Tag Archives: шахматы в СССР

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.2, окончание)

Начало здесь

Возвращение

По возвращении в Минск я принял предложение Болеславского поработать над его рукописью для ГДР – популярная в будущем дебютная серия только начиналась, причем титулованные звезды нанимали “негров” – мастеров на своих условиях, лишь где-то в предисловии благодарили реальных авторов за помощь. Эту же систему применили и югославы в 80-90-х годах при издании всех энциклопедий и монографий. Тайманов как-то предлагал это и мне, но я хотел, чтобы имя светилось, поддерживая репутацию. Даже после переезда в США Джин предлагал анонимно готовить его дебютные видеокурсы, но и здесь я отказался, хотя, возможно, сделал ошибку. В отличие от других, ИЕ писал сам, но жесткий график не позволял ему писать на том же уровне, как статьи в журналы, и, вынуждено, его критерии качества снизились. Я проверял его рекомендации и оценки, попутно исправляя опечатки Нины Гавриловны.

Поскольку в БПИ я восстановился со второго семестра, то был относительно свободен и согласился поехать тренером Головей и Арчаковой на финал женского чемпионата СССР в Киев. Хотя я и раньше много помогал Тамаре советами, но тут я увидел специфику во всем блеске. Девочки расположились в таблице через одного, поэтому через день предстояла подготовка к той же партнерше тем же цветом. Относились к этому очень ответственно, годами вместе слушали Болеславского, и, естественно, в тетрадках были одни и те же варианты. Безусловно, они знали это наизусть, но все равно повторяли. Однажды, увидев старую запись, я попытался показать, что есть более сильное нововведение, но был с негодованием отвергнут, ведь это рекомендовал сам ИЕ! По приезде я спросил у него. Наш общий тренер объяснил: ”Я думал, что это продолжение им легче понять”.

Большое впечатление на меня произвела новая чемпионка Нана Александрия, когда с пулеметной скоростью демонстрировала варианты в отложенной с Тамарой. Я понимал, что это – анализ Бухути, но лишний раз убедился в правильности прогноза Вахтанга Ильича ещё 1962 года. К сестре приехала Мира, как-то вечером мы с Гамрекели пошли прогуляться над Днепром. Гиви преподавал античную литературу в Тбилисском университете, и мы так увлеклись беседой об этом, что окончательно заморозили мою будущую жену.

Еще ранее, чем за год, маэстро попросил поговорить на студенческой Олимпиаде с лидером сборной Румынии чемпионом мира среди юношей 1963 г. Георгиу, с которым у меня сложились хорошие отношения, о перспективах матча с Латвией, ибо в то время попасть за рубеж советским мастерам было весьма не просто. Я соблазнял Флорина возможностью сыграть с Талем. Документы на матч были оформлены, но сроки переносились.

Неожиданно приходит телеграмма из белорусского спорткомитета, что мне надо выручить соседей. Как выяснилось, мастеру Кириллову в последний момент закрыли выезд, а Миша был занят, и только я мог спасти ситуацию. Поезд шел через Киев, я оставляю девочек и попадаю в Бухарест, но в мононациональной команде оказался изгоем. Например, во время спектакля в оперном театре все поднялись на выход и с переводчицей остался только я. Как потом выяснилось, сборная пошла в банк полулегально менять рубли, что по советским законам запрещалось, а по румынским – нет. Апофеозом была высадка в столице Украины без загранпаспорта, который у меня забрал руководитель делегации, и на какое-то время я остался без документов.

По возвращении в Минск Вадим Мисник предложил мне работу на полставки в ДЮСШ. Мы были дружны уже около 7 лет. Он был женат на чемпионке СССР по художественной гимнастике и в 1964 г. во время сбора в Майори, о котором я писал выше, познакомил меня со всей сборной страны. За несколько десятков лет этот вид спорта стремительно помолодел и сейчас невозможно представить элиту из замужних женщин. К сожалению, Вадим злоупотреблял спиртным, что в конечном счете привело к печальному результату. Тренер он был хороший, у него начинала будущая чемпионка республики Таня Загорская.

Я решил посоветоваться с первым учителем. Тот по-прежнему работал во Дворце пионеров, обрадовался подворачивающейся возможности и начал уговаривать заниматься на его площадке с его же детьми, а главное, по его расписанию. “ Пожалуйста, хоть сейчас или когда надо будет, они напишут заявления, в любом случае все будет в порядке”. Его интерес был очевиден, мне приятней было учить перворазрядников, чем новичков, и я сдался. По возвращении с первенства страны среди молодых мастеров я приступил к работе.

Вскоре Смирнов, Мочалов и Офицеров выполнили норматив КМС. (Спустя несколько десятков лет Женя констатировал, что научился играть сицилианскую благодаря моим занятиям). Маленькое отделение шахмат тем временем перебросили из легкой атлетики в плавание, а завуч новой школы заинтересовалась, как в городе по отчетности появилось 6 кмс, и захотела проверить заявления. Я к Шагаловичу, а у него изменились обстоятельства – создавалась СДЮСШ при Министерстве просвещения, и он с ребятами переходил туда.

В идиотской ситуации, куда я попал из-за излишней доверчивости, а правильнее сказать, по глупости, помог Вадим. Он отдал мне своих ребят, а занимались в павильоне парка Горького. За 2 года работы мы прикипели друг к другу, лучший из них – Сережа Артишевский играл в Мемориале Сокольского в 1985 г., любил заниматься теорией и готовил материалы для Таля, Ваганяна, Александрии и др. К сожалению, он рано умер. Много помогал с выходом книг Боря Либенсон. Грустная судьба у Лени Берсона – после распада страны с ним расправилась мафия.

В марте сборная Белоруссии съездила в Ленинград, где проиграла товарищеский матч, однако в своем поединке я выиграл черными у известного теоретика гроссмейстера Фурмана, первый раз играя против системы, спустя 30 лет названой моим именем, во многом благодаря книгам и статьям, где я отстаивал интересы черных, хотя выбор ее остается за белыми.

В конце апреля наша команда играла традиционный матч с ГДР в Берлине по схеме двух четверок. Нас свозили в открытый в 1955 г. зоопарк на 160 гектаров, в 3 раза больший, чем старый Тиргартен в Западном Берлине, а также в Трептов-парк на мемориал советских солдат. Мне было любопытно попасть в легендарную клинику “Шарите” с прозаическим нарывом пальца. Сейчас о ней знают многие из-за Навального.

Руководителем делегации был зав. сектором спорта ЦК КПБ Павел Владимирович Пиляк. Вначале он присматривался к новому для себя виду спорта, но перед последним туром показал кнут вместо традиционного пряника Сокольского. Незадолго до поездки с ИЕ сняли стипендию за снижение спортивных показателей. Непонятно, почему бессменный старший тренер сборной СССР на семи Олимпиадах был оформлен как играющий гроссмейстер, но это не самое “левое” решение в московской кухне. Одно распределение международных поездок чего стоит! Надо отдать должное нашему куратору, он быстро осознал место Болеславского в шахматной жизни республики и вскоре после возвращения открыл под него позицию в ШВСМ.

Встречу мы слили, во многом из-за Вересова, проигравшего все партии, причем последнюю в практически равном эндшпиле, где подсознательно не хотелось соглашаться на ничью и он просрочил время. Наш ветеран компенсировался во время нашего визита в советское посольство на Унтер ден Линден около Бранденбургских ворот с видом на разрушенный рейхстаг, сходив к старому приятелю, бывшему секретарю ЦК КПБ Пётру Андреевичу Абрасимову. Посол предложил ГН организовать матч с Западным Берлином. К сожалению, мы не имели права ночевать там, ибо КГБ не оформляло нас для посещения капстран.

В этой короткой поездке все для нас было интересно, начиная от тщательной проверки бумаг русским КПП на Фридрихштрассе, и полным пренебрежением союзников, не желающих оторваться от игры в карты. По городу висели билборды с Омаром Шарифом и Джулией Кристи в “Докторе Живаго”. На приеме у сенатора (так назывались министры, правящие городом) нас угощали высокими канапе на шпажках с верхним слоем черной икры на фарше, а ниже еще несколько слоев, так Шагалович слизывал икру, но боялся прикоснуться к сырому мясу. После победы со счетом 7:3 нас повезли на ужин во вращающемся этаже-ресторане с видом на разрушенную мемориальную церковь кайзера Вильгельма на Курфюрстендамм. Рядом стояли современные сотовые шестигранники церкви и колокольни, прозванные берлинцами, как нам объяснили, пудреницей и помадой. Еще на приеме я разговорился с переводчицей. Она поразилась, что я читал практически всего Генриха Белля, но не имею представления о современной живописи, и привезла на ужин в подарок открытки с картинами Шагала, Кандинского, Явленского, Зулоаги и др., ибо мои знания кончались на Пикассо. Интересно, что политика СССР и ГДР в отношении Западного Берлина расходилась, и наши хозяева были недовольны этим вояжем, поэтому следующий матч в 1969 г. состоялся в Шведте, где оканчивался нефтепровод “Дружба”.

Недовольство шахматистов нештатным инструктором разрешилось передачей наших видов в ведение П.М. Вегеро, курировавшего пятиборье и конный спорт. Начальство решило, что у нас есть что-то общее. Затем его сменил Ничипорович, долго не задержавшийся, и Зворыкина рекомендовала свою подругу Евгению Георгиевну Зоткову, прорабатывавшую свыше 10 лет, намного более тактичную и объективную, чем сменивший ее Е.В. Мочалов. Однако в 1967 г. ее понимание обстановки пошло мне во вред. Безусловно, я нужен был сборной республики для выступления на Спартакиаде народов СССР, которая совпадала по срокам с очередной студенческой олимпиадой, где я уже 3 раза завоёвывал золотые медали, и она доказала Ливенцеву, что меня надо сохранить для Москвы любой ценой. Они начали химичить с выездными документами, а я, узнав об этом, постеснялся звонить во всесоюзную федерацию, в итоге вместо меня поехал Вадик Файбисович.

Всего у меня было 6 золотых медалей чемпионата мира, включая две за лучший результат на доске.

Учебно-тренировочный сбор к Спартакиаде проходил в только что открывшемся мотеле “Интуриста” на 17-м километре Брестского шоссе. Построенный, как перевалочная база для автобусных маршрутов иностранцев, он сразу завоевал славу лучшего ресторана в Минске. Удобное автобусное сообщение из центра, городские телефоны привлекали внимание элиты, однако вскоре стало известно, что два министра сгорели на прослушке комнат. Вересов, работавший одно время доцентом кафедры истории КПСС в инязе, как-то, приехав с длинноногой абитуриенткой на сбор, стал добиваться одноместного номера, но знакомая администратор по секрету предупредила, что комната из брони КГБ, и он тут же согласился на двухместный. Во время нашего первого сбора Болеславский любил следить за нашей игрой в волейбол, иногда гулял по лесу, а Нина Гавриловна носила за ним раскладной стульчик.

Впоследствии я часто устраивал там сборы к самым разным турнирам, оформлял тренером Сережу Артишевского, который, прописавшись, готовил материалы в основном дома. Мне было легко договориться с директором о брони, ибо на 1-2 дня пиковой загрузки всегда мог уехать домой. Хорошо ко мне относился и старший чекист Гурий Тимофеевич Пушкарев, после его отставки я даже уговаривал его на вакантную в тот момент должность директора шахматного клуба. Правда, один из его подчиненных все время косился на меня. В 1979 г. очередная Спартакиада была для КГБ генеральной репетицией будущей Олимпиады, и Федя появился и на нашем турнире, первым делом спросив у меня о пресс-баре. Потом, впрочем, мне сказали, что через год он поймал шпиона и был награжден орденом.

Осенью сборная белорусского “Буревестника” отправилась в Харьков на командный чемпионат студенческого общества. Мой друг Женя Гик в нескольких книгах увлекательно рассказывал историю своей женитьбы. Настало время уточнить его легенду.

В книге “Жены шахматных королей” глава “ Прекрасная незнакомка и две решающие партии” стр. 84 – 88 посвящена этому знаменательному событию. Конечно, реальная ситуация развивалась менее романтично. В один из туров мы рано кончили свои партии и решили втроем пойти в филармонию на чтеца поэзии Есенина, но партнерша Лены Рубцовой упорно продолжала играть без ладьи. Я поговорил с их капитаном, и мы побежали, однако билетов не было. Женя купил один с рук, и мы продолжали ловить, однако желающих было значительно больше. Одна из них, очаровательная девушка, так понравилась ему, что он отдал свой билет, отказавшись от денег. Точнее, предложил ей отдать в антракте. В конце концов, договорившись после начала с билетером, мы попали внутрь. Белла с мамой, опоздавшей с билетами, назвала свой телефон. Мы рассказали о предстоящем здесь через пару месяцев финале чемпионата СССР и шутили, что у меня как чемпиону БССР гораздо больше шансов позвонить, ибо Жене предстоял отбор в Москве. На следующий день, катаясь на лодке с Леной, мы увидели нашу новую знакомую, повторившую мне свои координаты. В гостинице Гик переживал, что не запомнил номер. Подтрунив над ним всласть, я сжалился и продиктовал его. При очередной встрече через несколько месяцев я вспомнил, что он все-таки попал в Харьков, и спросил, нашел ли он Беллу. Оказалось, уже назначена дата свадьбы.

В юбилейный для страны год чемпионат решили сделать особенным и не нашли ничего лучшего, чем огромную швейцарку. Соответственно, и республики пошли по этому пути. У нас провели в 8 туров. С 6 очками победителями стали А. Ройзман, А. Поликарпов и я. При квоте 5 мест можно было ограничиться этим, но председатель Федерации шахмат БССР А. Суэтин решил провести дополнительный матч-турнир в два круга.

Чтобы лучше понять ситуацию, немного истории. После пленума федерации, выразившего недоверие директору клуба, председатель республиканского спорткомитета был возмущен попыткой шахматной элиты убрать Рокитницкого без санкции и стал горой на его защиту. К этому времени АС вновь женился и остро нуждался в хорошем жилье. Ливенцев предложил ему возглавить федерацию и обещал дополнительную однокомнатную квартиру, однако бывший муж имел возможность тормозить это. В предыдущие годы Виктору Ильичу приходилось помогать мне, и, возможно, опасаясь потенциальной конкуренции, Суэтин превентивно демонстрировал негативное отношение, представляя многое из моей биографии в черном цвете. Вот и сейчас, заметив мое нежелание играть, сделал назло. Выиграв у соперников микроматчи, я вновь завоевал титул.

В это время я влюбился в Тамарину сестру, которая всегда мне нравилась, но была запретном плодом, ибо я не хотел портить отношения. Нужно было дойти до точки кипения, чтобы барьеры рухнули. Что-то похожее было и с ней, однако я понимал, что мой отъезд на чемпионат СССР может сломать все, и я отказался играть. Много лет спустя Боря Гельфанд не мог представить такое решение. Я думаю, если бы не ненужный матч-турнир, наши отношения вошли бы в нормальное русло, и я мог бы сыграть.

В этом году чемпионат республики проходил весной в Гомеле. После долгого перерыва в нем согласился принять участие сам Болеславский, который боролся со своими учениками Купрейчиком и мной. В партии с учителем в системе Земиша староиндийской защиты я применил новинку, которую придумал за 7 лет раньше, анализируя встречу Полугаевский – Штейн из 1 тура 28 чемпионата СССР, Москва, 1961. Черные пожертвовали пешку за инициативу и вскоре белые предложили ничью. ИЕ потом включил анализ позиции в монографию по этому дебюту, вышедшей в ГДР. Спустя 3 года я поймал на эту идею своего приятеля Тукмакова, который, естественно, не читал мэтра. Как четверть века спустя в разговоре со мной пошутил Ясир Сейраван:” Гроссмейстеры книг не читают, они их только пишут!”.

Решающая партия с Витей состоялась в 11 туре. Первые турниры после моего возвращения в Минск мы расписывали по моей инициативе, ибо я с ним занимался, начиная с 1965 г., естественно, безвозмездно. Потом его боевой характер захотел бури. Белые подготовили усиление в сыгранном месяцем ранее с Альбуртом варианте и выиграли. Причем характерная деталь – богатая фантазия Купрейчика находит колоссальное количество ловушек, но его не хватает тщательно проверять их, и несколько партий я выиграл по шаблону – стараюсь проверять побольше и иногда нахожу проколы. Конечно, это требует гигантской работы за доской, но счет +6 в наших встречах говорит сам за себя.

Капенгут и Купрейчик 1968 г.

По возвращении со студенческой Олимпиады мы подали заявление в ЗАГС, и я уехал на полуфинал чемпионата страны в Гомель. После 6 туров я имел 5,5 очков. В этот момент приехала Мира и турнир отошел на второй план. В итоге я отстал от Багирова на 0,5 очка, разделив с Лутиковым и Никитиным 2-4 места и по коэффициенту остался за бортом.

Традиционный четырех туровой матч с ГДР состоялся в конце апреля в Минске. Гости приехали без своего лидера Вольфганга Ульмана и проиграли 22,5 – 17,5.

Очередной чемпионат республики привел к скандалу, о котором многие не знают. Борьба за первое место развернулась между Вересовым и автором. Ветеран повторил свой лучший результат в первенствах, достигнутый в 1956 году – 12 из 15 (при участии двух мастеров). Судьба титула решалась в моей партии с Шагаловичем, где возник безумный коневой эндшпиль с лишней пешкой у черных, однако две связанные проходные белых могли опередить четыре пешки королевского фланга соперника в гонке за новым ферзем. Лучшим шансом для белых был переход в ферзевое окончание без пешки, но мой соперник его не нашел. Этой встрече предшествовала “история с геометрией”. Мой друг Александр Любошиц сохранял большой перевес в нашей отложенной и анализировал ее с ГН. Скорее всего, в анализе была допущена ошибка. Когда Саша пожертвовал качество с, казалось бы, неизбежным матом на h8, черные дали “предсмертный” шах на а1 с а8, но после е5-е4 оказалось, что мата нет, ибо ферзь с а1 контролирует поле h8! Он очень переживал это фиаско, но наших отношений это не испортило, и перед последним туром обратился от имени моего первого тренера с предложением мира.

Для понимания ситуации надо объяснить систему классификации в дорейтинговую эпоху. Звание мастера имело дуалистскую природу. Как титул, оно присваивалось пожизненно, за исключением ситуаций типа Рубана. Однако классификационные права требовалось подтверждать, по-моему, раз в несколько лет. Кстати, в начале 60-х в спорте придумали звание почетный мастер спорта за подтверждение нормативов в течение 5 лет, я даже прочитал в прессе о моем награждении, но ни значка, ни удостоверения так и не получил. В шахматах придумали понятие неуспеха, в процентах от мастерской нормы. В случае двух неудач мастер терял свои классификационные права досрочно. Из-за этого Шагаловичу нельзя было проигрывать – он мог остаться в “серой зоне”. Вересов не мог пережить ситуацию, когда 80% результат не дал ему первое место, и, пожалуй, перегнул палку. Как мне потом объяснил председатель Федерации шахмат БССР А.И. Шагалович, которого по этому вопросу вызывал зам. председателя республиканского Спорткомитета Бобков, курировавший шахматы, он обратился в ЦК КПБ с жалобой на “сионистский заговор”, соль его – в “сплавах” Любошица и Шагаловича. Понятно, что никаких санкций не могло быть, но миф был запущен. В начале 90-х некий Жук подкараулил меня в подземном переходе с микрофоном и задал вопрос, почему они мне сплавили. Непредвзятому шахматисту достаточно взглянуть на партии, но в “Mega Database” их нет, как и многих советских турниров. Тем не менее в моей базе, которой я делился не раз, найти их можно. Даже живя в Беларуси, можно их найти у Юры Муйвида, которому я оставил при выезде в США свой компьютер с базой.

Однако, когда Вересова провозглашают основателем белорусской шахматной школы, основываясь на хронологии, и игнорируют Болеславского, достаточно только сказать, что, по крайней мере, начиная с 1958 г., с которого я могу лично свидетельствовать, как очевидец, огромный вклад одного очевиден, а имя другого лишь связано с кучей скандалов, хотя любовь к шахматам несомненна. Где же, в конце концов, его ученики, книги, подготовленные команды? Несколько статей разве можно сравнить с Монбланом публикаций бесспорного лидера белорусских шахмат на протяжении десятилетий!? Безусловно, пребывание Вересова на ответственных постах способствовало развитию шахмат в республике, вспомним матчи с Польшой, Западным Берлином, но что ещё? Даже ставки инструктора в республиканском спорткомитете благодаря своему членству в ЦК КПБ он не смог (или не захотел?) пробить. В последующие 20 лет мы много общались, часто жили в одной комнате, проводили совместные сборы на двоих, не говоря уже об игре за одну команду, как сборную республики, так и Белсовета “Спартака”, и я думаю, что его бы искренне удивила подобная сегодняшняя трактовка того времени.

Вскоре состоялся полуфинал очередного первенства страны в Ростове, неожиданно выигранный 50-летним Самуилом Марковичем Жуховицким. Ранее я только слышал о его ситуации, напоминающей плохой анекдот. Когда-то он был дисквалифицирован… до выяснения семейного положения, очевидно, в связи с жалобой одной из брошенных жен. В книге Кряквина и Ткаченко “Самуил Жуховицкий. Секреты шахматного долгожителя” (2018 г. стр.177) друзья героя называют от 7 до 10 браков. Ко времени полуфинала все было позади, и он прожил ещё полвека, установив, очевидно, рекорд среди шахматистов.

С интересом я слушал байки Рашида Гибятовича Нежметдинова, живой легенды для молодого поколения, зачитывающегося его избранными партиями. В очередной раз обыграл своего друга Гену Кузьмина, к концу наших выступлений счет стал 8:2. Любопытно было проводить время в обществе Марка Евгеньевича Тайманова, познакомившего с известной актрисой Людмилой Касаткиной. Пару раз он уговорил сыграть в домино с Фурманом и Васюковым. Перед последним туром во время наших посиделок ветераны нервничали, опасаясь результата встречи Джинджихашвили – Кузьмин. Решили позвать его. Не успел Джин войти, как Семен Абрамович не выдержал:” Пойми, этого же нельзя делать!”

Летом профсоюзы решили с помпой провести свою спартакиаду в Ленинграде, но двухуровневая система не подходила нам, а бухгалтерия зачетных очков, когда вклад одного легкоатлета больше, чем всех шахмат с потрохами, как в зеркале отражал реальное место неолимпийского вида в советском спорте. Конечно, на самом партийном верху мы были третьими после футбола и хоккея, но на местах финансирование шло по остаточному принципу.

В профсоюзах нашей республики за шахматы отвечал “Спартак”, и Сокольский был тренером белорусских участников. Когда я в полуфинале отложил одну партию в лучшей позиции, АП заверил меня, что ко дню доигрывания он ее проанализирует, а я должен сосредоточиться на подготовке к новым соперникам (кстати, в этом турнире мне удалось занять 1-е место и обогнать В. Корчного). За несколько часов до начала доигрывания я попросил тренера показать варианты и был ошарашен. Начали интенсивно смотреть, но через 5 минут такого анализа Сокольский слег. Я понял, что дело плохо, но не представлял, насколько.

Вересов и Ройзман остались за бортом, а мне в финале помогал старый приятель Зяма Лившиц. Помощь, строго говоря, могла быть только моральная, но получилось наоборот. Он потерял тетрадь с моими партиями за 5 лет, и чем я старше, тем острее жалею о пропавшем этапе моего творчества – остались только опубликованные встречи. Обогнав 3 гроссов, я на полочка отстал от дележа 2-3 места. Особенно доволен был победой над Суэтиным.

Играли мы во Дворце культуры имени Кирова на Васильевском острове, где в это время проходил показ конкурсных фильмов Московского кинофестиваля. В некоторые дни я умудрялся посмотреть 2 фильма перед туром, а однажды даже 4. До сих пор помню кое-что из них, например, сюрреалистический “The bed sitting room” (Жилая комната), которого сейчас я не нашел в программе фестиваля того года, но многие шутки из него помню до сих пор.

Сразу после этого турнира АП ушел на пенсию, а освободившуюся работу предложили мне. В то время почти не существовало возможности быть профессионалом в Минске, и я согласился работать на полторы ставки. Сокольскому было больно видеть, что то, о чем он просил спартаковское начальство много лет – увеличить нагрузку – для меня сделали сразу. Через несколько месяцев его гроб был выставлен в бывшем костеле на площади Свободы. Как его ученик (безусловно, наибольшее влияние на меня оказал Болеславский) и преемник, я счел себя обязанным написать некролог, который был опубликован в журнале «Шахматы» Рига №4 за 1970 г.

Спустя несколько месяцев я договорился с Республиканской научно-методической библиотекой по физкультуре и спорту о покупке осиротевшей библиотеки. В последующие 15 лет в многочисленных поездках по Союзу я старался пополнять шахматный фонд. К сожалению, после развала СССР он был разбазарен. Но я дорожу несколькими доставшимися мне книгами из библиотеки Сокольского с его пометками на полях.

Матч 1969 г. немцы, помня о нашем визите в Западный Берлин, провели в Шведте – конечной точке нефтепровода “Дружба”. Героем стал наш ветеран, даже в поезде все ещё анализировавший оригинальную жертву пешки, оставшуюся незамеченной в одной из партий Ульмана. Мы были на седьмом небе, увидев, как Вересов черными поймал на вариант. В итоге повторился счет предыдущего поединка 22,5 – 17,5 в нашу пользу.

Гавриил Николаевич Вересов

В очередном чемпионате республики, как и в предыдущем, играл представитель группы советских войск в Германии. Положение о турнире было написано нечетко, не оговаривался дележ первого места, которое разделили Желяндинов, Ройзман и автор. Несколькими годами ранее в аналогичной ситуации меня заставили играть матч-турнир, сейчас решили “post factum” определить победителя по “Бергеру”. А почему, например, не по личным встречам? Не хочется “махать кулаками после драки”, но до сих пор обидно.

Полуфинал этого года в Витебске прошел для меня неудачно. Слабым утешением стала партия с Левоном Григоряном, где черными в Модерн Бенони я не только применил новинку, но и успешно продемонстрировал план атаки, разработанный на упомянутом сборе.

По приезде в Днепропетровск на Кубок СССР в 1970 году Таль и я выбрались на футбол. Пребывание в этом городе было тревожно – ходили слухи, что вот-вот будет введен карантин в связи с эпидемией холеры, уже действовавший в Астрахани, Керчи и Одессе. Полностью «блокировали» Крым — запретили судам заходить туда, крымские здравницы и пионерлагеря никого не принимали, всех «дикарей», стремящихся к морю, госавтоинспекторы разворачивали назад. В прессу информацию об эпидемии помещать категорически запрещалось.  Я чем-то отравился, тут же дежурная по этажу вызвала скорую, и моим друзьям Разуваеву и Файбисовичу пришлось отбиваться. Было не до игры.

Воспользовавшись приездом в Минск руководителя профсоюзных шахмат Якова Герасимовича Рохлина, Болеславский, Шагалович и я на приеме у секретаря Белсовпрофа Спартака Александровича Аржавкина добились проведения в годовщину смерти Сокольского важнейшего турнира, ставшего традиционным мемориалом.

Впервые я играл за Уральским хребтом во Фрунзе в чемпионате “Спартака”. В нашей среде выделялся Гена Сосонко, цитировавший огромное скопище рифм-ловушек. Блестящая память, востребованная Талем и Корчным, и здесь привела его к прекрасному результату – дележу 1-3 мест, но его “Бергер” оказался хуже, а звание чемпиона досталось автору.

В конце года все сильнейшие шахматисты республики почтили память старшего товарища, приняв участие в первом мемориале Сокольского. Для нашего бессменного лидера это выступление оказалось последним. В прекрасно проведенной партии с Вересовым, проводя комбинацию, ИЕ дернулся, допустив перестановку и, вместо лишней фигуры, остался в равном эндшпиле. (Коля Царенков в брошюре о Вересове привёл этот фрагмент, не разобравшись в идее Болеславского). После тура дрожащими губами он признался мне, что больше играть не сможет. В свое время многие решили, что победитель турнира претендентов 1950 г. мало играет из-за излишнего миролюбия, но у Болеславского были проблемы со здоровьем.

В группе советских войск в Германии Желяндинова сменил Юферов, которого я, естественно, пригласил в мемориал, договорившись о лучшей гостинице Интуриста в городе. Сережа приехал ночью, а проворная администраторша “ Юбилейной” уже сдала его бронь “налево”. Пришлось поселить его в резервный номер КГБ. Бывший свердловчанин рано встал, пошел на почтамт и разослал кучу телеграмм со своим телефоном. Вернувшись, Юферов был озадачен просьбой администрации поменять комнату и наотрез отказался, чем поверг их в шок. В переполохе они с трудом выяснили причину, и, облегчённо посмеявшись, заверили Серёжу, что все звонки будут перенаправлены ему. Мне удалось продолжить серию побед в белорусских турнирах, оторвавшись на очко.

Вскоре в Киеве пришлось безуспешно защищать свой спартаковский титул. Жили в высотной гостинице, которая тогда называлась “Москва”, а сейчас “Украина” на площади Калинина – теперь “Майдан”. В ней работала биллиардная, где Нёма Рашковский в дым проигрался Натану Зильберману и отрабатывал долг, переписывая партии, указанные победителем.

В полуфинале этого года в Перми я старался не повторить ситуацию трехлетней давности, также лидируя с 6,5 из 8, хотя и не обошлось без поражений. Через несколько лет Слава Мовсесян признался, что Карен Григорян уговорил отдать очко в последнем туре, апеллируя к национальным мотивам, но я все-таки впервые вышел в финал.

Победители полуфинала чемпионата СССР в Перми 1971г. Крогиус и Капенгут

В то время аналогичные соревнования растягивались на три недели, был даже термин – восьмидневка (3 тура + доигрывание + 2 т. + д. + выходной день). Контроль времени – 2,5 часа на 40 ходов. Большое число партий откладывалось, и колоссальной школой для совершенствования становился анализ этих позиций, доведенный до крайности в матчах на первенство мира, когда штабы без устали искали вдоль и поперек, а выспавшийся подопечный лишь внимал итогам. Заслуженный врач Юлий Богданов в период, когда мы оба работали на Карпова, рассказывал о специальных смесях порошков, резко активирующих память подопечного для ускоренного запоминания итогов ночного анализа.

Во время турнира я проводил много времени с Леней Слуцким, продолжив общение времен Ростовского студенческого чемпионата. Он привез письмо знакомым родителей из Душанбе, познакомился с их молоденькой дочкой, начал встречаться. Через год я узнал об свадьбе. Аналогичные истории редко заканчивались так, однако можно вспомнить чемпионат СССР 1981 г. в Вильнюсе и последовавшие женитьбы Юсупова и Псахиса.

Слуцкий обладал феноменальной памятью, и я лишний раз убедился в этом, когда Миша Шерешевский затеял “Контуры Эндшпиля” с ним в соавторстве. Леня присылал список партий по темам, Миша обращался к моей библиотеке, я находил их, он переписывал, а затем комментировал под нужным углом.

В конце года состоялся второй мемориал Сокольского. Я пригласил участвовать своих друзей: Гену Кузьмина, на следующий год вышедшего в межзональный, самого преданного ученика АП по Львову Борю Каталымова, до конца своих дней игравшего его дебют, а также моего бывшего одноклубника из Прибалтийского военного округа Юзика Петкевича. В итоге 1-3 места разделили Ройзман, Капенгут и Купрейчик ( по коэффициенту).

В 4-х последних чемпионатах БССР и двух мемориалах Сокольского я выиграл 4 чистых первых места и дважды разделил 1-3. Стало ясно, что после отхода ИЕ от выступлений возглавить команду республики на шахматной олимпиаде страны в 1972 г. придется автору.

© Albert Kapengut 2020

 

* * *

Продолжение после выхода из печати книги автора, в которую будут включены воспоминания о международных и всесоюзных соревнованиях 

Опубликовано 24.12.2020  22:20

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.2, начало)

Первая часть была опубликована в январе 2020 г.; см. здесь

На фото: автор воспоминаний

Армия

По окончании учебы в техникуме я был приглашен на работу на минский автозавод – МАЗ был заинтересован в создании команды для выступления на Спартакиаде народов СССР 1963 г. (Когда спустя полгода выяснилось, что соревнования коллективов по шахматам исключили из программы, от меня избавились, и я пошел работать в Белгоспроект.) Техникум не мог направить меня на работу на МАЗ, ибо та была не совсем по профилю, поэтому в ответ на просьбу МАЗовцев я был оставлен вне распределения. Это давало возможность поступать в Белорусский политехнический институт наряду с обладателями «красных дипломов», в отличие от других выпускников, обязанных отработать 3 года. К тому же спортклуб БПИ был заинтересован не только в усилении команды, но и в других успехах своих студентов на всесоюзной и международной арене.

Летом я узнал, что сроки экзаменов совпадают со Спартакиадой и, попав на прием к председателю Спорткомитета БССР Виктору Ильичу Ливенцеву, вынужден был сказать, что без переноса вступительных экзаменов я не смогу поехать в Москву. К сожалению, не только мастера, но даже КМС в юношеском возрасте не было мне на замену. ВИ вызвал Рокитницкого, поручив тому прозондировать почву и через пару дней доложить, а дальше, мол, он, Ливенцев, займется сам.

То, что сделал директор шахматного клуба, испортило мне жизнь минимум на несколько лет. Он перенес мои документы на вечернее отделение, где сроки экзаменов устраивали спорткомитет. Думаю, он не вдавался в детали и не обратил внимание на отсутствие техникумовского распределения. Во всяком случае, он не смог (или не захотел) объяснить это в приемной комиссии. Но после этого меня должны были призвать в армию!

В честь бронзовых медалей на Спартакиаде народов СССР 1963 г. нас принимал секретарь ЦК КПБ В. Ф. Шауро, который предложил провести через Бюро ЦК постановление о развитии шахмат в республике, пока его босс К. Т. Мазуров отдыхал. Однако присутствовала только часть команды – молодежь и Рокитницкий с Вересовым. От последнего трудно было ждать бумажной работы, но внештатный инструктор спорткомитета по статусу обязан был подготовить предложения… Тем не менее он саботировал эту исключительную возможность получить новый клуб на 15 лет раньше. Возможно, Рокитницкий понимал, что в этом случае наш «серый кардинал» лишится рычагов влияния, т. к. число сотрудников неизбежно вырастет.

После Спартакиады я опять попросился к Ливенцеву. Он понимал недоработку, особенно в свете нашего феноменального успеха, и разработал план действий. Герой Советского Союза, один из партизанской элиты, стоявшей у руля в республике, был в дружеских отношениях с облвоенкомом, генерал-майором Василием Ильичом Синчилиным. Действуя через него, а также отдел административных органов ЦК КПБ, которому формально было запрещено вмешиваться в работу военкоматов, он согласовывал отсрочки по призыву на мифические соревнования и сборы.

Этого было бы более чем достаточно, но команда Белорусского военного округа стала чемпионом Вооружённых сил в Киеве-1963 и заботилась о своём усилении, поэтому из штаба БВО также постоянно звонили в райвоенкомат. Конечно, мне было не до шахмат, и во время бесконечных визитов туда я не знал, чей звонок был последним. Так прошла осень, а Ливенцев тем временем договорился с министром высшего образования БССР Михаилом Васильевичем Дорошевичем о переводе меня на дневное отделение, возможном только после первой сессии, чтобы избежать обхода конкурсных экзаменов.

В начале 1964 г., когда ежегодный призыв был окончен, шёл сбор студенческой команды. И вот как-то вечером в баню в зимней одежде врывается вернувшийся из Москвы Володя Багиров и со страшными глазами кричит мне: «Срочно езжай в Минск, тебя забирают в армию!» У меня еще хватило сил пошутить: «Как, в мыле?», но было ясно, что случилось нечто экстраординарное. К началу следующего рабочего дня я уже был в кабинете зам. председателя шахматной федерации Л. Я. Абрамова (председатель обычно был номинальной фигурой). Узнав о моей ситуации, умнейший Лев Яковлевич подарил мне два дня. Тут же я дал телеграмму другу, чтобы тот ускорил перевод на дневное отделение.

По возвращению домой я сразу побежал в БПИ за справкой для военкомата и принес долгожданную бумагу по адресу. Неожиданно мне обрадовались, отвели в кабинет райвоенкома, тот позвал двух посторонних, назвав их понятыми, и предупредил меня, что в случае неявки через день для отправки в часть дело будет передано в суд. Я помчался к Ливенцеву и он, не глядя мне в глаза, признался, что здесь замешаны такие силы, что он беспомощен.

Выяснилось, что из КГБ СССР была переслана в ЦК КПБ анонимка об укрывательстве меня от армии председателем спорткомитета БССР и райвоенкомом, который на самом деле терпеть меня не мог. На материале резолюция второго секретаря ЦК – «призвать!» Через несколько дней приказ министра о моем переводе был отменен.

Насчет авторства никаких сомнений быть не могло… Лишь инструктор Дома офицеров, отвечавший за выступление команды БВО, был настолько заинтересован в моём призыве. Забегая вперед, скажу, что позже, возможно, сработал эффект бумеранга. Когда я начал играть за конкурентов, результаты сборной резко ухудшились, с 1-го в 1963 г. до 8-го в 1965 и 7-го в 1967 гг. Не удивлюсь, если именно в результате этого падения результатов Б. П. Гольденов потерял работу и вынужден был уехать из республики.

Не знаю, была ли это инициатива Гольденова, но меня направили в Гродно в штаб дивизии. Там решили, что мастеру спорта будет попроще в саперном батальоне, где дисциплина полегче, чем в строевой части. Появление нового пополнения в марте было необычно. Солдаты, призванные осенью, натерпевшиеся от дедовщины, получили объект для реванша.

Некоторые офицеры, впрочем, были рады разнообразить свои будни партией в шахматы. Однажды я был дневальным, а из ленинской комнаты нашей казармы доносились политзанятия офицерского состава. Один из лейтенантов спрашивает замполита майора Кондакова: «Вы говорите об авторитете командного состава, а вот лейтенант Чанчиков не считает для себя зазорным проигрывать Капенгуту». На что тот, казавшийся до сих пор лояльным ко мне, посоветовал: «А вы почаще отправляйте его в наряд на кухню, в следующий раз подумает, прежде чем выигрывать». Занятия оканчивались ритуалом – майор спрашивал словами Евтушенко: «Хотят ли русские войны?» – «Хотят, хотят, хотят!»

А. Капенгут в 1964 г.

Какой-то отдушиной было написание писем, причём под копирку во избежание потенциальных проблем. Лёня Бондарь пытался утешить, мол, у вас же какие-то занятия должны быть. В ответ я процитировал анекдот. Старшина диктует: «Вода кипит при 90 градусах». Все записывают, а один, окончивший десятилетку: «А нас учили, что при ста». На следующий день лектор поправляется: «90 градусов – это прямой угол». Вскоре меня вызвали к начальнику штаба, и тот, пряча улыбку, объяснил, что писать можно только про здоровье.

Еще можно рассказать, как наш батальон поднимали по тревоге, чтобы в Волковыске построить за 3 дня летний кинотеатр для солдат по случаю проверки округа начальником тыла Советской Армии маршалом И. Х. Баграмяном. Спали урывками. В какой-то момент командиру нашего взвода понадобилось определить угол в уже стоящей ферме, и он послал солдата взобраться на верхотуру измерить его. Черт меня дернул подсказать, как определить его на земле. Лейтенант смерил меня взглядом и приказал выкопать яму для столба. Полдня я копал, он пришел, почесал голову – засыпай. Так я и не понял, что это было – производственная необходимость или воспитательный процесс. Как говорится, рыл канаву от забора и до обеда.

Офицеры часто выезжали на разминирования 20-летнего наследия войны, прихватывая солдат 3-го года службы. Возвращаясь, те плевали на устав и делали, что хотели. Один из них рассказал мне, что во время Карибского кризиса они спали в шинелях с автоматами в обнимку, ибо у нашей дивизии второго эшелона задача была в течение 24 часов прибыть в Берлин, а войска ГСВГ тем временем должны были дойти до Ла-Манша.

По ассоциации вспомнил, как во время учебы в институте наш преподаватель военной кафедры майор Сердич хвастался перед студентами. Тесть-генерал достал ему пропуск на разбор операции в Чехословакии 1968 г., который в штабе БВО проводил командующий силами Варшавского договора И. И. Якубовский. Чтобы поразить наше воображение, он цитировал маршала. Я понял, что планы в то время были аналогичными.

Служба в саперном батальоне привела меня к логическому финалу. Костяк личного состава был кавказско-среднеазиатским из сельской местности, по-русски эти ребята хорошо понимали только мат. Во время очередной воспитательной акции дежурства на кухне отключили горячую воду, и мы не успевали помыть алюминиевые миски к ужину. Слово за слово, меня треснули по голове, я потерял сознание.

Так я попал в госпиталь с сотрясением мозга. Проблема была с диагнозом: его нельзя было ставить, ибо в таком случае пахло военным трибуналом. Мне удалось сообщить домой, вскоре приехал мой дядя-профессор, член коллегии минздрава республики, который наладил контакт с лечащим врачом. Кое-как меня привели в норму, однако спустя 5 лет я начал ощущать постоянную усталость глаз.

Из госпиталя меня вызвал Борис Гольденов, желая узнать, насколько я в состоянии продолжать играть, но побоялся взять меня в команду на полуфинал Вооружённых сил, и в итоге победители прошлого года не попали в финал. Смешно вспоминать, как Гольденов устроил фотосессию перед отъездом с кубком и без него, с разными вариациями состава.

Зато федерация республики в матче с сильной командой ГДР не могла обойтись без меня на юношеской доске, где я выиграл свой микроматч, и в итоге общий счет стал ничейным. Вскоре я смог поехать на традиционный турнир Прибалтики и Белоруссии в Пярну. Там я не раз беседовал с Александром Кобленцом, рассказывал о своих злоключениях в армии. Он предложил переехать в Ригу служить, для чего он мог бы написать обо мне самому министру обороны. Я взял тайм-аут, решив посоветоваться с Женей Рубаном, служившим в БВО уже пару лет. Тот резонно заметил, что не представляет, как письмо попадет к Малиновскому, но считает, что хуже мне от этого не будет… Возможно, переведут в спортроту, но в другой округ – нереально. На следующий день я поблагодарил Кобленца и согласился.

По возвращению пришел запрос на характеристику и вызов на сбор к чемпионату мира среди студентов. В штабе округа не нашли ничего умнее, чем отправить меня в часть за бумагами и ждать приказа на командировку там. Пришлось опять обращаться к Ливенцеву, он позвонил знакомому генералу, тот на моих глазах устроил разнос начальнику спортотдела округа и председателю спортклуба, попутно разрешив мне ехать на сбор.

О самом чемпионате можно будет прочитать в будущей книге. После закрытия Игорь Захарович Бондаревский звонит в Москву принимать поздравления. Да, конечно, поздравляем, только Смыслов захотел поехать на Кубу вместо Ходоса, поэтому тот будет играть в полуфинале чемпионата страны вместо Капенгута, а этот обойдется лично-командным первенством СССР среди юниоров.

Стало недоброй традицией, что внештатный инструктор республиканского спорткомитета не послал в Ригу второго участника, что было отмечено всесоюзной прессой. Если мне не изменяет память, весной состоялся пленум федерации шахмат БССР, на котором обсуждался вопрос о республиканском клубе. Кира Зворыкина, руководившая комиссией по проверке работы в клубе, отметила факты вопиющих нарушений финансовой дисциплины. На должности уборщицы свыше 8 лет числилась жена директора, в зал было куплено пианино, чуть ли не единственным предназначением которого были занятия музыкой дочери Рокитницкого, и т.д. Наибольшее впечатление на меня произвело выступление гроссмейстера Болеславского. В этот момент он был сам на себя не похож, метался по сцене как раненый зверь. Он рассказывал о содержании документов, на которые я натолкнулся позже, работая в архиве клуба над материалами по истории шахмат в Белоруссии.

В своей статье 2010 г. я писал: «Читаю письмо 1956 г. из Федерации шахмат СССР председателю Спорткомитета БССР: В связи с учреждением Спорткомитетом СССР звания «Заслуженный тренер СССР» просим представить ходатайство о присвоении этого титула Болеславскому и Сокольскому. Резолюция председателя комитета Коноплина: т. Рокитницкому – подготовить. Далее читаю подготовленный ответ: Мы отказываемся ходатайствовать… ибо не знаем, что они сделали для страны (! – АК), но в республике они не подготовили ни одного разрядника. В итоге бессменный старший тренер сборной страны, начиная c 1954 г., Болеславский получил это звание лишь в 1964 г. по ходатайству членов сборной СССР, а Сокольский – в 1965 г.»

Услышав выступление Болеславского, подавляющее большинство делегатов проголосовали за предложение председателя федерации шахмат БССР Або Шагаловича просить Спорткомитет освободить А. В. Рокитницкого от занимаемой должности. Против голосовали только двое – А. М. Сагалович (возможно, по должности) и Дима Ной, который со времени занятий с Шагаловичем во Дворце пионеров не любил бывшего тренера.

Наивно предполагать, что предложение освободить Рокитницкого от должности было результатом дрязг между директором клуба и председателем федерации. Настоящей причиной было противодействие Рокитницкого учреждению в спорткомитете БССР должности инструктора по шахматам, причём Аркадий Венедиктович подчеркивал, что выполняет эти функции на общественных началах. Вот только делал это заслуженный тренер БССР по шашкам на свой лад… Впрочем, Ливенцев не любил, когда его припирали к стенке, и отказался уволить Рокитницкого.

Вернемся к первенству страны, которое мне удалось выиграть, обогнав Цешковского, Тукмакова, Джинджихашвили и др. Партия с «Джином» стала первой, прокомментированной мной в специализированной прессе – рижском журнале «Шахматы», № 19, 1964 (с. 19). Когда вскоре я оказался в Москве, член президиума федерации шахмат СССР, председатель юношеской комиссии гроссмейстер А. А. Котов, сообщил мне о решении послать меня в Гастингс, но в итоге там оказался Юра Разуваев.

Партия Витолиньш Капенгут, первенство СССР среди юношей, Рига, 1964 г.

Забавно, что Боря Гельфанд, тоже ставший чемпионом СССР среди юниоров в Риге, назвал свою статью-отчет «Двадцать лет спустя». Больше представители Белоруссии этот титул не выигрывали.

В журнале «Шахматы» (Рига), № 18, 1964, с. 14, заслуженный тренер Украины Ю. Н. Сахаров, принимавший участие в пяти чемпионатах СССР, написал: «Капенгут – сложившийся по стилю мастер, тяготеющий к сложной тактической борьбе. Он еще не всегда чувствует опасность, играя черными, не всегда рационально расходует время для обдумывания, но его превосходство над остальными участниками не вызывает никаких сомнений. Капенгут, безусловно, наш сильнейший юниор на сегодняшний день».

Золотая медаль чемпиона СССР в командном зачёте в составе сборной «Буревестника» в 1968 г. Такая же причиталась и за первенство страны среди юниоров 1964 г.

Биография человека, написавшего те строки в 1964 г., поражает. Приведу выжимки из нескольких сайтов. Когда началась война, Юрия не взяли в армию как сына «врага народа», расстрелянного в 1937-м. Он был привлечен оккупационными властями к работе переводчиком в гестапо. Позже с занятой территории немцы отправили его на принудительные работы, в угольные шахты на Запад. После освобождения Бельгии союзниками Сахаров вступил в армию США и с оружием в руках дошел до Эльбы, откуда вернулся на Украину. Был награжден американским орденом Пурпурного сердца.

Весной 1951 года в полуфинале чемпионата СССР во Львове Сахаров взял чистое первое место и выполнил норматив мастера спорта. Но звание он не получил. Последовали донос, арест, обвинение. В конце концов, ему дали 25 лет – за то, что в течение нескольких месяцев провоевал против немцев в армии США. В 1955-м Юрий Николаевич отказался от предложенной амнистии, настаивая на реабилитации, последовавшей в 1956 г.

В 1968 г., на излете оттепели, Юрию Николаевичу позволили выехать на международный турнир в Болгарии, где Сахаров победил и завоевал балл международного мастера. Но далее до конца жизни украинец оставался «невыездным» – сказывался шлейф ареста и обвинения…В 1981 г. у железнодорожной станции близ Киева был найден окровавленный, совершенно растерзанный труп Сахарова.

В 1965 г. мы играли в полуфинале страны в Омске, где Сахаров разделил 1-е место. Когда после этого его пригласили выступить на местном телевидении, Сахаров поставил условием разговор по-украински. К слову, он терпеть не мог летать, но поезда от Омска до Москвы шли трое суток, и он скрепя сердце решил лететь до столицы, а дальше ехать ночным экспрессом. Из-за нелетной погоды самолет сел в Киеве. Наутро к нему пришел Гуфельд, и Сахаров с восторгом рассказал, как он сэкономил на билете. «Не будь фраером!» Эдик потащил его в Борисполь и начал там шуметь: «Безобразие! Вместо Москвы я оказался в Киеве» – «Пожалуйста, проходите на посадку» – «Нет, я поеду поездом». Ему еще вернули стоимость пролета.

Сразу после турнира был сбор сильнейших юношей в Майори (Юрмала). Там я увидел 15-летнего Юру Балашова, который, фанатично следуя указаниям Ботвинника, засекал расстояние и время прогулок по пляжу. Занятий практически не было, а сбором руководили директор Ростовского клуба А. А. Богатин и В. Н. Юрков. Вечером на скамейках перед старым зданием гостиницы, в которой обитал также Московский симфонический оркестр, ежедневно пару часов шли разговоры «ни о чем». Я был поражен, когда Арон Абрамович слово за слово опознал кузена – скрипача, связь с которым потерялась со времен войны!

Вскоре предстоял сбор команды ЦДСА, полуфинал и финал командного первенства страны среди обществ. Команда без лидеров собралась на армейской турбазе Кудепста на полпути из Адлера в Сочи. Тон задавал Гуфельд, который страстно жаждал похудеть и заставлял всех до изнеможения гонять мяч, но потом наедался как барбос. Через пару лет он понял тщетность своих попыток и только мерил время – 20 кг назад, 30 кг и т. д.

Во время сбора я посетил турнир претенденток в Сухуми, где Болеславский помогал Кире Зворыкиной (1919–2014). Мое знакомство с Кирой Алексеевной началось в 1960 году, когда 15-летним юнцом я попал в сборную команду Белоруссии, но ее лучшие результаты, включая матч на первенство мира, были уже позади. Супружеская чета Зворыкиной и Суэтина, приглашенная в Минск чуть позже Исаака Ефремовича, получила жилье на площади Победы. Когда я познакомился с ними поближе, они были в разводе, но воспитывали совместно Сашу, подававшего большие надежды в плавании. Последние годы Кира Алексеевна жила в Москве с семьей сына, ставшего известным ученым.

У Киры Алексеевны был поистине чемпионский характер. Она с завидным упорством зацикливалась на себе. Многолетняя журналистская деятельность, постоянные занятия спортом, даже ее отношения с окружающими лишь подтверждают это. Очень едкое остроумие, однако, заканчивалось на своей персоне.

Мне приходилось бывать ее тренером, и я не переставал удивляться, с какой жадностью Зворыкина постигала новые знания, причем на другой день могла повторять то же самое вновь и вновь, ибо память сдавала. Она всегда была готова играть в мужских чемпионатах республики с мастерами. Лучший результат был в чемпионате 1961 г., где Кира Алексеевна выиграла у Гольденова, Сокольского и Шагаловича, а ничьи сделала с Багировым и Ройзманом.

Иногда в голову Зворыкиной приходили оригинальные решения. Однажды в очередной партии я избрал незнакомую для нее систему староиндийской защиты. Она подумала 40 минут и перешла к защите Грюнфельда. Я не уверен, что любой гроссмейстер сообразил бы, как это сделать.

Когда международный арбитр Зворыкина согласилась быть главным судьей 42-го женского чемпионата СССР (Таллинн, 1982 г.), она не представляла, что окажется в эпицентре крупного скандала. Супружескую пару Бориса Гулько и Анну Ахшарумову долго не выпускали в эмиграцию. На чемпионат страны был командирован человек из КГБ, чтобы «опекать» Аню. В решающей партии Нана Иоселиани просрочила время во встрече с ней. Эта победа делала Ахшарумову чемпионкой СССР. Чекист позвонил в Москву. Началось «выкручивание рук» Зворыкиной. Только главный судья мог принять решение продолжать партию. В этот трудный момент Кира настояла, чтобы ей сообщили об оформленном решении Федерации шахмат СССР.

Больше половины участниц подала протест главному судье. Зворыкина потом рассказывала, с каким трудом она уговаривала шахматисток отозвать свои подписи, ибо хорошо представляла, чем это грозит им. Зато через пару часов на требование чекиста ознакомить его с заявлением, она с улыбкой спросила: «Какое заявление?». Я думаю, она не перешла Рубикон порядочности, который каждый для себя устанавливает сам. Известно, что многие советские чемпионы опускали свою планку ниже и ниже. На мой взгляд, исключение составлял только Борис Спасский.

Вернёмся в 1964 г. Потом Кобленц пересказал мне содержание своего письма Малиновскому: «…Ваши слова о подготовке своего, армейского Таля запали мне в душу…» и далее изложил мою ситуацию. Затем это послание было отправлено порученцу Родиона Яковлевича полковнику Комиссарову. Дочь маршала Наталья Родионовна рассказывала: «Папа действительно был хорошим шахматистом и считал, что военному человеку играть в шахматы полезно и даже необходимо. У него была богатейшая шахматная библиотека, книги с автографами Ботвинника и других легендарных шахматистов».

В ЦДСА показали телеграмму Ливенцева, где он пишет, что мне созданы все условия, и просит отменить решение о переводе. На ней – резолюция министра: «Подтвердить приказ». Мне пришлось вновь появиться в своем саперном батальоне и забрать пакет с документами.

Проездом в Минске договорился с друзьями о вечеринке по случаю 7 ноября. Предполагалось вначале посидеть в кругу семьи, а потом встретиться на только что полученной Лёней Бондарем квартире – на бульваре Толбухина, рядом с кинотеатром «Партизан». В квартире была лишь раскладушка, а вместо хозяина его сестра. Я немного запаздывал, однако заметил у подъезда редчайшую по тем временам «Чайку». Зашёл; половина компании была мне незнакома. Лариса представила меня как-то помпезно, не характерно для нее. Батарея бутылок, многих этикеток я раньше никогда не видел. Играют два магнитофона. Танцую с незнакомкой – она оказалась школьницей выпускного класса, недавно переехавшей в Москву. Где там живёт? На Ленинских горах. «Где правительственные особняки?» – «Недалеко, и вообще, папа сказал, чтобы поздно не возвращалась».

Незнакомая часть компании дружно уехала, но одного парня заинтересовала подруга Ларисы, и Арнольд вернулся, а дальше всё встало на свои места. Я разговаривал с Наташей Мазуровой, которая пару недель как переехала в столицу, и папа отпустил ее повидать друзей, предоставив персональный ТУ-134 с сопровождающим. С ней были Наташа и Лена Машеровы, Лена Притыцкая и еще кто-то. Злые языки мне потом говорили, что новый знакомый увивался за другой Наташей, но в конце концов Петр Миронович его выгнал.

По приезду в Ригу я явился к начальнику Дома офицеров подполковнику Орлову. Он предложил на следующий день встретиться у штаба Прибалтийского округа, чтобы представиться руководству. Однако, посмотрев на меня в форме, вздохнув, босс предпочел оставить в машине. В итоге зам. командующего округом подписал разрешение на проживание у родственницы с выплатой денежной компенсации за питание (78 копеек в день). Приписали меня к топографическому отряду, учитывая мои курсы геодезии в техникуме и БПИ. По итогам года как член сборной страны – чемпиона мира среди молодёжи – я получил фотоаппарат с гравировкой: «рядовому Капенгуту от министра обороны».

Безусловно, в сравнении с саперным батальоном на границе это была сказка. Однако появились две проблемы – на что жить и что делать. Помог маэстро – так друзья звали А. Н. Кобленца. Он организовал еженедельные занятия в Рижском институте инженеров гражданской авиации, а также рекомендовал в газету «Советская молодежь» вести шахматный отдел.

Чуть позже я стал постоянным автором рижского журнала «Шахматы», причем забавным способом – обнаружив плагиат! В № 7 (апрель 1965 г.) статья Б. Беленького повторяла фрагмент из брошюры В. Пушкина «Эвристика и кибернетика». Ответственный секретарь А. Домбровскис, руководивший журналом при зицредакторе Тале, испугался шума (который я и не собирался поднимать – просто демонстрировал свою память) и потребовал доказательств. Пришлось мне раздобыть эту книгу, а он, в порядке компенсации, открыл зеленую улицу для материалов «чужака».

Сложнее было с времяпровождением. Конечно, начальник отдела туризма и шахмат отставной подполковник Воробьев не слишком жаловал мой вольный статус, требуя присутствия в Доме офицеров, а в случае выборов даже отправляя в спортроту на голосование (в форме, с ночевкой). Иногда я засиживался в республиканской публичной библиотеке, продолжая копаться в каталогах журнальных переводов.

Слева направо: А. Воробьёв, зам. начальника Дома Офицеров, член сборной Прибалтийского округа Розалия Абрамовна Мещанинова, помогавшая М. Талю создать книгу о матче с М. Ботвинником, А. Капенгут

Совсем по-другому жизнь пошла, когда тетя познакомила с сыном своей приятельницы Мариком Блюмом, и он пригласил меня в молодежную компанию, где смутное отношение к шахматам имел лишь отец Лени Сандлера, который сейчас живет в Австралии. Кстати, на первой вечеринке я обратил на себя внимание, обыграв его вслепую. Часто приходилось встревать в политические споры. Оттепельный (я бы сказал, вегетарианский) период в жизни страны, когда появилось много отсидевших по 58-й статье, и лишь слегка преследовалось инакомыслие, привел к росту национального самосознания, подталкивавшего к эмиграции. В нашей компании постоянно шли дискуссии об этом. Я защищал позицию, сходную со многими высказываниями Ильи Эренбурга, и всегда был в меньшинстве, но меня уважали, поэтому терпели, хотя другие с аналогичными взглядами долго не задерживались.

Ближе других был Вульф Залмансон. Когда я по возвращении в Минск женился, как-то поздним вечером раздался звонок. Вульф пришёл в офицерской форме, и я не сразу узнал его. Поговорили тогда совсем немного. Вскоре по «самолетному делу» его приговорили к десяти годам. Дружил я также с Маргаритой Соломяк, вскоре вышедшей замуж за Арона Шпильберга (позже его арестовали на волне гонений на еврейских активистов).

Марик Блюм c горящими глазами пророка был, можно сказать, неформальным лидером сионистской молодежи. Когда в 1966 г. я вернулся из Швеции, мне рассказали, что его посадили после стычки с милицией на концерте израильской певицы Геулы Гиль. После отсидки его побыстрее выпихнули в Израиль, где он сменил имя на Мордехай Лапид, стал активистом поселенческого движения, и был убит палестинцами из проезжавшей машины в 1993 году. Погиб и его 18-летний сын, трое других детей были ранены. Всего у него их было 15.

Тем не менее позже я жалел, что в этот период жизни недостаточно занимался шахматами, особенно анализом и классическим наследием, несмотря на огромное количество сыгранных партий и громадную практику игры в блиц. Очень не хватало Болеславского с его подходом. Милейший маэстро был прекрасным организатором, превосходным собеседником, но практической помощи оказать не мог.

Вскоре мне пришлось уже в новой команде, ставшей своей на пару лет, отбираться в лично-командном полуфинале чемпионата Вооружённых сил в Вильнюсе. В сборной Прибалтийского округа играли чемпион СССР среди юношей 1960 г. Толя Шмит, будущие гроссмейстеры Лева Гутман и Юзик Петкевич. С некоторым трепетом я познакомился с легендой шахмат Милдой Рудольфовной Лауберте. 12-кратная чемпионка своей страны играла в женских чемпионатах мира еще до войны. Ее муж, гроссмейстер по переписке Лу́цийс Э́ндзелинс, в 1944 г. эмигрировал в Австралию. Когда мы заговорили о нем, я понял, что он ей по-прежнему дорог. Свекор остался крупной фигурой в латышской филологии, академиком и почетным доктором дюжины зарубежных университетов.

В Вильнюсе мы играли в гарнизонном Доме офицеров; бывшем генерал-губернаторском, а ныне – Президентском дворце.

В гостинице «Вильнюс» я жил в одной комнате с главным судьей, капитан-лейтенантом Сергеем Агассиевым. Мы быстро нашли общий язык, и я был зачарован его биографией. Попытаюсь восстановить часть его рассказов. Все было необычно, начиная с национальности Агассиева (ассириец). Он плавал на атомной подлодке, во время 8-месячного похода к берегам Индонезии получил дозу облучения. Стал адъютантом командующего Тихоокеанским флотом. Потом учился на закрытом факультете Военно-политической академии. Впоследствии кто-то говорил, что Агассиев стал военно-морским атташе в Египте.

В судейскую коллегию входили также Леня Верховский и Дора Анчиполовская, которая была первым приятелем, кого я встретил в аэропорту Бен-Гуриона в 1989 г., когда прилетел со сборной СССР на командный чемпионат Европы в Хайфе. С 1967 г. там не было советских самолетов, и до 1989 г. мне трудно было представить себя на Земле обетованной.

Дора много переводила с французского и даже издала «Мемуары одинокой женщины», где писала о своих отношениях с Корчным, Штейном, Авербахом и т.д. В 2008 г. ее убили в Иерусалиме. Леня любил рассказывать анекдоты, помнил очень много всякой всячины, написал кучу книг, но старался «плыть по течению».

Запомнилось, как Женя Рубан менял свои талоны у буфетчиц, запивал булочку кефиром, а на сэкономленные гроши покупал в букинистическом книги Бердяева, Ильина, Шестова и др. В Прибалтике кое-что еще сохранилось из досоветских изданий, да и КГБ был помягче.

К слову, рижский окружной Дом офицеров, в котором мне пришлось околачиваться два года, также занимал одно из лучших зданий города. Оно было построено в стиле «Арт Нуво» в начале ХХ века; до и после Советской власти принадлежало рижскому латышскому обществу. В апреле 1965 г. в «золотом зале» этого здания играли матч претендентов Керес и Спасский, а я, как в какой-то мере хозяин, руководил работой пресс-центра. Большинство публики болело за эстонца, не в последнюю очередь по политическим мотивам, и по окончанию решающей острейшей партии победитель стоял в одиночестве. Заметив это, я тут же подошел к Боре и начал заговаривать ему зубы, чтобы он не обращал внимания на реакцию окружающих.

Летом в Одессе проходили финалы командного и личного чемпионатов Вооружённых сил с разбежкой около 2 недель. Там я познакомился с Милой Цифанской и Мариной Глезер, которые играли на девичьей доске за Сибирский и Белорусский округа. Если вторая быстро поменяла шахматы на программирование (сейчас мы иногда пересекаемся в Чикаго), то Людмила, переехав в Гомель, игру не забросила и принимала активное участие в шахматной жизни республики. В 1978 г. стала чемпионкой БССР, а в 1980 г. в составе команды Белсовета победила в командном первенстве ДСО «Спартак». Вместе с Цифанской мы играли и в Кубке СССР среди обществ в 1982 г. (за «Спартак»), а ещё раньше, в 1968 г., выступали в аналогичном турнире в Риге, только в разных командах. Людмила вышла замуж за постоянного участника белорусских турниров 1970-80-х гг. Борю Марьясина и уехала в Израиль, где стала международным мастером и основным членом сборной на Олимпиадах и чемпионатах Европы.

Участники личных турниров оставались на эти 2 недели в Одессе за счет ЦДСА, что послужило темой для фельетона в «Красной Звезде». Однако, если подсчитать стоимость билетов туда и обратно, да и сборы по подготовке каждого, то получилась бы сумма, на порядок большая, но шума было изрядно.

Чемпионом стал Савон, оторвавшись на 3 очка от второго призера. Его игра производила на меня очень сильное впечатление, даже большее, чем на 39-м чемпионате СССР, который он выиграл (может быть потому, что я сам тогда вкладывался по-черному и не замечал ничего вокруг). Володя погружался в игру настолько, что его почти не оставалось для кипящей вокруг жизни.

Тогда мы в течение восьми лет много времени проводили вместе. Савон не был большим интеллектуалом, его непосредственность иногда вызывала улыбку, но харьковчанин был искренним добрым парнем. Если бы федерация на самом деле заботилась о пополнении большой сборной, то, выделив ему несколько международных турниров, сняла бы с него заботу о титуле, как средстве обеспечить себя. Не сомневаюсь, что в этом случае его талант заиграл бы новыми красками. Смешно сказать, что в 1965 году, набрав в полуфинале +7 и став третьим, он оказался за бортом финала, а в двухступенчатом чемпионате «Буревестника» мой друг Эдик Бухман вышел с +1, Толя Быховский же – вообще с 50%.

Уже после того, как он стал чемпионом СССР в 1971 г., его послали в Чили. Там Савон сыграл в небольшом турнирчике в Ла-Серена, а потом к нему обратился второй человек в компартии Родриго Рохас и попросил бесплатно поездить по глубинке с выступлениями, чтобы поддержать социалистическое правительство Альенде и продемонстрировать солидарность и дружбу советского народа. Володя мотался в тяжелейших условиях по 2-3 сеанса в день, но был искренне горд своей миссией. Я думаю, что никто больше из наших гроссмейстеров не был способен на это.

Наконец я сыграл в полуфинале чемпионата СССР. Четыре предыдущих года у меня были шансы сделать это раньше, но увы…Об одном из победителей – Сахарове – я уже писал, а вот о двух сбоях в профессиональной работе мозга – нет.

Партия с приятелем-соперником Виталием Цешковским – на 19-м ходу могу выиграть качество, но у черных есть компенсация, оценивая ее, истратил много времени. Решил поискать что-то еще, не нравится. Время поджимает, думаю, что надо вернуться к первоначальному замыслу и… не могу его вспомнить. В цейтноте упустил выигрыш, прошел через проигрыш, спустился в зал, и болельщик спрашивает, почему я так долго думал и не взял. Только после этого вспомнил вариант. Безусловно, провал в памяти, но интуиция не подвела – инициатива черных в этом случае была опасна.

Еще один прокол случился во встрече с Бухути Гургенидзе. Воюя против староиндийского клина, я разменял тяжелые фигуры по вертикалям «b» и «f» и забрал пешку на а7 с технически выигранной позицией. Собираюсь вернуть коня на b5 и, с рукой в воздухе, замечаю, что зеваю в два хода фигуру. Нормальная реакция – поставь назад и отдышись, есть и другое поле. Но в голове мелькают обрывки мыслей – что я делаю? Ведь можно свихнуться! И как противовес – а что тебе эта фигура, эта партия, этот турнир, эти шахматы! И я опускаю коня на отравленное поле. Стоит сказать, что после секундного затмения я сумел без фигуры при доигрывании сделать ничью. Может, это последствия армейского сотрясения? Слабым утешением был приз за самую красивую партию турнира против Баранова.

Другой победитель этого полуфинала – Эдик Гуфельд – завел разговор о поездке его тренером на чемпионат страны. Конечно, я знал, что ни на одно его слово нельзя положиться, но побывать на таком сильном турнире хотелось. Однако действительность превзошла ожидания. В Дом офицеров пришла бумага из ЦДСА: «…командировать в Таллинн… с постановкой на питание и размещением в одной из воинских частей города».

Идея сменить махонькую комнатушку тети на казарму меня не прельщала, к тому же компенсацию за еду уже получил. Вообще, начальник Дома офицеров неплохо относился к протеже министра и подписывал без разговоров бесконечные командировки в Минск, когда в календаре открывалось очередное окно. Я наловчился, как основание, использовать директиву министерства обороны по всем спортивным мероприятиям года – отыскать в здоровом томе нужную строчку тяжело даже для компетентного человека. В итоге он подписал обоснование: «Для просмотра партий чемпионата СССР».

Когда я разместился в той же гостинице, что и участники, Гуфельд встревожился, и я объяснил свой статус. Он начал мямлить, что вот-вот оформит нормальные условия, но хотя верить ему было бы наивно, я начал работу. Да и его подготовка к партии выглядела как анекдот. Играя белыми с Кересом, после 1.е4 е5 он, в мандраже, не знал, как сделать ничью! Присутствовавший при этом цирке Леня Штейн, вдоволь подтрунивавший над ним, предлагал один за другим способы добиться искомого результата. Однако за доской Эдик преобразился и даже пожертвовал Паулю Петровичу пешку в дебюте!

В итоге через неделю он решил сохранить хорошую мину при плохой игре, и, чтобы не пришлось компенсировать расходы за свой счет, заявил, что он отказывается от моей помощи. Зная, с кем имею дело, подозвал Володю Савона как свидетеля его слов. Пока оставались деньги, помогал Гене Кузьмину, потом вернулся домой.

После очередного чемпионата Латвии, утешая Толика Шмита, неудовлетворенного своим выступлением, я сказал, что он, как и в прошлом году, разделил 3-4-е места, на что тот отпарировал: «Только тогда впереди были Таль и Гипслис, а сейчас Айвар и ты». О нравах в республике в то время можно судить по закрытию, когда второму призеру ничего не досталось. Случайно Толик проболтался, что ему дали 15 руб. Я не выдержал и поинтересовался у директора Солманиса. Думаете, он извинился? «Откуда я знаю? Сколько он Вам назвал?» В итоге мне выписали на 5 руб. больше, чем Шмиту.

В турнире мне удалось применить подготовленную дома оригинальную идею в славянской защите на 7-м ходу – это была моя первая новинка, напечатанная в «Информаторе» 1/374. За последующие полвека вариант многократно испытывался на гроссмейстерском уровне, но так и остался анонимным. В целом, я думаю, что число моих новшеств за это время приближается к тысяче, а количество комментированных партий зашкаливает за нее.

Ставший чемпионом Айвар был представителем титульной национальности, что давало ему определенные преимущества. Несмотря на то, что он был членом КПСС, однажды он сказал мне в переполненном «золотом зале» Дома офицеров: «Здесь тебе Латвия, а не Советский Союз!»

Чемпионат ВС обернулся для меня кошмаром – в середине турнира меня отправили в Минск к отцу, но не предупредили, что папа уже умер. Панихида была в школе, которой он руководил с нуля более 10 лет. Когда-то в детстве я приходил в учительскую и часто играл в шахматы с преподавателем математики, Героем Советского Союза Владимиром Алексеевичем Парахневичем. Когда отец схватил очередной инфаркт, тот возглавил школу. С сочувствием он сказал: «Жалко старика». Я напомнил, что папе было всего 54 года. Вернувшись в Вильнюс, я слег на нервной почве; ребята навещали меня и расписывали ничьи. Только Виктор Желяндинов хотел меня обыграть, но не сумел.

Сразу по возвращении из Швеции Эдик Бухман и я, не заезжая домой, отправились на полуфинал СССР в Краснодар. Играл я там, увы, очень легкомысленно. В итоге, как и в прошлом году, не хватило до выхода 1,5 очка из 17; это очень много. Забавный эпизод – на рынке, увидев меня в сверхмодной нейлоновой рубашке, какой-то темпераментный кавказец кричит: «Продай, 10 рублей даю». Пришлось ему объяснить, что у нее госцена 25. Он кивнул соседке по прилавку и увязался за мной, по дороге набавляя цену. У дверей гостиницы он говорил уже о 75 руб., и я еле удержался, чтобы не зайти с ним в свою комнату и отдать ее за эти деньги.

Как всегда, очередная партия с Гуфельдом привела к очередному конфликту. В сложной позиции он пожертвовал качество с неясными шансами. Перед ним стояла дилемма – или жертвовать фигуру с потенциальным вечным шахом (однако если я уклоняюсь, у него опасная атака), или его инициатива выдыхается. Задача – спровоцировать на продолжение борьбы после жертвы коня. Как? Вывести меня из себя. Первый этап – предлагает ничью. Я реагирую соответственно – прошу сделать ход, и я обдумаю его предложение, а сам в зале подсаживаюсь к Роме Джинджихашвили и сообщаю ему о предложении Эдика. Следует ход по пути к вечному шаху, я сажусь за доску, а мой партнер встает и с апломбом произносит: «Теперь я на ничью не согласен». Мне стало любопытно, что он сделает? Подписываю бланки и останавливаю часы.

Р. Джинджихашвили и А. Капенгут

Он садится за доску: «А у тебя свидетели есть?» – «В зале Джин видел» – «В зал можешь кого угодно приводить (было сказано порезче). Зови судью, я требую очко из-за остановки часов». Зову главного судью Поволоцкого (из Гродно). Гуфельд заявляет, что он не предлагал ничью, потом, что он предложил полтора хода назад. «Да, поражение», – говорит судья. «Вы сомневаетесь, что он предложил ничью?» – «Нет, но ты не имел права, согласившись на ничью, останавливать часы». Судьи собрались за сценой, начался гвалт. Васюков в цейтноте останавливает время и идет за сцену, требуя прекратить это безобразие. Гипслис мне шепчет: «Если тебе засудят, я потребую то же для Васюкова». Звонят в Москву, те предлагают продолжать партию. Эдик тут малость протрезвел, ведь, устроив этот сыр-бор, сейчас он должен будет жертвовать фигуру и давать вечный шах. «Ладно, ничья», – промямлил он. После этого эпизода в очередном издании кодекса появилась строчка: «Остановка часов из-за недоразумения не влечет за собой никаких последствий».

Надо же было судьбе так распорядиться, что его выход в финал зависел от меня. Если бы мне нужно было сделать ничью, чтобы он не вышел, то вопрос бы не стоял, но проигрывать черными Васюкову не хотелось. Естественно, Гуфельд пришел ко мне, можно с натяжкой сказать, что извинился, и попросил играть с полной отдачей, разработав целую шкалу, начиная с моего проигрыша, до результата, благодаря которому он попадает в финал. При этом оставил мне 25 руб. в счет будущей премии – для солдата это не так уж мало.

У Эдика нервная система не выдерживала перегрузок и он, быстро сыграв вничью, прошептал: «Удваиваю». Партия была отложена в чуть худшей позиции и через несколько часов предстояла защита. Гуфельд уже был пьян в стельку, мешал анализировать, лишь повторял: «Утраиваю». Помог Толя Лейн со свежей головой. Еще 5 часов доигрывания – и протрезвевший Эдик собирает друзей для импровизированного банкета. Наивно полагавший, что он мне должен, я держался рядом. В магазине у кассы наш победитель шарит по карманам и просит меня заплатить: «Ведь я тебе должен намного больше». В итоге мне осталась лишь сдача…

(окончание следует)

© Albert Kapengut 2020

Опубликовано 21.12.2020  20:13

Гарри Каспаров о сериале «Ход королевы» от Netflix

Netflix выпустил новый сериал про шахматиста, который моментально стал популярен в рейтинге стриминговой компании. Называется он «Королевский Гамбит». И хоть шахматы — далеко не самый захватывающий вид спорта для зрителей, наблюдать за тем, как они показаны в этом фильме — одно удовольствие. А консультировал сериал 13-й чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров. У которого Михали Козырев выяснил, как все это и произошло.

“Режиссёр и сценарист Скотт Франк обратился ко мне с предложением проконсультировать. Мы встретились, довольно подробно поговорили, я посмотрел сценарий. Речь об американской девочке, сироте из штата Кентукки. Действие происходит в 1950-1960 годы. Это такой вариант “Фишера в юбке”. Книга, кстати, 1983 года.

Я хотел, чтобы партии, которые разыгрывались, с одной стороны соответствовали книге, с другой – были профессиональными. За их качество я отвечаю. В целом партии, которые героиня играла с ведущими шахматистами, включая советского чемпиона мира, которому она сначала проигрывает в Мексике и Париже, а потом выигрывает в Москве, соответствуют самым высоким стандартам.

Для финальной битвы главной героини Бет Хармон с советским чемпионом мира Василием Борговым были отобраны примерно семь партий-кандидатов. Из них я остановился на партии Иванчук – Вольф (1993). До 36-го хода вымышленные шахматисты повторяли решения настоящих, а затем…

Иванчук сыграл неудачно, я применил усиление и дальше уже практически полностью следовал идеям книги. Важно, что мы сохранили в сценарии основную идею: сложная партия, Боргов пытается чёрными играть на победу, идёт на стратегический риск, в какой-то момент риск оправдывается, партия откладывается в очень сложном положении…”

Позиция, в которой советский гроссмейстер записал отложенный ход, на самом деле возникла после 36-го хода, а не 40-го, как полагается. “Пришлось пойти на это. Не так просто отыскать партию в ферзевом гамбите, где к 40-му ходу сохранилось бы реальное напряжение!”

Кроме того, я постарался максимально полно осветить атмосферу шахматных турниров, особенно что касалось Москвы и того финального турнира, который состоялся в Москве. Чтобы у людей возникло ощущение, что они смотрят на настоящее шахматное соревнование. И то, что сериал стал первым в мире, мне кажется, есть результат того, что он действительно отражает суть шахматного конфликта”.

Опубликовано 16.11.2020  19:13

К юбилею Абрама Моделя (1895-1976)

ЗАВТРА БЫЛА ВОЙНА

Фото М. Волковыского (А. Модель – справа)

В день рождения Абрама Яковлевича Моделя (23.10.1895 – 16.02.1976) хочется вспомнить добрым словом этого замечательного человека и Мастера. Призер чемпионата СССР 1927 года и чемпион Ленинграда 1944 года был не только великолепным игроком, но и мастером художественного слова, выраженного в многочисленных эпиграммах, юморесках, посвящениях.

О событиях, связанных с прекращением игры в полуфиналах чемпионата СССР 1941 года в Ростове-на-Дону, Абрам Яковлевич, руководивший делегацией шахматистов Ленинграда на этом соревновании, писал сам в статье «Годы блокады». Добавлю, что делегация включала в себя шестнадцать человек, среди них – четырнадцать игроков!

Разбирая архив Моделя, я наткнулся на его стихотворные зарисовки положения участников всех четырех групп полуфиналов, сделанные после пяти туров. Последний тур, который успели сыграть участники, был шестой, состоявшийся 22 июня (а не девятый, как указано в некоторых воспоминаниях). Поэтому можно быть уверенными в том, что стихи написаны накануне, 21 июня 1941 года. Для наглядности привожу таблицы соревнования.

Кроме строк, посвященных полуфиналам 1941 года, предлагаю вниманию читателей еще три произведения Абрама Яковлевича. Добавлю, что все стихи в архиве Моделя написаны от руки и не датированы. Поэтому предстоит выяснить, публиковались они ранее или нет.

А. Я. МОДЕЛЬ

ПОСЛЕ ПЯТИ ТУРОВ

(Полуфинал чемпионата СССР, Ростов-на-Дону, 1941 г.)

Группа 1

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
1 В. Силич * 1 1/2 1 0
2 М. Стольберг 0 * 1 1 0
3 Л. Кайев 1/2 0 * 1/2 1/2 1/2
4 В. Панов 0 1/2 * 1 1 1 1
5 Д. Ровнер 1 0 0 * 0 1 1/2 1/2
6 В. Алаторцев * 1 0 1 1 1
7 Й. Тюрн 0 * 1 0 0 0
8 Д. Гречкин 1 1 0 * 1/2 0
9 В. Рагозин 0 0 0 1 1/2 *
10 Г. Шнейдеман 1/2 0 1/2 0 1 1 *
11 А. Ильин-Женевский 1 1/2 0 1/2 0 1 *

Всех впереди в бою суровом

Два знаменитых москвича.

Крушат Алаторцев с Пановым

Своих противников с плеча.

Свой фланг расстроив королевский,

Пал многоопытный Женевский.

Избрав борьбы неверный план,

Погиб бедняжка Шнейдеман.

В сражении яростном и бурном

Избиты Стольберг вместе с Тюрном.

И Кайев здорово помят,

И три нуля поймал подряд

Рагозин Вячеслав Васильич.

Лишь ровный Ровнер, сильный Силич

Еще спокойствие хранят

И так же, как и мастер Гречкин,

Мечтают о втором местечке.

Группа 2

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
1 Е. Кузьминых * 1/2 1 1 1/2 1/2
2 С. Белавенец 1/2 * 0 1/2 1 1/2
3 Д. Бронштейн 0 1 * 1 1 1/2 1/2
4 Н. Головко 0 1/2 0 * 1/2 1/2 1/2
5 А. Кобленц 1/2 0 * 0 1/2 0 0
6 В. Микенас 1/2 0 * 1 0 1/2 1
7 Ф. Дуз-Хотимирский 0 * 0 1/2 1 1/2
8 Н. Копаев 1 1 1 * 1/2
9 Г. Лисицын 1/2 1/2 1/2 1/2 1/2 *
10 С. Абрамян 1/2 1/2 1 0 *
11 В. Чеховер 1/2 1/2 1/2 1 0 1/2 *

Упорно, твердо наступая,

Громят противников своих

Отважный чемпион Копаев

И осторожный Кузьминых.

Являют доблести пример

И Абрамян, и Чеховер,

Хоть пятый тур их буйный пыл

Довольно резко охладил.

Забыв, как выглядит очко,

Белавенец и Головко

Мечтают, максимум, о «норме».

Микенас, видимо, не в форме,

И ни единой единицы

Не может вытянуть Лисицын.

А вот Бронштейн – опасен мальчик,

Но после первых двух ничьих,

Шалун уж отморозил пальчик

И основательно притих.

В финальном первенстве Союза

(Уже нетрудно угадать)

Увы, ни Кобленца, ни Дуза

Нам не придется увидать…

Группа 3

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
1 А. Чистяков * 0 1 1/2 0 0 1/2
2 В. Макогонов 1 * 0 1 1 1/2
3 Э. Герстенфельд 0 1 * 0 0
4 И. Кан 1/2 0 * 1 1/2 1/2
5 А. Хавин 1 0 * 1/2 0 0 1/2
6 В. Петров 1 * 1/2 1/2 1 1/2 1/2
7 В. Кириллов 1/2 1/2 * 0 1/2 1/2 1
8 А. Сокольский 1/2 1/2 1 * 0 0
9 Б. Гольденов 0 1 0 1/2 1 *
10 А. Толуш 1 1/2 1 1/2 1/2 1 *
11 Г. Равинский 1/2 1 1/2 1/2 1/2 0 *

Среди ведущих мастеров

Равинский, Толуш и Петров,

Но догоняют чемпионов

И мастер Кан, и Макогонов.

От них всего на пол-очка

Отстали Гольденов, Сокольский.

Да, путь к финалу очень скользкий!

Победа будет нелегка!

Хоть сорван старт, и бой неравен,

Но тверд Кириллов, весел Хавин,

И ждут уверенно очков

И Герстенфельд, и Чистяков.

Никто надежд не потерял

На попадание в финал,

Вся группа к финишу готова!

И бой, упорней всех боев,

Увидят жители Ростова.

Группа 4

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
1 А. Эбралидзе * 1/2 1/2 1/2 0 0
2 И. Рудаковский 1/2 * 1 1/2
3 В. Васильев 1/2 0 * 1/2 1/2
4 Л. Шамаев 1/2 * 1/2 1 1
5 И. Вистанецкис 1 * 1/2 0 1 1
6 И. Рабинович 1 * 1/2 1/2 1 1/2 0
7 Г. Каспарян 1/2 * 0 1 0 1
8 П. Дубинин 1/2 1/2 1 * 1/2 1
9 Л. Гульдин 1/2 1 0 0 1/2 *
10 Г. Вересов 1/2 0 0 1/2 1 0 *
11 А. Ельцов 1/2 1/2 0 0 1 0 *

Царит спокойствие в турнире,

Не видно партий боевых.

Решили жить партнеры в мире

И выезжают на ничьих.

Учел немедля обстановку

Один Шамаев Леонид,

И как всегда хитро и ловко

Своих соперников громит.

За ним идут боец литовский

И крепкий мастер Рудаковский,

Внушителен Дубинин Петя

(Крупнейший шахматист на свете!),

Илья солидный и маститый,

И Эбралидзе даровитый,

И белорусский ветеран,

И раньше грозный Каспарян,

И тройка молодых бойцов:

Васильев, Гульдин и Ельцов.

Спокойны все. Уже со старта

Играют тихо, без азарта,

И в силу шахматных законов

Предвидеть можно результат:

Примерно восемь чемпионов

Разделят первые места…

***

ГРОССМЕЙСТЕРЫ В ПОЭЗИИ

Пособие для шахматных поэтов

Легко писать про Капабланку,

Сказать, что он подобен танку,

Попутно вспомнить про осанку –

Здесь можно многое сказать…

Сложней рифмуется Ботвинник:

Подходит, правда, «именинник».

Но «финик», «циник» и «полтинник»

По смыслу трудно увязать.

Милее всех поэту Флор:

И «матадор», и «стиль остёр».

И налетел, как «метеор» –

Тут рифмам потеряешь счет.

Труднее сочинять про Файна:

Приходит рифма тут случайно –

Пожалуй, только слово «тайна»

К американцу подойдет.

Трудна фамилия Решевский.

Подходит «гамбит королевский»,

Но невозможно слово «невский»

В стихотворение ввести.

Однако, всех ужасней Керес:

Слаба, конечно, рифма «ересь»,

Но, хоть умри, а кроме «херес»

Созвучий больше не найти.

И, наконец, Алехин, Эйве.

Для стихотворца всех трудней вы.

Какой от вас поэту прок?

Потратив тысячу усилий,

Увы, для ваших двух фамилий

Я рифму подыскать не мог…

***

УЗКАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ

Басня

Кое-кому из мастеров посвящаю

Известный шахматный игрок

Лет двадцать изучал

Ладейные концовки,

И в них достиг такой сноровки,

Что в целом мире

Соперников не знал.

Случилось раз играть ему в турнире,

И тут произошел скандал:

Из двадцати очков едва набрал четыре.

Прием противников был ловок:

Не допуская до концовок,

Они бедняжку в лучшем стиле

Лупили в миттельшпиле.

Читатель требует морали.

Ну, что ж, добавим пару слов:

Мы никогда не отрицали

Значенье шахматных концов.

Мы только против тех «ученых» мастеров,

Что за доской кряхтят

В потугах безыдейных,

А выехать хотят

На кончиках ладейных.

ФИНИШ

Обалдев уже с утра

Над игрой и шлифом,

Ходят-бродят мастера,

Как больные тифом.

Все измучены до слез,

Истрепались нервы.

И у всех один вопрос:

Кто же будет первый?

Спорят, спорят – просто жуть!

Только Эйве с Флором

Не захвачены ничуть

Этим важным спором.

На призы поставив крест,

Тихо и смущенно

За последних пару мест

Бьются чемпионы.

Победителей учесть

Нелегко в турнире:

Кандидатов ровно шесть,

А призов четыре.

От волненья в сердце дрожь.

Поглядишь, прикинешь

И никак не разберешь

Этот жуткий финиш.

Не оракул я, но все ж,

Верьте предсказанью:

Побеждает молодежь

В этом состязании.

***

В заключение даю ссылку на статью «Ничуть не спешу повидать Капабланку!», ранее опубликованную на нашем сайте, в которой собраны другие стихи А. Я. Моделя.

Публикация Александра КЕНТЛЕРА (сайт e3e5.com, 2015 г.)

***

Один из наставников

Визит А. Я. Моделя в Минск 92 года назад, осенью 1928 г., видится довольно интересным сюжетом, заслуживающим серьёзного разбора. Модель был не «гастролёром», а своего рода наставником белорусских шахматистов, проторив дорожку более именитым игрокам (в 1930-х годах Беларусь посещали с «мастер-классами» Эмануил Ласкер, Андре Лилиенталь, Сало Флор и другие).

Первенство БССР по шахматам в 1927 г. не разыгрывалось и, видимо, на следующий год шахматно-шашечная секция решила «компенсировать» недополученное белорусскими шахматистами, пригласив к участию мастеров из Ленинграда. Причём не кого-нибудь, а призёров чемпионата Советского Союза Петра Романовского (1-2-е места с Фёдором Богатырчуком) и Абрама Моделя (3-4-е места с Фёдором Дуз-Хотимирским). Оба выступили в Минске вне конкурса, но с разным успехом.

Мне представляется, А. М. отнёсся к приглашению более серьёзно, чем П. Р., который недооценил белорусских шахматистов – среди которых в то время действительно не было мастеров – и проиграл 5 (!) партий, оставшись в середине таблицы. А. Модель же уступил только С. Розенталю – 38-летнему врачу, довольно сильному первокатегорнику, чемпиону БССР 1924 и 1925 гг. Ну, а молодёжи ленинградский преподаватель математики преподнёс хороший урок и вышел в «плюс 6» (9,5 из 13, делёж первых трёх мест с К. Выгодчиковым и В. Силичем). Полные результаты см. здесь.

Минск 1920-х годов формально уже не был провинцией, однако шахматные мастера появлялись у нас редко. Следует вспомнить Фёдора Дуза-Хотимирского, который в 1923-24 гг. жил здесь и принял участие в первом чемпионате республики 1924 г. (2-е место НЕ вне конкурса – мастер считался тогда полноправным минчанином). Так или иначе, Абрам Модель стал одним из первых наставников новой поросли шахматистов, подобно тому, как его земляк Соломон Михоэлс (тоже родившийся в Динабурге-Двинске-Даугавпилсе, но на 5 лет раньше, в марте 1890 г.), приезжавший в Минск в 1923 и 1927 гг., повлиял на новое поколение театральных артистов.

Помимо того, что Абрам Яковлевич, сын Леи-Фрейды Кацевской из Витебска, играл в чемпионате республики, он слал репортажи во всесоюзный журнал «Шахматный листок» (вскоре будет переименован в «Шахматы в СССР»). Примечательно, что мастер успевал следить и за иными событиями «шахматно-шашечного съезда» в Минске – даже за успехами шашистов.

Не знаю, можно ли объяснить «небывалый провал» Романовского в первую голову неблагоприятными условиями, в которых проходили состязания… Пётр Арсеньевич, мастер с дореволюционным стажем, был привычен к трудностям. Например, закончившаяся ровно 100 лет назад Всероссийская шахматная олимпиада в Москве тоже проходила далеко не в идеальной обстановке – а между тем П. Романовский занял тогда в главном турнире 2-е место (11 очков из 15). Может быть, весомее в 1928 г. всё-таки оказалась другая причина, отмеченная обозревателем: «в Белоруссии играют хорошо».

С репортажем А. Моделя из № 20, 1928 «Шахматного листка» познакомился несколько лет назад в Национальной библиотеке Беларуси, куда теперь не так просто выбраться. Благодарю Станислава Суханицкого из братской Украины за то, что он оперативно прислал копию публикации. Я решил поделиться познавательным материалом с читателями belisrael.info.

Вольф Рубинчик, г. Минск

24.10.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 25.10.2020  00:58

Воспоминания о Якове Тепере (II)

(окончание; начало здесь)

Юрий Тепер. Во Львовском политехническом институте приобщение к учёбе в 1946 г. началось с того, что студентов отправили описывать имущество тех, кого должны были выслать за связь с бандеровцами. А перед началом лекций приходил преподаватель и спрашивал: «На каком языке желаете слушать меня: на русском или на украинском?» Большинство студентов составляли местные, кричавшие приезжим: «Вы едите наше сало, наш хлеб – слухайте нашу мову!» Но больше о Львове ничего такого отец не рассказывал. О переводе в Одессу говорил, что там жило много родственников, поэтому легче было подкормиться. Ага, вот ещё интересный случай, рассказанный им: «Иду я по улице Одессы. Слышу, сзади один парень другому говорит: Я вот так же шёл сзади жида, набросился на него и стал душить – чуть до смерти не задушил. И сейчас так сделаю. Принял я боксёрскую стойку, он наброситься не успел. Встали мы друг против друга (точнее, враг против врага), я выбрал момент и ударил его ногой в колено, он упал. Тогда я сказал его дружку: Забирай его домой».

Вольф Рубинчик. Да, умел Яков Тепер за себя постоять… Перейдём к «еврейскому вопросу».

Ю. Т. По взглядам отец был, скорее всего, интернационалистом, еврейство своё не подчёркивал, но и не скрывал его. Говорил, что после войны многие при изучении иностранного языка не хотели учить немецкий, переходили на английский. Он же принципиально в институте изучал немецкий, чтобы иметь возможность понимать идиш. К сионистам особой симпатии не питал, но людей, решивших уехать в Израиль, никогда не осуждал. Мне не раз приходилось слушать его разговоры с людьми, настроенными на выезд. Его взгляды были скорее оборонительными, чем наступательными. Он говорил, что в Союзе у него прочное экономическое положение, его ценят на работе, что он привык к этому образу жизни. Считал, что уезжающим будет очень трудно выучить новый язык, устроиться на хорошую работу, привыкнуть к климату и т. д. Судя по книге Григория Свирского «Прорыв» о выходцах из СССР в Израиле 1970-х гг., папа не во всём ошибался. Наивным человеком он не был, об антисемитизме знал, хотя сам не так уж часто с ним сталкивался.

Помню один разговор. После очередного сионистского конгресса в защиту советских евреев их просили на работе подписать заявление, что они не нуждаются в защите со стороны сионистов. Папа спорить не стал, но дома сказал: «Эти конгрессы вынуждают власти сдерживать свой произвол, ведь антисемитизма у этой братии хватает».

Я уже упоминал, что в конце 80-х посещал разные политические клубы. Однажды там рассказали о свободной обстановке на московском Арбате. Поделился этим рассказом дома, и реакция отца стала для меня неожиданной: «Нечему радоваться. Все действия ваших неформалов разрушают твёрдую власть, а без неё всегда найдутся желающие бить жидов, как это было в революцию 1905 г. или в гражданскую войну. Ты сам хорошо знаешь историю, подумай об этом». Мне было трудно ему возразить.

Об антисемитизме он рассуждал так: «Есть антисемиты вроде Гитлера, с ними о чём-то говорить бесполезно. Основная же масса людей относится к евреям, как и к другим нациям, в зависимости от личного опыта. Если еврей им сделал что-то хорошее – значит, они евреев любят и уважают, а если видят непорядочные действия евреев, то становятся антисемитами. На других евреев мы постоянно влиять не можем, значит, надо самим вести себя достойно, и тогда к тебе будут относиться аналогично». С этим тоже трудно спорить.

Ввиду ситуации 1990-х папа стал относиться к идее выезда из страны более лояльно. Когда я ходил на курсы иврита в Израильский центр, он это поощрял. Расспрашивал, что мы учим, что за люди туда ходят, о чём говорят.

Ещё интересный момент. У нас, как и в других еврейских семьях, часто во время праздничных встреч обсуждалась «еврейская тема» в разных её аспектах. Однажды папа сказал: «И не надоело вам всё время говорить об одном и том же. Вот русские за столом и анекдот расскажут, и песню споют. У нас же всё время одна тема: “ехать – не ехать”». Я был с ним полностью согласен.

В. Р. Вернёмся к биографии. Как он отзывался о Дальнем Востоке?

Ю. Т. Папа написал о нём песню, я помню три куплета из четырёх. Позже, в перестроечные годы, он сам назвал её «псевдопатриотической».

I

Всего в полуверсте от края света,

Где бьёт волнами Тихий океан,

В наряды богатейшие одетый

Раскинулся восточный великан.

Припев:

Всё будет, придём к коммунизму,

И коль не ищем полегче дорог,

То едем на край своей отчизны,

Мы едем на Дальний Восток.

II

Работать едем мы на благо мира,

Чтобы расцвёл Приморский край, как сад,

Чтоб жить советским людям лучше было,

Чтоб шли у них дела всегда на лад.

Припев

III

Нас Родина 15 лет учила,

На горку знаний дружно все взошли,

Мы, инженеры, молодая сила

Великой советской земли.

Припев

В четвёртом куплете был призыв к будущим выпускникам вузов ехать на Дальний Восток. По-моему, не хуже всего того, что тогда печаталось-исполнялось.

В. Р. Но и не лучше. Хотя похоже, что это писалось искренне… Ведь многие евреи (не только инженеры) действительно в своё время стремились на Дальний Восток, например, в Еврейскую автономную область.

Cправка из дальневосточного города Спасска

Ю. Т. Привёл куплеты не для того, чтобы обсуждать песню, а чтобы передать отношение отца к жизни и работе в тот период. Его характеризует и тот факт, что он сумел в 1954 г. организовать индустриальный техникум в Спасске-Дальнем, был там директором.

Яков Тепер в Cпасске, лето 1954 г.; там же у школы цементного завода, 1955 г.

В. Р. В партию ему вступать не предлагали?

Ю. Т. Тут неясно. Вроде бы он подавал заявление, но у него нашли какие-то финансовые нарушения, и дело отложили, а повторно он не обращался. Дальше был путь в Минск через Бельцы, перед этим – встреча с моей мамой. Они поженились в 1956-м, я родился в 1958-м.

Минск, 1959 г. Ю. Тепер (посерёдке) с мамой Евгенией и папой Яковом. Сверху – двоюродный брат Миша

В. Р. Каким он был отцом?

Ю. Т. Очень хорошим. Постоянно интересовался моими школьными делами, причём не только отметками, но и тем, чему я научился, как отношения в классе и т. д. Никогда не любил тратить время зря. Помню, мы идём по улице, проходим мимо какого-нибудь промышленного объекта, трансформаторной будки – он тут же начинает рассказывать мне, что там происходит, какая от этого польза. Учил меня различным способам устного счёта (умножения двузначных чисел на двузначные или даже трёхзначные). Часто говорили об исторических событиях или о вопросах текущей политики, о шахматных новостях.

В. Р. О шахматах давно пора погутарить!

Ю. Т. Где и как папа научился шахматам, не знаю: он не говорил, я не спрашивал. Возможно, это было уже в Бельцах после войны. Знаю точно, что там он был среди сильнейших шахматистов города. Возможно, играл на республиканских соревнованиях. Вспоминал, что знал будущих мастеров Шломо Гитермана (его в шутку называли Гитлерманом) и Виталия Тарасова. Особого внимания папа шахматам никогда не уделял, но его тогдашний второй разряд котировался достаточно высоко.

Более всего он любил играть в шахматы во время отпуска, часто на пляже. Меня он до 4-го класса не учил, хотя правила я знал. В 4-м классе у нас многие записались в шахматный кружок при Доме офицеров, который вёл В. Г. Мисник. Вскоре в классе был организован турнир, я сыграл там плохо. Когда папа увидел, что меня это задело, он стал учить меня шахматам. Сперва научил, как ставить элементарные маты (двумя ладьями, ферзём и королём, ладьёй и королём), потом показал простейшие ловушки («детский мат», «неправильное начало» 1.е4 е5 2.Кf3 f6, русская партия 1.е4 е5 2.Кf3 Кf6 3.К:е5 К:е4 4.Фе2 Кf6 5.Кс6+ и аналогично за чёрных). Потом мы просто играли, иногда смотрели книжки Я. Рохлина и Г. Лисицына. Уже два месяца спустя я мог играть на равных с сильнейшими шахматистами класса.

В. Р. Хорошо всё помнить…

Ю. Т. На том стоим. Добавлю, что аналитические способности у папы были на высоком уровне. Первую партию матча Спасский – Фишер 1972 года помнишь?

В. Р. Где Фишер «схавал» пешку на h2 и проиграл?

Ю. Т. Именно. Когда передали отложенную позицию, мы с папой её анализировали прямо на пляже Рижского взморья. По радио звучал анализ Льва Полугаевского, но мы его не слышали. Позже папа рассказал коллеге о нашем анализе, а тот радио слушал и удивился совпадению в оценках (речь шла об опасности пата, но при этом была возможность его избежать).

Папа критически относился к моему стремлению изучать теорию, доказывал, что надо учиться мыслить самостоятельно. Понимание такой необходимости пришло с опытом, но сейчас без теории тяжело.

В. Р. Ты упоминал о поэтическом творчестве. Много ли стихов написал отец?

Ю. Т. Немало… Чтоб ты не думал, что у него только такие «высокопатриотические» вещи, как о Дальнем Востоке, приведу его опус к годовщине Октября. Эту песенку он спел на работе:

Там у них мильоны безработных,

Куда их девать, правительство не знает.

Нам бы их на стройки, на разные работы,

А завтра скажем: «Снова не хватает».

Там у них дома стоят пустые,

Как их заселить, правительство не знает.

Мы бы их быстро заселили,

А завтра скажем: «Снова не хватает».

Там они всё мясо погноили,

Куда его девать, правительство не знает.

Мы бы этим мясом быстро закусили,

А завтра скажем: «Снова не хватает».

Больше не помню. Вряд ли подобные стихи о «превосходстве» социализма понравились бы руководящим товарищам.

У Евгения Евтушенко есть стихотворение «Страна, где всего не хватает». Его мы с папой слушали по телевизору, и он сказал: «Евтушенко – хитрец. Это стихотворение подойдёт всем: и патриотам, и диссидентам». Возможно, папа вспомнил его, когда писал своё.

Я. Тепер на работе

В. Р. Насчёт работы. Твой отец когда-нибудь брал её на дом?

Ю. Т. Никогда. Он считал, что работать надо на работе, а дома отдыхать, заниматься своими делами. Он был руководителем группы, давал идеи, а его исполнители оформляли это в чертежах. Сам он чертил не очень хорошо, зато умел определять слабые места в существующей ситуации, понимал, как их исправить…

В. Р. А как любил отдыхать?

Ю. Т. Домоседом он не был. Очень любил выезды на природу, в т. ч. коллективные, работы на земле. С удовольствием ездил помогать людям на дачи, не отказывался от «шефских» сельхозработ в колхозе. Часто устраивал на работе поездки в разные города на экскурсии (иногда под видом поездок на проектируемые объекты). Почти каждый год мы семьёй выезжали на море.

На отдыхе

Ещё любил гулять в парке возле озера (и помню, мы с ним катались на лодке). В дождливую погоду читал книги, смотрел телевизор. Короче говоря, был разносторонним человеком. Часто помогал мне в учёбе, любил решать математические задачи. Вообще любил узнавать что-то новое. Когда мы выписывали «Moscow News», отец просил меня переводить статьи или рассказывать, что я там интересного прочёл. Не могу его представить сидящим без дела, скучающим.

В. Р. С какими людьми общался твой папа?

Ю. Т. Мог свободно общаться с разными людьми – и с утончёнными интеллектуалами, и с обычными работягами – на разные темы. Помню, он рассказывал, что в Паланге на пляже нашёл переводчика с японского и много разговаривал с ним, расспрашивая о тонкостях языка, о переводах географических названий. Мог свободно высказываться о политике, науке и технике, экономике, спорте, шахматах… Мне было интересно его слушать. Я старался учиться разносторонности у папы, но не всегда получалось.

Авторские свидетельства Я. Тепера

И чтобы закончить. В 2006 г. я судил шахматный турнир в Стайках с участием папиной организации «Белнипиэнергопром». К тому времени он 9 лет как умер. Когда сослуживцы папы узнали, что я его сын, все подходили и вспоминали отца, говорили, что помнят его, желали мне идти его путём.

В. Р. Но ты ведь во многом от него отличаешься?

Ю. Т. Однажды мы ездили куда-то с его коллегами (кажется, за грибами). Кто-то спросил его: «Яков Иосифович, почему Вы такой весёлый, энергичный, а сын у Вас совсем не такой?» Он ничего не ответил. Каждый человек имеет свою судьбу. А о хороших людях надо помнить.

В. Р. Согласен, спасибо за беседу.

Опубликовано 24.08.2020  23:23

Ян Топоровский. ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ

Природа одарила Бориса Верлинского талантом игры в шахматы. Но отняла речь. Та же природа наградила его даром чревовещания, но в то же время сделала глухим. Утробным, потусторонним голосом он разговаривал с людьми. А когда те отвечали – догадывался о сказанном, читая по губам.

Природа вознесла его над многими – он завоевал титул чемпиона СССР по шахматам. С другой стороны – превратила его в приживалу в доме одесского промышленника Иосифа Фудима, который был в числе организаторов перевозки праха отца сионизма Льва Пинскера в Эрец-Исраэль в 1934 году.

В шахматных баталиях, которые провел гроссмейстер Борис Верлинский, есть две удивительные партии. Первая была им сыграна в 1925 году с чемпионом мира Капабланкой. Вторая – с советскими властями.

И ту, и другую он выиграл блестяще.

Приживала из Бахмута

Я знаю об этом от сына Иосифа Фудима – Давида, которому по наследству от отца перешли дружеские отношения с чемпионом СССР Борисом Марковичем Верлинским. Для Давида Борис Маркович был вначале дядей Борей, а потом – просто Борей.

В те далекие годы (господи, мы опять говорим о начале ХХ века!) Борис Маркович жил в Одессе. Но сам он родом из Бахмута – небольшого украинского городка. Нельзя сказать, что будущий чемпион СССР Борис Верлинский и семья Фудим были дружны и неразлучны. Просто Иосиф Фудим – один из владельцев лакокрасочного завода в Одессе – увлекался шахматами. И эта игра – единственное, что связывало этих столь разных людей.

Верлинский был выдающимся шахматистом-самородком. И лучшего партнера, чем он, во всей Одессе нельзя было сыскать. Тем более, что Верлинский давал Иосифу Фудиму фору – ладью. (При этом надо учитывать, что Иосиф Фудим и Борис Верлинский играли на деньги.)

А вообще-то этот шахматный «и бытовой альянс» начался еще до Первой мировой войны – где-то в 1912–1913 годах. В то время Иосиф Фудим вращался в кругу сионистов. Он был приближен к Жаботинскому, Усышкину и другим легендарным сегодня личностям. И вот тогда кто-то из евреев обратил внимание Фудима на молодого провинциала, очень способного шахматиста, приехавшего в Одессу и не имевшего в этом городе ни кола, ни двора, ни знакомых, ни родственников, ни друзей, ни просто покровителей, которые могли бы помочь молодому парню пробиться.

Может, сама жизнь свела этих людей, а может, сам Иосиф Фудим решил, что молодого человека нужно поддержать, или, говоря простым языком, взять на себя его материальные проблемы. Тем более, что в те годы Иосиф Фудим имел для этого финансовые возможности.

Надо сказать, что не всем любителям шахмат было приятно общаться с молодым Верлинским. Дело в том, что этот еврей был от рождения глухонемым и потому не получил никакого образования. Он не окончил даже первого класса школы. Правда, к моменту переезда в Одессу какие-то слова он все-таки научился выговаривать. Но его речь была невнятной, ибо не слова, а утробные звуки доносились из его нутра. Он говорил, как чревовещатель. Собеседника же понимал по движению губ. И хотя был глухим, то, что говорили ему, – пусть не на сто, но на пять процентов – воспринимал правильно.

Давид Фудим вспоминал, что, когда после Великой Отечественной войны он вернулся с фронта в Москву, добрые встречи с чемпионом СССР продолжались, как и до войны. Борис Маркович по-прежнему ходил на обеды к семейству Фудим, хотя из всей огромной семьи остались в живых только Давид и сестра его отца – тетя Юдифь. Она была хлебосольным человеком. В те годы это давалось нелегко. Об этом семействе и источниках хлебосольства Юдифи писал в эпиграмме известный советский литературовед Лев Рудольфович Коган:

Когда-то в древности Юдифь

Главу отсекла Олоферну

И, поступив весьма примерно,

Пленительный создала миф.

А ныне времена зловещи:

Коммунистический пожар!

И старо-фудимские вещи

Юдифь относит на базар…

Жизнь, параллельная шахматам

Частенько Верлинский стоял у ворот, поджидая возвращавшегося из института Давида (тетка Юдифь гроссмейстера Верлинского, чемпиона СССР и Москвы, не очень-то жаловала, хотя обедами кормила исправно). Разговор (если это можно назвать разговором!) между чемпионом СССР и студентом Давидом (Додиком) всегда начинался примерно так:

«До-дык, – чревовещал Верлинский, – что-та-ко-э-мэ-дэ-ры-ны-за-цыя?!» Потом он заглядывал в бумажку, в которой было записано очередное неизвестное ему слово, вычитанное за время ожидания в газете, висевшей на стенде у дома: «До-дык, что-та-коэ-про-ты-ту-ция?».

И так все годы. Он не знал значения многих – даже простых – слов. Он был ограниченным, в его обществе людям, далеким от шахмат, было просто неприятно, к тому же он был очень скупым, прижимистым человеком. Среди немногих, кто его понимал, был Иосиф Фудим.

Дело в том, что Борис Верлинский столько потерял, как и семья Фудима, за годы становления Советской власти, что невольно, с каждой денежной реформой (а их было, кажется, шесть?!) становился все более и более скупым и буквально дрожал над каждой копейкой. Он был прекрасным сеансером, и его основным доходом была плата за сеансы одновременной игры в шахматы.

Как шахматист Верлинский, конечно, не входил в первую десятку гроссмейстеров мира. Всё-таки надо учитывать, что он был больным человеком. Он уставал уже после трех часов турнирной игры. Но сеансером был первоклассным. Такой шахматист, как Ефим Геллер, с которым на эту тему беседовал Давид Фудим, сказал: «Второго такого сеансера еще в мире не было!».

А вот до войны на многих шахматных турнирах можно было увидеть Бориса Верлинского и Иосифа Фудима. Первый располагался за доской, второй – в зале. Иосиф Фудим оплачивал все поездки и расходы.

Вместе они были и на Первом Московском международном турнире. Остановились в одной из столичных гостиниц. Тогда Верлинский уже выступал «за Одессу». (Это потом, в году 1929, он переехал в Москву.)

Вокруг Первого Московского международного турнира (декабрь 1925 года) был такой ажиотаж, что В.И. Пудовкин снял о нем фильм «Шахматная горячка», где запечатлел приезд шахматных титанов в СССР. А ведь до этого часа большевики великих шахматистов мира и за людей не считали. Ни Капабланку, ни Ласкера, ни других крупнейших гроссмейстеров мира. Московский турнир был первой возможностью для широкого круга советских шахматистов (и гораздо более широкого круга советской общественности) встретиться не с одним, а с целым рядом знаменитых шахматных мыслителей планеты.

Мат Капабланке

О том, как сыграл на том турнире Верлинский, можно судить по-разному. Спортивный результат он показал средний, разделив 12-14-е места, но зато в компании Рудольфа Шпильмана и Акивы Рубинштейна, в недавнем прошлом одного из главных претендентов на мировое первенство.

С творческой точки зрения Верлинский выступил блестяще, обыграв чемпиона мира Хосе Рауля Капабланку. Эта партия обошла шахматную печать всего мира и вызвала большой резонанс.

Первое место на турнире завоевал Ефим Боголюбов (к тому времени уже живший на Западе, в Германии.) Второе место занял Эммануил Ласкер, третье – Капабланка, проигравший в Москве две партии.

Одну – революционеру и советскому функционеру Ильину-Женевскому, который состоял в родстве советским дипломатом, в прошлом флотским комиссаром (выразительная аббревиатура «замкомпоморде» – заместитель комиссара по морским делам – относилась к нему, – ред.) Федором Раскольниковым. Оба ушли в небытие в 30-х годах, Раскольников – успев написать и опубликовать на Западе обличительное «письмо Сталину», которое потом ходило в СССР списках вплоть до Перестройки.

Вторую партию Капабланка проиграл Борису Верлинскому. Но вот, что обидно: если победа Ильина-Женевского трактовалась советским официозом как триумф советского мастера, то разгром, который учинил Верлинский маэстро Капабланке, был расценен как случайное поражение чемпиона мира.

Этот советский миф дошел и до наших времен. Вот отрывок из книги «Капабланка в России» В. Линдера и И. Линдера (М. «Советская Россия», 1988 год, стр.77-78): «После возвращения с однодневных гастролей Капабланка встречался в очередном туре с Борисом Верлинским, способным советским мастером, позднее ставшим чемпионом Москвы и СССР (1929). В партии с Верлинским утомленный поездкой Капабланка, явно неудачно разыграл дебют ферзевых пешек, а в миттельшпиле играл, по выражению Рети, «ва-банк» и отложил партию в безнадежном эндшпиле. Но и после этого второго поражения на турнире Капабланка продолжал держаться, как ни в чем не бывало, по-прежнему был дружелюбен и сердечен с окружающими».

Настоящие же знатоки игры, которые судят о турнирах не по высказываниям историков и журналистов, а по сделанным в партии ходам, (кстати, именно эта партия Бориса Верлинского опубликована в «Шахматной энциклопедии»), могут воочию убедиться в том, как последовательно, да к тому же черными, переиграл чемпиона мира самородок из Одессы.

Победитель Ботвинника

И еще один интересный штрих: во время Гражданской войны будущий чемпион мира Александр Алехин, живший в то время в Одессе, ежедневно играл с Борисом Верлинским. А Алехин не любого шахматиста брал в спарринг-партнеры.

Надо знать шахматистов. Они чертовски не любят проигрывать. В особенности это относится к чемпионам мира, и уж тем более в тех редких случаях, когда им приходится капитулировать в партиях с игроками, эхо имен которых не достигает вершин Олимпа.

Вот почему великому Капабланке оставалось лишь быть «по-прежнему дружелюбным и сердечным с окружающими». И присоединиться к хору тех, кто утверждал, что он «был утомлен поездкой» в Ленинград. Но под маской дружелюбия в нем явно бушевали иные чувства. Особенно, к Борису Верлинскому.

Осмелюсь предположить, что аналогичные эмоции к Верлинскому разделял и Михаил Моисеевич Ботвинник. На Пятом чемпионате СССР (1927 год) Верлинский по болезни не участвовал. Именно там, в его отсутствие, 16-летний Ботвинник разделил 5-6-е места – огромный успех для начинающего! А вот на следующем первенстве (1929) дело осложнилось. Верлинский «перебежал дорогу» 18-летнему Ботвиннику.

Долгое время противники Верлинского оспаривали итоги чемпионата. Дело в том, что состоявшееся в Одессе первенство проводилось по необычной системе, несколько напоминавшей футбольную, – в несколько кругов. Четверо победителей выходили в финальную группу, где и выясняли между собой отношения. Верлинский, игравший с большим подъемом, – первенствовал, а вот честолюбивый юноша Ботвинник в финальную «пульку» не попал.

В Одессе Верлинский стал чемпионом СССР. Это был его наивысший успех, если не считать игры на Первом московском международном турнире и победы над Капабланкой. Кстати, он тогда выиграл не только у Хосе Рауля, но и у других именитых шахматистов: Рихарда Рети, Рудольфа Шпильмана…

Гроссмейстер или просто маэстро

Несмотря на «антиверлинскую компанию», Борис Маркович вошел в шахматные анналы, как чемпион СССР 1929 года, и ему даже было присвоено звание гроссмейстера СССР.

Но тут опять возникает странная ситуация. Почему-то считается, что первым это звание получил Ботвинник, затем Левенфиш. А Верлинского – после присуждения звания Ботвиннику – старались именовать не гроссмейстером, а несколько проще – мастером, маэстро.

Он был выдающейся личностью, и не только в плане шахмат. Каким-то непостижимым образом он научился играть на фортепьяно популярные в то время вальсы, мазурки – и это фактически ничего не слыша! (Прямо-таки напрашивается сравнение с Бетховеном, но, если композитор лишился слуха к концу жизни, то Верлинский родился глухонемым). Играл он, в основном, дома у Давида Фудима, благо в этой квартире стояло четыре инструмента – рояль «Блютнер», пианино «Бехштейн»…

В семейном альбоме Давида Фудима сохранился снимок, на котором запечатлена семья Фудим и Борис Верлинский. Фотография была сделана в далеком 1925 году, в Одессе, на станции Большого Фонтана, на так называемой Монастырской даче.

Каждое лето ее арендовала семья Фудим. Давид помнит, что в эти и последующие годы за воротами Монастырской дачи была маленькая лавочка, а над ней висел плакат: «Кредит портит отношения».

В «Шахматной энциклопедии» тоже имеется снимок Верлинского, но более ранний, нежели тот, что находится у Давида.

В личном архиве семьи Фудим хранится также записка, адресованная его дяде (мужу Юдифь) – поэту М. И. Гитерману (Родился в 1895 году, в Звенигороде, неподалеку от Умани. Первая публикация – 1912 год. Единственная книга стихов «Лесная келья» вышла в 1922 году в Одессе. Умер 14 сентября 1963 года в Москве). Автор записки – поэт Николай Николаевич Минаев. В тексте есть упоминание о Борисе Верлинском:

М (ихаилу) И (саевичу) Гитерману.

Сегодня я у Вас играл в шахматы. Не с кем иным, а с самим маэстро Верлинским. Я, как и следовало ожидать, проиграл, но у меня все же есть утешение: я думаю, что играю в шахматы лучше, чем маэстро Верлинский пишет стихи.

Скажу я вам, пятная лист:

С Верлинским мы не коммунисты,

Но все-таки мы оба «исты»,

Он – шахматист, я – акмеист!…

Николай Минаев, Москва 4 апреля 1928 г.

Вычеркнутый

«Антиверлинская кампания» началась при жизни гроссмейстера, по инерции продолжается она и по сей день, сводясь к странной тактике замалчивания его имени и успехов.

В 1990 году был издан энциклопедический словарь «Шахматы» (главный редактор А. Карпов). В приложении даны 354 таблицы крупнейших турниров и матчей, нет только одной – таблицы Шестого чемпионата СССР, в котором Верлинский занял первое место.

В 1987 году, к столетию со дня рождения гроссмейстера, журнал «64-Шахматное обозрение» – в ту пору его называли «карповским» – откликнулся лишь небольшой заметкой, тогда как о шахматистах гораздо менее титулованных в том же издании размещались гораздо более пространные материалы.

Разумеется, игру Бориса Верлинского нельзя назвать стабильной – сегодня выигрывал партии у шахматистов известных и сильных, как например, у Ильи Рабиновича, Григория Левенфиша, Петра Романовского, не говоря уже о Зубареве, Григорьеве и других, а на следующий день мог сдать партию игроку куда более низкого уровня. Но разве это причина для замалчивания?

После переезда в столицу он пару раз становился чемпионом Москвы, затем дела пошли на спад, и, как правило, он занимал места в середине турнирной таблицы. После войны Верлинский подрабатывал шахматными уроками, а также сеансами одновременной игры. А чем еще мог зарабатывать глухонемой человек, умевший только одно – играть в шахматы?!

Сквозь небытие

В газете «Вечерняя Москва» в послевоенные годы была приведена еще одна сыгранная им партия, в которой он уже на девятом ходу поставил мат своему сопернику. Конечно, противник оказался не из сильнейших, но тактическое остроумие Верлинского было на высоте.

Несколько лет назад в одной из израильских газет опубликовали список имен выдающихся шахматистов-евреев. Верлинского в этом списке не было. Но несправедливость была исправлена. Вадим Теплицкий, кандидат в мастера, историк и журналист, выпустил книгу «Евреи в истории шахмат». Нашлось в ней место и для Бориса Марковича Верлинского. Резюмируем то, что в ней сказано о нашем герое:

Родился в 1887 году в городе Бахмут (позже – Артемовск) Донецкой области. С шахматами познакомился очень рано. Был третьим во Всероссийском турнире 1913 года. В первенстве Украины (Одесса, 1926) разделил первое-второе места. Был участником пяти чемпионатов СССР – с 1924-го по 1933 год, чемпион СССР 1929 года. В Московском международном турнире 1925 года разделил 12-14-е места, но блестяще выиграл у Капабланки (при жизни великого кубинца вышла книга с записью проигранных им партий – таковых оказалось всего лишь 34, в том числе и проигрыш Верлинскому).

В 1929 году Верлинскому присвоили звание «гроссмейстер СССР». Игра его была очень нервной и неровной и, по мнению многих знавших его людей, то было прямое следствие и отпечаток его недуга.

Артист Московского театра Сатиры Георгий Менглет, большой любитель шахмат и поклонник Верлинского, вспоминал как однажды присутствовал на турнире, где играл Борис Маркович. Во время партии Верлинский очень нервничал. Он почти полностью изгрыз карандаш, которым записывал ходы. К концу партии у Верлинского остался лишь огрызок, и дело дошло до того, что ему пришлось оторваться от игры подбежать к судье и упросить того выделить ему еще один карандаш.

Ничьи он не любил, не признавал: либо победа – либо поражение. И это подтверждается турнирными результатами. Так, в чемпионате Москвы (1928), где он занял первое место, Верлинский выиграл 13 партий, 3 проиграл и только одну свел вничью. В 3-м чемпионате страны (1924) разделил 10-11 места: 7 побед, 7 поражений и всего 3 ничьи. Первое известное его выступление состоялось во Всероссийском турнире любителей (Петербург, 1909), где он разделил 10-11 места с Романовским. А первое место занял А. Алехин.

Партия «Б. Верлинский – С. Власть»

В начале статьи я написал, что вчистую Верлинский выиграл не только у Капабланки, но и у Советской власти. Скажу несколько слов и о второй его победе.

На чемпионате СССР (1929) Борис Верлинский занял первое место и стал первым советским гроссмейстером. Однако в 1931 году решение о присвоении звания было отменено «ввиду недостаточно высоких результатов».

Все прекрасно понимали, что в основе – не результаты, а «политические соображения». Ведь первый гроссмейстер СССР – это гордость страны, ее лицо. А тут больной одесский еврей Верлинский – не говоривший, не слышащий, не обучавшийся даже в хедере – всего лишь самородок, который не мог быть – по мнению Советской власти – лицом СССР. И звание просто ликвидировали, можно сказать – отобрали. А через несколько лет (1935) опять восстановили, и «первым гроссмейстером СССР» так стал талантливый Ботвинник. Однако, партия «Б. Верлинский – С. Власть» не была завершена. Верлинский обращался во все инстанции. И партия растянулась на десятилетия. И только в 1947 году был поставлен «шах», а в 1949 году – «мат»: Верлинскому вернули высшее звание шахматного мастера – первого гроссмейстера СССР.

Но жизнь уже находилась на исходе. Ему было отпущено еще несколько лет и партий с друзьями. В том числе и с давним другом Додиком Фудимом – сыном его довоенного спонсора и покровителя. Борис Маркович умер в 1950 году в Москве.

Источник

* * *

От ред. belisrael. Очень было интересно прочесть о выдающемся шахматисте, который имел отношение и к истории шахмат Беларуси (в чемпионате БССР 1933 г., выступая вне конкурса, c результатом 8 из 11 – без ничьих! – занял 2-е место после гомельчанина Абрама Маневича). Я. Топоровский ярко, с малоизвестными подробностями написал о Б. Верлинском, поэтому мы и решили перепечатать статью с сайта «Мы здесь».

Вместе с тем уважаемый автор в своей журналистской «партии» сделал ряд сомнительных «ходов». Не стоило бы, как нам кажется, называть Верлинского «приживалой». Из самой статьи следует, что поддержку от семьи Фудимов шахматист получал не просто так; от общения с ним была польза и для его «спонсоров».

И до международного шахматного турнира в Москве (ноябрь-декабрь 1925 г.) большевики считали великих шахматистов мира «за людей». Уже с начала 1920-х гг., а особенно после создания всесоюзной шахсекции в августе 1924 г., Крыленко, Ильин-Женевский и компания были заинтересованы в том, чтобы показать миру преимущество советской шахматной системы… Кстати, Ильин-Женевский не ушёл «в небытие в 30-х годах» – из википедии можно узнать, что он погиб при эвакуации из Ленинграда 3 сентября 1941 года.

Верлинский становился чемпионом Москвы не «пару раз», а лишь единожды – в 1928 г. На вышеупомянутом турнире 1925 г. Рихарда Рети он не обыграл, а свёл с ним вничью (но победил Акибу Рубинштейна, что вряд ли было хуже!)

В 1931 г. с Верлинским обошлись несправедливо, отняв звание гроссмейстера СССР, присвоенное «пожизненно». Однако мотивировка этого поступка описана в статье неточно. Советская власть вряд ли имела что-то против «больного одесского еврея» – напротив, ей было выгодно показать, что в СССР инвалид и «нацмен» может стать гроссмейстером. На беду Верлинского, вскоре после завоевания им титула в стране развернулась кампания против «чемпионства», за «массовость» физкультурного движения. Одинокий гроссмейстер в начале 1930-х плохо вписывался в систему «рабоче-крестьянских» шахмат…

Поставил ли Б. В. советской власти «шах и мат»? Вопрос спорный. Не похоже, что при жизни ему вернули отнятое в 1931 г. звание, иначе об этом упоминалось бы, как минимум, в некрологе («Шахматы в СССР», № 1, 1951). Вероятно, Я. Топоровский имел в виду, что в 1949 г. Б. Верлинскому было присвоено звание международного мастера.

Советский «Шахматный словарь» (1964) не пишет о гроссмейстерском звании Верлинского. О том, что уроженец Бахмута – первый в СССР гроссмейстер, в массовых изданиях заговорили в перестройку. Причём заговорили на страницах того самого «карповского» журнала «64-ШО» (№ 2, 1988, статья И. Романова), упрекаемого Я. Топоровским в «замалчивании».

Можно предъявить немало претензий редакции энциклопедического словаря «Шахматы» (1990) и лично главреду А. Карпову, но в т. наз. «антиверлинской» кампании они не участвовали. Таблица чемпионата СССР 1929 г. в словаре имеется – не в приложении, а в самой статье о чемпионате.

«Шахматная еврейская энциклопедия» И. Бердичевского (2016) отметила, что «только в 1990 благодаря принципиальной позиции А. Карпова и Ю. Авербаха» Б. Верлинскому было возвращено звание гроссмейстера (здесь мы «за что купили, за то и продаём»).

Хочется пожелать Я. Топоровскому не оставлять изыскания в области шахматной истории, но чуть более внимательно относиться к фактам.

Опубликовано 22.03.2020  01:39

Шахматныя «варагі» ў Мінску / Шахматные «варяги» в Минске

(перевод на русский ниже)

Пасля Вялікай Айчыннай нямнога засталося ў Беларусі моцных шахматыстаў. Тыя, хто застаўся, імкнуліся праявіць сябе: так, у пачатку 1946 г. з’явілася шахматна-шашачная секцыя ў Гродне, быў праведзены чэмпіянат горада, хоць ва ўсім абласным цэнтры мелася толькі чатыры камплекты шахмат. У тым жа годзе адрадзілася ўсебеларуская шахсекцыя: актыўнымі ў ёй былі мінскі майстар Гаўрыла Верасаў (старшыня; гл. пра яго: “Роднае слова”, 2019, No 5), яго брэсцкі калега Уладзімір Сайгін, віцебскі кандыдат у майстры Ісак Айзенштат, паэт Аркадзь Куляшоў і іншыя. У чэрвені 1946 г. аднавіўся шахматны аддзел у газеце “Звязда” – яго вёў Г. Верасаў.

Але ў канцы 1940-х некаторыя тытулаваныя гульцы – той жа І. Айзенштат, а таксама першы чэмпіён пасляваеннага Мінска Рафаіл Гарэнштэйн (1946 г.; нароўні з Г. Верасавым), гродзенскі майстар Ратмір Холмаў, чэмпіён БССР 1948 г. – пакінулі рэспубліку. Між тым у Савецкім Саюзе назіраўся шахматны бум на фоне поспехаў Міхаіла Бацвінніка, які ў маі 1948 г. першым сярод савецкіх шахматыстаў заваяваў сусветнае першынство.

Цяпер ужо няпроста сказаць, якія ўлады – спартыўныя або партыйныя – пастанавілі ўмацаваць шахматную супольнасць… Хутчэй за ўсё, партыйныя, што задавалі тон у сталінскі час. Пагатоў Мікалай Патолічаў, першы сакратар ЦК беларускай кампартыі ў 1950–1956 гг., быў аматарам шахмат, пра што ёсць сведчанне ў дзённіках Івана Шамякіна (“Патолічаў і Крапіва селі ў кабінеце гуляць у шахматы”, згадка адносіцца да 1955 г.). У 1951–1953 гг. з Украіны і Расіі ў Мінск прыбылі некалькі майстроў – Барыс Гальдзенаў, Аляксей Сакольскі, сужэнцы Аляксей Суэцін і Кіра Зварыкіна – і адзін гросмайстар, Ісак Баляслаўскі.

Лёсы “варагаў” склаліся па-рознаму; тут я коратка раскажу пра дваіх апошніх, К. Зварыкіну (1919–2014) і І. Баляслаўскага (1919–1977). Абаім сёлета магло б споўніцца 100 гадоў.

Экс-чэмпіёнка Ленінграда Кіра Аляксееўна Зварыкіна, асталяваўшыся ў Мінску, прадоўжыла расці ў спартыўным плане. Яна двойчы рабілася чэмпіёнкай СССР (1953, 1956), выдатна выступіла за савецкую каманду на першай жаночай шахматнай алімпіядзе ў 1957 г. (1-е месца і на сваёй дошцы, і ў камандным заліку), а ўрэшце і дабралася да матчу на першынство ў свеце, што адбыўся ў снежні 1959 – студзені 1960 гг. На жаль, прадстаўніца БССР прайграла яго больш дасведчанай расіянцы Лізавеце Быкавай. Пазней К. Зварыкіна спасылалася на тое, што не мела адпаведнага трэнера, а куратар Быкавай у час матчу працаваў “на грані фолу”. Усё ж трэба прызнаць, што гульня прэтэндэнткі была далёкая ад дасканаласці; відаць, мінчанка проста пераацаніла свае сілы.

Пасля “матчу жыцця” спартыўныя вынікі Зварыкінай пачалі зніжацца, тым не менш яшчэ каля 20 гадоў яна заставалася дзейным байцом “шахматнай гвардыі”. У аўтабіяграфічнай кнізе, так і названай “У радах шахматнай гвардыі” (выйшла ў Мінску ў 1984 г. на рускай мове), Кіра Аляксееўна не без досціпу распавяла пра свой шлях у “вялікія шахматы”, падзялілася цікавымі назіраннямі за савецкімі і замежнымі шахматысткамі. Можна пашкадаваць хіба, што беларускім падзеям у кнізе адведзена нямнога месца… Між тым аўтарка была чэмпіёнкай Мінска (1956) і тройчы – чэмпіёнкай БССР (1970, 1973, 1975), не раз выступала за Беларусь у камандных спаборніцтвах. Тут ёй было прысвоена званне міжнароднага арбітра (1976) і міжнароднага гросмайстра сярод жанчын (1977).

З 1960-х гг. і амаль да вяртання ў Расію (1999) Кіра Зварыкіна судзіла шматлікія спаборніцтвы ў Беларусі, перадусім жаночыя, нярэдка выступала ў ролі эксперта, з ацэнкамі гульні беларускіх шахматыстак. Многія помняць і яе шахматны аддзел у газеце “Вечерний Минск”, і тэлеперадачы 1970–1980-х гг. на БТ з цікавымі конкурсамі рашэння для школьнікаў. Паэт і шахматны кампазітар Алесь Усеня (1958 г. нар.), які жыў у вёсцы Пасека на Старадарожчыне, у мемуарным творы “Мой лістапад…” падзяліўся падлеткавымі ўражаннямі: “Мяне асабліва вабіць, што на экране паказвае заданні не хто-небудзь, а сапраўдны гросмайстар Кіра Зварыкіна, якая колісь змагалася за званне чэмпіёнкі свету”.

Ужо ў 1950-я гг. Кіра Аляксееўна для трэніроўкі гуляла ў мужчынскіх спаборніцтвах, хоць тады “мяшаныя” турніры не былі пашыраны, дый шахматысты нярэдка кпілі з шахматыстак. У 1968–1970 гг. К. Зварыкіна, першая з жанчын, узначальвала федэрацыю шахмат Беларусі. З доляй умоўнасці яе можна лічыць прадстаўніцай “шахматнага фемінізму”.

Калі Зварыкіна была вострай на язык і рэзкай ва ўчынках (за што атрымала мянушку Кіра-сякіра), то яе настаўнік у беларускі перыяд жыцця, гросмайстар Ісак Баляслаўскі, запомніўся сучаснікам як чалавек з іншым характарам: мяккі, негаваркі, бесканфліктны… Прыехаўшы ўвосень 1951 г. з Расіі, учорашні прэтэндэнт на шахматную карону адразу ўключыўся ў першынство Мінска, дзе гулялі збольшага першаразраднікі. Пазней ён ахвотна гуляў у чэмпіянатах БССР і не заўсёды пярэчыў, калі слабейшыя супернікі прапаноўвалі яму нічыю. Усё-такі ў 1964 г. яму ўдалося стаць аднаасобным чэмпіёнам.

З другой паловы 1950-х І. Баляслаўскі аддаваў перавагу трэнерскай і літаратурнай працы. Дапамагаў двум чэмпіёнам свету, Васілю Смыслову і Тыграну Петрасяну, і пасля колькігадовага бюракратычнага прамаруджвання атрымаў званне “Заслужаны трэнер СССР” (1964). Удумлівыя кнігі Баляслаўскага – асабліва ў яго атрымліваліся дэбютныя распрацоўкі – перакладаліся на замежныя мовы і служаць кваліфікаваным шахматыстам аж да сёння.

Сярод найбольш знакамітых выхаванцаў І. Баляслаўскага – гросмайстар Віктар Купрэйчык (1949–2017), майстар Альберт Капенгут, шматразовы чэмпіён Беларусі 1960–1970-х гг. (цяпер жыве ў ЗША; сёлета ў ліпені яму споўнілася 75). Высока цэніць спадчыну Ісака Баляслаўскага гулец экстра-класа, былы мінчанін Барыс Гельфанд, хоць ён і не паспеў узяць урокі непасрэдна ў вялікага папярэдніка. Дзяліўся Баляслаўскі ведамі і з аматарамі: напрыклад, у 1967 г. ён наведаў Калінкавічы, калі там праходзіла ўсесаюзнае першынство сярод сельскіх шахматыстаў, даў сеанс адначасовай гульні, распавёў пра супрацоўніцтва з чэмпіёнам свету Петрасянам.

У 1990-я гг. у Мінску ладзіліся міжнародныя турніры – мемарыялы Баляслаўскага, а сёлета Беларуская федэрацыя шахмат прысвяціла яго памяці чэмпіянат Беларусі сярод мужчын.

Icак Баляслаўскі не ўмеў жыць без шахмат, але захапляўся не толькі імі. Перад матчам-турнірам на званне абсалютнага чэмпіёна СССР (Ленінград, вясна 1941 г.) ён здаў на літаратурным факультэце Днепрапятроўскага ўніверсітэта ўсе прадметы, за выняткам латыні. На вырашальнае для сябе спаборніцтва майстар прывёз падручнік лацінскай мовы, каб прысвяціць ёй час, вольны ад партый – гэты факт быў нават адзначаны ў турнірным бюлетэні. У час вайны Баляслаўскі, нягледзячы на слабы зрок, скончыў Свярдлоўскі ўніверсітэт і стаў дыпламаваным філолагам. Ён добра арыентаваўся ў класічнай літаратуры, любіў цытаваць Грыбаедава, Крылова, Ільфа і Пятрова, ведаў на памяць мноства вершаў. У канцы 1930-х заўважаў у прыяцельскім атачэнні, што Гітлер і Сталін – “абое рабое”. Як і многія савецкія людзі, не будучы дысідэнтам, шукаў доступ да альтэрнатыўных крыніц інфармацыі – і ў апошнія гады жыцця рэгулярна слухаў заходнія “радыёгаласы”, якія тады глушыліся.

Дачка гросмайстра, вядомая музыказнаўца Таццяна Баляслаўская, казала мне ў 2012 г., што бацька быў збольшага задаволены пераездам у Мінск. Не ўсё было гладка ў працэсе адаптацыі майстроў, але ўвогуле прыбыццё “варагаў” станоўча паўплывала на мясцовых шахматыстаў, узняўшы сярэдні ўзровень. Ісак Баляслаўскі, Кіра Зварыкіна і іншыя перасяленцы разам з ураджэнцамі Беларусі развівалі тое, што завецца “беларускай шахматнай школай”.

Вольф РУБІНЧЫК.

(часопіс “Роднае слова”, № 9, 2019)

“Каралеўская пара” – Кіра Зварыкіна і Ісак Баляслаўскі. Сяброўскі шарж Е. Алачэўскага з варшаўскай газеты “Przegląd Sportowy”, перадрукаваны ў “Фізкультурніку Беларусі” 18 студзеня 1955 г. / «Королевская пара» – К. Зворыкина и И. Болеславский. Дружеский шарж Е. Алачевского из варшавской газеты, перепечатанный в «Физкультурнике Белоруссии» 18.01.1955

Перевод:

Шахматные «варяги» в Минске

После Великой Отечественной немного осталось в Беларуси сильных шахматистов. Оставшиеся стремились проявить себя: так, в начале 1946 г. появилась шахматно-шашечная секция в Гродно, был проведен чемпионат города, хотя во всём областном центре имелось лишь четыре комплекта шахмат. В том же году возродилась всебелорусская шахсекция: активными в ней были минский мастер Гавриил Вересов (председатель; см. о нём «Роднае слова», № 5, 2019), его брестский коллега Владимир Сайгин, витебский кандидат в мастера Исаак Айзенштадт, поэт Аркадий Кулешов и другие. В июне 1946 г. возобновился шахматный отдел в газете «Звязда» – его вёл Г. Вересов.

Но в конце 1940-х некоторые титулованные игроки – тот же И. Айзенштадт, а также первый чемпион послевоенного Минска Рафаил Горенштейн (1946 г.; наравне с Г. Вересовым), чемпион БССР 1948 г. гродненский мастер Ратмир Холмов – покинули республику. Между тем в Советском Союзе наблюдался шахматный бум на фоне успехов Михаила Ботвинника, который в мае 1948 г. первым среди советских шахматистов завоевал мировое первенство.

Сейчас уже непросто сказать, какие власти – спортивные или партийные – постановили укрепить шахматное сообщество… Скорее всего, партийные, задававшие тон в сталинское время. Тем более что Николай Патоличев, первый секретарь ЦК белорусской компартии в 1950–1956 гг., был любителем шахмат, о чём есть свидетельство в дневниках Ивана Шамякина («Патоличев и Крапива сели в кабинете играть в шахматы», упоминание относится к 1955 г.). В 1951–1953 гг. из Украины и России в Минск прибыло несколько мастеров – Борис Гольденов, Алексей Сокольский, супруги Алексей Суэтин и Кира Зворыкина – и один гроссмейстер, Исаак Болеславский.

Судьбы «варягов» сложились по-разному; здесь я коротко расскажу о двоих последних, Кире Зворыкиной (1919–2014) и И. Болеславском (1919–1977). Обоим в этом году могло бы исполниться 100 лет.

Экс-чемпионка Ленинграда Кира Алексеевна Зворыкина, обустроившись в Минске, продолжила расти в спортивном плане. Она дважды становилась чемпионкой СССР (1953, 1956), отлично выступила за советскую команду на первой женской шахматной олимпиаде в 1957 г. (1-е место и на своей доске, и в командном зачёте), а в конце концов добралась и до матча на первенство мира, который состоялся в декабре 1959 – январе 1960 гг. Увы, представительница БССР проиграла его более опытной россиянке Елизавете Быковой. Позже К. Зворыкина ссылалась на то, что не мела соответствующего тренера, а куратор Быковой в час матча работал «на грани фола». Всё же надо признать, что игра претендентки была далека от совершенства; видимо, минчанка просто переоценила свои силы.

После «матча жизни» спортивные результаты Зворыкиной начали снижаться, тем не менее еще около 20 лет она оставалась действующим бойцом «шахматной гвардии». В автобиографической книге, так и названной «В рядах шахматной гвардии» (вышла в Минске в 1984 г.), Кира Алексеевна не без иронии рассказала о своём пути в «большие шахматы», поделилась интересными наблюдениями за советскими и зарубежными шахматистками. Можно пожалеть разве что о том, что белорусским событиям в книге отведено немного места… А ведь авторка была чемпионкой Минска (1956) и трижды – чемпионкой БССР (1970, 1973, 1975), не раз выступала за Беларусь в командных соревнованиях. Здесь ей было присвоено звание международного арбитра (1976) и международного гроссмейстера среди женщин (1977).

С 1960-х гг. и почти до самого возвращения в Россию (1999) Кира Зворыкина судила многочисленные соревнования в Беларуси, прежде всего женские, нередко выступала в роли эксперта с оценками игры белорусских шахматисток. Многие помнят и её шахматный отдел в газете «Вечерний Минск», и телепередачи 1970–1980-х гг. на Белорусском телевидении с интересными конкурсами решения для школьников. Поэт и шахматный композитор Алесь Усеня (1958 г. р.), живший в деревне Пасека на Стародорожчине, в мемуарном произведении «Мой листопад…» поделился подростковыми впечатлениями: «Меня особенно привлекает то, что на экране показывает задания не кто-нибудь, а настоящая гроссмейстер Кира Зворыкина, которая когда-то боролась за звание чемпионки мира».

Уже в 1950-е гг. Кира Алексеевна для тренировки играла в мужских соревнованиях, даром что тогда «смешанные» турниры не были распространены, да и шахматисты нередко смеялись над шахматистками. В 1968-1970 гг. К. Зворыкина первой из женщин возглавляла федерацию шахмат Беларуси. С долей условности ее можно считать представительницей «шахматного феминизма».

Если Зворыкина была острой на язык и резкой в поступках (за что получила прозвище «Кира-секира»), то её наставник в белорусский период жизни, гроссмейстер Исаак Болеславский, запомнился современникам как человек с иным характером: мягкий, неразговорчивый, бесконфликтный… Приехав осенью 1951 г. из России, вчерашний претендент на шахматную корону сразу же включился в первенство Минска, где играли преимущественно перворазрядники. Позже он охотно играл в чемпионатах БССР и не всегда возражал, когда более слабые соперники предлагали ему ничью. Всё-таки в 1964 г. ему удалось стать единоличным чемпионом.

Со второй половины 1950-х гг. Болеславский отдавал предпочтение тренерской и литературной работе. Помогал двум чемпионам мира, Василию Смыслову и Тиграну Петросяну, и после нескольких лет бюрократической задержки получил звание «Заслуженный тренер СССР» (1964). Вдумчивые книги Болеславского – особенно ему удавались дебютные разработки – переводились на зарубежные языки и служат квалифицированным шахматистам поныне.

Среди самых известных воспитанников И. Болеславского – гроссмейстер Виктор Купрейчик (1949–2017), мастер Альберт Капенгут, многократный чемпион Беларуси 1960–1970-х гг. (сейчас живёт в США; в июле 2019 г. ему исполнилось 75). Высоко ценит наследие Исаака Болеславского игрок экстра-класса, бывший минчанин Борис Гельфанд, хоть он и не успел взять уроки непосредственно у великого предшественника. Делился Болеславский знаниями и с любителями: например, в 1967 г. он посетил Калинковичи, когда там проходило первенство СССР среди сельских шахматистов, дал сеанс одновременной игры, рассказал о сотрудничестве с чемпионом мира Петросяном.

В 1990-е гг. в Минске устраивались международные турниры – мемориалы Болеславского, а в этом году Белорусская федерация шахмат посвятила его памяти чемпионат Беларуси среди мужчин.

Исаак Болеславский не умел жить без шахмат, но увлекался не только ими. Перед матчем-турниром на звание абсолютного чемпиона СССР (Ленинград, весна 1941 г.) он сдал на литературном факультете Днепропетровского университета все предметы, за исключением латыни. На решающее для себя состязание мастер привёз учебник латинского языка, чтобы посвятить изучению латыни время, свободное от партий – этот факт был даже отмечен в турнирном бюллетене. Во время войны Болеславский, несмотря на слабое зрение, окончил Свердловский университет и стал дипломированным филологом. Он хорошо ориентировался в классической литературе, любил цитировать Грибоедова, Крылова, Ильфа и Петрова, знал на память множество стихов. В конце 1930-х замечал в приятельском окружении, что Гитлер и Сталин – «одно и то же». Как и многие советские люди, не будучи диссидентом, искал доступ к альтернативным источникам информации – и в последние годы жизни регулярно слушал западные «радиоголоса», которые тогда глушились.

Дочь гроссмейстера, известный музыковед Татьяна Болеславская, говорила мне в 2012 г., что отец был в целом доволен переездом в Минск. Не всё было гладко в процессе адаптации мастеров, но в общем прибытие «варягов» положительно повлияло на местных шахматистов, подняв средний уровень. Исаак Болеславский, Кира Зворыкина и иные переселенцы вместе с уроженцами Беларуси развивали то, что называется «белорусской шахматной школой».

Вольф РУБИНЧИК.

(журнал «Роднае слова», Минск, № 9, 2019)

Опубликовано 04.10.2019  12:44

М. Садовский. Где хорошо таланту?

От belisrael.info. Материал американского писателя, выходца из России, посвящённый Альберту Капенгуту, бывшему минчанину и многократному чемпиону Беларуси по шахматам, был написан в октябре 2001 г., но во многом сохранил актуальность. Как и очерк М. Садовского о Л. Верховском, в 2007 г. он увидел свет в малотиражном бюллетене «Альбино плюс». Перепечатываем к 75-летию А. З. Капенгута (4 июля 2019 года).

Михаил Садовский

ГДЕ ХОРОШО ТАЛАНТУ?

«Кому живётся весело, вольготно на Руси?»

Н. А. Некрасов

Жители бывшего СССР разъехались по миру и осели во многих странах. Разъехались в огромном количестве, по разным причинам, но, если укрупнить категории, – в поисках лучшей жизни. Для каждого в отдельности “лучшая” обозначает совершенно иное – не будем дифференцировать. Причина одна. Она справедлива и достойна. Речь совсем о другом. Речь о таланте.

Во-первых, талант – дар Божий. Согласимся. Тогда почему, сделав человеку такой подарок, Творец, как правило, обрекает его владельца на трудную, драматическую, чаще трагическую жизнь со многими несправедливыми жертвами и утратами.

Во-вторых, если принять во внимание первое, совершенно бессовестно провозглашать, что “талант – достояние народа”, “талант – гордость нации” и т. д., что делают сплошь и рядом и эксплуатируют талант, и приспосабливают к суетным политическим и неправедным делам…

В-третьих, и это уж последняя стадия цинизма: провозглашают, что “истинный талант всегда пробьётся”! Сколько истинных талантов, даже гениев, ушло из жизни неоценёнными и просто нищими…. Зато теперь на результатах их таланта спекулируют на всяких “сотби”, сгребая фантастические барыши.

Попробуем заглянуть в душу таланта, чтобы ответить на вопрос, который нас волнует.

Один умный, знаменитый человек доверительно говорил мне, ещё совсем юному, что по его мнению русская литература ХIХ века достигла высот благодаря тому, что выросла в пику существующему строю, крепостному праву. Возможно, он был прав, протест плодотворен, особенно если предлагает творческую замену, но тут огромная опасность: недалеко до революции. А мировая история доказала, что революция чревата кровью, горем и потерями…

Давайте возьмём пример из шахмат, которые по сути своей не протестуют, не уничтожают, а только создают, как всякое искусство. Вот представьте: талант живёт рядом с нами. Уже четвертый год в Америке. Зовут его Альберт Капенгут. Сразу назову главные его достижения: заслуженный тренер СССР по шахматам (На самом деле БССР, плюс в 1988 году получил от шахматной федерации СССР медаль Чигорина как “лучший тренер” – belisrael), международный мастер… а может быть, совсем не в этом дело?

В 1988 году Альберт Капенгут был признан лучшим тренером СССР по шахматам, но к этому вела длинная дорога…

Мальчик играл в шахматы, быстро и успешно поднимался по шахматной лестнице, и в 1960 году Судьба подарила ему незабываемую шахматную партию в сеансе одновременной игры, который давал молоденький чемпион мира Михаил Таль. Кандидат в мастера Алик Капенгут (совсем мальчишка ещё) сыграл с чемпионом мира вничью. Такие партии не забываются! Вскоре мальчику исполнилось 18, и он пошёл служить в Армию. Армия любила спортсменов, и личным приказом министра обороны маршала Р. Малиновского А. Капенгуту определяют место службы Прибалтийский военный округ “для создания творческих условий”. Судьба – дама своенравная, но уж если кого полюбит!.. В Латвии проводится в это время блицтурнир. Конечно, в нём принимает участие рижанин чемпион мира Михаил Таль, большой любитель и мастер “блица”, а в списках участников присутствует рядовой Альберт Капенгут. Разделить в турнире с чемпионом мира 1-2-е места – нешуточное достижение! Но по регламенту турнира положено выяснить, кто первый. Победителем становится Альберт Капенгут со счётом 2,5 на 1,5. Таль был на этот раз вторым. Но тут уж воистину время воспользоваться журналистским штампом: “Победила дружба”! Таль пригласил к себе домой молодого мастера, чтобы взять реванш, а там… разница в возрасте была небольшая, всего восемь лет, оба молодых человека не замечали её, погружённые в шахматную теорию, баталии за доской дома и в турнирах. В 1978 году Капенгут стал помощником и секундантом выдающегося гроссмейстера… Даже мне, человеку не посвящённому в тонкости и глубины шахматных секретов, ясно, что это было весьма плодотворное сотрудничество. Например, на межзональном турнире в родной Риге Михаил Таль обошёл всех своих соперников за семнадцать туров на целых два очка – результат выдающийся! В этом турнире гроссмейстер применил четыре новинки (за этим гигантская работа и мастерство А. Капенгута) и взял в этих четырёх партиях четыре очка!

Это один из эпизодов биографии Капенгута… Альберта Капенгута уже в качестве тренера. Но начинал-то он как “практический шахматист”. Что же проявило его тренерский талант?

Я не берусь судить. Мне претит дилетантская манера лёгкости суждений обо всём на свете… дилетанты погубили не одно доброе дело… кстати, и бывшую нашу родину…

Действительно, начало у мальчика, затем юноши Капенгута было блестящее: четыре раза он в составе сборной Союза становился чемпионом мира среди студентов, был в числе чемпионов Союза среди юношей… и тут уж не смогла помочь и госпожа Судьба…

Чем выше поднимался он по шахматной лестнице, тем изощрённее и наглее становились те, от кого зависела его шахматная и человеческая судьба. Не давали ездить за рубеж на турниры (вы не забыли ещё, соотечественники, как это делалось?), зажимали звания, сталкивали с теми, с кем надо было сотрудничать… подлость не каждому по душе, и не каждый идёт на компромиссы… не у каждого хватает характера, сил, веры преодолеть это, вытерпеть, не испачкаться во всей разведенной по стране грязи, не бояться выступить против или утонуть в этом маразме…

Альберт – не знаю, как правильнее и необиднее сказать – переквалифицировался. Он всё больше и больше становился тренером. Может быть, не отступи Капенгут, и стал бы не только чемпионом мира среди студентов, а поднялся бы значительно выше?.. Но тренерская работа давала Альберту средства, чтобы кормить семью…

Его личным тренером был выдающийся гроссмейстер Исаак Болеславский. В последние годы своей жизни Болеславский “работал” на Анатолия Карпова. Его пригласили сделать обзор состояния теории шахмат на то время. Вся страна тогда работала на Карпова, готовившегося к матчу на первенство мира с Бобби Фишером. Матч, как известно, не состоялся. Корону возложили на Карпова. Так совпало, что гроссмейстер Болеславский умер, а заместивший его в команде чемпиона гроссмейстер Семён Фурман, пригласил ученика Болеславского – Альберта Капенгута, выполнить необходимый обзор. Шла подготовка Карпова к новому матчу.

На такие высоты поднялся человек, где даже власти трудно с ним свести счёты. Раз сам чемпион мира приглашает его провести сложную, ответственную работу: не только обозреть и прокомментировать партии других выдающихся гроссмейстеров, но, главное, предложить свои практические разработки…

Альберт Капенгут блестяще доказал своё мастерство. Те, кто пользовался его творческими находками и в межзональных турнирах, и в турнирах претендентов на шахматную корону, и в крупных международных соревнованиях нередко ставили своих противников в трудное, подчас безвыходное положение и зарабатывали такие важные очки…

Вот взгляните, читатели, на далеко не полный список тех, кто обязан многим Альберту Капенгуту, причём это высший уровень шахматной борьбы!

В 1986 году Елена Ахмыловская пригласила Капенгута быть её секундантом в матче на первенство мира с Майей Чибурданидзе. Сейчас Елена тоже живёт в Соединённых Штатах, здесь же в чемпионате США принимает участие Ольга Сагальчик, которая до переезда в Америку в течение восьми лет была ученицей Альберта Капенгута. В Далласе живёт ученик шахматного маэстро Юрий Шульман, который под руководством своего учителя за восемь лет стал из кандидатов в мастера гроссмейстером и в 1995 году выиграл чемпионат Европы среди юниоров…

Однажды Альберту позвонил его друг, белорусский тренер Эдуард Зелькинд, который уезжал в эмиграцию, и просил взять его подопечную группу детей-шахматистов… ну, если не всех, то хоть одного обязательно…

Это было время перепутья для Альберта – он как раз закончил свою работу с Талем и, подумав, согласился. Шёл 1980 год. Мальчика звали Боря Гельфанд, 12-летний кандидат в мастера.

Так началась новая тренерская страница Альберта Капенгута.

Сегодня всему миру известен его ученик гроссмейстер Борис Гельфанд, живущий в Израиле. Вместе они одолели самые высокие пики шахматных гор, поднимались до побед в межзональных турнирах, матчах претендентов… вскоре после их встречи рядом с ними появился ещё один подросток, ставший учеником Альберта Капенгута. Его привёл к своему тренеру Борис, это был его друг-соперник Илья Смирин, сегодня тоже гроссмейстер высшего класса… и тоже, как и его друг, живущий в Израиле…

По разным городам они ездили вместе, во многих турнирах участвовали, и учитель никогда ни одному из них не отдавал предпочтения… но это не могло продолжаться вечно – очень трудно одновременно вести двух выдающихся и соперничающих спортсменов…

И вот результат: признание высшее – Лучший тренер СССР, 1988 год.

Как описать и передать титанический труд, вдохновение, необходимые для того, чтобы вывести одновременно двух кандидатов в мастера в гроссмейстеры за пять лет? В 1990 году после, того как Борис Гельфанд выиграл межзональный турнир в Маниле, где его тренером и секундантом был Альберт Капенгут, на 1-е января 1991 года Гельфанд стал третьим шахматистом в мире по рейтингу после Каспарова и Карпова. Кстати сказать, в первой пятёрке, превысившей 2700 очков, ещё Бобби Фишер, первым достигший этого рубежа, и Михаил Таль в те годы, когда его секундантом был Альберт Капенгут! Из первой пятёрки мира к тому времени двое достигли такого результата при непосредственной помощи Альберта Капенгута!

Шахматы – игра древняя, но не стареющая. Совершенствуются не только методы борьбы на доске, но и за кулисами. Трудная это жизнь – шахматного профессионала… и кроме всего прочего поток информации настолько велик, что сегодня роль такого человека, как Альберт Капенгут, вырастает неизмеримо. Мне хочется понять, чего же больше в успехах современного гроссмейстера – природного таланта или умелой титанической работы того, кто за его спиной. Альберт отвечает не задумываясь: “Выигрывает всегда подопечный, а проигрывает тренер!” Это действительно так! И по мнению Альберта, вряд ли возможно оценить количественно, чего же больше в любом достижении. Одно несомненно – путь к вершине намного легче, короче и безболезненнее, когда за твоими плечами такой тренер.

Сегодня в архиве Альберта, в компьютере, конечно, несколько миллионов партий, из них несколько сотен тысяч прокомментированных. Сколько напряжённых часов работы потрачено на их освоение… И шахматная библиотека маэстро уже исчисляется не количеством книг, а их весом – сотнями килограммов…

И всё это, слава Богу, приехало сюда, в Нью-Джерси, вместе с Капенгутом, потому что это и есть его жизнь, потому что маэстро, шахматный теоретик такого класса, автор многочисленных статей и книг принадлежит не нации, не стране – всему миру…

Как же распорядится своим богатством Альберт Капенгут? Может быть, откроет целую шахматную школу?.. Будет “печь” мастеров, гроссмейстеров?

Пару лет назад Альберт говорил мне, что ему бы лучше всего снова найти талантливых мальчиков или девочек, но не много, а много и не бывает. Талант ведь очень штучно производится природой! А вот такого талантливого, но уже не на нуле стоящего подростка, он бы с удовольствием вёл к вершинам мастерства. Работа с одним даёт больший КПД, и очень жаль растрачивать силы и время на шахматистов среднего уровня.

Но такая работа весьма дорого стоит. Кто же будет платить за это? В Америке нет государственной системы шахматного спорта, а сообразят ли богатые люди, что сегодня помочь Альберту Капенгуту и его ученикам достичь высочайших результатов – это завтра: многократно возместить свои затраты?!

Прошло два года. Что изменилось? Если по гамбургскому счёту – ничего!

Есть у Капенгута ученики, преподаёт он в шахматных классах, успешно выступил осенью 2001 г. (после десяти лет неучастия в турнирах) в чемпионате штата Нью-Джерси – стал чемпионом штата… да не такого это всё уровня… а как выйти на самый верх, где ему и положено быть, как достойно реализовать талант?

Это ведь проблема не одного Альберта – это подчас трагедия. Ужасная, несправедливая и тупиковая ситуация… я знаю здесь в Америке профессоров, врачей высшей квалификации, вынужденных уехать “оттуда” и равнодушно принятых “здесь”. В силу разных обстоятельств они не сдали необходимого экзамена и вынуждены… понятно, что произошло… А ведь экзаменующие по своему уровню несравнимы с ними, а ведь благословенная Америка потеряла истинные таланты! Не подающих надежды юношей, а уже закалённых в битвах творцов. Потеряли все мы! Теряем врачей, лингвистов, музыковедов, инженеров, педагогов… почему? Почему же высшая на сегодняшний день демократия мира так равнодушна к тем талантам, которые она же сама избавила от произвола власти, не дававшей свободно творить этому таланту?

Чем тут кичиться? Почему в Испании, например, не признавали диплом Московской консерватории, человека, (моего друга, поэтому точно знаю), который дирижировал Национальным Хором страны? Почему ведущий ленинградский хирург А., удостоенный всяческих титулов и званий на бывшей родине, здесь в силу невостребованности вынужден работать в морге госпиталя? Вопросы риторические, но очень болезненные…

Талант нельзя бросать на произвол судьбы, она слишком прихотлива, а утрата слишком дорога, талант сам не пробивается порой, а чахнет, талант – это талант! Он тянется туда, где ему будет хорошо!!! Разочарование губительно. Потеря – невозвратима.

Может быть, сейчас не время писать об этом, но страшные дни пройдут, а может быть, именно в эти страшные дни люди талантливые и востребованные принесли бы ту необходимую пользу обществу, которое страдает и в суете жизни или по недомыслию не обратило на них должного внимания!?

Не для сравнения, а в попытке обретения эталона прошу вас: перечтите письма Жуковского и Вяземского к Александру Сергеевичу Пушкину, как они понимали, кто рядом с ними, как берегли его и старались оградить от превратностей жизни и неверных шагов! А если вам это сложно, пожалуйста, воспользуйтесь одной приводимой ниже цитатой из записной книжки Петра Андреевича Вяземского.

“Для некоторых любить отечество – значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным и тому подобными и подобным. Для других любить отечество – значит любить и держаться Бенкендорфа, Чернышёва, Клейнмихеля и прочих и прочего. Будто тот не любит отечество, кто скорбит о худых мерах правительства, а любит его тот, кто потворствует мыслью, совестью и действием всем глупостям и противозаконностям людей, облечённых властью? Можно требовать повиновения, но нельзя требовать согласия.

У нас самые простые понятия, человеческие и гражданские, не вошли ещё в законную силу и в общее употребление. Всё это от невежества: наши государственные люди не злее и не порочнее, чем в других землях, но они необразованнее.”

Писано это в самом начале сороковых годов позапрошлого, ХIХ века!

Что ж тут добавить… Может быть, вы, уважаемые читатели знаете ответ на вопрос… поделитесь, пожалуйста. “Сия тайна велика есть”, и лишь совместно мы можем поумнеть и стать лучше.

*

Из “Шахматной еврейской энциклопедии”, 2016

 

     Роман Джинджихашвили и Капенгут                                       Михаил Таль и Капенгут

Борис Гельфанд и Капенгут

На Мемориале Сокольского, Минск, 1982. Фото из “Шахмат, шашек в БССР”

Опубликовано 02.07.2019  19:02

Обновлено 03.07.2019  13:44

Александр Кентлер. ВОЗВРАЩЕННОЕ ИМЯ: ЭММАНУИЛ ЛЕСМАН

24.01.2019

На вопрос, адресованный знатокам шахматной истории, кому из игроков дважды доводилось занимать вторые места в турнирах вслед за Михаилом Ботвинником, наиболее продвинутые наверняка вспомнят Владимира Алаторцева, порывшись в таблицах, дополнят список именами Александра Ильина-Женевского и Петра Романовского. Но есть еще одно, незаслуженно забытое имя: Эммануил Борисович Лесман.

 

 Э. Лесман, конец 1920-х годов

 «Руководство «шахматным движением» было передано советам физкультуры и профсоюзов. Во Дворце труда в январе 1925 года открылся хороший шахматный клуб. Тотчас же включился в турнир IIа и Iб категорий. Легко взял первое место и завоевал I категорию», –  пишет Ботвинник в «Аналитических и критических работах» (1923 – 1941).

Турнир категорий Iб и IIa, Ленинград 1925

13-летний Михаил Ботвинник действительно достаточно легко занял в турнире первое место, выиграв десять партий и проиграв лишь одну – Эммануилу Лесману, занявшему второе место.

Второй раз Ботвинник и Лесман встретились в турнире Союза металлистов в ноябре 1927 – феврале 1928 года. К тому времени 16-летний Ботвинник – уже мастер! – вновь занял первое место и снова опередил Лесмана, ставшего вторым.

К сожалению, таблицу турнира найти не удалось. Известны лишь итоговые результаты:

Ботвинник 10 (12), Э. Лесман 9, Жилин 8,5, Б. Юрьев 7,5, Пашковский 7, Тимофеев 6, Поляков 5,5, Россельс, Старченков – по 5, Молотков 4,5, И. Лесман 4, Воронцев 3,5, Ануфриев 2,5.

История умалчивает, как завершилась встреча Ботвинник – Э. Лесман. Известно лишь, что она состоялась в шестом туре и была отложена. Не исключено, что при доигрывании она завершилась вничью.

Таким образом, в двух партиях с тогда еще юным будущим чемпионом мира Эммануил Лесман набрал минимум одно, максимум полтора очка.

Конечно, одного этого достаточно, чтобы попасть в историю. Но среди шахматных достижений героя нашего повествования были и более серьезные успехи.

Если в энциклопедическом словаре «Шахматы» (1990 год) посмотреть статью «Первенства ВЦСПС – личные, всесоюзные соревнования с участием сильнейших шахматистов профсоюзов», то первая запись гласит:

1925, сентябрь, Москва. 1. Э. Лесман – 10 из 13, 2 – 3. П.Тесленко, М. Фрейдберг – по 8,5.

 1-е первенство ВЦСПС, Москва 1925

 Конечно, это соревнование, первоначально носившее название «Первый всесоюзный рабочий чемпионат», не было выдающимся по составу: в те далекие годы в нем собрались крепкие любители, отличившиеся в отборочных соревнованиях. Но уже во втором чемпионате ВЦСПС (Москва, март 1927 года) картина была совершенно другой:

 2-е первенство ВЦСПС, Москва 1927  

 Как видите, первые три места завоевали известные мастера и деятели шахматного движения. Отметим, что Э. Лесман не затерялся даже среди именитых (победил будущего гроссмейстера В. Рагозина, сыграл вничью с А. Ильиным-Женевским и Н. Зубаревым) и набрал в соревновании 50% очков.

В апреле – мае 1928 года в Москве был проведен I Всесоюзный турнир металлистов, в котором выступили 19 игроков. Первые три места заняли: Сергей Мудров 15,5, Федор Фогелевич (оба –  Москва) 15 и Эммануил Лесман 14,5, далее следовали А. Жилин (оба – Ленинград) и П.Лебедев (Москва) – по 14, Б. Юрьев и Б. Факторович (оба – Ленинград) – по 12,5.

Из других турниров, в которых выступал Эммануил Борисович, выделим ленинградский отборочный турнир I категории 1933 года. Он набрал 4 очка в восьми сыгранных партиях против сильнейших соперников по третьей группе (Е. Кузьминых, А. Толуш, С. Розенталь, Л. Шамаев, Г. Гольдберг и т. д.). Пожалуй, это был последний серьезный турнир, сыгранный Лесманом.

Наш герой оказался и среди первых посланцев советских шахмат за рубеж. В «Шахматном листке» № 6 за 1926 год сообщалось, что на Конгресс Германского рабочего союза в Йену едут от Ленинграда Э. Лесман и Дм. Семенов. В своих группах на Конгрессе оба заняли вторые места. Поездка прошла по маршруту Йена – Хемниц – Лейпциг – Дрезден – Берлин, в каждом из городов состоялись встречи с местными рабочими коллективами, а в Берлине сыграли и с советским полпредством (победили всех). На обратном пути успешно выступили в Риге, где обыграли и Рижский рабочий союз, и буржуазный клуб, за который выступили Матисон и Бетиньш. Кроме того, дали сеансы одновременной игры в Берлине.

 Э. Лесман (слева) дает сеанс в Берлине

В № 10 «Шахматного листка» на четырех страницах была опубликована обширная статья Э. Лесмана о поездке.

Состав делегации 1926 года

 Спустя год в № 5 того же журнала было опубликовано сообщение: «Шахматная комиссия ВЦСПС командирует в Берлин: Ильина-Женевского, Зубарева, Лесмана (металлисты), Левмана (ВЦСПС), Глазачева (Водник), Грязнова (Текстильщик), Семенова (химик), Рагозина (пищевик), Тесленко (железнодорожник), Фрейдберга (металлист)». В «Шахматном листке» № 9 опубликованы итоги поездки и, в частности, сообщалось, что в побочном турнире, вслед за В. Рагозиным и Р. Пиклером (Венгрия) третье-четвертое места разделили Э. Лесман и П. Тесленко. В командных соревнованиях Лесман набрал 3 из 4.

Словарь шахматиста, вышедший в 1929 году, посвятил Эммануилу Борисовичу несколько строк:

«Лесман Эман. Борис. – ленинградский шахматист I кат. Главный успех: I приз во всесоюзном рабочем чемпионате, организованном ВЦСПС в Москве (1925); участник конгресса Германского рабочего союза в Йене (1926); один из сильнейших шахматистов союза металлистов».

В «Спутнике шахматиста» 1931 года в списке шахматистов I Всесоюзной категории сообщается:

«Лесман Э.Б. Ленинград, 2-я Улица деревенской бедноты 19, кв. 21.»

До революции улица, на которой жил Эммануил Борисович, именовалась Малой дворянской, с 1918 года – 2-й улицей Деревенской бедноты, а в сентябре 1935 года получила современное название – стала Мичуринской.

Добавлю, что сегодня трудно понять, что первая категория по шахматам до середины тридцатых годов нередко соответствовала не только позже учрежденному (в 1938 году) разряду кандидата в мастера, но, в отдельных случаях, и мастерскому уровню игры.

* * *

Эммануил Борисович родился 24 октября 1900 года. Его родители «держали книжную лавку» сначала в Мелитополе, а с апреля 1901 года –  в Керчи. Он стал четвертым по счету ребенком после Самуила, Михаила и Виталии, к ним позже добавились Исаак, который тоже принимал участие в соревнованиях по шахматам, но в них не преуспел, и Элеонора. В начале двадцатых годов юное поколение переместилось в Ленинград к дяде – Абраму Моисеевичу Лесману (1864 – 1937), известному журналисту (секретарю редакции газеты «Новости») и переводчику, одиноко, после смерти жены,  жившему на углу Ждановской набережной и Малого проспекта и владевшего уже в советское время тремя комнатами на втором этаже.

Кроме Абрама Моисеевича, у Эммануила Борисовича были и другие известные родственники. Его двоюродный брат Моисей Семенович Лесман (1902 – 1985) – выдающийся библиофил, часть книжной коллекции которого украшает музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, другая – Пушкинский дом. По семейному преданию известный польский поэт Болеслав Станислав Лесьмян тоже связан с Лесманами родственными узами.

Эммануил Борисович окончил ленинградский Текстильный институт, позже работал на фабрике «Светоч» (Большая Пушкарская, 10), где познакомился с будущей супругой.

А. Н. Лесман, послевоенная фотография

Жена –  Антонина Николаевна Лесман (урожденная Данилова, дочь диакона) после окончания гимназии работала машинисткой-стенографисткой.

У Антонины и Эммануила, заключивших брак в 1928 году, родились две дочери – Ирина и Марина.

Ирина и Марина Лесман

 Дальше пришла война. Усилиями мужа, Антонина Николаевна с девочками успели эвакуироваться в село Заводоуспенское Тугулымского района Свердловской области, а Эммануил Борисович остался в блокадном Ленинграде.

 Открытка, посланная Э. Лесманом дочери Ирине

 «20 / XI. 41

Дорогие мои сибиряки! Недавно пришел с работы и хочу успеть написать вам, наконец, письмо. Вряд ли смогу закончить его сегодня. Верней всего пошлю его послезавтра утром.

Прежде всего, о себе. Как вы уже знаете из моих прошлых писем, я собирался уйти с фабрики. Все вышло лучше, чем я ожидал. 15/XI меня уволили по сокращению штатов, а 17/ XI я поступил на работу, на завод к Ю. Борисову. Еще 10/XI, когда мне стало известно о моем сокращении, я послал ему письмо. 15/XI он позвонил мне на фабрику, в тот же день вечером я был у него, и вот я уже три дня отработал на новом месте. Я доволен. Очень доволен. Правда, приходится много работать, с 8 утра до 8 вечера с часовым обеденным перерывом, или в ночь с 8 вечера до 8 утра. Отдых бывает еженедельно только во время ломки смен, каждая происходит через каждые шесть дней. Этот отдых составляет только 24 часа. Работаю я на револьверном станке и получаю зарплату как токарь 3-го разряда. С работой быстро осваиваюсь, работаю добросовестно, и не только не хуже, но даже лучше других, которые работают дольше меня. И, ей-богу, я чувствую себя, наконец, человеком, приносящем пользу родине, а не просиживающим брюки в ничегонеделании за канцелярским столом. Уже одно это чего-либо да стоит. Сейчас я получаю продукты по первой категории, а кроме того на заводе я на один и тот же талон карточки получаю вдвое больше, чем получал бы, работая кем угодно на фабрике. В общем, в смысле питания я также много получил и доволен. Это, конечно, тоже не много, но вполне терпимо. На заводе я могу иметь ежедневно тарелку супа, порцию каши и пару котлеток с гарниром. Все это меньше обычных размеров, к которым вы привыкли, но все же способно поддерживать силы. А дома у меня остается ежедневно хлеб, который я получаю по норме 250 грамм в день (служащий получает только 125 гр.), кроме того, на эту декаду я получу около 300 гр. сливочного масла (служащие – ничего), 200-250 гр. кокосового, 400-450 гр. сахару и конфет и немного чаю. Вот и всё. Кокосовое я перетапливаю хлопковым и мажу на хлеб. Выходит неплохо.

Уходя с фабрики, я получил двухнедельное выходное пособие по сокращению штатов, и смог послать вам 15 / XI молнией 500 руб., а 18 / XI тоже молнией еще 300 руб. Всего я послал вам уже 1580 руб. Получили ли вы эти деньги? Я давно уже не имею от вас весточки, в последний раз я получил, Тонечка, твою телеграмму от 21 / X (на фабрику пришла только 12 / XI). Получите ли вы это письмо и когда, может быть, к Новому году. Пишите мне теперь только на мой домашний адрес.

Дома все в порядке. Все живы, здоровы. На Пушкарской все худеют. Похудела и Сима. Хочу попытаться устроить их на постоянную работу в качестве работниц. Не знаю, удастся ли. Изю давно не видел. Сегодня вечером он заходил ко мне, но я еще работал. У Маруси также давно не был. Придется послать им письма. Жду ваших писем, как пряника. Побольше пишите о вашей жизни и о детях. Верю в лучшее будущее и живу с надеждой. Пишите! Крепко целую вас, дорогие мои, всегда с вами

Любящий вас Эммануил».

Позже к письму Э. Б. Лесман добавил приписку:

«Письмо отправилось только сегодня, 26 /XI. Пишите о себе. Тонечка, больше пиши о вашей жизни, о детях и еще раз о детях. Страшно скучаю без детей. Пиши о девочках наших, очень прошу, и о вашей жизни. Это меня поддерживает».

 Письмо послано в день последнего, рокового понижения хлебных норм.

Эммануил Борисович умер 13 февраля 1942-го, сестры жены похоронили его на Серафимовском кладбище. Вскоре после его смерти поступило сообщение от Ленинградской шахматной секции, что Э. Б. Лесман включен в списки шахматистов города на эвакуацию…

После войны Антонина Николаевна поднимала девочек одна. Старшая дочь Ирина окончила Инженерно-экономический институт – факультет машиностроения. Работала инженером-экономистом на предприятиях города. В апреле 2019 года отметит свое 90-летие. Младшей – Марине, видимо, генетически передался спортивный характер отца. Выпускница ЛЭТИ, она была капитаном женской сборной Ленинграда по баскетболу на 1-й Спартакиаде народов СССР в 1956 году. Команда финишировала третьей вслед за Москвой и Латвией и завоевала бронзовые медали. Мастер спорта Марина Лесман ушла из жизни в октябре 2009 года.

 

Антонина Николаевна и Эммануил Борисович с Ириной

 «Он и она были похожи на этой фотографии. Они и в жизни были похожи, и радовались этому: стройные, тонкокостные, с высокими скулами и темно-русыми волосами, оба светлоглазые. Даром что она была дочкой диакона, а он внуком раввина. Антонина и Эммануил…

Зимой сорок четвертого Антонина с дочерьми вернулась в город. Жить они стали у сестер: в их комнаты на Мичуринской въехал военный, а заводить тяжбу Антонина не хотела. Сестры отдали ей свидетельство о смерти Эммануила. В графе «причины» было написано: «Крупозное воспаление легких». Писать про дистрофию не разрешалось».

Небольшие фрагменты из трогательного рассказа петербургской писательницы Наталии Соколовской “Утро” приведены здесь не случайно. Она – дочь Ирины Эммануиловны, внучка Эммануила Борисовича Лесмана.

 Н. Е. Соколовская

 Родившаяся через двенадцать лет после блокады, Наталия Евгеньевна имеет к этой теме самое непосредственное отношение. Благодаря ее участию опубликованы дневники жителей блокадного Ленинграда, она соавтор сценариев фильмов, вышедших на петербургском канале 100ТВ и посвященных Ольге Берггольц и Борису Корнилову. Принимала участие в создании спектакля “Гекатомба. Блокадный дневник” в Театре на Литейном. Повесть Наталии Соколовской “Вид с Монблана” и рассказ “Тёзки” также посвящены блокаде.

 Послесловие

 Во время блокады погибли неоднократные чемпионы Ленинграда Александр Федорович Ильин-Женевский и Илья Леонтьевич Рабинович, выдающиеся проблемисты Алексей Алексеевич Троицкий и Леонид Иванович Куббель, блестящий организатор Самуил Осипович Вайнштейн, теоретик и мастер Всеволод Альфредович Раузер, историк шахмат Михаил Саулович Коган. Первые двое похоронены за пределами нашего города, Куббель и Раузер покоятся на Пискаревском мемориальном кладбище, места захоронений Вайнштейна, Когана и Троицкого неизвестны.

Кроме перечисленных выше знаменитостей, во время блокады погибли другие известные шахматисты. Их имена не должны подлежать забвению хотя бы потому, что они внесли весомый вклад в развитие шахмат в нашем городе.

Накануне 75-й годовщины окончательного снятия блокады Ленинграда Эммануил Борисович Лесман возвращается в списки лучших шахматистов довоенного Ленинграда.

Никто не забыт, ничто не забыто.

Автор благодарит за помощь в подготовке статьи Н. Е. Соколовскую и В. З. Файбисовича.

Фотографии из архива семьи Э. Б. Лесмана.

Оригинал

От редакции belisrael.info:
Рекомендуем прочесть и иные статьи с сайта e3e5.com, подготовленные к 75-летию окончательного снятия блокады ЛенинградаЧудесный мир А. М. Батуева,

 

Опубликовано 26.01.2019  19:44

М. Садовский. СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

От belisrael.info. У нижеследующего материала непростой путь. Он был прислан из Америки в Минск для столичного шахматного журнала в июле 2003 г., но по ряду причин появился не в журнале, а в лунинецком бюллетене «Альбино плюс» (спецвыпуск-ІІ, 2007 год). Поскольку малотиражный «Альбино плюс» мало кто видел, по случаю 80-летию со дня рождения Леонида Соломоновича – род. 26.12.1938 – мы решили перепечатать очерк 2001 года, написанный уважаемым американским писателем. Правда, кое-что в этом очерке устарело: так, в феврале 2017 г. Л. С. Верховский, к сожалению, ушёл из жизни.

* * *

Михаил Садовский

СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

Притяжение и отталкивание людей несомненно происходит по каким-то общим законам, но они пока не обнаружены, а потому за каждую встречу, приносящую нам радость, мы благодарим судьбу, Бога, приписываем это случайности… если же течение жизни позволяет нам не потерять в повседневной толкотне встреченного – должны мы благодарить его, наш избранный предмет, и отчасти себя…

Поэтому сразу же и хочу поблагодарить человека, о котором пишу, за то, что уже не одно десятилетие он «терпит» мою дружбу и неизменно служит мне примером во многом, а прежде всего, в верности таланту своему и преданности жизненному предназначению.

Леонид Верховский – шахматист. Довольно поздно он столкнулся с этой, хотел было написать игрой… нет… довольно поздно он выбрал для себя этот мир существования и ни разу не изменил ему, не вышел из него и, насколько мне известно, не пожалел о сделанном в 11 лет выборе.

Старший брат показал ему расположение фигур на доске и возможности их передвижения, а дальше обычная история: мальчик отправился в близлежащий районный Дом пионеров. Жили они на Таганке, на Калитниковской улице – печально знаменитое место. Сюда, неподалеку, в годы страшных сталинских репрессий по ночам привозили замученных в подвалах на Лубянке и сбрасывали в общие ямы!.. Простите меня, убиенные, даже писать это страшно…

Первым учителем Лёни был заслуженный тренер СССР Борис Давыдович Персиц, человек замечательный и бесконечно преданный своему увлечению… то ли по стечению обстоятельств, то ли потому, что к этому шахматисту стремились талантливые ученики, – компания подобралась сильная… оттуда вышло в шахматную элиту немало мастеров и самая именитая Алла Кушнир… Было с кем потягаться, померяться силами, и за два года новичок превратился в крепкого перворазрядника…

Увлечение шахматами перевесило всё остальное в мальчишеском мире. Всё. Дела в школе были запущены, шахматы вытеснили и другие увлечения и друзей… родители не знали, что делать… уж если мама затолкала шахматы сына в печку, ворча, – а фарбренен зол зей верн! – чтоб они сгорели!.. – и они сгорели на глазах у мальчишки… от такого запала страсть его вспыхнула ещё ярче…

Биография, не расцвеченная подробностями, превращается в расширенную анкету. Я в то время не был знаком с Верховским и не хочу писать с чужих слов. Упомяну только, что в семнадцать лет Леонид, ещё учась в школе, начал свою шахматную «трудовую деятельность». Ну, а как ещё не казённым языком сказать об этом! Он стал тренером районного совета общества «Труд». Так и возвращают назад эти названия, термины, обороты речи… не ностальгически, не образно, а примитивно-материалистично – машина времени. А говорят, что она ещё не изобретена – пользуйтесь…

В восемнадцать Леонид – кандидат в мастера, и… мне непонятно, почему он не стал играющим шахматистом, гроссмейстером, хотя я догадываюсь и получаю подтверждение…

Глаза. По наследству ли, или… слабое зрение не дало возможности юноше участвовать наравне с другими в шахматных турнирах… «а из-за зрения и бойцовских качеств у меня не хватало», – так резюмирует сам Леонид.

А дальше… когда Лёня поступил в свой первый институт – все радовались – и друзья, и, главное, домашние! Одумался, остепенился, – профессию приобретёт. Мы его поздравили: Историко-архивный институт высоко котировался. Располагался он, как и сейчас Гуманитарный университет, на Никольской улице (безобразно переименованной на время советской власти в улицу 25 Октября), а именно, локально, где существовала Греко-латинская академия, в которой учился Михайло Ломоносов. Центр Москвы. Красивая улица. Прекрасный институт – не уверен, что там преподавали такую же прекрасную историю – наверняка вывернутую наизнанку – годы-то какие!? Самое начало шестидесятых! Но… напротив входа в институт, прямо напротив – был вход в Шахматный клуб, известный всей Москве, и… пропало ученье… Конечно, Верховский посещал не лекции, а клуб, хотя очень увлекался историей, особенно шахмат, и надо сказать, преуспел в этом… мы сначала с ужасом, а потом с интересом наблюдали, как с лёгкостью Леонид сдавал вступительные экзамены в очередной ВУЗ, а потом с такой же лёгкостью бросал его, вернее, оставлял… принося в жертву шахматам, хотя сам, так громко это не именовал… Плехановский, юридический, педагогический…

– Лёнь, ну что ж ты так мечешься? Хоть несколько курсов закончи!

– А зачем?

– А поступаешь зачем? – домашние пилят…

– Лена (жена) хочет…

Семья Верховских. Родители, братья с женами, сестра, дочки Леонида. Конец 70-х – начало 80-х (фото с chess-news.ru )

По меркам советского времени не иметь высшего образования было вроде как стыдно! Особенно гуманитарию, да в Москве… а у него – прекрасная семья, два брата, сестра, отец художник… все при профессиях, все с образованием… учатся…

Мне на первых порах казалось, что я никогда бы так не смог – вообще-то говоря, он был первым «свободным художником», которого я узнал, жил «на вольных хлебах»… печатался в шахматной прессе, был демонстратором на всех крупных шахматных соревнованиях конца пятидесятых-шестидесятых годов, включая Всемирную шахматную олимпиаду (1956 года) и матчи на первенство мира Смыслов – Ботвинник, Ботвинник – Смыслов, Ботвинник – Таль, Таль – Ботвинник…

Его подъём совершался не так заметно для общественности, но он уже был судьёй всесоюзной категории и (одним из пяти) старших тренеров Вооружённых сил СССР, а потом в течение восемнадцати лет старшим тренером общества «Локомотив», а за это общество играли Лев Полугаевский, Борис Спасский, Борис Гулько, Николай Крогиус, Валентина Борисенко, Татьяна Чехова… началась перестройка, развалился Союз, и закончился клубный спорт страны…

В 1976 году во главе сборной команды «Локомотив» он поехал в Лондон на чемпионат мира одноклубников, В 1980 году такое же соревнование намечалось в Стокгольме, но… Верховского вызвали в отдел КГБ общества «Локомотив»…

Как же можно терпеть такое безобразие: cтарший тренер ходит в синагогу! Оправдываться вообще отвратительно и унизительно, тем более – перед кем! Но… рядом с единственной в Москве хоральной синагогой – стена в стену – стояло здание, в котором находилась редакция газеты «Советский спорт» и его шахматное приложение «64»… может быть, он там не случайно располагался, этот спорт, – очень удобно означенному ведомству следить за оставшимися в живых и всё ещё верящими своему, кажется, забывшему о них Б-гу евреями… Верховский печатал свои материалы в популярной шахматной газете и, конечно, проходил каждый раз мимо синагоги… Вас никогда не вызывали на работе в первый отдел или отдел кадров и не спрашивали, что вы делали в означенный день и час в синагоге, церкви, нет? Вы сберегли себе нервы, уважаемый читатель! Эти объяснения не из приятных, смею Вас заверить. Власти нужен не талант – а манкурт, робот, а не творец, пластилин, а не отлитая форма…

Он значительно раньше понял то, что для меня ещё было закрыто… вольный дух шахмат подвигал его к вольнодумству, к прозрению, к стремлению вырваться из этих когтей, и я немало удивлялся порой его высказываниям и аргументам в наших спорах… Он шёл, куда дальше впереди меня, ещё не отряхнувшегося от оболванивающих фраз, вбитых в память догм и лживых постулатов… Его увлечение историей шахмат, как бы непосредственное общение с талантливыми вольнодумцами прошлого, образовывало его вернее всяких институтских кафедр и методических ухищрений, его утверждение в разгар сусловского мракобесия, что «это ещё цветочки по сравнению с делами главного бандита Ленина», звучало для меня тогда кощунственно неубедительно…

Несомненно, способность творить зависит от степени внутренней свободы, и я благодарен моим друзьям и, в частности, Лёне Верховскому за долгие, трудные, нервные споры, за его терпение и доброту… Кстати сказать, это врождённые его качества, оказавшиеся совершенно необходимыми в тренерской работе… А он очень любит малышам открывать увлекательный мир шахмат, предлагать им свои шахматные идеи и радоваться вместе с ними их успехам…

Я помню его необычайную радость от знакомства с выдающимся из выдающихся Михаилом Талем. Случайное знакомство, частое общение в период его первого стремительного поистине сногсшибательного взлёта из неизвестных мастеров в чемпионы СССР (1957 года) и гроссмейстеры в течение одного турнира (!) перешло потом сразу же в самую тесную дружбу, как говорят в России – «не разлей вода». Достаточно сказать, что Верховский, так сказать, из шахматного интереса, познакомил с Талем свою ученицу, перворазрядницу, киноактрису Ларису Соболевскую, и … они прожили вместе семь лет!..

Это было не простое сотрудничество двух шахматистов Таля с Верховским – настоящая дружба. Настоящая. Со смертельными обидами, доверительнейшими беседами, спорами до хрипоты, совместными праздниками, совместным отдыхом, совместной работой…

Замечательная книга Леонида Верховского «Ничья!» (в 1972 году вышла в свет) для шахматистов – бестселлер. Она отредактирована Михаилом Талем и предваряет её предисловие Михаила Таля, а рукопись этого предисловия на пожелтевшей бумаге с выцветшей пастой шариковой ручки хранится у Лёни в отдельном конверте, как реликвия…

Реликвий было много. Он вывез в Нью-Йорк богатейшую шахматную библиотеку. Многие раритеты были известны миру всего в нескольких экземплярах… пожар в доме… огонь и вода… удалось спасти не всё…

Общение с выдающимся мыслителем, великолепным журналистом, остроумным человеком, конечно, изменило Леонида… Его пересказы бесед с Талем не раз заставляли нас не только весело хохотать, но и содрогаться от трагизма ситуаций жизни шахматного гения…

Книга Леонида Верховского «Карл Шлехтер» (в серии «Выдающиеся шахматисты мира») об австрийском шахматисте с предисловием гроссмейстера Льва Полугаевского показала талант автора в ещё более широком аспекте – исторического исследования… «Король ничьих» был мягким и добрым человеком, по мнению Верховского – это было его главным препятствием к шахматной вершине, но он неизменно пребывал на Олимпе… Вот эту историческую справедливость, вопреки наветам разных авторов, и восстанавливал Леонид…

Надо заметить, что он, Верховский, неаргументированно порядочный человек! Если можно перефразировать классика, чтобы выразиться образно, Леонид Верховский с детства, и это совершенно очевидно, был убеждён, что порядочность бывает только единственного – первого сорта, как позднее мы узнали осетрина – только первой свежести!

Он мог и может уступить в чём угодно, по мягкости характера и доброрасположенности к людям, если только это не касается столбовых, так сказать, вопросов, убеждений…

Общение с завравшейся cоветской властью становилось для него всё более тягостным. «Давиловка», которой подвергался Леонид, никак не согласовывалась с его настроениями, не могла ни переубедить его, ни сломать… Его таскали по всем инстанциям и грозили и пугали за то, что гроссмейстер Борис Спасский перебрался на жительство в Париж… он же был в команде «Локомотива», а Верховский – старший тренер… Жизнь со всех сторон становилась всё труднее и горче. Личная трагедия – смерть жены… прогрессирующее падение зрения… невозможность достойно зарабатывать соответственно своей квалификации… обвал рубля и оставшиеся неизданными из-за банкротства издательств шесть (!) заказных книг…

Последнюю точку в его биографии на родине поставила доблестная московская милиция. Он случайно оказался в районе телецентра Останкино, когда там проходила очередная демонстрация и стычка с властями. Его, полуслепого, ничего не понимающего что происходит, схватили, как злостного зачинателя (очевидно потому, что он никуда не бежал и не скрывался, да и не думал) – у нас на бывшей Родине в милиции все такие обходительные и деликатные!.. Его страшно избили, отчего зрение ещё понизилось, и объяснили, взглянув не в документы, а на физиономию, кто он есть, и где ему следовало бы жить!…

Он последовал их совету!

Л. Верховский на фото с chessmatenok.ru

Я в квартире шахматиста. Это ясно. Несколько шахматных досок с крупными (чтобы было лучше видно) фигурами, на экране компьютера шахматная позиция, на столе книги Верховского, выложенные по моей просьбе, – «Ничья», «Карл Шлехтер», «Цугцванг» 1989 года. Они тут не только на русском. Вот на итальянском, турецком, испанском… на стене работы отца маслом, портреты из гальки, фотографии, и говорим мы не только о прошлом – больше о сегодняшнем… Трудно найти учеников, чтобы подзаработать, трудно, дорого издаваться… а рукописи, как совершенно ясно, горят…

Лежит так и не реализованная в России написанная по заказу книга «Таланты-метеоры» о выдающихся шахматистах, чья жизнь была коротка и трагически оборвалась по тем или иным причинам… Американец Гарри Нельсон Пильсбери, венгры Рудольф Харузек и Дьюла Брейер, бельгиец Эдгар Колле, немец Клаус Юнге, мексиканец Карлос Торре…

Некоторые книги Л. Верховского

Он не старый человек и не ограничивает себя в перемещениях по планете… навещает дочку и внучку в окрестностях Рима, другую дочку и внука неподалёку от Больших озёр, а братьев и сестру в Калифорнии… он по крупицам собирает для этого деньги, нисколько не заботясь о своём быте и комфорте – главное, чтобы под рукой были шахматы… Память у него феноменальная, и они нужны ему не для игры – это он делает вслепую, а для того, чтобы поделиться своими знаниями и идеями с другими…

Леонид Соломонович, может быть, мы через интернет найдём спонсора или издателя твоих рукописей?!

Поэтому заявляем о них на сайте zavalenka.com – это не реклама. Я пригласил к себе в гости, на свой сайт, на свою завалинку дорогого друга Леонида Верховского и ещё всех тех, кто хочет поучиться у него играть в шахматы – приходите, тут стоит его бесплатная школа шахматной игры…

Чиновники тоже играют в шахматы, и богатые люди… Может быть, чтобы всем нам стать богаче, надо издать эти книги?

Как же не воспользоваться такой возможностью! Грех великий! Ведь он истинный рыцарь и поэт шахматного искусства…

Нельзя поэтов обижать –

Они, как дети, – беззащитны,

И принижать их нарочито,

Чтобы расплаты избежать.

На свете нет беды страшней,

Чем смерть невинная людская,

И этот грех не отпускает

Ни Божий суд, ни суд людей.

Поэт убитый – горький кол

Навек вколоченный в планету,

Все, все открыты рикошету

И сгинут тайно и легко.

Кто, чтоб себя отгородить,

Бездумно жертвует поэтов,

Забыв начальный из запретов,

Что без души нельзя прожить!..

Возможно, я слишком трагически смотрю на мир, но, очевидно, моя душа заслужила это право, и ей в Бруклине у Верховского так же больно от несправедливости, как было в Москве…

Нью-Джерси, пятница, 7 сентября 2001 года

Опубликовано 27.12.2018  18:48