он подбросил вверх на метр деревянную доску с фигурами, побелел как мел и убежал в лесок. Мы опасались потерять товарища. Через час он вернулся, не хотел говорить, да и мы боялись его трогать.

В Стокгольм добирались поездом. После смены колеи вид из окна вагона на жилища меняется в лучшую сторону. Проезжаем ГДР, выглядело значительно лучше, чем Польша. Впервые в жизни плыл на пароме, а Швеция смотрелась как кукольные декорации. Пересадка на пригородный поезд, и мы в Эребру, хотя и опоздали на открытие.

Разместили все команды по мини-отелям, на двух этажах около десяти комнат. Наш самый юный участник тут же познакомился с соседями – симпатичной девушкой с матерью, и пытался общаться по-английски. Однако через несколько дней, проходя мимо их комнаты во внеурочное время, услышал русскую речь, при том, что накануне они это не показывали. Мы не очень верили в разговоры на соответствующем уровне о возможных провокациях, но здесь были настороже – ведь почти все первый раз попали в капстрану. Хотя это был маленький городок, многое поражало. Вездесущий Боря, сделав крюк по пути с турнира, приговаривал:

«Какой табак я видел». В ларьках типа нашей «Союзпечати» продавались не только сигареты, конфеты и жвачка, но также газеты и журналы, иногда слишком фривольные, если не сказать больше. В первый же вечер в столовой самообслуживания для участников чемпионата изголодавшиеся ребята спрятали под листьями салата кусок курицы, а сверху положили еще по одному. Но всех перещеголял Тукмаков, который умудрился законспирировать еще один! В итоге кому-то не хватило. На следующий день на раздачу была приставлена ворчливая старуха, выдававшая по куску в одни руки. Перед закрытием турнира в очереди за супом стоял сам президент ФИДЕ Фольке Рогард.

 

Д. Гиздаву – А. Капенгут

Французская защита C01 13-я студенческая олимпиада,

Эребру, 1966

 

1.e4 e 6 2 .d4 d 5 3.Nc 3 Bb 4 4.exd5 exd5 5.Qf3.

Гарри Каспаров в книге «Мои великие предшественники», том 4 пишет: «Одна из оригинальных идей Ларсена». Действительно, довольно неожиданно на короткое время это продолжение приобрело большую популярность. Бент Ларсен, комментируя нашумевшую партию с Лайошем Портишем (Амстердам, 1964) пишет в своем сборнике «50 избранных партий»: «Разменный вариант уже давно пользуется репутацией скучного ничейного продолжения. Объективно сильнее 5.Bd3, но этот ход считался мертво-ничейным из-за 5…Nc6 6.Nge2 (ныне эту позицию пытаются оживить путем 6.a3!?, при 6…Bxc3+ 7.bxc3 два слона оставляют белым надежды на инициативу) 6…Nge7 7.0-0  Bf5, и у черных нет никаких проблем. Ход в тексте направлен именно против маневра Nе7 и Bf5, по- сле 5…Nе7 6.Bd3 Nbc6 7.Ngе2 у белых обещающая позиция. После настоящей партии ход 5.Qf3 стал чуть ли не модным продолжением, но вновь исчез из практики – и очень скоро – ввиду ответа 5…Qе7+!, например 6.Ngе2 Nс6 7.Qxd5 Nf6 с богатой компенсацией за пешку. Во время партии я рассматривал ответ 5…Qе7+ и представил себе такое продол- жение – 6.Bе3 Bxс3+ 7.bxc3 Qa3 8.Kd2. Оно, может быть, выглядит странно, но у белых богатые шансы. Однако впоследствии партия Мештрович – Марич (Югос- лавия, 1967) показала, что 6.Bе3 сомнительно из-за 6…Nf6 7.Bd3 c5!. С тех пор я полагаю, что 5…Qе7+ сильнейший ход за чёрных. Сразу после партии О’Келли показал ход 5…Bе6, считая его самым приемлемым продолжением, но я так не считаю – после 6.Bd3 Qf6 белые должны играть 7.Bf4!. Предлагалось и 5…с5, но 6.dxc5 d4 7.а3 Qа5 8.Rb1 явно хорошо для белых. Так что Портишу было над чем подумать».

5…Nc6 6.Bb5 Nge7 7.Bf4. Перекликается с одним из рассмотренных ниже вариантов партия Суханов – Краснов, Москва, 1971, где было 7.Bg5!? (7.Nge2 Bf5 8.Bd3?! Qd7=) 7…f6

(7…Be6 8.0-0-0 Qd7=) 8.Bf4 0-0 9.0-0-0 a6 10.Bd3 (10.Bxc6! bxc6

11.Nge2 ) 10…Nxd4! 11.Bxh7+

Kxh7 12.Rxd4 c5 13.Rd1 Bxc3 14.Qxc3 Bf5 15.Ne2 d4 .

7.. 0-0.    «Константинопольский предложил впоследствии 7….. Bf5! 8.0-0-0 Qd7 9.Nge2 0-0-0=. Пожалуй, это приемлемый способ развития, но и короткая рокировка не ошибка» (Ларсен). 7…Ng6?! 8.Nge2 0-0 9.0 0-0 Nce7 10.a3 Nh4 11.Qh5 .

8.0-0-0 (8.Nge2 Bf5= 9.0-0-0 a6 10.Bd3?! Bxd3  11.Rxd3  Re8 12 .Qh 5?   Ng 6!   13.Bd 2   Qh4 !

14.Qxd5 Bxc3 15.Nxc3 Nb4! ван Гет – Россолимо, Вейк-ан-Зее, 1968; лучше 10.Bxc6 bxc6 11.g4!).

 

8…Be6! Рекомендация Ларсена. Плохо 8…Na5? 9.Nge2 c6 10.Bd3 b5 11.h4! («Правильное вступление к атаке – так быстрее всего создается угроза и тем самым выигрывается важный темп» – Ларсен) 11…Nc4 12.h5 f6 (12…Re8 13.g4! Qa5? 14.h6 g6 15.Bc7!)

13.g4 , Ларсен – Портиш, Амстердам, 1964.

Предлагалось 8…Bf5!?, хотя это дарит белым темп. 9.g4!? (обоюдоостро 9.Bxc6!? bxc6 10.Nge2) 9…Bxc3 10.gxf5 Bxd4! .

Заслуживает внимания также 8…a6!? 9.Bxc6 bxc6 10.Nge2 Ng6 11.Bd2 Nh4 12.Qd3 Rb8 13.f4 Re8  14.Rhg1  Nf5  15.Ng3  Nd6

Адхами – Куартас, Скопье, 1972. 9.Nge2 a6. В теоретических руководствах приводится 9…Qd7 10.h3   a6   11.Bxc6   (11.Ba4   b5 12.Bb3 Na5 ) 11…Nxc6 12.g4 b5 13.Rhg1 Rfb8 14.Ng3 (14.Bg3 Na5 15.Nf4 Bxc3 16.Qxc3 Nc4 17.Rge1) 14…Bf8! 15.Nh5 Kh8! 16.g5 b4 17.Ne2 Bf5 18.Nhg3 a5!

Мештрович – Ульман, Сараево, 1965.

10.Bd3 Qd7 11.h3. Наиболее принципиально 11.h4!? Rae8 12.h5 f6. Сейчас как 13.Kb1 Rf7 14.Bc1 Bd6 15.Rde1 Bg4 16.Qe3 Nb4 , так и 13.Bd2 b5 14.Rde1 Bd6 15.Bf4 Ne5! 16.Qg3 Nxd3+ ос т а в л яе т чёрн ы м л у ч ш ие шансы.

11…Bxc3! 12.bxc3?! После этого серьёзного ослабления прикрытия короля инициатива чёрных бесспорна.

В комментариях,  напечатанных в журнале «Шахматы в СССР» 11 за 1966 год, я анализировал 12.Nxc3 Nxd4. Теперь недостаточно 13.Qh5?! Я привёл забавную ловушку 13…Bf5 14.Bxf5 Ndxf5 с идеей 15.g4? g6 16.Qg5 f6–+, однако можно её обойти: 15.Qf3 . Сильнее 13…f5!? 14.Be3 Ndc6 15.Bc5 b6 16.Bxe7 Nxe7 17.Rhe1 Rf6 18.Qf3 b5. У белых нет компенсации за пожертвованную пешку.

После 13.Bxh7+ Kxh7 14.Rxd4 возникает сложная позиция с множеством подковёрных тактических рифов.

12…Na5.  Чёрные  хотят  сразу «схватить быка за рога», открывая ферзю дорогу на а4 и переводя коня на с4. Несколько точнее 12…Bf5, нейтрализуя угрозы соперника. Например, 13.Rhe1 Bxd3 14.cxd3 b5 15.Kd2 Rfe8 . 13.g4?! Белые недооценивают угрозы соперника. Обилие возможностей при иррациональной ситуации взаимных атак на противоположных флангах в сочетании с порой парадоксальными тактическими идеями делают игру чрезвычайно напряжённой. Поддерживало относительное равновесие 13.Ng3 Nc4 14.Rde1!? (освобождая пространство для короля) 14…Qa4 15.Nh5 Bf5 16.Rxe7! Qxa2 (плохо 16…Bxd3? cxd 3 Qa 3+ 18 .Kd 1 Nb2+ 19.Kd2 Qxe7 20.Bh6!) 17.Kd1 Bxd3 18.cxd3 Rae8 19.dxc4 (проигрывает 19.Rxe8? Qb1+ 20.Bc1 Qb3+ 21.Ke2 Rxe8+) 19…Rxe7 20.Nf6+! gxf6 21.Bh6=. 13…Nc4 14.Rhg1 (14.Rhe1 Qa4 15.Bxc4 dxc4 16.Bxc7 Bd5 17.Qf4 Bg2! с идеей Nd5) 14…Rfd8?! Лучше прямолинейное 14…Qa4!? 15.Rde1 (если 15.Bxc4?! dxc4 16.d5, то 16…Nxd5! 17.Rxd5 Qc6 18.Rd3 cxd3 19.Qxc6 d2+ 20.Kxd2 bxc6–+) 15…Rfe8 16.Bxc7 Rac8 17.Bxc4 dxc4 18.Qg3 Bd5 .

15.h4. Облегчает чёрным задачу размен 15.Bxc4?! dxc4 с идеей 16.Qxb7? Nd5–+. Сильнее 15.Rde1 Qa4 16.Bg5!? Qa3+ 17.Kd1 Nb2+ 18.Kd2 Re8 19.Nf4 Nc 6 20.Nh 5 Na4 (20…Nxd 3 21 .Qxd 3 Na 5 22 .Qf 3 Nc 4 + 23.Kd3 ) 21.Be2 b5 22.Nxg7! Kxg7 23.Bh6+ Kg8 24.Rg3 .

15 . . .Qa 4 16 . Bxc 4 . Слишком опасно терпеть этого коня дальше: 16.Rde1?! Re8 17.Bxc7 (17.Be5?!  Nc6  18.Bxc4  Nxe5 d xe 5 d xc 4 2 0 .Kb1 Rad 8 21.Rd1 Qb5+ 22.Kc1  Qxe5–+)

17…Rac8 18.Bxc4 dxc4 19.Qg3 Bd5  20.Kb2  Be4  21.Nf4.  Напрашивается 21…Qxc2+ 22.Ka1 Nd5 (22… Rxc7? 23.Re2 Qa4 24.Rxe4=) 23.Nxd5 Bxd5 24.g5 b5 , но ещё сильнее 21…Nc6 22.Re2 Rxc7 23.f3 Nxd4 24.cxd4 c3+ 25.Ka1 Bxc2 26.Rc1 Rxe2 27.Nxe 2 Rc 8 28 .Nxc 3 Qxd4 29.Rxc2 Rxc3 30.Rxc3 Qxc3+ с достаточно просто выигранным ферзевым эндшпилем.

16…dxc4.

18…c5?! Хочется стрелять прямой наводкой по королю. Однако лучше позиционное (трудное слово для этой позиции) 18…Bd5!? 19.Qg3 Re8 20.Rge1 Be4   21.Rc1   Nd5   22.f3  Bd3!! 23.cxd3 cxd3 24.Kxd3 Nb 4 + 25.Kd2 (25.Kc4?? Qxa2+ 26.Kxb4 Qb2+ 27.Ka4 b5+ 28.Ka5 Qa3#) 25…Qxa2+ 26.Kd1 Nd3 27.Rc2 Qb3 с непрекращающейся атакой.

19.Be5?! Белые упускают последний шанс: 19.Qxb7! Nd5 (19…cxd4 20.Nxd4 Nd5 21.Be5 Qxc3+  22.Ke2  a5  23.Rg3  Qb4 24.Qxb 4 axb 4 25.Nxe 6 f xe 6 26.Ra 1  Rd7 )  20 . Bd 6  Qa 5 21 . d xc 5 Rab 8 ! 22 .Qa7 ! (не 22.Bxb8?  Nxc3+  23.Bd6  Nxd1+ 24.Kxd1? Qxc5–+ или 24.Kc1 Qa3+ 25.Kb1 c3 26.Nc1 Nxf2–+) 22…h6 23.Rb1 Rbc8 24.a4! Kh7 с безумной позицией.

19…Nc6 .

20.Bxg7!? Во время партии я считал эту жертву лучшим практическим шансом партнёра. Вряд ли можно рекомендовать 20.Qe3 cxd4 21.Bxd4 Rd5 22.Ke1 Re8 23.Kf1 Qxa2 24.Nf4 Rd6 25.h6

Bd7 26.Qc1 Nxd4 27.Rxd4 Rxd4 28.cxd4 c3–+.

20…Kxg7. Слабее отказ от принятия жертвы: 20…cxd4?! 21.Bh6 dxc3+ 22.Ke1 Rxd1+ 23.Kxd1 Rd8+ 24.Ke1 Qd6 25.Nxc3 Bd7 26.Qf4 Qxf4 27.Bxf4 Nd4 .

21.g5 cxd4 22.Qf6+ Kf8 23.g6.

Здесь уже «все пути ведут в Рим»: 23.cxd4  Qa5+   24.Ke3   Qf5–+;

23.Qh8+ Ke7 24.Qf6+ Kd7 25.g6 d3 26.Ke1 Qe7–+.

23 . . . d xc 3 + 2 4 .Ke 1 Rxd1+

2 5 . Kx d 1 Qd 6 +. Мо ж н о и 25…hxg6  26.hxg6  Rd8+  27.Ke1

Qd6  28.f4  Qd2+  29.Kf2  Rd3!

30.cxd3 cxd3 31.Re1 dxe2 32.Rxe2 Qd4+–+.

26.Kc1 (26.Ke1? Qd2+ 27.Kf1

Bh3+–+) 26…Rd8? Под занавес я внезапно просмотрел элементарную тактику. Проще всего 26…Qa3+! 27.Kd1  hxg6 28.hxg6

Rd8+ 29.Ke1 Qd6, как указано в примечании к 25-му ходу чёрных. 27.Nxc 3  (27.Qxd 8 +?  Qxd 8 28.gxh7 Ke7 29.Rg8 Qd2+ 30.Kb1 Qxe2–+) 27… hxg6 28 . hxg6 Qh2!? (28…Qe5? 29.g7+ Kg8 30.Qh6+–).

29.Rg4? Вдруг замаячило спасение в цейтноте: 29.Re1! Qh6+ 30.Kb2 Qxg6 31.Rxe6! Qxf6 32.Rxf6 Ke7 .

29…Qh6+ 30.Rf4 (не спасает 30.Rg5 Qg7  31.Qxg7+  Kxg7 32 . gxf 7+  Kxf 7–+)  30 …Rd 4

(30… Qg 7?  31.Qxe 6)  31. g 7+

(31 .Ne 2 Rd 5 32 . g x f 7 Qx f 6 33.Rxf6 Bxf7–+ или 31…Qh1+ 32.Kb2 c3+   33.Nxc3   Rxf4–+) 31 . . . Qx g 7 32 .Qxe 6 Rx f 4 33.Qc8+ Ke7 34.Nd5+ (34.Qc7+ Ke6 35.Qxf4 Qxc3–+) 34…Kd6 35 .Nx f4  Qa1+  (35 … Qg 5 ! )

36.Kd2 Qd4+. Белые сдались. Сумасшедшая партия из разменного варианта французской защиты!

А. Капенгут – Я. Смейкал Староиндийская защита E64 13-я студенческая олимпиада, Эребру, 1966

С моим партнёром, членом сильной сборной Чехословакии мы подружились на предыдущей олимпиаде, даже несколько лет переписывались. Через 7 лет на межзональном в Ленинграде он одержал 7 побед подряд и чуть не вышел в матчи претендентов. Страшный цейтнотчик, предыдущую нашу встречу он выиграл на флажке, когда я торопился срубить ему флаг.

1.d4 Nf6 2.c4 c5 3.d5 g6 4.g3 d6 5.Bg2 Bg7 6.Nc3 0-0 7.Nf3 e5.

Популярная табия тех лет. Чтобы избежать модного острого варианта с жертвой качества, в партии с В. Симагиным (Красная Пахра, 1965) я включил промежуточное 7…a6 8.0-0 e5 и, когда гроссмейстер по привычке сыграл 9.dxe6 Bxe6 10.Ng5 Bxc4 11.Bxb7, выяснилось, что чёрные не обязаны его жертвовать: 11…Ra7!? 12.Bg2 Re8 13.b3 Nd5!? (надёжнее 13…Bb5) 14.Bxd5 Bxc3 15.Bxc4 Bxa1 16.Qd5 Qf6 .

8.0-0. В конце 50-х – начале 60-х оживлённые дискуссии шли вокруг варианта 8.dxe6. В структурах пешечного клина планы сторон предельно просты: подрывать его, либо с одной стороны, либо с обеих, причём по вертикали «b» – кто раньше начнёт.

8…Ne8. При попытке организовать подрыв b7-b5 белые опережают: 8…Na6 9.e4 Nc7 10.a3 Rb8 11.b4!? Nd7 12.Be3 b6 13.Qd2 a6

14.Ne1 b5!? 15.cxb5 cxb4 16.axb4 Nxb5 17.Nxb5 axb5 18.Nd3 Nb6 19.Nb2 Rb7 20.Rfc1 Bd7 21.Bf1

Qb8 22.Ra5. Вскрытие ферзевого фланга оказалось на руку белым,  захватившим  вертикаль «a». Марович – Велимирович, Зеница, 1963.

Есть и другой способ бороться с прорывом b7–b5 – просто помешать этому: 8…Nbd7 9.Qc2 Qe7 10.e4 a6 11.a4 Nh5 12.Bd2 Kh8 13.a5 b5 14.cxb5!? (белые наметили оригинальную  жертву качества; оставляло перевес 14.axb6 Nxb6 15.b3 f5 16.exf5 gxf5 17.Ng5 ) 14…axb5 15.Nxb5 Ba6 16.Na3 Bxf1 17.Rxf1 Nhf6 18.Nc4 Ne8 19.Bh3 Ra7 20.Be3 Rb7 21.Ra1 Nc7 22.Qa4 с более чем достаточной компенсацией, Штальберг – Найдорф, Цюрих, 1953.

В наше время пользуется популярностью 8…Ng4!?

9.e4 h6. Чёрные радикально избавляются от угрозы Ng5. В ранней партии Корчной – Котков, Молотов, 1956 наметились идеи варианта 9…a6 10.a4 b6 11.Be3 Nd7 12.Qd2 Rb8 13.Ne1 Nc7 14.Nd3 f5 15.f3 a5 (15…Nf6 16.Rae1=) 16.f4= (16.exf5 Rxf5 17.Bh3 Rf8 ) 16…exf4 17.Bxf4 Ne5 18.Nxe5 dxe5 19.Bh6 Ne8 20.Bxg7 (20.exf5 Rxf5 21.Bxg7 Nxg7 ) 20…Kxg7 (20…Nxg7 21.exf5 Rxf5 22.Qe2 ).

В случае немедленного f7-f5 белый конь на g5 доставляет сопернику много хлопот: 9…f5 10.exf5 gxf5 (после 10…Bxf5 11.Ng5 белые кони оккупируют поле е4) 11.Ng5 Nc7 12.Nb5! с перевесом. На несколько туров ранее Мертенс против Лебредо сыграл 9…Na6, далее было 10.Ne1 Nac7 (10…f5 11.f4 с последующим Nd3) 11.Nd3 Bd7 12.a4 b6 13.f4 f6 14.Be3 a6 15.Qd2 b5 16.b3 Rb8 17.axb5 axb5 18.fxe5 fxe5 19.Rxf8+ Bxf8 20.Rf1 .

Спустя много  лет  Ян  чёрными в партии с Ван дер Стерреном, Мюнхен, 1988 вернулся к этому варианту: 10.a3?! Nac7 11.b4 b6 12.bxc5?! dxc5 13.a4 Nd6 14.Qe2 a5!? 15.Bb2 Qe7 16.Nd2 Bd7 17.Rae1 Rae8 18.Nb5 Ncxb5 19.cxb5 f5=.

10. а3. В современной партии Аврух – Вейсбух, Биль, 2008 белые сразу подчеркнули  минусы последнего хода партнёра: 10.Nh4!? Kh7 (10…a6 11.Rb1 b5 12.b4 cxb4 13.Rxb4 ) 11.Bd2 Bf6 (11…f5?! 12.exf5 gxf5 13.Qh5 Qf6 14.g4! ) 12.Nf3 Bg5 (12…Bg7 13.Ne1 f5 14.Nd3 и затем 15.f4) 13.Nxg5+ hxg5 14.f4! gxf4 15.gxf4 exf4 16.Qf3! Nd7 17.Qxf4 Ne5 18.Qh6+ Kg8 19.Bg5 f6 20.Bf4 .

10…Nd7.

11. Bd2!? Чехословацкая команда готовила эту структуру заранее. В первом туре Властимил Янса чёрными играл против Райковича: Ne1 f5 12.Nd3 Nef6 13.f4 fxe4 14.Nxe4 Nxe4 15.Bxe4 Qe8 16.Re1 b5 17.cxb5 c4 18.Nf2 Nc5 19.a4 Qf7 20.Qe2?! Bb7 21.fxe5 Nxe4 22.Nxe4 Qxd5 23.Qd2? Qxe5 24.Qxd6 Rae8 с решающим перевесом.

11…f5?! Спорный момент. Чёрные позволяют сопернику развивать давление на ослабленный королевский фланг. 12 .Nh 4 Qf 6 13 . e x f 5 g x f 5 14.Bh3 Nb6 15.b3 Qf 7. Другой путь – попытаться быстрее привлечь фигуры, застрявшие на ферзевом фланге, для защиты королевского: 15…Bd7 16.Kh1 Rd8 17.f3 Nc8 .

16.Rc1 f4?! (ответственное решение, ещё более ослабляющее белые поля) 17.Bxc8 Nxc8.

18.Qg4. Ситуация в матче подталкивала меня к спокойному давлению после размена ферзей. В дальнейшем порой я мог сыграть сильнее, но преимущество уже не выпускал.

 Более радикальный п у ть – немедленно вскрыть позицию: 18.gxf4!? exf4 (18…Ne7 19.Kh 1  Nf 5  2 0 .Qg 4  Nx h4 21.Qxh4 Qf5 22.f3 exf4 23.Ne4 Kh7 24.Rg1 с грозной атакой) 19.Kh1 Ne7 20.Rg1 Nf5 21.Qg4 Nxh4 22 .Qxh4 Qf 6 23.Qh 3 Kh8 24.Rce1 Qf5 25.Qh4 Nf6 (25…Qf6  26.Qg4  Qg5  27.Qxg5 hxg5 28.Rxg5+–) 26.Re7 Qh5 27.Qxh5 Nxh5 28.Nb5+–.

18 . . .Nf6 19.Qg6 . Возможен этот подход в другой редакции: 19.Qh3 Qd7 20.Qxd7 Nxd7 21.a4 Bf6 22.Nf3 Ne7 23.Ne4 Nf5 24.Rce1 .

19…fxg3?! Заслуживала внимания попытка «замутить воду» жертвой пешки: 19…b5!? 20.Nxb5 Rb8 21.gxf4 exf4 22.Bxf4 Nxd5!? 23.Bg 3 Nf4 24.Qxf 7+ Rxf 7 25.Rce1 a6, однако у белых есть 26.Re8+ Rf8 27.Nxd6! .

20.hxg3. В стиле примечания к 18-му ходу белых 20.Qxg3!? Ne7 (20…Nh5 21.Qg2 Ne7 22.Kh1 Kh7 23.Ne4 Rad8 24.Rg1 Bf6 25.Nf3 Nf5 26.Qh3 Be7 27.Nfg5+! hxg5 28.Nxg5+ Bxg5 29.Rxg5 Nfg7 30.f4! с сильной атакой) 21.Kh1 Kh8 22.Rg1 b5!? 23.Rce1 (23.Nxb5??   Ne4–+)   23…bxc4 24.bxc4 Rg8 25.Qh3 Rab8 26.f4! e4 27.f5+–.

20…Qxg6 21.Nxg6 Rf7 22.Kg2.

По-прежнему неплохо 22.f4!? exf4 23.Nxf4 b5!? 24.cxb5 a6 25.Rce1 Nb6  26.a4  axb5  27.Nxb5  Rd7 28.Re6 Nbxd5 29.Nxd5 Nxd5 30.Rxd6 .

22…Kh7. Ян проходит мимо возможности создать какую-то контригру, временно пожертвовав пешку: 22…b5!? 23.Nxb5 (23.cxb5 a6 24.bxa6 Rxa6 25.b4 cxb4 26.axb4 Nb6 27.b5 Ra3 ) 23…a6 24.Nc3 Rb8 25.Nh4 (25. Rb1 Rfb7) 25…Rxb3 26.Rc2 Kh7 (26…Rxa3?! 27.Rb1 ) 27.Rh1 Ne7 28.Bc1 .

23.Nh4 Ne7?! На этот раз стандартная жертва менее эффективна: 23…b5!? 24.cxb5 a6 25.Rh1 axb5 26.Nxb5 Nxd5 27.Rcd1 Rb7 28.a4 Nde7 29.Nf3 Kg6 30.Be3 Ra6 31. g4 Rc 6 32 .Kg 3 Rd7 33.Nd2 .

24.f3. Энергичнее 24.f4!? Raf8 25.Rce1. Чёрные могут попробовать ловушечное 25…Nc8!? 26.fxe5 Ng4, однако после 27.exd6! (27.e6? Rf2+ ) 27…Rf2+ 28.Rxf2 Rxf2+ 29.Kh3 h5 30.Re2 впору сдаваться. Приходится играть 25…exf4 26.Rxf4 Nc8 27.a4 a6 28.Re6  .

24…Rg8 25.Ne4. Белые предлагают размен коней, но, ценой отказа от удобной стоянки на е4, начинают борьбу за аналогичную на f5.

25…Nxe4 26.fxe4 Rgf8. Сохраняют белые перевес в случае упрощений после 26…Bf6 27.Nf5 Nxf5 28.Rxf5 Kg6 29.Rh1 Rh8 30.Rfh5 Rfh7 31.b4 .

27.Rxf7 Rxf7 28.b4. Чёткий рисунок игры на выигрыш возникает при 28.Rh1 Ng8 29.g4 Bf8 30.g5!? hxg5 31.Bxg5 Nf6 32.Nf5+ Kg6 33.Bxf6 .

28…b6 29.bxc5. Белые решаются на вторжение по линии «b» со стратегически выигранным эндшпилем. Можно было не торопиться с разменом: 29.Rh1 Ng8 30.Nf5 Bf8.

29…bxc5 30.Rb1 Bf6 31.Nf3 Ng8 32.Rb8 Kg7 33.a4 Rf8.

Вряд ли можно рассматривать всерьёз пассивную стойку: 33…a5 34.Kf2 Ra7 35.Ke2 Be7 36.Kd3 Kf7 37.Nh4 Bxh4 38.gxh4 Ra6 39.h5 .

34. Rb3 Bd8. Симпатичная концовка могла получиться в случае 34…Be7 35.Rb7 Kg6 36.a5 a6 37.Ra7 Rb8 38.Rxa6 Rb2 39.Nxe5+! Kh5 40.Kh3!+–. 35. Rb7+. Достаточно просто и 35.a5 Rf7 36.Rb8 Rd7 37.a6 Nf6 Nh4 Nxe4 39.Rb7 Rf7 (39…Rxb7 40.Nf5+ Kf6 41.axb7 Bc 7 42 . Ba 5 Bb 8  43 . g 4 +–) 40.Bxh6+! Kg8  41.Nf 3  Bb 6 42.g4+–.

35…Rf7 36.Rb8 Rd7 37.Kf2.

Можно продолжать аналогично примечанию к 35-му ходу белых: 37.a5 Nf6 38.a6 Nxe4 39.Rb7 Rf7 40.Bxh6+ Kg6 41.Be3 Bf6 42.g4+–.

37…Nf6 38.Ke3 Ng4+ 39.Ke2 Nf6 (быстро теряется пешка после 39…a5 40.Ra8 Nf6 41.Kd3

Ng4 42.Bxa5+–) 40.Kd3 Ne8 41.a5 a6 42.Nh4 h5 43.Nf5+ Kf7 44.Ra8 Nc7 45.Ra7

(легко выиграно также после 45.Rc8 Kf6  46.Be3  Ne8  47.Rc6  Bxa5 48.Bxc5 Bc7 49.Bxd6 Bxd6 50.c5 Rc7 51.cxd6+–) 45…Kg6 46.Rb7 Be7. Плохо 46…Bg5? 47.Nxd6!+–. Дальнейшее несложно.

47.Rb6 Bf8 48.Be3 Kf7 49.Bg5 Ne8 50.Rxa6 Rb7 51.Rb6 Ra7

52.a6. Чёрные сдались.

В этот раз, в отличие от предыдущих двух олимпиад, наша команда, выиграв все матчи, заняла первое место с внушительным отрывом в 5,5 очка. Забавно, что мы выиграли золотые медали на четных досках – Гена Кузьмин с 7,5 очка из 10 на 2-й, я с 7,5 из 8 – на 4-й и Володя Тукмаков с абсолютно лучшим результатом 9 из 9 среди вторых запасных. На обратном пути нас подстерегали нештатные ситуации. Началось с похода Загоровского за билетами до Стокгольма. Для советского человека ситуация, когда групповой билет на 8 человек, который ему рекомендовала кассирша, стоил дешевле обычных 6, казалась подарком судьбы. Однако все, кому он предлагал бесплатно поехать с нами, отказыва- лись. В итоге несколько лет наш профессор не  мог рассчитаться в спорткомитете (даже не знаю, чем это закончилось).

Слева направо: В. Загоровский, Э. Бухман, А. Капенгут, Г. Кузьмин, В. Тукмаков, А. Хасин, В. Савон, Б. Гулько

В Стокгольме я забыл наградной фотоаппарат министра обороны в общественной библиотеке, в отделе русских книг, изданных за границей. Меня привел туда капитан сборной Швеции Реддик Энд. Я ужасно перепугался возможного скандала, ибо рядовой ВС СССР играл на студенческой олимпиаде – мне на время поездки выдали студенческий билет, понятно кем оформленный, очень похожий на настоящий, который я умудрился сохранить. Помню кошмарный кросс назад, но «все хорошо, что хорошо кончается» – мой ФЭД оказался на месте.

Тот же Реддик завел нас к себе на факультет, где мы купили по экземпляру книги  нобелевского лауреата Бориса Пастернака «Доктор Живаго», напечатанной на очень тонкой, почти папиросной бумаге для удобства советской интеллигенции. У нас в памяти был огромный скандал из-за решения  нобелевского комитета, сведший гениального поэта в могилу, и хотелось понять, за что… Там же можно было купить Синявского и Даниэля, издания НТС  и  много другой эмигрантской литературы.

Еще я взял сборник с тихов Е. Евтушенко «Качка», где цензуру могли насторожить строки: «…Все инструкции разбиты, все портреты – тоже вдрызг…», намекающие на свержение Хрущева. Эти строки были написаны в 1964 г., но впервые напечатаны только в «Звезде Востока» 1967 №3. Этот номер с предисловием кандидата в члены Политбюро Шарафа Рашидова был посвящен вкладу советских писателей в ликвидацию последствий ташкентского землетрясения 1966 г., а в 1971 г. в провинциальном издательстве напечатали очередной сборник полуофициозного поэта с этим заглавным стихотворением, но под названием «Баллада о бочке», только «портреты» заменили на «графины».

Те два дня в Стокгольме получились очень насыщенные. Еще в Риге соседи по тетиной коммунальной квартире дали мне адрес магазинчика, ориентированного на дефицит почти всего у советских граждан. Его хозяин – польский еврей, узнав, что мы шахматисты, сказал:  «Как же, мой оптовый покупатель – Сан Саныч Котов. Он привозит сюда чемоданы с икрой, назад – с мануфактурой». У нас на всю поездку были сущие гроши – около 40$, было жалко даже купить «hot dog», ибо он «съедал» нейлоновую рубашку, тогда – писк моды. Первый раз мы поели досыта только на пароме, где у нас принимали марки ГДР. Когда я и это рассказал Болеславскому, он что-то посчитал в уме: «5 раз был там с Котовым, он ни разу не проболтался мне о такой возможности».

На закрытии в Кракове нам вручили переходящий главный приз – тяжелейшую стальную ладью. Её надо было не только отбуксировать в Москву, но и тащить обратно на следующий год. Ребята плевались, но волокли по очереди. Через год новые руководители, естественно, понятия не имели, что ладью надо возвращать, и смех сквозь слёзы  вызвало  наше  напоминание в последний момент на вокзале с последующей гонкой на  такси в ЦШК,  с  риском  опоздать на поезд. Каково же было торжествующее  облегчение,  когда в Швеции мы напомнили организаторам о первоначальном условии, что в случае выигрыша приза 3 года подряд он остаётся навечно! Долгое время, попадая на Гоголевский бульвар, я глядел на втором этаже на витрину с призами и вспоминал наши марафоны с ладьёй. Интересно, стоит ли наш приз там сейчас и есть ли упоминание, что все 3 раза в команде играли только Савон и автор.

«64 — ШАХМАТНОЕ ОБОЗРЕНИЕ» № 4/2022

От ред. belisrael

4 июля Альберту Капенгуту исполнилось 78 лет.  От имени многочисленных любителей шахмат, читателей сайта, желаю автору доброго здоровья, подготовки продолжения воспоминаний для публикации на сайте.

Опубликовано 05.07.2022  18:13

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.2, начало)

Первая часть была опубликована в январе 2020 г.; см. здесь

На фото: автор воспоминаний

Армия

По окончании учебы в техникуме я был приглашен на работу на минский автозавод – МАЗ был заинтересован в создании команды для выступления на Спартакиаде народов СССР 1963 г. (Когда спустя полгода выяснилось, что соревнования коллективов по шахматам исключили из программы, от меня избавились, и я пошел работать в Белгоспроект.) Техникум не мог направить меня на работу на МАЗ, ибо та была не совсем по профилю, поэтому в ответ на просьбу МАЗовцев я был оставлен вне распределения. Это давало возможность поступать в Белорусский политехнический институт наряду с обладателями «красных дипломов», в отличие от других выпускников, обязанных отработать 3 года. К тому же спортклуб БПИ был заинтересован не только в усилении команды, но и в других успехах своих студентов на всесоюзной и международной арене.

Летом я узнал, что сроки экзаменов совпадают со Спартакиадой и, попав на прием к председателю Спорткомитета БССР Виктору Ильичу Ливенцеву, вынужден был сказать, что без переноса вступительных экзаменов я не смогу поехать в Москву. К сожалению, не только мастера, но даже КМС в юношеском возрасте не было мне на замену. ВИ вызвал Рокитницкого, поручив тому прозондировать почву и через пару дней доложить, а дальше, мол, он, Ливенцев, займется сам.

То, что сделал директор шахматного клуба, испортило мне жизнь минимум на несколько лет. Он перенес мои документы на вечернее отделение, где сроки экзаменов устраивали спорткомитет. Думаю, он не вдавался в детали и не обратил внимание на отсутствие техникумовского распределения. Во всяком случае, он не смог (или не захотел) объяснить это в приемной комиссии. Но после этого меня должны были призвать в армию!

В честь бронзовых медалей на Спартакиаде народов СССР 1963 г. нас принимал секретарь ЦК КПБ В. Ф. Шауро, который предложил провести через Бюро ЦК постановление о развитии шахмат в республике, пока его босс К. Т. Мазуров отдыхал. Однако присутствовала только часть команды – молодежь и Рокитницкий с Вересовым. От последнего трудно было ждать бумажной работы, но внештатный инструктор спорткомитета по статусу обязан был подготовить предложения… Тем не менее он саботировал эту исключительную возможность получить новый клуб на 15 лет раньше. Возможно, Рокитницкий понимал, что в этом случае наш «серый кардинал» лишится рычагов влияния, т. к. число сотрудников неизбежно вырастет.

После Спартакиады я опять попросился к Ливенцеву. Он понимал недоработку, особенно в свете нашего феноменального успеха, и разработал план действий. Герой Советского Союза, один из партизанской элиты, стоявшей у руля в республике, был в дружеских отношениях с облвоенкомом, генерал-майором Василием Ильичом Синчилиным. Действуя через него, а также отдел административных органов ЦК КПБ, которому формально было запрещено вмешиваться в работу военкоматов, он согласовывал отсрочки по призыву на мифические соревнования и сборы.

Этого было бы более чем достаточно, но команда Белорусского военного округа стала чемпионом Вооружённых сил в Киеве-1963 и заботилась о своём усилении, поэтому из штаба БВО также постоянно звонили в райвоенкомат. Конечно, мне было не до шахмат, и во время бесконечных визитов туда я не знал, чей звонок был последним. Так прошла осень, а Ливенцев тем временем договорился с министром высшего образования БССР Михаилом Васильевичем Дорошевичем о переводе меня на дневное отделение, возможном только после первой сессии, чтобы избежать обхода конкурсных экзаменов.

В начале 1964 г., когда ежегодный призыв был окончен, шёл сбор студенческой команды. И вот как-то вечером в баню в зимней одежде врывается вернувшийся из Москвы Володя Багиров и со страшными глазами кричит мне: «Срочно езжай в Минск, тебя забирают в армию!» У меня еще хватило сил пошутить: «Как, в мыле?», но было ясно, что случилось нечто экстраординарное. К началу следующего рабочего дня я уже был в кабинете зам. председателя шахматной федерации Л. Я. Абрамова (председатель обычно был номинальной фигурой). Узнав о моей ситуации, умнейший Лев Яковлевич подарил мне два дня. Тут же я дал телеграмму другу, чтобы тот ускорил перевод на дневное отделение.

По возвращению домой я сразу побежал в БПИ за справкой для военкомата и принес долгожданную бумагу по адресу. Неожиданно мне обрадовались, отвели в кабинет райвоенкома, тот позвал двух посторонних, назвав их понятыми, и предупредил меня, что в случае неявки через день для отправки в часть дело будет передано в суд. Я помчался к Ливенцеву и он, не глядя мне в глаза, признался, что здесь замешаны такие силы, что он беспомощен.

Выяснилось, что из КГБ СССР была переслана в ЦК КПБ анонимка об укрывательстве меня от армии председателем спорткомитета БССР и райвоенкомом, который на самом деле терпеть меня не мог. На материале резолюция второго секретаря ЦК – «призвать!» Через несколько дней приказ министра о моем переводе был отменен.

Насчет авторства никаких сомнений быть не могло… Лишь инструктор Дома офицеров, отвечавший за выступление команды БВО, был настолько заинтересован в моём призыве. Забегая вперед, скажу, что позже, возможно, сработал эффект бумеранга. Когда я начал играть за конкурентов, результаты сборной резко ухудшились, с 1-го в 1963 г. до 8-го в 1965 и 7-го в 1967 гг. Не удивлюсь, если именно в результате этого падения результатов Б. П. Гольденов потерял работу и вынужден был уехать из республики.

Не знаю, была ли это инициатива Гольденова, но меня направили в Гродно в штаб дивизии. Там решили, что мастеру спорта будет попроще в саперном батальоне, где дисциплина полегче, чем в строевой части. Появление нового пополнения в марте было необычно. Солдаты, призванные осенью, натерпевшиеся от дедовщины, получили объект для реванша.

Некоторые офицеры, впрочем, были рады разнообразить свои будни партией в шахматы. Однажды я был дневальным, а из ленинской комнаты нашей казармы доносились политзанятия офицерского состава. Один из лейтенантов спрашивает замполита майора Кондакова: «Вы говорите об авторитете командного состава, а вот лейтенант Чанчиков не считает для себя зазорным проигрывать Капенгуту». На что тот, казавшийся до сих пор лояльным ко мне, посоветовал: «А вы почаще отправляйте его в наряд на кухню, в следующий раз подумает, прежде чем выигрывать». Занятия оканчивались ритуалом – майор спрашивал словами Евтушенко: «Хотят ли русские войны?» – «Хотят, хотят, хотят!»

А. Капенгут в 1964 г.

Какой-то отдушиной было написание писем, причём под копирку во избежание потенциальных проблем. Лёня Бондарь пытался утешить, мол, у вас же какие-то занятия должны быть. В ответ я процитировал анекдот. Старшина диктует: «Вода кипит при 90 градусах». Все записывают, а один, окончивший десятилетку: «А нас учили, что при ста». На следующий день лектор поправляется: «90 градусов – это прямой угол». Вскоре меня вызвали к начальнику штаба, и тот, пряча улыбку, объяснил, что писать можно только про здоровье.

Еще можно рассказать, как наш батальон поднимали по тревоге, чтобы в Волковыске построить за 3 дня летний кинотеатр для солдат по случаю проверки округа начальником тыла Советской Армии маршалом И. Х. Баграмяном. Спали урывками. В какой-то момент командиру нашего взвода понадобилось определить угол в уже стоящей ферме, и он послал солдата взобраться на верхотуру измерить его. Черт меня дернул подсказать, как определить его на земле. Лейтенант смерил меня взглядом и приказал выкопать яму для столба. Полдня я копал, он пришел, почесал голову – засыпай. Так я и не понял, что это было – производственная необходимость или воспитательный процесс. Как говорится, рыл канаву от забора и до обеда.

Офицеры часто выезжали на разминирования 20-летнего наследия войны, прихватывая солдат 3-го года службы. Возвращаясь, те плевали на устав и делали, что хотели. Один из них рассказал мне, что во время Карибского кризиса они спали в шинелях с автоматами в обнимку, ибо у нашей дивизии второго эшелона задача была в течение 24 часов прибыть в Берлин, а войска ГСВГ тем временем должны были дойти до Ла-Манша.

По ассоциации вспомнил, как во время учебы в институте наш преподаватель военной кафедры майор Сердич хвастался перед студентами. Тесть-генерал достал ему пропуск на разбор операции в Чехословакии 1968 г., который в штабе БВО проводил командующий силами Варшавского договора И. И. Якубовский. Чтобы поразить наше воображение, он цитировал маршала. Я понял, что планы в то время были аналогичными.

Служба в саперном батальоне привела меня к логическому финалу. Костяк личного состава был кавказско-среднеазиатским из сельской местности, по-русски эти ребята хорошо понимали только мат. Во время очередной воспитательной акции дежурства на кухне отключили горячую воду, и мы не успевали помыть алюминиевые миски к ужину. Слово за слово, меня треснули по голове, я потерял сознание.

Так я попал в госпиталь с сотрясением мозга. Проблема была с диагнозом: его нельзя было ставить, ибо в таком случае пахло военным трибуналом. Мне удалось сообщить домой, вскоре приехал мой дядя-профессор, член коллегии минздрава республики, который наладил контакт с лечащим врачом. Кое-как меня привели в норму, однако спустя 5 лет я начал ощущать постоянную усталость глаз.

Из госпиталя меня вызвал Борис Гольденов, желая узнать, насколько я в состоянии продолжать играть, но побоялся взять меня в команду на полуфинал Вооружённых сил, и в итоге победители прошлого года не попали в финал. Смешно вспоминать, как Гольденов устроил фотосессию перед отъездом с кубком и без него, с разными вариациями состава.

Зато федерация республики в матче с сильной командой ГДР не могла обойтись без меня на юношеской доске, где я выиграл свой микроматч, и в итоге общий счет стал ничейным. Вскоре я смог поехать на традиционный турнир Прибалтики и Белоруссии в Пярну. Там я не раз беседовал с Александром Кобленцом, рассказывал о своих злоключениях в армии. Он предложил переехать в Ригу служить, для чего он мог бы написать обо мне самому министру обороны. Я взял тайм-аут, решив посоветоваться с Женей Рубаном, служившим в БВО уже пару лет. Тот резонно заметил, что не представляет, как письмо попадет к Малиновскому, но считает, что хуже мне от этого не будет… Возможно, переведут в спортроту, но в другой округ – нереально. На следующий день я поблагодарил Кобленца и согласился.

По возвращению пришел запрос на характеристику и вызов на сбор к чемпионату мира среди студентов. В штабе округа не нашли ничего умнее, чем отправить меня в часть за бумагами и ждать приказа на командировку там. Пришлось опять обращаться к Ливенцеву, он позвонил знакомому генералу, тот на моих глазах устроил разнос начальнику спортотдела округа и председателю спортклуба, попутно разрешив мне ехать на сбор.

О самом чемпионате можно будет прочитать в будущей книге. После закрытия Игорь Захарович Бондаревский звонит в Москву принимать поздравления. Да, конечно, поздравляем, только Смыслов захотел поехать на Кубу вместо Ходоса, поэтому тот будет играть в полуфинале чемпионата страны вместо Капенгута, а этот обойдется лично-командным первенством СССР среди юниоров.

Стало недоброй традицией, что внештатный инструктор республиканского спорткомитета не послал в Ригу второго участника, что было отмечено всесоюзной прессой. Если мне не изменяет память, весной состоялся пленум федерации шахмат БССР, на котором обсуждался вопрос о республиканском клубе. Кира Зворыкина, руководившая комиссией по проверке работы в клубе, отметила факты вопиющих нарушений финансовой дисциплины. На должности уборщицы свыше 8 лет числилась жена директора, в зал было куплено пианино, чуть ли не единственным предназначением которого были занятия музыкой дочери Рокитницкого, и т.д. Наибольшее впечатление на меня произвело выступление гроссмейстера Болеславского. В этот момент он был сам на себя не похож, метался по сцене как раненый зверь. Он рассказывал о содержании документов, на которые я натолкнулся позже, работая в архиве клуба над материалами по истории шахмат в Белоруссии.

В своей статье 2010 г. я писал: «Читаю письмо 1956 г. из Федерации шахмат СССР председателю Спорткомитета БССР: В связи с учреждением Спорткомитетом СССР звания «Заслуженный тренер СССР» просим представить ходатайство о присвоении этого титула Болеславскому и Сокольскому. Резолюция председателя комитета Коноплина: т. Рокитницкому – подготовить. Далее читаю подготовленный ответ: Мы отказываемся ходатайствовать… ибо не знаем, что они сделали для страны (! – АК), но в республике они не подготовили ни одного разрядника. В итоге бессменный старший тренер сборной страны, начиная c 1954 г., Болеславский получил это звание лишь в 1964 г. по ходатайству членов сборной СССР, а Сокольский – в 1965 г.»

Услышав выступление Болеславского, подавляющее большинство делегатов проголосовали за предложение председателя федерации шахмат БССР Або Шагаловича просить Спорткомитет освободить А. В. Рокитницкого от занимаемой должности. Против голосовали только двое – А. М. Сагалович (возможно, по должности) и Дима Ной, который со времени занятий с Шагаловичем во Дворце пионеров не любил бывшего тренера.

Наивно предполагать, что предложение освободить Рокитницкого от должности было результатом дрязг между директором клуба и председателем федерации. Настоящей причиной было противодействие Рокитницкого учреждению в спорткомитете БССР должности инструктора по шахматам, причём Аркадий Венедиктович подчеркивал, что выполняет эти функции на общественных началах. Вот только делал это заслуженный тренер БССР по шашкам на свой лад… Впрочем, Ливенцев не любил, когда его припирали к стенке, и отказался уволить Рокитницкого.

Вернемся к первенству страны, которое мне удалось выиграть, обогнав Цешковского, Тукмакова, Джинджихашвили и др. Партия с «Джином» стала первой, прокомментированной мной в специализированной прессе – рижском журнале «Шахматы», № 19, 1964 (с. 19). Когда вскоре я оказался в Москве, член президиума федерации шахмат СССР, председатель юношеской комиссии гроссмейстер А. А. Котов, сообщил мне о решении послать меня в Гастингс, но в итоге там оказался Юра Разуваев.

Партия Витолиньш Капенгут, первенство СССР среди юношей, Рига, 1964 г.

Забавно, что Боря Гельфанд, тоже ставший чемпионом СССР среди юниоров в Риге, назвал свою статью-отчет «Двадцать лет спустя». Больше представители Белоруссии этот титул не выигрывали.

В журнале «Шахматы» (Рига), № 18, 1964, с. 14, заслуженный тренер Украины Ю. Н. Сахаров, принимавший участие в пяти чемпионатах СССР, написал: «Капенгут – сложившийся по стилю мастер, тяготеющий к сложной тактической борьбе. Он еще не всегда чувствует опасность, играя черными, не всегда рационально расходует время для обдумывания, но его превосходство над остальными участниками не вызывает никаких сомнений. Капенгут, безусловно, наш сильнейший юниор на сегодняшний день».

Золотая медаль чемпиона СССР в командном зачёте в составе сборной «Буревестника» в 1968 г. Такая же причиталась и за первенство страны среди юниоров 1964 г.

Биография человека, написавшего те строки в 1964 г., поражает. Приведу выжимки из нескольких сайтов. Когда началась война, Юрия не взяли в армию как сына «врага народа», расстрелянного в 1937-м. Он был привлечен оккупационными властями к работе переводчиком в гестапо. Позже с занятой территории немцы отправили его на принудительные работы, в угольные шахты на Запад. После освобождения Бельгии союзниками Сахаров вступил в армию США и с оружием в руках дошел до Эльбы, откуда вернулся на Украину. Был награжден американским орденом Пурпурного сердца.

Весной 1951 года в полуфинале чемпионата СССР во Львове Сахаров взял чистое первое место и выполнил норматив мастера спорта. Но звание он не получил. Последовали донос, арест, обвинение. В конце концов, ему дали 25 лет – за то, что в течение нескольких месяцев провоевал против немцев в армии США. В 1955-м Юрий Николаевич отказался от предложенной амнистии, настаивая на реабилитации, последовавшей в 1956 г.

В 1968 г., на излете оттепели, Юрию Николаевичу позволили выехать на международный турнир в Болгарии, где Сахаров победил и завоевал балл международного мастера. Но далее до конца жизни украинец оставался «невыездным» – сказывался шлейф ареста и обвинения…В 1981 г. у железнодорожной станции близ Киева был найден окровавленный, совершенно растерзанный труп Сахарова.

В 1965 г. мы играли в полуфинале страны в Омске, где Сахаров разделил 1-е место. Когда после этого его пригласили выступить на местном телевидении, Сахаров поставил условием разговор по-украински. К слову, он терпеть не мог летать, но поезда от Омска до Москвы шли трое суток, и он скрепя сердце решил лететь до столицы, а дальше ехать ночным экспрессом. Из-за нелетной погоды самолет сел в Киеве. Наутро к нему пришел Гуфельд, и Сахаров с восторгом рассказал, как он сэкономил на билете. «Не будь фраером!» Эдик потащил его в Борисполь и начал там шуметь: «Безобразие! Вместо Москвы я оказался в Киеве» – «Пожалуйста, проходите на посадку» – «Нет, я поеду поездом». Ему еще вернули стоимость пролета.

Сразу после турнира был сбор сильнейших юношей в Майори (Юрмала). Там я увидел 15-летнего Юру Балашова, который, фанатично следуя указаниям Ботвинника, засекал расстояние и время прогулок по пляжу. Занятий практически не было, а сбором руководили директор Ростовского клуба А. А. Богатин и В. Н. Юрков. Вечером на скамейках перед старым зданием гостиницы, в которой обитал также Московский симфонический оркестр, ежедневно пару часов шли разговоры «ни о чем». Я был поражен, когда Арон Абрамович слово за слово опознал кузена – скрипача, связь с которым потерялась со времен войны!

Вскоре предстоял сбор команды ЦДСА, полуфинал и финал командного первенства страны среди обществ. Команда без лидеров собралась на армейской турбазе Кудепста на полпути из Адлера в Сочи. Тон задавал Гуфельд, который страстно жаждал похудеть и заставлял всех до изнеможения гонять мяч, но потом наедался как барбос. Через пару лет он понял тщетность своих попыток и только мерил время – 20 кг назад, 30 кг и т. д.

Во время сбора я посетил турнир претенденток в Сухуми, где Болеславский помогал Кире Зворыкиной (1919–2014). Мое знакомство с Кирой Алексеевной началось в 1960 году, когда 15-летним юнцом я попал в сборную команду Белоруссии, но ее лучшие результаты, включая матч на первенство мира, были уже позади. Супружеская чета Зворыкиной и Суэтина, приглашенная в Минск чуть позже Исаака Ефремовича, получила жилье на площади Победы. Когда я познакомился с ними поближе, они были в разводе, но воспитывали совместно Сашу, подававшего большие надежды в плавании. Последние годы Кира Алексеевна жила в Москве с семьей сына, ставшего известным ученым.

У Киры Алексеевны был поистине чемпионский характер. Она с завидным упорством зацикливалась на себе. Многолетняя журналистская деятельность, постоянные занятия спортом, даже ее отношения с окружающими лишь подтверждают это. Очень едкое остроумие, однако, заканчивалось на своей персоне.

Мне приходилось бывать ее тренером, и я не переставал удивляться, с какой жадностью Зворыкина постигала новые знания, причем на другой день могла повторять то же самое вновь и вновь, ибо память сдавала. Она всегда была готова играть в мужских чемпионатах республики с мастерами. Лучший результат был в чемпионате 1961 г., где Кира Алексеевна выиграла у Гольденова, Сокольского и Шагаловича, а ничьи сделала с Багировым и Ройзманом.

Иногда в голову Зворыкиной приходили оригинальные решения. Однажды в очередной партии я избрал незнакомую для нее систему староиндийской защиты. Она подумала 40 минут и перешла к защите Грюнфельда. Я не уверен, что любой гроссмейстер сообразил бы, как это сделать.

Когда международный арбитр Зворыкина согласилась быть главным судьей 42-го женского чемпионата СССР (Таллинн, 1982 г.), она не представляла, что окажется в эпицентре крупного скандала. Супружескую пару Бориса Гулько и Анну Ахшарумову долго не выпускали в эмиграцию. На чемпионат страны был командирован человек из КГБ, чтобы «опекать» Аню. В решающей партии Нана Иоселиани просрочила время во встрече с ней. Эта победа делала Ахшарумову чемпионкой СССР. Чекист позвонил в Москву. Началось «выкручивание рук» Зворыкиной. Только главный судья мог принять решение продолжать партию. В этот трудный момент Кира настояла, чтобы ей сообщили об оформленном решении Федерации шахмат СССР.

Больше половины участниц подала протест главному судье. Зворыкина потом рассказывала, с каким трудом она уговаривала шахматисток отозвать свои подписи, ибо хорошо представляла, чем это грозит им. Зато через пару часов на требование чекиста ознакомить его с заявлением, она с улыбкой спросила: «Какое заявление?». Я думаю, она не перешла Рубикон порядочности, который каждый для себя устанавливает сам. Известно, что многие советские чемпионы опускали свою планку ниже и ниже. На мой взгляд, исключение составлял только Борис Спасский.

Вернёмся в 1964 г. Потом Кобленц пересказал мне содержание своего письма Малиновскому: «…Ваши слова о подготовке своего, армейского Таля запали мне в душу…» и далее изложил мою ситуацию. Затем это послание было отправлено порученцу Родиона Яковлевича полковнику Комиссарову. Дочь маршала Наталья Родионовна рассказывала: «Папа действительно был хорошим шахматистом и считал, что военному человеку играть в шахматы полезно и даже необходимо. У него была богатейшая шахматная библиотека, книги с автографами Ботвинника и других легендарных шахматистов».

В ЦДСА показали телеграмму Ливенцева, где он пишет, что мне созданы все условия, и просит отменить решение о переводе. На ней – резолюция министра: «Подтвердить приказ». Мне пришлось вновь появиться в своем саперном батальоне и забрать пакет с документами.

Проездом в Минске договорился с друзьями о вечеринке по случаю 7 ноября. Предполагалось вначале посидеть в кругу семьи, а потом встретиться на только что полученной Лёней Бондарем квартире – на бульваре Толбухина, рядом с кинотеатром «Партизан». В квартире была лишь раскладушка, а вместо хозяина его сестра. Я немного запаздывал, однако заметил у подъезда редчайшую по тем временам «Чайку». Зашёл; половина компании была мне незнакома. Лариса представила меня как-то помпезно, не характерно для нее. Батарея бутылок, многих этикеток я раньше никогда не видел. Играют два магнитофона. Танцую с незнакомкой – она оказалась школьницей выпускного класса, недавно переехавшей в Москву. Где там живёт? На Ленинских горах. «Где правительственные особняки?» – «Недалеко, и вообще, папа сказал, чтобы поздно не возвращалась».

Незнакомая часть компании дружно уехала, но одного парня заинтересовала подруга Ларисы, и Арнольд вернулся, а дальше всё встало на свои места. Я разговаривал с Наташей Мазуровой, которая пару недель как переехала в столицу, и папа отпустил ее повидать друзей, предоставив персональный ТУ-134 с сопровождающим. С ней были Наташа и Лена Машеровы, Лена Притыцкая и еще кто-то. Злые языки мне потом говорили, что новый знакомый увивался за другой Наташей, но в конце концов Петр Миронович его выгнал.

По приезду в Ригу я явился к начальнику Дома офицеров подполковнику Орлову. Он предложил на следующий день встретиться у штаба Прибалтийского округа, чтобы представиться руководству. Однако, посмотрев на меня в форме, вздохнув, босс предпочел оставить в машине. В итоге зам. командующего округом подписал разрешение на проживание у родственницы с выплатой денежной компенсации за питание (78 копеек в день). Приписали меня к топографическому отряду, учитывая мои курсы геодезии в техникуме и БПИ. По итогам года как член сборной страны – чемпиона мира среди молодёжи – я получил фотоаппарат с гравировкой: «рядовому Капенгуту от министра обороны».

Безусловно, в сравнении с саперным батальоном на границе это была сказка. Однако появились две проблемы – на что жить и что делать. Помог маэстро – так друзья звали А. Н. Кобленца. Он организовал еженедельные занятия в Рижском институте инженеров гражданской авиации, а также рекомендовал в газету «Советская молодежь» вести шахматный отдел.

Чуть позже я стал постоянным автором рижского журнала «Шахматы», причем забавным способом – обнаружив плагиат! В № 7 (апрель 1965 г.) статья Б. Беленького повторяла фрагмент из брошюры В. Пушкина «Эвристика и кибернетика». Ответственный секретарь А. Домбровскис, руководивший журналом при зицредакторе Тале, испугался шума (который я и не собирался поднимать – просто демонстрировал свою память) и потребовал доказательств. Пришлось мне раздобыть эту книгу, а он, в порядке компенсации, открыл зеленую улицу для материалов «чужака».

Сложнее было с времяпровождением. Конечно, начальник отдела туризма и шахмат отставной подполковник Воробьев не слишком жаловал мой вольный статус, требуя присутствия в Доме офицеров, а в случае выборов даже отправляя в спортроту на голосование (в форме, с ночевкой). Иногда я засиживался в республиканской публичной библиотеке, продолжая копаться в каталогах журнальных переводов.

Слева направо: А. Воробьёв, зам. начальника Дома Офицеров, член сборной Прибалтийского округа Розалия Абрамовна Мещанинова, помогавшая М. Талю создать книгу о матче с М. Ботвинником, А. Капенгут

Совсем по-другому жизнь пошла, когда тетя познакомила с сыном своей приятельницы Мариком Блюмом, и он пригласил меня в молодежную компанию, где смутное отношение к шахматам имел лишь отец Лени Сандлера, который сейчас живет в Австралии. Кстати, на первой вечеринке я обратил на себя внимание, обыграв его вслепую. Часто приходилось встревать в политические споры. Оттепельный (я бы сказал, вегетарианский) период в жизни страны, когда появилось много отсидевших по 58-й статье, и лишь слегка преследовалось инакомыслие, привел к росту национального самосознания, подталкивавшего к эмиграции. В нашей компании постоянно шли дискуссии об этом. Я защищал позицию, сходную со многими высказываниями Ильи Эренбурга, и всегда был в меньшинстве, но меня уважали, поэтому терпели, хотя другие с аналогичными взглядами долго не задерживались.

Ближе других был Вульф Залмансон. Когда я по возвращении в Минск женился, как-то поздним вечером раздался звонок. Вульф пришёл в офицерской форме, и я не сразу узнал его. Поговорили тогда совсем немного. Вскоре по «самолетному делу» его приговорили к десяти годам. Дружил я также с Маргаритой Соломяк, вскоре вышедшей замуж за Арона Шпильберга (позже его арестовали на волне гонений на еврейских активистов).

Марик Блюм c горящими глазами пророка был, можно сказать, неформальным лидером сионистской молодежи. Когда в 1966 г. я вернулся из Швеции, мне рассказали, что его посадили после стычки с милицией на концерте израильской певицы Геулы Гиль. После отсидки его побыстрее выпихнули в Израиль, где он сменил имя на Мордехай Лапид, стал активистом поселенческого движения, и был убит палестинцами из проезжавшей машины в 1993 году. Погиб и его 18-летний сын, трое других детей были ранены. Всего у него их было 15.

Тем не менее позже я жалел, что в этот период жизни недостаточно занимался шахматами, особенно анализом и классическим наследием, несмотря на огромное количество сыгранных партий и громадную практику игры в блиц. Очень не хватало Болеславского с его подходом. Милейший маэстро был прекрасным организатором, превосходным собеседником, но практической помощи оказать не мог.

Вскоре мне пришлось уже в новой команде, ставшей своей на пару лет, отбираться в лично-командном полуфинале чемпионата Вооружённых сил в Вильнюсе. В сборной Прибалтийского округа играли чемпион СССР среди юношей 1960 г. Толя Шмит, будущие гроссмейстеры Лева Гутман и Юзик Петкевич. С некоторым трепетом я познакомился с легендой шахмат Милдой Рудольфовной Лауберте. 12-кратная чемпионка своей страны играла в женских чемпионатах мира еще до войны. Ее муж, гроссмейстер по переписке Лу́цийс Э́ндзелинс, в 1944 г. эмигрировал в Австралию. Когда мы заговорили о нем, я понял, что он ей по-прежнему дорог. Свекор остался крупной фигурой в латышской филологии, академиком и почетным доктором дюжины зарубежных университетов.

В Вильнюсе мы играли в гарнизонном Доме офицеров; бывшем генерал-губернаторском, а ныне – Президентском дворце.

В гостинице «Вильнюс» я жил в одной комнате с главным судьей, капитан-лейтенантом Сергеем Агассиевым. Мы быстро нашли общий язык, и я был зачарован его биографией. Попытаюсь восстановить часть его рассказов. Все было необычно, начиная с национальности Агассиева (ассириец). Он плавал на атомной подлодке, во время 8-месячного похода к берегам Индонезии получил дозу облучения. Стал адъютантом командующего Тихоокеанским флотом. Потом учился на закрытом факультете Военно-политической академии. Впоследствии кто-то говорил, что Агассиев стал военно-морским атташе в Египте.

В судейскую коллегию входили также Леня Верховский и Дора Анчиполовская, которая была первым приятелем, кого я встретил в аэропорту Бен-Гуриона в 1989 г., когда прилетел со сборной СССР на командный чемпионат Европы в Хайфе. С 1967 г. там не было советских самолетов, и до 1989 г. мне трудно было представить себя на Земле обетованной.

Дора много переводила с французского и даже издала «Мемуары одинокой женщины», где писала о своих отношениях с Корчным, Штейном, Авербахом и т.д. В 2008 г. ее убили в Иерусалиме. Леня любил рассказывать анекдоты, помнил очень много всякой всячины, написал кучу книг, но старался «плыть по течению».

Запомнилось, как Женя Рубан менял свои талоны у буфетчиц, запивал булочку кефиром, а на сэкономленные гроши покупал в букинистическом книги Бердяева, Ильина, Шестова и др. В Прибалтике кое-что еще сохранилось из досоветских изданий, да и КГБ был помягче.

К слову, рижский окружной Дом офицеров, в котором мне пришлось околачиваться два года, также занимал одно из лучших зданий города. Оно было построено в стиле «Арт Нуво» в начале ХХ века; до и после Советской власти принадлежало рижскому латышскому обществу. В апреле 1965 г. в «золотом зале» этого здания играли матч претендентов Керес и Спасский, а я, как в какой-то мере хозяин, руководил работой пресс-центра. Большинство публики болело за эстонца, не в последнюю очередь по политическим мотивам, и по окончанию решающей острейшей партии победитель стоял в одиночестве. Заметив это, я тут же подошел к Боре и начал заговаривать ему зубы, чтобы он не обращал внимания на реакцию окружающих.

Летом в Одессе проходили финалы командного и личного чемпионатов Вооружённых сил с разбежкой около 2 недель. Там я познакомился с Милой Цифанской и Мариной Глезер, которые играли на девичьей доске за Сибирский и Белорусский округа. Если вторая быстро поменяла шахматы на программирование (сейчас мы иногда пересекаемся в Чикаго), то Людмила, переехав в Гомель, игру не забросила и принимала активное участие в шахматной жизни республики. В 1978 г. стала чемпионкой БССР, а в 1980 г. в составе команды Белсовета победила в командном первенстве ДСО «Спартак». Вместе с Цифанской мы играли и в Кубке СССР среди обществ в 1982 г. (за «Спартак»), а ещё раньше, в 1968 г., выступали в аналогичном турнире в Риге, только в разных командах. Людмила вышла замуж за постоянного участника белорусских турниров 1970-80-х гг. Борю Марьясина и уехала в Израиль, где стала международным мастером и основным членом сборной на Олимпиадах и чемпионатах Европы.

Участники личных турниров оставались на эти 2 недели в Одессе за счет ЦДСА, что послужило темой для фельетона в «Красной Звезде». Однако, если подсчитать стоимость билетов туда и обратно, да и сборы по подготовке каждого, то получилась бы сумма, на порядок большая, но шума было изрядно.

Чемпионом стал Савон, оторвавшись на 3 очка от второго призера. Его игра производила на меня очень сильное впечатление, даже большее, чем на 39-м чемпионате СССР, который он выиграл (может быть потому, что я сам тогда вкладывался по-черному и не замечал ничего вокруг). Володя погружался в игру настолько, что его почти не оставалось для кипящей вокруг жизни.

Тогда мы в течение восьми лет много времени проводили вместе. Савон не был большим интеллектуалом, его непосредственность иногда вызывала улыбку, но харьковчанин был искренним добрым парнем. Если бы федерация на самом деле заботилась о пополнении большой сборной, то, выделив ему несколько международных турниров, сняла бы с него заботу о титуле, как средстве обеспечить себя. Не сомневаюсь, что в этом случае его талант заиграл бы новыми красками. Смешно сказать, что в 1965 году, набрав в полуфинале +7 и став третьим, он оказался за бортом финала, а в двухступенчатом чемпионате «Буревестника» мой друг Эдик Бухман вышел с +1, Толя Быховский же – вообще с 50%.

Уже после того, как он стал чемпионом СССР в 1971 г., его послали в Чили. Там Савон сыграл в небольшом турнирчике в Ла-Серена, а потом к нему обратился второй человек в компартии Родриго Рохас и попросил бесплатно поездить по глубинке с выступлениями, чтобы поддержать социалистическое правительство Альенде и продемонстрировать солидарность и дружбу советского народа. Володя мотался в тяжелейших условиях по 2-3 сеанса в день, но был искренне горд своей миссией. Я думаю, что никто больше из наших гроссмейстеров не был способен на это.

Наконец я сыграл в полуфинале чемпионата СССР. Четыре предыдущих года у меня были шансы сделать это раньше, но увы…Об одном из победителей – Сахарове – я уже писал, а вот о двух сбоях в профессиональной работе мозга – нет.

Партия с приятелем-соперником Виталием Цешковским – на 19-м ходу могу выиграть качество, но у черных есть компенсация, оценивая ее, истратил много времени. Решил поискать что-то еще, не нравится. Время поджимает, думаю, что надо вернуться к первоначальному замыслу и… не могу его вспомнить. В цейтноте упустил выигрыш, прошел через проигрыш, спустился в зал, и болельщик спрашивает, почему я так долго думал и не взял. Только после этого вспомнил вариант. Безусловно, провал в памяти, но интуиция не подвела – инициатива черных в этом случае была опасна.

Еще один прокол случился во встрече с Бухути Гургенидзе. Воюя против староиндийского клина, я разменял тяжелые фигуры по вертикалям «b» и «f» и забрал пешку на а7 с технически выигранной позицией. Собираюсь вернуть коня на b5 и, с рукой в воздухе, замечаю, что зеваю в два хода фигуру. Нормальная реакция – поставь назад и отдышись, есть и другое поле. Но в голове мелькают обрывки мыслей – что я делаю? Ведь можно свихнуться! И как противовес – а что тебе эта фигура, эта партия, этот турнир, эти шахматы! И я опускаю коня на отравленное поле. Стоит сказать, что после секундного затмения я сумел без фигуры при доигрывании сделать ничью. Может, это последствия армейского сотрясения? Слабым утешением был приз за самую красивую партию турнира против Баранова.

Другой победитель этого полуфинала – Эдик Гуфельд – завел разговор о поездке его тренером на чемпионат страны. Конечно, я знал, что ни на одно его слово нельзя положиться, но побывать на таком сильном турнире хотелось. Однако действительность превзошла ожидания. В Дом офицеров пришла бумага из ЦДСА: «…командировать в Таллинн… с постановкой на питание и размещением в одной из воинских частей города».

Идея сменить махонькую комнатушку тети на казарму меня не прельщала, к тому же компенсацию за еду уже получил. Вообще, начальник Дома офицеров неплохо относился к протеже министра и подписывал без разговоров бесконечные командировки в Минск, когда в календаре открывалось очередное окно. Я наловчился, как основание, использовать директиву министерства обороны по всем спортивным мероприятиям года – отыскать в здоровом томе нужную строчку тяжело даже для компетентного человека. В итоге он подписал обоснование: «Для просмотра партий чемпионата СССР».

Когда я разместился в той же гостинице, что и участники, Гуфельд встревожился, и я объяснил свой статус. Он начал мямлить, что вот-вот оформит нормальные условия, но хотя верить ему было бы наивно, я начал работу. Да и его подготовка к партии выглядела как анекдот. Играя белыми с Кересом, после 1.е4 е5 он, в мандраже, не знал, как сделать ничью! Присутствовавший при этом цирке Леня Штейн, вдоволь подтрунивавший над ним, предлагал один за другим способы добиться искомого результата. Однако за доской Эдик преобразился и даже пожертвовал Паулю Петровичу пешку в дебюте!

В итоге через неделю он решил сохранить хорошую мину при плохой игре, и, чтобы не пришлось компенсировать расходы за свой счет, заявил, что он отказывается от моей помощи. Зная, с кем имею дело, подозвал Володю Савона как свидетеля его слов. Пока оставались деньги, помогал Гене Кузьмину, потом вернулся домой.

После очередного чемпионата Латвии, утешая Толика Шмита, неудовлетворенного своим выступлением, я сказал, что он, как и в прошлом году, разделил 3-4-е места, на что тот отпарировал: «Только тогда впереди были Таль и Гипслис, а сейчас Айвар и ты». О нравах в республике в то время можно судить по закрытию, когда второму призеру ничего не досталось. Случайно Толик проболтался, что ему дали 15 руб. Я не выдержал и поинтересовался у директора Солманиса. Думаете, он извинился? «Откуда я знаю? Сколько он Вам назвал?» В итоге мне выписали на 5 руб. больше, чем Шмиту.

В турнире мне удалось применить подготовленную дома оригинальную идею в славянской защите на 7-м ходу – это была моя первая новинка, напечатанная в «Информаторе» 1/374. За последующие полвека вариант многократно испытывался на гроссмейстерском уровне, но так и остался анонимным. В целом, я думаю, что число моих новшеств за это время приближается к тысяче, а количество комментированных партий зашкаливает за нее.

Ставший чемпионом Айвар был представителем титульной национальности, что давало ему определенные преимущества. Несмотря на то, что он был членом КПСС, однажды он сказал мне в переполненном «золотом зале» Дома офицеров: «Здесь тебе Латвия, а не Советский Союз!»

Чемпионат ВС обернулся для меня кошмаром – в середине турнира меня отправили в Минск к отцу, но не предупредили, что папа уже умер. Панихида была в школе, которой он руководил с нуля более 10 лет. Когда-то в детстве я приходил в учительскую и часто играл в шахматы с преподавателем математики, Героем Советского Союза Владимиром Алексеевичем Парахневичем. Когда отец схватил очередной инфаркт, тот возглавил школу. С сочувствием он сказал: «Жалко старика». Я напомнил, что папе было всего 54 года. Вернувшись в Вильнюс, я слег на нервной почве; ребята навещали меня и расписывали ничьи. Только Виктор Желяндинов хотел меня обыграть, но не сумел.

Сразу по возвращении из Швеции Эдик Бухман и я, не заезжая домой, отправились на полуфинал СССР в Краснодар. Играл я там, увы, очень легкомысленно. В итоге, как и в прошлом году, не хватило до выхода 1,5 очка из 17; это очень много. Забавный эпизод – на рынке, увидев меня в сверхмодной нейлоновой рубашке, какой-то темпераментный кавказец кричит: «Продай, 10 рублей даю». Пришлось ему объяснить, что у нее госцена 25. Он кивнул соседке по прилавку и увязался за мной, по дороге набавляя цену. У дверей гостиницы он говорил уже о 75 руб., и я еле удержался, чтобы не зайти с ним в свою комнату и отдать ее за эти деньги.

Как всегда, очередная партия с Гуфельдом привела к очередному конфликту. В сложной позиции он пожертвовал качество с неясными шансами. Перед ним стояла дилемма – или жертвовать фигуру с потенциальным вечным шахом (однако если я уклоняюсь, у него опасная атака), или его инициатива выдыхается. Задача – спровоцировать на продолжение борьбы после жертвы коня. Как? Вывести меня из себя. Первый этап – предлагает ничью. Я реагирую соответственно – прошу сделать ход, и я обдумаю его предложение, а сам в зале подсаживаюсь к Роме Джинджихашвили и сообщаю ему о предложении Эдика. Следует ход по пути к вечному шаху, я сажусь за доску, а мой партнер встает и с апломбом произносит: «Теперь я на ничью не согласен». Мне стало любопытно, что он сделает? Подписываю бланки и останавливаю часы.

Р. Джинджихашвили и А. Капенгут

Он садится за доску: «А у тебя свидетели есть?» – «В зале Джин видел» – «В зал можешь кого угодно приводить (было сказано порезче). Зови судью, я требую очко из-за остановки часов». Зову главного судью Поволоцкого (из Гродно). Гуфельд заявляет, что он не предлагал ничью, потом, что он предложил полтора хода назад. «Да, поражение», – говорит судья. «Вы сомневаетесь, что он предложил ничью?» – «Нет, но ты не имел права, согласившись на ничью, останавливать часы». Судьи собрались за сценой, начался гвалт. Васюков в цейтноте останавливает время и идет за сцену, требуя прекратить это безобразие. Гипслис мне шепчет: «Если тебе засудят, я потребую то же для Васюкова». Звонят в Москву, те предлагают продолжать партию. Эдик тут малость протрезвел, ведь, устроив этот сыр-бор, сейчас он должен будет жертвовать фигуру и давать вечный шах. «Ладно, ничья», – промямлил он. После этого эпизода в очередном издании кодекса появилась строчка: «Остановка часов из-за недоразумения не влечет за собой никаких последствий».

Надо же было судьбе так распорядиться, что его выход в финал зависел от меня. Если бы мне нужно было сделать ничью, чтобы он не вышел, то вопрос бы не стоял, но проигрывать черными Васюкову не хотелось. Естественно, Гуфельд пришел ко мне, можно с натяжкой сказать, что извинился, и попросил играть с полной отдачей, разработав целую шкалу, начиная с моего проигрыша, до результата, благодаря которому он попадает в финал. При этом оставил мне 25 руб. в счет будущей премии – для солдата это не так уж мало.

У Эдика нервная система не выдерживала перегрузок и он, быстро сыграв вничью, прошептал: «Удваиваю». Партия была отложена в чуть худшей позиции и через несколько часов предстояла защита. Гуфельд уже был пьян в стельку, мешал анализировать, лишь повторял: «Утраиваю». Помог Толя Лейн со свежей головой. Еще 5 часов доигрывания – и протрезвевший Эдик собирает друзей для импровизированного банкета. Наивно полагавший, что он мне должен, я держался рядом. В магазине у кассы наш победитель шарит по карманам и просит меня заплатить: «Ведь я тебе должен намного больше». В итоге мне осталась лишь сдача…

(окончание следует)

© Albert Kapengut 2020

Опубликовано 21.12.2020  20:13

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.1)

 

Альберт Капенгут

Я с детства знал, что газеты могут лгать…

Я решил начать записывать картинки прошлого. Почему-то мне раньше казалось, что мемуары пишут очень старые люди – «одной ногой в могиле». Тут же вспомнил Юру Разуваева, который рвался ко мне домой прочитать книгу Сомерсета Моэма «Подводя итоги» (The Summing Up, 1938), вышедшую в русском переводе в 1957 году. Как мы смеялись, узнав, что написал её Моэм за 27 лет до своей смерти, а после выхода «Итогов» он подарил миру кучу шедевров!

Думаю, что мой безвременно ушедший друг, еще в молодости зачаровывавший нас блестящими рассказами-воспоминаниями, мог бы приподнять завесу советского официоза, дать почувствовать аромат нашей молодости, а через него и запах эпохи. Но увы… Что может сейчас рассказать об этом времени журналист, дотошно штудирующий ветхие газеты того периода! «Я с детства знал, что газеты могут лгать, но только в Испании я увидел, что они могут полностью фальсифицировать действительность». Эта цитата из Джорджа Оруэлла погружает нас в перевернутый мир «1984», где он писал: «Кто владеет настоящим, владеет прошлым». Это можно с полным основанием отнести к истории шахмат в Белоруссии 1950-70 годов.

Хочу без прикрас поведать об этом времени не только как очевидец, но и как активный участник. Мой рассказ не столько о карьере, хотя «из песни слов не выкинешь», сколько о запомнившихся ситуациях, зачастую смешных, иногда нелепых, и пунктиром о людях, встречавшихся на пути, иногда со штрихами биографий. Мне хотелось бы побудить читателей заинтересоваться поиском более полной информации. Где-то пишу о событиях, повлиявших на мое мировоззрение, и совсем мало о личной жизни.

Детство

Начну, пожалуй, с момента, когда шахматы вторглись в мою детскую жизнь. Семилетним мальчиком я увидел, как дядя со старшим сыном играют на шашечной доске какими-то разными фигурами и при этом жмут кнопки сдвоенного будильника. Я начал приставать к отцу, который и объяснил азы незнакомой игры. Поскольку нормального комплекта под рукой не было, в дело пошли шашки, пробки из-под зубной пасты и тройного одеколона. Для королевской четы использовались нестандартные детали. Папа не мог запомнить мои условные фишки, сердился, но все равно выигрывал.

Через несколько месяцев на день рождения дядя подарил деревянную доску с фигурами, а еще через год – книги Григория Левенфиша «Шахматы для начинающих» и Георгия Лисицына «Заключительная часть шахматной партии». Я набирался опыта в основном в пионерских лагерях, летом, но в третьем классе ситуация изменилась. В школе прочитали лекцию о пользе труда, и мы с одноклассником решили записаться в кружок «Умелые руки» Дворца пионеров. О нашем начинании мы раззвонили дома, но, когда робко зашли в комнату Дворца, нам задали обескураживающий вопрос: «А что вы умеете делать?». Мы чистосердечно признались… «Вы знаете, ребята, у нас только с 5-го класса». Возвращаться домой несолоно хлебавши было стыдно, и я сказал: «Колька, я по второму этажу, ты по третьему, ищи кружок, куда можно записаться».

Так мы попали к Або Израилевичу Шагаловичу. Мой друг вскоре бросил кружок, а я застрял. В двух первых турнирах я выполнил нормы 5-го и 4-го разрядов, но занимал только второе место, первое же брала семиклассница Фаинка Турецкая. Вскоре выяснилось, что больше там делать нечего: в 42-й школе я занимался во вторую смену, а в утренней группе Дворца было всего несколько обладателей четвертого разряда, и нельзя было подняться на следующую ступеньку.

Летом родители отправили меня в пионерский лагерь «Стайки» – он находился рядом со спортивным лагерем, где сборная республики готовилась к Первой летней Спартакиаде народов СССР 1956 года. Павел Васильевич Григорьев, будущий тренер знаменитого борца, троекратного олимпийского чемпиона Александра Медведя, набирал группу на новый учебный год прямо через забор, разделяющий наши комплексы, избегая утомительных поисков в сентябре. Но и здесь мне не фартило – пока вечером из школы добирался в клуб стройтреста № 1 на Долгобродской на трамвае, пропускал ползанятия с объяснением приёмов. Долго я не продержался.

В нашем классе «физичка» немного играла в шахматы, и ей поручили курировать выступление школы в традиционном турнире на приз республиканской пионерской газеты «Зорька». Она пригласила меня в команду, где я оказался самым юным, а лидером был перворазрядник Вадим Анищенко. Его отец также любил играть; когда я учился на стройфаке БПИ, он был там зав. кафедрой. Школа в двух шагах от главной магистрали города напротив здания КГБ не могла не быть элитной. Впоследствии я узнал, что в 1947 г. её окончил будущий нобелевский лауреат Жорес Алфёров.

Как-то воскресным утром я встретил спешащим другого участника школьной сборной Эдика Зелькинда, который жил неподалеку во дворе знаменитого здания «холодной синагоги» на Немиге. Оказалось, он опаздывал на турнир во Дворце пионеров. Конечно, я помчался с ним и выяснилось, что я могу играть по воскресеньям! Началась новая жизнь.

Очередные занятия во Дворце пионеров в 1957 г. У демонстрационной доски стоит А. И. Шагалович. На переднем плане Тамара Головей играет с Володей Мельниковым.

В группе выделялся Володя Литвинов, но он нечасто появлялся на занятиях. Строго говоря, так называть их можно лишь условно. Иногда Шагалович ставил нам позиции из потрепанного тома Г. Лисицына «Стратегия и тактика шахматного искусства», изредка – этюды из сборника «Советский шахматный этюд». Интересней было во время матчей на первенство мира – шла оживленная дискуссия. Совсем редко Або Израилевич давал нам сеансы. Однажды я быстро выиграл в варианте 5…Са5 французской защиты. Остальные три партии еще не кончились, и он захотел взять реванш, но снова проиграл, на этот раз в системе Раузера сицилианской, где сеансер поторопился взять отравленную пешку на d6. Сейчас трудно представить четверторазрядника, дважды побеждающего в маленьком сеансе без 5 минут мастера. Норму Шагалович и Ройзман выполнили в специально организованном турнире летом 1957 г.

Конечно, решающим фактором роста стало взаимное общение. Все гонялись за свежими спецбюллетенями (по дороге на углу улиц Энгельса и Карла Маркса был хороший магазин «Союзпечати»), новыми книгами, удивляли друг друга интересной информацией. Выделялся Боб Зборовский. Как-то, немного опоздав, я впервые увидел его жгучую шевелюру и значок 3-го разряда. Он доказывал Алику Берману перевес белых в «кривом» варианте защиты двух коней. Эдик восхищался Наташей Зильберминц, ставшей призером чемпионата БССР среди женщин (по-моему, в 1958 г.). В 1963 г. в день, когда ей исполнилось 20 лет, они поженились, а я был свидетелем… Алик Берман позже женился на Кларе Скегиной, но спустя лет 10 разошлись, она уехала в Израиль и в 2007 г. её не стало.

Генна Сосонко в новелле о Жене Рубане пересказывает мою историю о традиционном первенстве белорусских Дворцов и Домов пионеров в зимние каникулы 1957/58 гг., которое с 1947 г. играло роль командного чемпионата республики среди юношей, а результаты 1-й доски неофициально заменяли личные состязания. Этот принцип был заимствован из всесоюзного календаря. Немногие знают, что в 1954 г. на командном первенстве СССР среди юношей успешно выступал Толя Парнас, а двумя годами позднее сильнейшим юношей страны стал Олег Дашкевич, но на чемпионат мира поехал пасынок В.В. Смыслова В. Селиманов, занявший лишь 4-е место и впавший в глубокую депрессию после этого. Спустя 3 года он покончил с собой.

Вернемся к нашему турниру. Столице республики предоставлено право выступать двумя командами для чётности, и тренеры из других городов настояли на том, чтобы минские команды играли между собой в первом туре. Шагалович, опасаясь конкуренции, приказал второй команде проиграть с крупным счетом. Мы не умели и не хотели этого делать. На первой доске я черными остался с лишней фигурой и демонстративно подставил ладью Алику Павлову. Тем временем Женя Рубан из Гродно выиграл на 1-й доске все партии.

К слову, далеко не во всем, что я рассказывал Генне, можно узнать источник. В разговорах о Тале Сосонко с интересом поглощал массу мелких фактиков из жизни 8-го чемпиона мира, создающих общую картину, которую с завидным мастерством отлил в форму увлекательного рассказа. Однако было обидно, когда я делился с ним абсолютно не для печати словами Болеславского о взаимоотношениях с Бронштейном, а после выхода в свет книги «Давид Седьмой» (2014) Сосонко ехидно заявил, что он мог это узнать и не от меня!

В 1958 г. я случайно узнал, что мой друг Эдик Зелькинд учится с Толиком Сокольским, сыном мастера Алексея Павловича Сокольского, и что Эдик даже взял автограф маститого автора у него дома на нашей настольной книге тех лет – минском переиздании «Шахматного дебюта». Алексей Павлович пригласил одноклассника сына на свои занятия в «Спартак». Это недолго оставалось тайной от нас и вскоре, продолжая трижды в неделю околачиваться во Дворце (занятий практически не было, ибо Шагалович явно филонил), наша троица (+Боб Зборовский) ухитрялась еще дважды наведываться в бывший костел на площади Свободы, который был тогда передан ДСО «Спартак». Народа было немного, трудно представить, как всемирно известный теоретик мог ходить по школам, собирая детей.

Дебют Сокольского

Работа в «Спартаке» отнимала только два вечера в неделю, поэтому Алексей Павлович мог сосредоточиться на написании книг, которые до сих пор переиздаются на многих языках мира. Особенно много времени он отдавал популяризации дебюта 1.b4, названного его именем, хотя Тартаковер еще в 1924 г. назвал этот ход дебютом орангутанга. Можно представить реакцию автора, когда А. Котов на матче М. Ботвинник – Т. Петросян в 1963 г. подошел к АП, разговаривавшему со мной, и выдал анекдот: «Сидят в зоопарке две обезьяны и играют в шахматы. Одна пробует 1.b4, на что другая говорит – зря стараешься, все равно потом назовут дебютом Сокольского». Тем не менее свою книгу по этой теме АП назвал «Дебют 1.b2-b4», вышла в Минске в 1963 г. Несколько лет я даже считал своим долгом одну партию за турнир начинать так, а ученик АП по Львову заслуженный тренер Казахстана Борис Каталымов играл этот дебют всю жизнь.

Из учеников Сокольского в Минске можно вспомнить братьев Сазоновых, Руденкова, Муйвида, Карасика. Большую помощь в судействе (и не только) оказывала его жена Елена Павловна. Хотя мы не распространялись у Шагаловича о наших эскападах, он подозревал это и отпускал ядовитые комментарии в адрес Алексея Павловича. Мягкий по природе, Сокольский всегда старался обходить острые углы. К сожалению, мне чаще, чем хотелось, приходилось видеть, как АП не отвечал на выпады в свой адрес. Это был настоящий русский интеллигент старой закваски.

Однажды Сокольский, уезжая на турнир, поручил жене послать очередные ходы в чемпионате СССР по переписке, спросив у меня совета, и был ужасно возмущен одним из них. (За 12 лет нашего общения я не помню случая, чтобы он так выходил из себя!) Спустя 8 лет я «отреваншировался», объяснив Эдику за 20 минут до начала очередного тура чемпионата Минска, как выиграть у Сокольского в этом остром варианте по моей рекомендации, забракованной мастером. В молодости АП был хорошим тактиком, но с годами техника расчета притупилась, а репертуар остался прежним, поэтому такая катастрофа стала возможной.

Многолетняя деятельность по популяризации зачастую принижает уровень тренера. Не так просто с одинаковым успехом дискутировать с гроссмейстером и новичком. С АП это сыграло злую шутку – его объяснения для шахматистов высокого уровня бывали зашорены догмами. Особенно «доставала» теория плохих и хороших слонов, пригодная далеко не для всех структур.

В «Спартаке» мы узнали, что в промежутках между бесконечными турнирами бывают занятия и у Алексея Степановича Суэтина, чем не преминули воспользоваться. У него группы практически не было, но свое расписание он отсиживал, клея собственную картотеку. Мы немного помогали ему, и АС иногда что-то показывал, а некоторые его объяснения запомнились на всю жизнь, и я даже делился ими со своими учениками. Например, в позициях типа «ежа», которые в 1950-е годы были редкостью, он говорил, что белым в первую очередь надо думать об удержании перевеса, а не о его наращивании. На вопрос, что делать в заинтересовавшей нас позиции, он вспомнил, что белые здесь выигрывают качество, и только потом нашел, как. Нам было жаль, что мы не могли учиться у него чаще.

К тому времени Суэтин развелся с К. А. Зворыкиной, выглядел потерянным… В это трудно поверить, но он мог часами таскать меня за собой по городу, имея благодарного слушателя, который смотрел ему в рот. Проголодавшись, он заходил в кафе, угощая меня компотом. АС, как и АП, в те годы издавал в Минске немало книг, представлявших для нас огромный интерес.

В какой-то момент один из сильнейших шахматистов мира И.Е. Болеславский решил взять шефство над одним-двумя перспективными ребятами. Шагалович рекомендовал Витю Беликова и меня. Однако бесконечные отъезды Болеславского из Минска не позволяли регулярно заниматься, а названивать гроссмейстеру мы стеснялись. (Я учел этот печальный опыт, и, занимаясь с Купрейчиком в 1964-66 гг., сам звонил ему, когда приезжал в Минск из Риги).

Однажды наша жажда знаний подвела меня. Сильнейший в то время юноша Володя Литвинов не смог принять участие в дружеском матче с командой Москвы, и на заседании Федерации шахмат БССР четыре маститых тренера одновременно предложили мою кандидатуру. Можно представить негодование Шагаловича и Сокольского, не слишком тепло воспринявших ситуацию! Став тренером, я начал понимать азы отчетности, вызвавшие такую реакцию.

Возвращаясь к турниру Дворцов пионеров, забавно рассказать, что через год ситуация повторилась, и, по стечению обстоятельств, я опять возглавлял вторую команду, но на этот раз отмашки не было, и мы с треском обыграла первую. Шагалович стонал, но мы развили такой темп, что оторвались на 2 очка! Лучше всех сыграла Тамара Головей, сделавшая лишь одну ничью. Я, наконец, перевыполнил норму 1-го разряда и попал в команду БССР на юношеское первенство СССР, которое проводилось в Риге в августе 1959 г. Играл на детской доске (шахматисты до 16 лет). В предыдущем году костяк тогдашней сборной, играя в Харькове в группе «Б», завоевал путевку в высшую лигу.

Турнир Дворцов пионеров 1959 г. Слева за доской: А. Капенгут, А. Ахремчук, Т. Головей, справа Н. Петроченко.

Там я начал обыгрывать будущих постоянных соперников – Рому Джинджихашвили и Алвиса Витолиньша. Нашими тренерами были Абрам Ройзман и его приятель перворазрядник Миша Левин. Последний в ресторане перед последним туром не поделил какую-то девицу с Рубаном (тогда Рубан еще не знал о своей будущей ориентации). Женя победил, но «хорошо смеется тот, кто смеется последним». Наутро наши тренеры написали в судейскую коллегию заявление с просьбой о снятии Рубана с последнего тура за нарушение спортивного режима, а по возвращении в Минск добились его дисквалификации на год.

Следующее первенство состоялось в российском Орле. Ситуация, когда в Спорткомитете БССР не было инструктора по шахматам, вылезла боком. Команда выехала без своего руководителя Якова Ефимовича Каменецкого, который в авральном порядке пытался заполучить на детскую доску Борю Малисова или Юру Шибалиса. Яков Ефимович был большим энтузиастом и много делал для развития шахмат в республике, при этом часто вызывая огонь на себя.

Не смогли поехать Тамара Головей и Наташа Зильберминц, в эти сроки, поступавшие в институты. Когда мы добрались, неожиданно Тима Глушнев потребовал заявить его на 1-ю доску, иначе отказываясь играть. Его предыдущие результаты были несопоставимы с моими, но команда испугалась выступать без двух игроков и, сделав реверанс в мою сторону (назвав безусловно сильнейшим), попросила меня занять 2-ю доску.

Там я подружился с Володей Тукмаковым. В какой-то момент он поразил меня, непринужденно сказав: «Когда мы будем гроссмейстерами…» В последнем туре Петя Кишик «сплавил» свою партию конкуренту из украинской сборной (Володе Альтерману), проведя взамен время с девчонкой, но, в отличие от Рубана, он в поезде умаслил Каменецкого, восхищаясь его «умом и проницательностью», и вышел сухим из воды. В итоге мы заняли 8-е место, но в отдельном зачете мальчиками при всех закидонах завоевали 1-е, набрав 43 очка из 72 и обогнав на пол-очка Украину! Приз, скульптурку Тургенева, сидящего с ружьем в своем имении Спасское -Лутовиново, сдали в клуб. Там кто-то быстро сломал тургеневское ружье, но скульптурку, стоявшую на сейфе в кабинетике, было трудно не заметить.

Тот кабинетик рядом с туалетом был убежищем директора Республиканского шахматно-шашечного клуба Аркадия Венедиктовича Рокитницкого и незаменимого завхоза Абрама Моисеевича Сагаловича – ведущего судьи в Белоруссии. На войне Сагалович остался без ног, с усилиями передвигался на протезах, но для подавляющего большинства любителей был верховным авторитетом в течение нескольких десятков лет. Он очень тепло относился к подрастающей молодёжи, и в клубе его слово было законом. Однако в мастерские распри и дела федерации предпочитал не соваться, хотя при следующем директоре Леониде Ильиче Прупесе, не разбиравшемся в нашем виде спорта, был своего рода «серым кардиналом». Панически боялся Гавриила Николаевича Вересова еще с прежних времен, когда тот был «большим начальником».

Клуб выписывал все тематические журналы, возможные по каталогу. Вересов жил рядом и брал их домой. Раз в несколько месяцев Сагалович как на Голгофу отправлялся к нашему ветерану домой, и тот милостиво разрешал инвалиду устраивать «шмон» в поисках литературы. Справедливости ради должен заметить, что спустя 10-15 лет, когда у меня была лучшая в Минске профильная библиотека, включавшая массу западных изданий, присылаемых взамен гонораров, Вересов ценил возможность пользоваться этим богатством и возвращал одолженное точно в срок.

Клуб на улице Змитрока Бядули, перестроенный из овощного магазина, достался шахматистам в 1959 г. Высокие потолки, громадные окна разительно отличали его от двух комнат глубокого подвала на площади Победы, где до 1959 г. проходили даже престижные состязания.

Почему-то вспомнилась одна ситуация в новом клубе. Литвинов реализовывал громадный перевес в решающей партии чемпионата Минска. Партнер в цейтноте сделал белыми контрольный ход, и Володя задумался настолько, что просрочил время в абсолютно выигранной позиции. Очень осторожно, сопереживая, Абрам Моисеевич объяснил нашему герою случившееся. «Да?» – протянул тот, расписался на бланке и ушел. Сверхэмоциональный Александр Любошиц (будущий мастер) не мог поверить своим глазам. После бессонной ночи из-за этой сцены он попросил меня, как Володиного приятеля, выяснить у него, что это – гигантское самообладание или ему на всё наплевать? Флегматичный Литвинов протянул: «Это же только проигрыш, ничего больше».

Сейчас мелькнула ассоциация с Игорем Ивановым, который за несколько лет до своего бегства в Канаду, в чемпионате ЦС ДСО «Спартак» 1975 г. в Геленджике, делал ход, менял очки, брал лежащую рядом скучнейшую, на мой взгляд, книгу Таккерея «Ярмарка тщеславия» и с увлечением читал, не вставая из-за доски. После ответа партнера все повторялось в обратном порядке. Очевидно, я ближе к Любошицу, ибо не удержался и спросил об этом. Он пожал плечами и ответил: «Я на каждом ходу как бы решаю логическую задачу. Выдав результат, моя голова чиста».

Для полноты картины еще один штрих. В молодости я очень много и быстро читал. В техническом зале библиотеки им. Ленина я копался по каталогу статей и выписывал координаты переводов интересующих меня авторов, ибо периферийные журналы для поднятия убыточного тиража зачастую получали от Главлита разрешения, невозможные для центральных. Во время моих игровых странствий по Союзу я старался всюду записываться в библиотеки, очаровывая дам, имевших право отказать временному читателю, и даже получал доступ к полкам.

В Челябинске я взял с собой Игоря, памятуя об описанной ситуации. Тот попросил моего совета. Когда мы вышли из библиотеки, он достал из-за пазухи несколько рекомендованных книг и, заметив что-то в моих глазах, добавил: «Софья Власьевна не обеднеет». – «Что-что?» – «Ну, Советская власть». При первой же поездке за рубеж на Кубу, заработанной победой над А. Карповым, он отказался лететь с Ю. Разуваевым, сел на следующий самолёт, дозаправлявшийся в Канаде, и сбежал…

Надо объяснить, почему в Орле 1960 г. я претендовал на лидерство. Разделив 1-3-е места в полуфинале чемпионата БССР среди мужчин, я мог впервые сыграть с гроссмейстером. Очередной чемпионат БССР решили перенести из Минска в Витебск, на родину погибшего во время войны мастера В. Силича, и назвать в его честь. Однако в ЦК КПБ запретили это, ибо официально Силич пропал без вести. На заседании федерации Шагалович начал брюзжать: «Почему обязательно Мемориал Силича, можно провести Мемориал Сокольского», на что Алексей Павлович, кисло улыбнувшись, ответил: «Простите, Або Израилевич, я еще не умер».

Планировалось, что я впервые сыграю в личном первенстве СССР среди юношей в Москве в школьные каникулы, а через пару месяцев поеду в Витебск. Однако в столице разразилась эпидемия оспы. В карантин поместили более 9000 человек, все 7 миллионов жителей Москвы были вакцинированы. Через месяц вспышку оспы удалось погасить. Естественно, наш турнир перенесли на несколько месяцев, хотя вся информация была «за семью печатями». К тому времени я уже второй год учился в архитектурно-строительном техникуме.

В 1956 г. мой отец, работавший директором посменной школы рабочей молодежи № 1 и, как следствие, пропадавший на работе с раннего утра до позднего вечера, заработал инфаркт, а выкарабкавшись, еще один, и после полугода больниц вынужден был выйти на пенсию по инвалидности в 45 лет. Он объяснил, что у меня нет времени оканчивать школу и надо получать специальность. Папа протянул еще почти 8 лет, но я выбрал относительно лучший вариант техникума. Сейчас вспоминается еще один эпизод. День похорон Сталина в 1953 г. был объявлен выходным, и по протяжному гудку вся страна должна была стоя почтить его память минутой молчания. Раздается гудок, я говорю: «Папа, встань». Он подошел к окну, задумчиво побарабанил по подоконнику: «Может, это и к лучшему»… «Что ты говоришь, папа?» Тогда я еще ничего не понимал.

Вернемся в 1960 г. Я подписал освобождение от учебы у завуча и перед отправлением поезда забежал на стадион «Динамо» в Спорткомитет БССР за бумагами. Тогда комитет занимал первые 2 этажа нынешнего физкультурного диспансера. Тамара, уже получившая командировку, ждала меня во дворе с симпатичной девочкой, причем моя кепка и её пальто оказались из одного материала. Мы познакомились – это была её сестра Мира, с которой спустя 8 лет мы поженились, а недавно отметили золотую свадьбу.

На турнире мы сыграли неудачно и не попали в финал. В одной из партий я применил сомнительную новинку; в то время мне казалось, что каждый шахматист должен иметь что-то свое «за душой». Дебюты Вересова и Сокольского не давали спокойно спать, и зеленый перворазрядник начал изобретать острый вариант для любителей сильных ощущений. Естественно, эту встречу я проиграл, но на этом не успокоился. Летом проиграл еще одну, после чего поутих. Сейчас, когда две системы названы моим именем, а новинкам нет счету, мне смешно, а тогда было не до шуток.

На подъезде к Орше я вспомнил, что в этот день начинается чемпионат БССР, в который я попал, а, поскольку у меня есть освобождение от учебы еще на неделю, молниеносно решил, что могу съездить посмотреть… Поручил спутнице завезти родителям сетку с апельсинами и выскочил с поезда. Сел на пригородный состав, вроде показанных в фильмах о гражданской войне, и поздно вечером появился в гостинице. Первым попался Ройзман, который начал убеждать, что мое место занято, и я зря приехал. Я не собирался «качать права», но мне стало интересно, что будет, и я промолчал. После бурного собрания мэтров я был признан участником чемпионата. Сыграл так себе; сделал ничьи с Сокольским и Гольденовым, однако проиграл не только Болеславскому и Суэтину, но и Ройзману.

Возвращался в техникум с тревожным сердцем – мое освобождение окончилось 2 недели назад. «Почему столько проиграл?» – был первый вопрос. У меня сразу отлегло – так не начинают дисциплинарный разнос. Ларчик раскрывался просто, комплекс зданий техникума расположен почти напротив клуба, в огромном окне которого выставлялась таблица чемпионата, где на следующий день появлялись результаты. В рутинных буднях преподавательского состава появилась тема для обсуждения.

На гребне волны интереса к шахматам был организован сеанс одновременной игры. Мой любимый учитель физики привел сынишку. Решил все выигрывать, ибо сделаю ничью с директором, а как же завуч? Тут повезло – мальчик сделал ход дважды, один вдогонку, другой – когда подошел. Я говорю об этом – он в слезы. Решение напрашивалось – сделал с ним ничью, остальные партии выиграл и показал, где он сделал два хода. Начали интересоваться иные участники. Когда показал все партии сеанса, статус наибольшего благоприятствования был гарантирован.

К слову сказать, в этот момент в техникуме я был заместителем председателя двух советов – физкультуры и научно-технического. В спортивном председателем был мой хороший друг, чемпион СССР 1961 г. по классической борьбе среди юношей Валерка Бродкин. В другой меня выдвинула преподавательница истории Гурвич. На первом курсе она поручила мне доклад на научно-технической конференции об истории создания храма Василия Блаженного. Поскольку у отца была неплохая историческая библиотека, сделать доклад было несложно.

Как-то я спросил Гурвич о Тухачевском, ответ был такой: «А что, его реабилитировали? Когда об этом будет напечатано, тогда и приходи». Мне рассказывали, что она сидела, а потом ей помог устроиться на работу ее бывший ученик Сергей Притыцкий, который в Польше стрелял на суде в провокатора, а затем стал председателем Президиума Верховного Совета БССР.

Все-таки любознательный мальчик нравился учительнице, и она решила научить меня уму-разуму, поручив подготовить доклад «Ленин о мирном сосуществовании», о чем тогда много говорил Н. С. Хрущев. Гурвич посоветовала обратить внимание на периоды Брестского мира и Генуэзской конференции. Я перерыл всё собрание сочинений Ленина, выписал всё отдаленно напоминающее – и озадаченно сказал ей, что не нашел ничего похожего. «Правильно, а теперь поработаем над цитатами…» И Гурвич виртуозно начала заменять куски текста многоточиями, соединять части фраз – вроде что-то и получилось.

Тогда же меня приняли в комсомол, оставалось получить членский билет в райкоме. Я заболел, потом поехал на сборы, затем на турнир… В конце концов, секретарь комсомольской организации техникума, отслуживший армию, с которым я занимался в одной группе, сказал, что меня исключили за неуплату членских взносов. Возможно, он хотел напугать, чтобы я вприпрыжку побежал за билетом, но меня это устраивало.

В техникуме я подружился с Сергеем Досиным. Он интересовался классической музыкой и, в частности, оперой, с гордостью демонстрировал сохраненные билеты. Например, «Фауст» он к своим 16 годам слушал больше 10 раз! Каждый раз, когда Сережа бывал у меня дома, он приставал с расспросами к моей маме, преподававшей в консерватории и музыкальном училище. В свое время отец очень хотел, чтобы я занимался на пианино, и давал неслыханные для меня карманные, но я ненавидел гаммы, которые твердила моя старшая сестра, и даже вернул деньги, что было очень нелегко.

Отец Досина возглавлял недавно созданное белорусское телевидение, которое имело очень ограниченную сетку вещания и часто транслировало концерты из филармонии, закупая площадь под громоздкие камеры. Естественно, для нас всегда находилось пару мест. Вскоре администратор стал нас пускать и без ТВ.

Сережа собирал пластинки, но возможности минского магазина невозможно было сравнивать с богатством столиц, и он просил покупать для него там. Для этого ему пришлось заняться моим ликбезом. Вскоре для меня стало привычкой посещать магазины грамзаписи. Однако финансовые возможности моего друга были не безграничны, он не мог выкупать дубли, а я не хотел расставаться с взятыми для него пластинками, выпущенными фирмами «Eterna», «Supraphon», «Muza», «Электрекорд». Возможно, отсюда пошла моя страсть к коллекционированию. Однажды, купив «Phillips» с записями Гершвина «Рапсодия в стиле блюз» и «Американец в Париже», вообще решил оставить себе. На 18-летие друзья подарили мне проигрыватель, и всё стало на свои места.

Чемпионат республики все-таки вышел мне боком по собственной глупости. Я сдружился с Олегом Дашкевичем, и перед туром мы решили, что будем играть быстрее – с условным контролем 1 час вместо 2,5. Этот разговор подслушал Ройзман, конкурировавший с Дашкевичем за выход в полуфинал чемпионата СССР, и написал заявление в федерацию, которую тогда, в 1960 г., возглавлял секретарь ЦК комсомола Белоруссии Владимир Петрович Демидов. Вскоре Демидов перешел в КГБ, отправился в Москву на учебу и быстро дорос до генеральской должности. Однако потом началась зачистка шелепинских выдвиженцев. В 80-х годах я неожиданно встретил его в Главлите, он помог завизировать рукопись для английского издательства, которая так и не вышла в свет.

Вернемся к заседанию. Я никому не был нужен, а Олега дисквалифицировали, и он оказался потерян для шахмат. Спустя почти 20 лет он играл как полный любитель в «Спартаке».

Совсем по-другому окончилась дисквалификация для Бориса Петровича Гольденова. Он был приглашен в Минск в 1953 г. как тренер по теннису и получил квартиру на ул. Свердлова напротив стадиона «Динамо». Гольденов был не только дважды мастером спорта, но и чемпионом Украины по обоим видам в один год! Как-то рассказывал, что играл с самим Капабланкой… в теннис. 3 раза отбирался в чемпионат СССР, причем последний раз – в 1964-65 гг.

Борис Петрович работал в минском Доме офицеров, где одно время прекрасные два зала шахматного клуба принимали самые престижные турниры. Вспоминается зональный четвертьфинал чемпионата СССР 1957 г., который выиграл высокий худющий кмс Айвар Гипслис. Когда я жил в Риге, узнал его кличку того времени – «чирка» (спичка). Помню длиннющую лестницу на второй этаж… Под звуки песенки Гурченко из «Карнавальной ночи» («Без пяти минут он мастер») я вприпрыжку обгоняю вторую женскую доску сборной республики Клару Скегину с подругой, и та говорит: «Возьми такого мальчика и сделай из него мастера». Я испугался, что из меня сейчас начнут делать мастера, и побежал быстрее.

Тогда был напечатан ротапринт со всеми партиями, остатки тиража долго лежали в клубе. Аналогичный мне удалось пробить через Научно-методическую библиотеку по физической культуре и спорту в 1971 г. – они выходили в течение 15 лет для Мемориалов Сокольского и чемпионатов БССР.

БП также вел отделы в газетах «Советская Белоруссия» и «Во славу Родины». На чемпионате Белоруссии 1958 г. был установлен только один приз – если мне не изменяет память, за лучшую партию. Эту награду решили отдать победителю турнира Г. Н. Вересову. Мальчишкой я широко раскрытыми глазами смотрел на скандал в центральном зале бывшего костела на площади Свободы. Слово для вручения предоставили представителю «Советской Белоруссии» Гольденову. БП поднимается на трибуну и зачитывает письмо участников, где встреча Литвинова с Н. Левиным признаётся более интересной, чем партия Вересов – Любошиц, поэтому просят награду вообще не вручать.

Позже мне рассказывали подробности заседания федерации шахмат БССР по этому поводу. Всё хотели спустить на тормозах, но Гольденов закусил удила и осмелился назвать Г. Вересова типичным советским барином, добавив что-то еще в таком же стиле. Гольденова дисквалифицировали. Однако на следующий год он написал заявление с просьбой допустить его в полуфинал страны, ибо он был лишен возможности отбираться. Сейчас думаю, что это была часть сделки, по которой он возглавил федерацию.

Гольденов был весьма колоритной фигурой. Боб Зборовский рассказывал, что он как-то видел у БП дома в коридоре стенгазету, где дочь за что-то оправдывалась и т.п. В 1965 г. Гольденов не смог поехать на матч в ГДР из-за профкома. Когда я во время службы в армии был вызван на сбор, он выдавал талоны день в день, излагая свое кредо: «Если бы мне гарантировали безнаказанность, я мог бы ограбить банк, но химичить на талонах… Нет уж».

В чемпионате республики 1963 г. при моем сильном цейтноте Гольденов что-то разменял. Не успел он донести руку до кнопки часов, как я уже сделал ответный ход и держал руку на кнопке. Он снял мою фигуру, поставил назад свою и грохнул по часам с такой силой, что моя рука подскочила чуть ли не на полметра.

Вернемся в 1960 г. Тогда в Белоруссии хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать мастеров (не совсем так, мы можем назвать семерых: Вересов, Гольденов, Ройзман, Сайгин, Сокольский, Суэтин, Шагалович – belisrael), но и кандидатов в мастера было не больше, а норму можно было выполнить лишь в финале чемпионата республики, что и сделал Бобков. Однако вскоре это сделали также Рубенчик, Литвинов (сплошные Володи), а затем и я в чемпионате столицы 1960 г.

Яркими событиями в шахматной жизни Минска тех лет были сеансы одновременной игры Б. Спасского, Е. Геллера, М. Таля и М. Ботвинника. В организации сеансов соревновались Б. Гольденов и Я. Каменецкий, как ведущие шахматных отделов в газетах.

Ботвинник задумался над ходом в партии против Вадима Мисника. Рядом сидят Толя Ахремчук и Витя Купрейчик. Подсказывают Капенгут и Миша Павлик.

Летом 1961 г. я уже выступал в роли гастролера, отправившись в Гомель на первенство области играть вне конкурса для установления нормы. Кстати, популярный анекдот того времени: «У армянского радио спрашивают, какой длины крокодил? – От головы до хвоста 5 метров, от хвоста до головы – 2 м. Почему? Приводим пример – От понедельника до субботы 5 дней, от субботы до понедельника – 2 дня». Когда мы летели в Гомель, билет стоил 8 руб. Сколько стоил билет обратно? Ответ – 6 руб. Почему? Из Минска в Гомель летало два пассажирских рейса и один почтовый, а назад все брали людей. Сидели на скамеечке вдоль, как парашютисты в фильмах про войну.

Еще в 1959 г. меня пригласили посещать занятия сборной у Болеславского. Сейчас мало кто знает, что после «ленинградского дела» конца 1940-х гг. самый молодой кандидат в члены Политбюро Н. С. Патоличев впал в немилость и был отправлен руководить нашей республикой. Среди его начинаний было приглашение в Минск на постоянное место жительства группы известных шахматистов. Как-то Яков Каменецкий рассказывал в деталях, как ему удалось этого добиться. Об этом же пишет отец Бори Гельфанда в своих воспоминаниях. Жена Болеславского рассказывала, как ей показывали угловую 5-комнатную квартиру на втором этаже в доме на Ленинском проспекте, несколько окон которой выходило на улицу Урицкого. В то время её муж лидировал на турнире претендентов в Будапеште в 1950 г. Нина Гавриловна пыталась отказаться от огромной жилплощади, но ей объяснили, что это распоряжение первого секретаря ЦК. В симметричной квартире со стороны ул. Володарского жил еще один член команды нашей школы Леня Бондарь с родителями, а когда Бондарь женился на Тамаре Головей, там месяцами жили Рая Эйдельсон, Коля Царенков, Лёва Горелик… Тома была очень гостеприимной. В соседнем подъезде с Болеславским жил Сокольский.

Как-то году в 1960-м во время собрания членов сборной республики на квартире Болеславского участники помоложе столпились у столика, за которым сидели мэтры. Я, как самый молодой, видел доску лишь краешком глаза. Кто-то спросил мнение нашего лидера об одной идее в популярной тогда системе Раузера. Я тут же прокомментировал: «Этот ход впервые применил Гольденов». Когда я произнес его имя, Ройзман тут же заткнул мне рот, но я видел, что Исаак Ефремович сидит озабоченный. Спустя 5 минут он повернулся ко мне и кивнул: «Да». Тогда, по-моему, команда готовилась к очередному командному первенству страны, где дебютировала Головей, а на юношеской доске выступал Литвинов. Вскоре после этого турнира, где Белоруссия разделила 7-8-е места с Грузией, Исаак Ефремович, получавший стипендию спорткомитета страны, начал заниматься на общественных началах с Кирой Зворыкиной, Галей Арчаковой и Тамарой Головей, но только с 1968 г. эти тренировки начали оплачиваться. К слову, первый раз персональным тренером Головей он поехал только в 1969 г. – на финал чемпионата СССР в Гори. Естественно, наши дамы исключительно высоко ценили альтруизм замечательного человека.

Запомнилась одна короткая стычка, я думаю, что это было на каком-то сборе. Несколько участников во главе с Вересовым анализировали дебютный вариант. Подошел Суэтин и показал ход, радикально менявший оценку позиции. Наслаждаясь произведенным эффектом, он добавил: «Смотрите мою партию с …» Вересов не выдержал: «Чижик Вы, ээпс, обормот!»

В составе сборной «Красного Знамени» я играл на юношеской доске в полуфинале командного первенства страны среди обществ в Риге, в золотом зале Дома офицеров. Запомнилось, как Изя Зильбер, подойдя к столику, где П. Керес и М. Таль анализировали только что закончившуюся партию, заграбастал кучу фигур с доски обеими руками и начал им объяснять возможный эндшпиль, а они с улыбкой не мешали ему творить.

Чемпионат БССР 1961 г. собрал сильный состав. Вне конкурса играли Владимир Багиров и Ратмир Холмов. За год до нашего турнира 24-летний Володя блестяще дебютировал в первенстве страны, завоевав четвертое место и гроссмейстерский балл. Говорят, Юрий Авербах прокомментировал его появление на большой сцене советских шахмат: «Вы посмотрите, как держится этот азиат». Однако вожделенное звание Багиров получил только 18 лет спустя. На протяжении всей жизни мы много пересекались, особенно часто от студенческой олимпиады 1964 г. до матча Таль – Полугаевский в 1980-м, бывали друг у друга в гостях, жили в одном гостиничном номере, много времени проводили в прогулках и разговорах.

Ратмир Дмитриевич к тому времени перебрался в Литву. Он уже был чемпионом Белоруссии в 1948 г., когда жил в Гродно. К нам на турнир Холмов приехал, накануне став гроссмейстером, однако доиграть в чемпионате БССР ему не дали – под каким-то предлогом после 7 партий вызвали в Вильнюс. Владас Ионович Микенас говорил мне на Всесоюзном отборочном в Ростове в 1976 г., где был главным судьей: «Любого другого, кто пришел бы на тур в стельку пьяным, я бы немедленно снял с пробега, но все знают, сколько проблем было между нами в Литве».

Я впервые для себя разыграл с Холмовым чигоринскую систему испанской партии на командном первенстве СССР среди республик в Грозном в 1969 г., и Болеславскому понравилась моя победа. Следующую встречу я выиграл у Холмова в финале 40-го чемпионата СССР в Баку (1972 г.). Третью партию он сознательно играл на ничью, чем удивил меня. Потом Холмов все-таки взял реванш.

В воспоминаниях о Тигране Петросяне я рассказал эпизод из командного первенства страны среди спортивных обществ 1978 г. в Орджоникидзе, когда лидер «Спартака» позвал меня прогуляться. За нами увязался Суэтин. К моему удивлению, Петросян был с ним демонстративно холоден, если не сказать больше, а Суэтин из кожи лез, чтобы вернуть благосклонность экс-чемпиона мира, хотя тот его буквально не замечал.

В какой-то момент навстречу нам прошел Холмов и, подчеркнуто игнорируя Суэтина, обменялся с нами рукопожатиями. Петросяна это очень заинтриговало, и впервые за этот час он обратился к бывшему тренеру: «Что это?» Тот, обрадованный обращением, покосился на меня, но решив, что желанный контакт важнее, поведал: «Мы недавно играли в Будапеште, так на банкете он напился и стал кричать, что я – агент КГБ. Представляешь, при американцах!» Ратмира Дмитриевича мало выпускали за границу, преимущественно в соцстраны, однако он был один из немногих советских шахматистов, к которому Фишер относился с большой симпатией.

Но вернемся к чемпионату БССР 1961 г. Запомнилась партия с Болеславским, когда мой тренер поймал меня на домашнюю заготовку в Модерн-Бенони, с финальным аккордом жертвы ферзя. Потом в своих книгах и статьях я пытался доказать компенсацию за черных после жертвы качества, которую, естественно, не нашел за доской.

Очень интересно было общаться с другим участником – Игнатом Волковичем. Симпатичный молодой парень тихим голосом рассказывал про своего отца, оказавшегося в Аргентине, мечтавшего о возвращении со всей семьей и, наконец, получившего разрешение на это. Мне потом говорили, что они вернулись обратно, в Аргентину.

Вскоре мне удалось сделать дубль – стать чемпионом столицы и республики в течение полугода. В промежутке я столкнулся с редкой на этом уровне процедурой – присуждением неоконченных партий. После 60 ходов игра была вторично отложена в позиции, где две лишние связанные проходные при поддержке слона и коня боролись с двумя слонами соперника. Главный судья юношеского первенства СССР 1962 г. Владимир Григорьевич Зак присудил ничью, и я лишился призового места. Но, конечно, я сам во многом виноват – в турнире с напряжённым регламентом при первой возможности мчался в театры и на концерты.

Со значком чемпиона Минска

Через месяц состоялся учебно-тренировочный сбор сильнейших ребят страны в пансионате ЦДСА на Песчаной улице. Предполагался сеанс с часами Бента Ларсена. 15 кандидатов в мастера сели за столики, но вместо датского гроссмейстера приехали А. Никитин и А. Волович. Одному досталось 8 соперников, другому 7. Оба сеансёра сумели сделать по 4 ничьи, правда, надо учитывать, что через 10-15 лет часть участников стала гроссмейстерами.

Очень поучительной была встреча с М. Ботвинником. Я не удержался и спросил его мнение о жертве фигуры в системе Земиша староиндийской защиты. Он прокомментировал, что, готовясь к матч-реваншу с Талем, он обязан был смотреть аналогичные продолжения. Затем переспросил, откуда я, заметив, что в чемпионате Белоруссии была партия на эту тему. Пришлось признаться в своем авторстве. Затем мы с ним поехали на метро в центр с двумя пересадками, и он пытался вспомнить, где переход. Для москвича это – рутина, а мне было интересно его восприятие.

Последний раз мы виделись в Реджио-Эмилия в 1991-92 гг., куда спонсор пригласил всех чемпионов мира. Тогда Боря Гельфанд разделил в сильнейшем турнире второе место с Г. Каспаровым после В. Ананда. Приехав ночью, на завтраке я встретил Василия Васильевича Смыслова, и мы тепло разговаривали. Заходит Ботвинник. Смыслов зовет его к нам: «Михаил Моисеевич, смотрите, здесь гроссмейстер Капенгут». Ответом было бурчанье: «Он не гроссмейстер».

Белоруссия стала пионером международных матчей союзных республик с легкой руки Гавриила Вересова, возглавлявшего Белорусское общество культурных связей с заграницей в 1952-1958 гг. Вересов организовал ставший традиционным матч с Польшей, и наши выиграли все 3 встречи.

Весной 1962 г. мы принимали сборную Венгрии, в то время третью команду континента после СССР и Югославии. Они играли традиционный матч с Ленинградом и на обратном пути заехали к нам, повторив вояж 1957 г., однако с тем же неуспехом, проиграв с еще большим счетом. Наш ветеран и я выиграли всухую, причем одну партию (на юношеской доске) в 17 ходов. Запомнилось, как мне поручили зайти в гостиницу «Минск» за рекордсменом по сеансам вслепую Яношем Флешем, чтобы отвезти его на обычный сеанс, а он спрашивал моего совета, какой галстук ему предпочесть, чем немало удивил 17-летнего подростка.

Конечно, значительно чаще мы играли матчи с потенциальными соперниками на командных чемпионатах СССР. В конце мая мы отправились в закавказский вояж с посадкой в Симферополе. Я сидел рядом с Суэтиным и расспрашивал о его перелетах в стиле нашего общения 1958-59 гг., а потом попросил подсчитать их. В конце я нанес «сталинский удар»: «А правда, что каждый сотый рейс разбивается?» От возмущения он пересел на другое место, но наглый мальчишка не унимался – сел на следующем этапе с Шагаловичем и видя, как тот страдает каждую воздушную яму, приговаривал: «Ах, как хорошо». Надо было видеть мину Або Израилевича.

А. И. Шагалович в 1962 г.

В Тбилиси запомнилось, как Вахтанг Ильич Карселадзе указывал на 12-летнюю Нану Александрию как на будущую соперницу Ноны Гаприндашвили, что тогда казалось немыслимым. В какой-то момент 1976-77 гг. Нана обратилась ко мне за помощью. Я провел несколько сборов, но не был готов к большим масштабам работы с ней, и порекомендовал обратиться к Марику Дворецкому.

В Кисловодске-1976 занимаюсь с Наной, рядом Леня Верховский.

В день отдыха нас отвезли на недавно построенное водохранилище, где мы загорали у самой воды, а неподалеку отдыхал Венский балет на льду, опекаемый бдительной милицией. Она завернула Вересова, намеревавшегося пройти сквозь группу в павильон. Сокольскому стало плохо, и та же милиция помогла ему, на что Гавриил Николаевич, воинственно похлопывая себя по пузу резинкой трусов, произнес: «Да, его уже можно пропускать». Когда спустя 26 лет я вновь попал туда для занятий с Б. Гельфандом, И. Смириным, Л. Джанджгавой и Г. Гиоргадзе, место было не узнать, все утопало в зелени.

В Баку Володя Багиров, игравший в чемпионате БССР вне конкурса за год до нашего приезда, показал Приморский бульвар, перестроенный благодаря усилиям мэра Лемберанского. Помимо стекляшки шахматного клуба – там появилась своя мини-«Венеция», кафе «Жемчужина» и многое другое. Помню, как мы сели рядом в кафе попить чай и Сокольский уговаривал молодежь не бросать кусочки сахара в пиалу, а пить вприкуску, дабы не гневить местную публику.

В Армении нас повезли на озеро Севан. Стояла 40-градусная жара, мы выскочили из автобуса и, рискуя сломать шею, на ходу раздеваясь, по крутому косогору помчались к хрустально чистой воде, обжигавшей холодом. После такого купания мы уже не в состоянии были оценить свежевыловленную форель, которой нас потчевали заботливые хозяева. Мне в первую очередь запомнилась головоломная партия с Вагиком Восканяном, испорченная финальной ошибкой.

Общий итог всех трех выигранных встреч в Закавказье – 33,5:22,5 в нашу пользу. Это была хорошая подготовка к командному первенству СССР осенью в Ленинграде.

О нашем участии в нем, как и в других командных чемпионатах страны, расскажу поподробнее в будущей книге, упомяну только один момент. Карибский кризис был в разгаре, и для меня отрезвляющим шоком была ситуация, когда я только купил газету «Правда» (единственную, выходившую и по понедельникам) с заявлением Советского правительства о фальшивке американцев – на всю первую полосу, под аршинным заголовком. В это же время я услышал в прямом эфире заявление Хрущёва о том, что СССР соглашается убрать ракеты с Кубы.

В то время мастерская норма устанавливалась регулярно только в полуфиналах чемпионатов СССР, хотя иногда прилагались усилия сформировать состав с нормой и в других турнирах. Поэтому довольно популярны были матчи на это звание, в самом известном из них в 1954 г. 18-летний М. Таль победил неоднократного чемпиона БССР В. Сайгина. С нынешней инфляцией званий трудно представить, что в юниорском возрасте (до 20 лет) мастерами спорта по шахматам становились еще лишь А. Никитин (1935 г. р., в 1952 г.), Б. Спасский (1937, 1953), В. Савон (1940, 1960) и Г. Ходос (1941, 1960).

В то время молодежь в шахматной федерации страны опекал заместитель директора ЦШК СССР Григорий Ионович Равинский. Добрейший человек, но строгий экзаменатор, он был фанатиком любимого дела, всей душой вкладывающийся в подопечных. Помню, как он журил меня в ситуации, когда в 1961г. республика заявила меня для участия в полуфинале чемпионата страны и получила отказ, ибо я ещё не был мастером, а позвонить ему я постеснялся. «Место для юноши за счет республики – об этом можно только мечтать» – говорил он в сердцах. Трудно поверить, но заслуженный тренер СССР, международный арбитр проживал в «коммуналке» и ни разу не выезжал за рубеж.

Григорий Ионович пробил проведение матчей по шевинингенской системе – мастера против юношей-кандидатов в мастера. Первый такой турнир состоялся в июле 1962 г. в Ленинграде. Я жил в одном номере с получившим это звание на пару месяцев ранее А. Зайцевым. У нас сложились приятельские отношения, несмотря на то, что ему пришлось отдуваться на специально созванном собрании участников-мастеров по поводу 2 партий, проигранных мне в разгромном стиле.

Параллельно Саша продолжал играть в первенстве страны по переписке и часто интересовался моим мнением. Когда я, ознакомившись с его анализами одной позиции после 17 ходов в системе четырёх пешек староиндийской защиты, в восхищении сказал: «Ты будешь гроссом!», он, смущенный лестной оценкой, начал допытываться: «А почему ты так думаешь?». Я объяснил, что, несмотря на молодость, уже около 3 лет принимаю участие в анализе таких асов, как И. Болеславский, А. Суэтин, Г. Вересов, А. Сокольский, и могу сопоставить уровень. Уже 5 лет спустя А. Зайцев реализовал мое предсказание. Он участвовал в четырёх чемпионатах СССР (а в 1968/69 разделил 1-2-е места с Л. Полугаевским), но вскоре ушел из жизни.

Для выполнения нормы мне пришлось в последнем туре черными обыграть Г. А. Гольдберга, основателя шахматной специализации в Московском физкультурном институте. Забавно, что из моих 27 ходов 13 были сделаны конями.

Следующим шагом в юношеской иерархии могло стать попадание на чемпионат мира среди юниоров. Для этого надо было выиграть отборочный, где мастера Тукмаков и я котировались фаворитами. К этому времени норму мастера выполнил также Витолиньш, но ему еще не успели оформить звание. Конечно, наш республиканский спорткомитет, где так и не было инструктора, палец о палец не ударил, но ДСО «Красное Знамя» выделило лыжи, я вставал на лыжню на площади Свободы и поворачивал где-то за Масюковщиной. Однако выиграть турнир это не помогло.

С того года республики Прибалтики и Белоруссия стали на паях организовывать турнир с мастерской нормой. Каждая команда должна была выставить 3 мастеров и 1 кмс, но не всегда это получалось. Естественно, все платили за себя сами, однако в 1964 г. у нас Ройзман вместо талонов на 3 руб. предпочел получать суточные 2.60, а то, что Рубан, Литвинов и я при этом будем иметь только 1,5 руб., его не волновало. Не хочу выглядеть мелочным, просто на фактах показываю стиль работы внештатного инструктора спорткомитета.

Турнир 1963 г. в Лиепае выиграл эстонец Иво Ней, с которым я тогда много общался. Неудивительно, что через несколько месяцев, зайдя пообедать в гостиницу «Россия» рядом с Кремлем и увидев Нея, я бросился здороваться, и только потом сообразил, что он был с Кересом. Меня бросило в краску – я должен поздороваться с ним, но как? Очевидно, это было написано на моем лице, ибо Пауль Петрович улыбнулся и протянул руку. Вообще, эстонский гроссмейстер был образцом западного джентльмена. Впоследствии я очень ценил моменты общения с ним. Его авторитет в нашей среде был исключительно высок.

В 1971 г. мы играли в матче СССР – Югославия и жили в гостинице «Ани». Один шеф-повар обожал шахматы и нас встречали как королей, а другому было наплевать, и его отношение передавалось официантам. После тура мы ужинали глубоким вечером, выбор был ограниченным. Пауль Петрович заказал глазунью, попросив для нее ложечку. Шеф-повар благополучно об этом забыл… В конце концов мы все-таки съели свои блюда, а Керес все ждал ложечку. Кстати, у него было хобби – он помнил авиарасписание всей Европы, и работники спорткомитета постоянно звонили ему из Москвы за справкой.

Очень тепло вспоминаю Исаака Ильича Вистанецкиса. Ему уже было за 50, мне было нетрудно обыграть его. Полный, весёлый, с головой, похожей на биллиардный шар, неоднократный чемпион Литвы никогда не умолкал, и его легкий еврейский акцент слышался отовсюду.

Первое время я с восторгом внимал неугомонному собеседнику, потом немного подустал, но все наши последующие встречи не оставляли меня равнодушным. В начале 1970-х Исаак Ильич отправил в Израиль детей Яшу и Женю и очень тосковал без них. В последний раз мы встречались с Вистанецкисом в 1978 г. В Вильнюсе проходил международный турнир. Американский гроссмейстер Самуэль Решевский мог есть кошерную пищу только у Вистанецкиса, который на идиш без конца жаловался бывшему польскому еврею на советскую действительность. Однажды Решевский не выдержал и ответил, что грех стонать, они живут как средние американцы.

Летом 1963 г. нас ждало серьезное испытание – Спартакиада народов СССР. На подготовку спорткомитет денег не жалел – у нас был 40-дневный сбор, причем на 24 дня были оформлены путевки в Дом творчества писателей в Королищевичах, а оставшееся время готовились в Стайках. Вересов, Лившиц и я жили в биллиардной этой бывшей дачи Якуба Коласа. Зяма, выступавший в ипостаси женского тренера, привез бобинный магнитофон с пленками Булата Окуджавы, многие слушали его впервые. Как-то к нам зашли ведущие актеры театра им. Маяковского Максим Штраух и его жена Юдифь Глизер, отдыхавшие там же. Они признались, что давно хотели послушать Окуджаву, но не доводилось.

При переезде в Стайки 7-кратный чемпион БССР Владимир Сергеевич Сайгин оформил постель на себя и Вересова, а наутро поднял тревогу – пропали подушка и одеяло. Ближе к обеду появился сам Гавриил Николаевич, мечтательно делясь: «Хорошо с любимой летом ночью в лесу!» Ближе к отъезду он устроил нам более серьезный сюрприз – обратился к приятелям в ЦК, те нажали на спорткомитет, и нам рекомендовали поменять местами его и Суэтина (на 2-й и 3-й досках – belisrael). В спортлагере молодежь познакомилась с кое-кем из других видов спорта. Мне, во всяком случае, это пригодилось. Подробнее опишу это в будущей книге.

В. С. Сайгин в 1963 г.

(Продолжение следует)

© Albert Kapengut 2020

Опубликовано 07.01.2020  01:05

Обновлено 07.01.2020  19:02