Category Archives: About interesting and different from Israeli life

И. Войтовецкий об Э. Шульмане

Илья Войтовецкий

ЧЕЛОВЕК ИЗ ДОЛИНЫ СКОРБИ

Была пятница. В те ранние семидесятые пятница ещё была днём рабочим, правда, уже укороченным.

Зазвонил телефон. Это был Абрашка Цалаф, профессор Беэр-Шевского университета, учёный из Риги, работавший на кафедре высоких напряжений электрофака. (К сожалению, он умер совсем молодым, полным сил и замыслов…)

– У меня сидит специалист по проектированию железных дорог, – сказал Цалаф. – Поговори с ним, авось заинтересуешься.

У нас, тоже недавних репатриантов, была налажена система передачи прибывавших из СССР специалистов “с рук на руки”, пока кому-нибудь из нас не улыбалось счастье, и “новенький” начинал работать.

Через считанные минуты я вошёл в Абрашкин кабинет на электрофаке. Меня, кроме самого профессора, приветствовали двое: мужчина лет за пятьдесят и серьёзное юное создание (Дине было девятнадцать).

– Здравствуйте, – сказал я по-русски.

Абрашка кивнул и пожал протянутую руку, а отец и дочь (девушка была похожа на отца – статью, сухощавостью, внешней серьёзностью; позднее, познакомившись с Саррой, я увидел, что обе дочери, и Дина, и её старшая сестра Юдит, больше походят на мать) ответили:

– Шалом.

Отец прибавил:

– Шалом рав!

“Выё… – подумал я. – Бывает…” А сам спросил:

– Вы давно в Израиле?

– Йомаим, – ответил отец.*

– Ми-шилшом, – ответила дочь.**

“Выё… – опять подумал я, утверждаясь в первом впечатлении. – Оба!”

– Откуда?

– Ми-Новокузнецк.

* – Йомаим (иврит) – два дня.

** – Ми-шилшом (иврит) – с позавчера.

“Ещё как выё…!” – окончательно уверился я.

Беседа некоторое время протекала на двух языках: я, проживший в Израиле несколько лет, поработавший, повоевавший и худо-бедно обучившийся ивриту, обращался к гостям по-русски, а свеженькие репатрианты с двухдневным стажем отвечали на свободном, правда, несколько высокопарном, языке Святого писания. Например, отрицательную глагольную форму “я не…” они выражали не словосочетанием “ани ло…”, как было принято в разговорной речи, а правильным литературным оборотом “эйнэни…”, и это усиливало моё о них мнение: “выё…”. Но, вместе с тем, росло удивление: в то время, в ранних семидесятых, мне ещё не встречались люди, привезшие с собой из советского галута хотя бы мало-мальский запас ивритских слов и умение связать их в членораздельную фразу.

Не стану подробно расписывать течение нашей беседы; я продолжал обращаться к гостям по-русски – уже не из высокомерия, которое быстро улетучилось, а из-за скудости моих познаний – в сравнении с блестящим ивритом Абрашкиных гостей.

Я усадил Элиэзера и Дину в мою машину и уехал с ними к себе на железнодорожную станцию (я работал инженером Южного отделения дороги по СЦБ и связи). Рабочий день ещё не закончился, в Тель-Авиве я застал начальника проектного отдела Кальмана Слуцкого и передал телефонную трубку Элиэзеру:

– Он китаец, можете говорить с ним по-русски.

На мою реплику реакции не последовало, и беседа протекала на иврите.

Собеседники договорились: хотя штат полностью укомплектован и новые работники не требуются, всё же завтра новый репатриант подъедет в Тель-Авив в отдел проектирования, – подъедет просто так, для ознакомительной беседы, скорее, как говорится, для очистки совести; пусть примет при этом во внимание, что его возраст… незнание западных стандартов (а Израиль страна западная)… отсутствие опыта – не российского, не опыта вообще, а имеется в виду определённая конкретика…

О впечатлении, произведённом Шульманом в Тель-Авиве, я узнал от самого мэтра, от Кальмана Слуцкого. Он позвонил мне:

– Ну и калибр ты нам послал! ТАКОГО я не могу не принять, не хочу брать грех на душу. Такие на улице не валяются. Вот – написал письмо Генеральному, пусть ломает голову.

Я с облегчением вздохнул: ещё один нашёл работу, слава Богу.

(Удачи случались у меня и до того, и после, но они были, к сожалению, нечасты… Правда, в конце концов устраивались все, у нас бытовало поверье – в те благословенные времена правильное: кто хочет жить в Израиле, тот сумеет это осуществить, Израиль подобен зеркалу – какую рожу ему скорчишь, такую получишь в ответ. Формула оставалась справедливой долго, два десятилетия, до начала девяностых. А потом… потом и страна изменилась, стала совсем иной, на прежний Израиль не похожей, и алия пошла не та: не хуже, не лучше предыдущей, а – другая алия, “племя младое, незнакомое” ринулось из распадающейся империи в наши палестины. Мы пытались им помогать – по-старинке, ан не получилось – по-старинке-то. Мы растерялись – многие из нас, “ватиков”-старожилов.

Нашлись, правда, такие, кто приспособился: пооткрывали прибыльные “теплицы”, стали стричь из всевозможных Фондов, с различных ведомств ассигнования, субсидирования… – разбогатели. Всегда находятся ушлые ребятки, которым – палец в рот не клади: они безошибочно оказываются в нужном месте в точное время.)

Однако, этому нелирическому отступлению сейчас не время и тут не место. Тысячелетье у нас на дворе длится покуда ещё второе, век двадцатый, а год – одна тысяча девятьсот семьдесят… думаю, четвёртый.

Элиэзер начал работать в проектном отделе, Сарра, опытный врач, была принята в систему одной из больничных касс (опытные врачи экзамены в те времена не сдавали), девочки учились в университете: Юдит продолжила учёбу, начатую в Ленинграде – там её из ВУЗа вышибли после подачи заявления в ОВИР, а Дина поступила в Тель-Авиве на электрофак. Как мы учили в школе на уроках немецкого языка, “Ende gut, alles gut”.*

Оказалось, что это было совсем не Ende,** до Ende было ещё – далеко-далеко.

* Ende gut, alles gut. – (нем.) – Конец хорош, всё хорошо. (Конец – делу венец.)

Вот что произошло.

…В газетах появились статьи о том, что Главный раввин Армии Обороны Израиля встретился с новым репатриантом из “Сибирии”, на фотоснимках рядом с благообразным бородатым офицером с ермолкой на голове стоял Элиэзер Шульман.

Через некоторое время газеты поместили фотоснимки того же Элиэзера Шульмана рядом с Главным раввином Израиля и с сообщением о встрече и тёплой беседе.

Прошло ещё не так много времени, и на фотографиях Шульман стоял рядом с Президентом страны, а газеты расписывали… (!!!)

Я позвонил Шульманам.

– Завтра мы собираемся в Беэр-Шеву, – сказал Элиэзер, – там живут наши новокузнецкие друзья, может быть вы их знаете, Миша Беркович, врач, кандидат наук. Если хотите, созвонитесь с ними, встретимся. Запишите номер телефона.

Мы провели вместе чудный вечер. У меня появились в Беэр-Шеве новые друзья, Роза и Миша – трудно сказать, откуда: из Новокузнецка? из Черновиц? – обычная и вечная еврейская кочевая история, как у Шолом-Алейхема: “еду прямо, еду Ровно” – чтобы ввести в заблуждение противника, имя которому советская власть и её всеобъемлющая система тотального сыска…

Элиэзер Шульман родился в Бессарабии в 1923 году. Улица разговаривала по-румынски (как-никак – Румыния), по-немецки (рядом Черновцы, часть Австро-Венгерской империи), дома безраздельно господствовал идиш. А какая еврейская семья могла себе позволить не обучать детей лушн-койдешу?! Мальчику в тринадцать лет предстоит бар-мицва, девочке в двенадцать – бат-мицва, дети должны разговаривать по-древнееврейски, как же иначе, ведь – ба-шана абаа б’Ерушалаим!

(Соплеменники и сверстники бессарабских мальчиков и девочек в эти самые годы, пройдя, как сквозь строй, через пионерскую организацию, готовились к вступлению в комсомол, чтобы стать передовым резервом Партии большевиков. До сих пор – а мне уже минуло 68 и позади целая жизнь – до сих пор помню: “Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…” За что, Господи?!)

Советские дети, и еврейские в их числе, хором славили: “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!”, а юноша Элиэзер вступил в молодёжное сионистское движение “Бейтар”.

Но – с Востока пришло непрошенное “освобождение”. Шестнадцатилетний Элиэзер вошёл в подпольную группу “аф-аль-пи” (“вопреки всему”) и стал готовиться к нелегальной алие, которой помешали два события: началась Вторая мировая война и перед молодым человеком распахнулись сибирские просторы. Началась бессрочная ссылка.

Элиэзер сменил много профессий: был чернорабочим, кузнецом, трактористом – нужно было не только жить сегодня, завтра, послезавтра, нужно было выжить, выжить, во что бы то ни стало.

В посёлок по распределению мединститута прислали двух девушек, двух молодых врачей. Одну, высокую, статную, с лёгкой картавинкой и внимательными серыми глазами (как у С.Щипачёва: “Мне глаза твои забыть едва ли. / У евреек, кто-то мне сказал, / Может, только в древности бывали / Серые, как у тебя, глаза…”) заметил ссыльный поселенец. Почему она обратила на него внимание, почему выделила из толпы? – Судьба…

Одна из лагерных чиновниц, сожительница высокопоставленного офицера, по-доброму посоветовала:

– Оставь его, “мой” сказал, что его всё равно не сегодня-завтра добьют… если сам не окочурится.

Не оставила, не бросила. А в 1953-м умер Сталин.

Элиэзер закончил техникум, строил железные дороги, заведовал отделом генплана и транспорта в проектном институте в Новокузнецке – так и остался сибиряком.

Родились девочки, старшую назвали Юдит, младшую Дина. Элиэзер сказал жене:

– С девочками буду разговаривать только по-древнееврейски. Постарайся тоже.

Она старалась, заучивала странные слова.

Когда подошло время рассказывать девочкам сказки, отец решил: лучше, чем библейские сказания, литературы в мире не существует.

Взял тетрадь, ручку и сел за стол.

Печатным шрифтом, слово за словом, строчка за строчкой, справа налево он стал по памяти записывать древние тексты. Удивительно: он помнил всё!

Первым языком сибирячек Юдит и Дины был иврит, первыми сказками – легенды из еврейской истории, первыми героями стали Авраам, Исаак (нет, Ицхак, как в ТАНАХе) и Яаков, Моисей (Моше!) и Бар-Кохва, цари Саул (да нет, не Саул, а Шауль!), Давид и Шломо. Позднее девочки, по каллиграфическим записям отца, выучили “Шир hа-ширим” (“Песнь песней”) – лучшую поэтическую книгу всех времён.

На книжной полке, вместо поточной продукции социалистического реализма, высились стопки тетрадок, исписанных – от руки – древними еврейскими буковками.

Вот тогда-то и пришло к Элиэзеру озарение. Человек с техническим мышлением, привыкший к проектированию, знакомый с понятием “масштаб” и претворяющий в реальность начерченное на карте, обратил внимание на продолжительность жизни библейских персонажей. А что если промасштабировать описанные в Книге книг сроки, привести их к привычным нам величинам?

Элиэзер принялся с помощью графиков анализировать встречи, пересечения и взаимоотношения поколений, столкновение жизненных путей древних героев, заживших под карандашом исследователя нормальной человеческой жизнью. Карта времён сжалась, графики событий, приведённых к реальным размерностям, стали раскрывать одну тайну за другой.

 

Так, вместе с извлечением из памяти и изложением на бумаге древних легенд, родилось открытие.

Вот цитата:

“Элиэзер Шульман обучал Библии своих детей в тяжёлых, необычных условиях, когда они находились в далёкой сибирской ссылке. Он вычерчивал для своих детей годы и даты библейских событий в виде наглядных таблиц и графиков. В процессе изучения выяснилось, что таким путём можно найти объяснения важным явлениям, происшедшим в начале истории человечества и в начале истории еврейского народа. Элиэзер Шульман создал отличное и многостороннее справочное пособие для общедоступного и правильного восприятия начала нашего духовного и национального бытия.”

Под приведёнными словами стоит подпись: Профессор Хаим Гварьяу, Председатель Общества по исследованию Библии и Председатель Всемирного Библейского Общества.

А вот ещё цитата:

“Своими расчётами, при помощи комментариев и толкований наших учителей, да будет благословенна память о них, автор создал важный труд широкого охвата и больших размеров, так что каждый, кто изучает его, поражается величине вложенного в него труда, в особенности учитывая, что большая часть работы была сделана, когда автор находился во тьме сибирской ссылки.

Я благословляю Элиэзера Шульмана, чтобы он увидел плоды своего важного мероприятия и чтобы пришли ученики и исследователи и воспользовались его книгами для понимания порядка событий в истории нашего народа.”

Подпись: Авраам Каане Шапира, Главный раввин Израиля.

Признание пришло через десятилетия. А тогда, в Сибири, в мрачные годы советского режима, приходилось рассчитывать каждый шаг: ответственность не за себя одного, а за самых близких людей требовала мужества и осторожности.

Жизнь шла своим чередом. Рядом были разные люди: друзья-приятели, коллеги, недоброжелатели – явные и скрытые, как обычно бывает в жизни.

Некоторые евреи, с удивлением узнав, что Шульман владеет ивритом, стали просить: покажи, что это за язык, научи…

И показывал. И обучал. И, наверное, боялся.

Миша Беркович как раз из тех, кому Шульман преподавал иврит в Новокузнецке.

– Прошёл слух, что из западных областей евреи начали выезжать в Израиль. Лёня восстановил прежние связи с бессарабскими евреями и стал готовить нас к отъезду. Подавать документы в ОВИРы сибирских городов смысла никакого не было: поувольняли бы с работы, кое-кого упрятали бы за решётку, а остальным позатыкали бы рты. Лёня начал подыскивать варианты для обмена квартир. Меняли Новокузнецк на Черновцы – с доплатой, с переплатой, лишь бы уехать. А в Черновцах подавали на выезд. Там-то можно было и на лапу дать, система была уже отлажена. Шульман потратил на нашу “пересылку” несколько лет, переправил в Израиль всю группу. Сам, как настоящий капитан, покинул судно последним.

Вот такая история…

Правда, далеко ещё не вся.

Сибирское исследование Элиэзера Шульмана вышло в свет в издательстве Армии Обороны Израиля в 1981 году, за изданием последовало указание Главного армейского раввина: принять книгу в качестве учебного пособия по изучению ТАНАХа и еврейской истории во всех армейских учебных заведениях.

…Я держу в руках эту необычную, тёплую на ощупь книгу. Раскрываю её, перелистываю страницу за страницей. Мелкий разборчивый почерк – рука самого автора, так в древности летописцы записывали свои послания потомкам (издание-то – факсимильное!). Графики, диаграммы – пока чёрно-белые. Следующее издание, тоже армейское, будет в цвете, и выйдет оно не только на иврите, но и в переводах – на английский, французский, испанский, русский…

“Каждый, кто увидит, будет удивлён и поражён колоссальной работой, проделанной при создании этой книги, тем более, что работа над ней была начата в долине скорби в глубине страшной Сибири.

Да будет благословлён за труд и большую работу, и да придут ученики и напьются из чистых вод, чтобы с лёгкостью понять и познать порядок событий.”

Мордехай Элияу, Ришон ле-Цион, Главный раввин Израиля.

Через пять лет после выхода второго издания “Последовательности событий в Библии” издательство Армии Обороны Израиля выпустило ещё одну книгу Элиэзера Шульмана – исследование “Иудейской войны” Иосифа Флавия – на основании исторических фактов и глубокого их анализа. В своём исследовании сибирский узник ведёт непримиримый аргументированный спор с древним историком-вероотступником, обвиняя его в намеренной фальсификации фактов в угоду власть предержащим, как это бывало с вероотступниками во все предыдущие и – особенно! – последующие времена.

 

Элиэзер Шульман продолжал работать в проектном отделе израильской железной дороги. Раз в неделю он приезжал в Беэр-Шеву, просил меня отвезти его в пустыню. Я заранее подгонял собственные планы таким образом, чтобы в назначенный Шульманом день провести профилактические работы на какой-нибудь негевской станции, а таких в моём южном округе было несколько: в Димоне, Мамшите, Ороне, около мошава Неватим.

Шульман приезжал накануне вечером, мы допоздна засиживались в кухне, опустошали бутылку водки, мой гость – сибирская косточка, умел и любил за компанию выпить, но никогда не напивался. Он был интересным собеседником, много знал, многим интересовался, острил ненавязчиво и со вкусом, никогда не перебарщивал и над собственными остротами не смеялся, был серьёзен, а шуткам собеседника тихо и искренне улыбался.

Выезжали мы до рассвета, затемно. К месту назначения приезжали с зарёй. Элиэзер брал термос с холодной водой, сумку для проб и уходил в пустыню. Поступь его была основательной, упругой, шёл он не торопясь – походкой бывалого землепроходца, сквозь толстые линзы очков щурился на солнце, иногда приставлял ко лбу ладошку козырьком, солнечных очков не любил, не носил.

Я занимался на станции своими делами: проверял аккумуляторы, доливал привезённую с собой дистиллированную воду, замерял параметры приёмо-передатчиков, добавлял охлаждающую жидкость в радиаторы ламп-усилителей мощности, чистил волноводы, антенны…

Часа в два Шульман возвращался из пустыни. В сумке он приносил камни, в полиэтиленовых мешочках лежали пробы песка, глины, почвы.

– У вас нет знакомого химика-аналитика, кто мог бы делать анализы за небольшую оплату? – спросил как-то Шульман. – Лучше бы бесплатно, за хорошее отношение. Мне приходится платить из собственного кармана, а он не бездонный…

Такого специалиста в моём загашнике не было.

Вопрос Шульмана показался мне странным: почему он должен искать лаборанта на стороне и платить свои деньги?

– А! – махнул рукой Элиэзер. – Не хочу от НИХ одолжений.

Я не стал допытываться, от кого от НИХ, не люблю лезть человеку в душу с лишними расспросами. Тогда я ещё не знал, что дни на поездки Шульман берёт в счёт своего очередного отпуска…

Поездки повторялись с большим или меньшим постоянством в течение нескольких лет – и в июльскую-августовскую жару, и в декабрьские-январские-февральские дожди и холода.

С годами, однако, визиты Шульмана в Негев стали нерегулярными и редкими, от случая к случаю. Несколько месяцев Элиэзер не приезжал вовсе.

А потом разразился скандал.

– Что-то там с твоим Шульманом не в порядке, – сказал мне Шмуэль. – Большой тарарам – на уровне Генерального директора, весь проектный отдел стоит на ушах (“кол махлэкэт hа-тихнун омэдэт аль hа-ознаим”).

Я позвонил Шульману.

– Банда бездарей и бездельников! – взорвалась мне в ухо телефонная трубка. – Что они понимают в проектировании! Стряпают чертежи, похожие один на другой, а что потом будет с полотном, с линией, никто не хочет думать!

– Элиэзер, успокойтесь, расскажите, что произошло.

– Банда бездельников и бездарей! – повёл он с начала своё повествование. – Что они понимают в проектировании!..

– Да успокойтесь вы, в самом-то деле! Расскажите лучше, что случилось.

А случилось вот что.

Целый отдел разрабатывал проект прокладки железнодорожной линии от нынешней конечной станции Цэфа (Гадюка) в центре Негевской пустыни до самого южного порта страны, до курортного Эйлата.

Средства на строительство выделила вроде бы Канада.

Почему Канада?

А вот почему.

У этих зажравшихся заокеанских буржуёв, оказывается, чересчур много лишних денег, и они, то есть эти зажравшиеся заокеанские буржуи, уже много лет ежегодно ассигнуют какие-то невероятно крупные суммы для помощи странам третьего мира (беспредельный разгул гуманизма!). Там, в той стране третьего мира, куда поступают суммы, деньги прямиком попадают во вместительный бумажник единоличного правителя, там и задерживаются.

Обсудив создавшуюся ситьюэйшн-ситуасьён, правительство Канады решило прекратить бессмысленное подкармливание полудиких толстосумов, облачённых беспредельной властью. Вместо этого, – решили щедрые канадские кредиторы, – мы осуществим в нуждающейся стране какой-нибудь жизненно важный проект.

В качестве нуждающейся страны третьего мира щедрые канадские кредиторы избрали Израиль, а жизненно важным проектом должна была стать железнодорожная ветка, соединяющая вытянутую с севера на юг страну с Эйлатом: там и роскошные международные гостиницы, и крупный торговый порт, и… Словом, заокеанские деньги готовы были оплодотворить израильскую экономику. Нужен был проект.

– ОНИ такое напроектировали! – возмущался Элиэзер. – Опыта никакого, а самомнение из всех дыр так и прёт. Я ИМ говорю: вся ваша дорога после первого же дождя сползёт в вади. Разве так полотно прокладывают? Дожди в Негеве редкие, но бурные, борта речных русел оползневые, я вон сколько набрал проб и сделал анализов, а ОНИ – тяп-ляп, и проект готов. Ну, я и стал собственный проект варганить. ОНИ за свой проект получили сверхурочные, премиальные и назначили обсуждение под председательством Генерального. Сидит он во главе стола, слушает, а ОНИ докладывают, мозги ему засирают. Отговорила роща золотая, Генеральный поблагодарил, тут я встал, “слиха, – говорю, – прошу слова.” Он милостиво кивнул: “Говори.” Сказал я всё, что об ИХ проекте думаю и – бац! – на стол перед ним выложил мой проект: исследования почв, анализы, чертежи, пояснительная записка. Общий шок! Паралич! Коллективный! Генеральный смотрит, не знает, что сказать, он ведь в проектировании ни уха, ни рыла… Я своё сделал, теперь пусть он решает.

В конце концов Генеральный директор принял соломоново решение: отправил оба проекта – и выполненный коллективом, и детище Элиэзера Шульмана – на отзыв в проектный институт, обладающий большим опытом, кажется, в канадский. Отзыв недвусмысленно гласил: официальный проект порочен, к исполнению следует принять работу Элиэзера Шульмана.

– Когда ты это всё успел сделать? – спросил Элиэзера смирившийся с позором начальник отдела.

– Задерживался после работы, чертил, делал расчёты – ночами…

– Почему же ты не записывал сверхурочные? – начальник был искренним и доброжелательным.

Шульман взорвался:

– Крохоборы! Разбойники! Вот что вас всех интересует: сверхурочные! Вместо того чтобы страну строить!..

Думаю, что не один раз думал Кальман Слуцкий, глядя на этого сибирского каторжанина: “Почему ты не остался там, в своём дальнем медвежьем краю?” Очень уж допекал его Шульман.

В восемьдесят восьмом году Элиэзеру Шульману исполнилось шестьдесят пять лет – пенсионный возраст. Юбиляру устроили пышные проводы, наговорили хороших слов, пожеланий доброго здоровья и долгих лет жизни. Дочери были замужем, росли внуки, чего ещё человеку нужно.

К новоявленному пенсионеру обратился Генеральный директор израильской железной дороги. Он не высказывал, подобно своим подчинённым, пожеланий Шульману спокойной безмятежной старости, нет. Он обратился к виновнику торжества с неожиданным вопросом: согласен ли тот остаться в штате управления в качестве… советника Генерального директора по техническим вопросам. Наступила напряжённая тишина.

Шульман помедлил, взглянул в глаза Генеральному и ответил:

– Да, согласен… на добровольной основе. Пенсии мне на жизнь хватит.

– Не могу, – сказал Генеральный директор. – На железной дороге очень высокие требования по технике безопасности, я не могу позволить постороннему человеку, не числящемуся в штате, крутиться без страховки по территории. А страховку общественнику оформить я тоже не смогу, не имею права. Придётся зачислить тебя в штат, назначить содержание и оформить страховку, иного решения я не вижу.

После недолгого торга решили: Элиэзер Шульман будет зачислен на должность советника Генерального директора с месячным окладом в… один шекель.

Шульману выделили кабинет, в который он приходил по утрам, к восьми часам, и проводил время до конца рабочего дня. Иногда он выезжал на другие станции, приезжал и в Беэр-Шеву.

– Чем вы занимаетесь, Элиэзер? – спрашивал я.

– Работаю, – улыбался Шульман. – Перед Генеральным директором ежедневно встаёт уйма технических вопросов. Это означает, что вопросы встают не только перед ним, но и передо мной. От того, как я их решу, зависит позиция Генерального директора.

– Вам интересно?

Он ничего не ответил, лишь взглянул на меня сквозь линзы очков.

– В Сибири я спроектировал и построил тысячи километров пути. По моим путям ходят поезда – чужие поезда с чужими людьми ходят по чужой стране. А тут, у себя дома… хотя бы один километр…

Об Эйлатском проекте мы не говорили, его судьба осталась непроходящей болью Элиэзера Шульмана.

Когда советнику Генерального директора исполнилось семьдесят лет, его торжественно, уже окончательно, проводили на заслуженный отдых. Опять накрыли стол, опять говорили речи, желали здоровья и долгих лет жизни. Шульману в последний раз вручили расчётный лист на сумму в один шекель и увольнительное письмо с благодарностью за проделанную работу, подписанное Генеральным директором израильской железной дороги.

Престарелый пенсионер вышел на улицу. Слегка кружилась голова. Вокруг шумел большой город. Шульман сделал шаг вперёд – с тротуара на проезжую часть улицы. Заскрипели тормоза… удар…

Рентген показал перелом обеих ног. Страховка уже не действовала, она закончилась за несколько минут до дорожно-транспортного происшествия.

Умерла Сарра. Этот удар доканал Шульмана больше, чем удар автобуса, переломавший ноги. Сломалась жизнь.

На нервной почве пропал голос, Шульман мог только шептать. Стало трудно общаться по телефону, о приезде в Беэр-Шеву не могло быть и речи.

Всё же изредка, когда прорезался негромкий хрип, когда казалось, что можно издать членораздельный звук, Шульман звонил мне и произносил несколько слов.

Потом долго не звонил.

Потом позвонил я:

– Здравствуйте, Элиэзер.

Мне ответил чужой незнакомый голос:

– Вы ошиблись номером.

На противоположном конце линии положили трубку.

Больше я об Элиэзере Шульмане не знаю ничего.

Я не держал в руках проект железнодорожной линии на Эйлат, выполненный Элиэзером Шульманом, не знаю, что из грёз автора вошло в чертежи и пояснительную записку, а что осталось за строгими рамками проекта.

Бродя по Негевской пустыне, исследуя её рельеф, грунты, изучая погодные условия, делая расчеты, Шульман мечтал.

– Вы не представляете, сколько осадков выпадает за зимний период в Негеве, – удивлённо говорил мне Элиэзер. – Если их собрать вместе, получится небольшое море. Они и собираются вместе, стекаются небольшими струйками, речушками, вливаются в одно большое вади, наполняют его и стремительным потоком сбегают в Красное море, пополняют мировой океан. Если этот поток перегородить, построить запруду, получится водохранилище. По моему замыслу трасса пойдёт не вдоль вади, а по пустыне. Она пересечёт русло в трёх местах. Вместо строительства мостов через вади я хочу предложить плотину или даже плотины – две или три, это надо посчитать. На берегу образовавшегося водохранилища можно создать поселения, пусть люди занимаются сельским хозяйством и обслуживают железную дорогу. Солнце, вода, зелень, быстрый недорогой транспорт… Вы представляете?

Проект Элиэзера Шульмана был принят к исполнению.

Не случилось главного – исполнения.

Трасса должна была проходить через земельные участки, принадлежащие химическому комбинату Мёртвого моря. Да и основным назначением трассы было обслуживание комбината, транспортировка его продукции к портам Эйлата, Ашдода и Хайфы. Попутно, конечно, осуществлялись бы и другие, грузовые и пассажирские, перевозки, но главным клиентом оставался комбинат.

На прокладку трассы через владения промышленного гиганта требовалось согласие землевладельца.

Генеральный директор комбината Арье Шахар заупрямился: не хочу, чтобы доставка продукции моего комбината зависела не от меня, а от чужого дяди. Забастуют путейцы, машинисты, стрелочники, и вся продукция ляжет мёртвым грузом на складах. От этой железной дороги мне – одни убытки. Такая дорога мне не нужна.

В словах Шахара был, конечно, определённый резон. Выход он предлагал такой: передать владение железной дорогой комбинату, все её заботы, головные боли, неурядицы, которые постоянно возникают на государственном предприятии, Шахар готов был взять себе и, конечно, решить их – с пользой и для экономики страны, и для рабочих.

Правительство в то время не готово было отказаться от такого лакомого куска. На этом переговоры прекратились.

Канадцы махнули на евреев рукой и переадресовали деньги в другую страну, ведь – чтобы отказаться строить “на халяву”, дураков в мире, даже в третьем, отыщется немного.

Так до сих пор нет у нас железной дороги на Эйлат. Зато есть здравствующие и процветающие чиновники, решающие судьбу страны и судьбы каждого из нас – чиновники властные, самовлюблённые, неистребимые. Они одинаково отвратительны – и в нашей прошлой, и в нынешней нашей жизни. А теперь появились чиновники – от министров и депутатов до мелких клерков – и среди выходцев из той самой страны, из которой приехали когда-то мы, каждый в своё время.

Я не знаю, сохранился ли в каких-нибудь архивах проект, выполненный Элиэзером Шульманом. Знаю, что после него остались книги, написанные мелким разборчивым почерком, большая часть этого кропотливого труда выполнялась в сибирской ссылке. Остались люди, которых он обучал в Новокузнецке ивриту, которым помогал жильё во глубине сибирских руд обменивать на жилплощадь в Черновцах; этих людей он затем переправил на Землю Обетованную. У них уже выросли дети и подрастают внуки.

Эпилог

Четверг 16 июня 2005 года, приблизительно половина третьего пополудни. Я только что пришёл домой. Телефонный звонок. Поднимаю трубку.

– Могу я говорить с Ильёй Войтовецким?

Голос довольно мрачный.

– Говорите.

– Это вы?

– Да, это я.

– Меня зовут Лев Зарецкий.

– Вы не родственник Володи Зарецкого?

(Москвич Володя Зарецкий, доктор химии, в 70-71 годах один из немногих в Москве, кто свободно владел ивритом и поддерживал постоянную телефонную связь с Израилем. После репатриации много лет работал в институте им. Х.Вейцмана в Реховоте.)

– У меня нет родственников в Израиле… Я знаком с Шульманом.

– Здорово!.. А… как вы узнали, что я имею отношение к Шульману?

– Как “как”? Сегодня в “Вестях”! Как вы смели?!

– Что?

– Как вы смели писать о Шульмане в прошедшем времени?! Кто дал вам право?!

– А… Бэ… Мэ…

– Кто дал вам право писать в прошедшем времени о живом человеке?!

– Элиэзер Шульман жив?!

– Я только что разговаривал с ним по телефону!

– Лёва, дорогой, вы мне подарили счастливый день. Элиэзер Шульман жив, подумать только! Во-первых, это само по себе здорово. Во-вторых, у евреев считается, что если живого человека по ошибке считают умершим, это верный признак, что будет жить долго. Диктуйте мне номер телефона, я сейчас же ему позвоню.

Тут же я набрал номер. Элиэзер ещё ничего не знал о публикации.

– Вы будете долго-долго жить, – пообещал я ему.

– Не очень надейтесь на это и приезжайте скорее в гости, пока не поздно, – говорит абсолютно живой Шульман.

– Я заканчиваю одиннадцатую книгу, – слышу я его голос. – Десять книг уже вышли. Приезжайте, я вам их подарю.

– Непременно, в самое ближайшее время.

P.S.

В ближайшее время не получилось: было много работы, потом долго и тяжело болела дочь…

Позвонил Миша Беркович:

– Умер Шульман.

Вот и всё.

Из Fb-страницы Ильи Войтовецкого (19.12.1936 – 03.09.2015), открытой его вдовой, поэтессой и прозаиком  Викторией Орти, где она будет выкладывать материалы Ильи.

Опубликовано 17.10.2019  15:38

“Tashlikh” ( Hurl ) in the Yarkon park in Tel Aviv/ תשליך בפארק הירקון בתל אביב

 

On the first day of the celebration of the New Jewish Year of 5780 (Rosh Hashanah) near the Yarkon River in the Yarkon Park (aka Ganei Yehoshua Park) in Tel Aviv, many believers gathered to participate in the traditional “Tashlikh” ceremony (“hurl”).

The name of the ceremony is a quote from the book of the prophet Micah: “you will tread our sins underfoot and hurl all our iniquities into the depths of the sea.” (7:19). It is usually held near the sea or river on the slope of the first day of the New Year.

The resting and praying people are not disturbing each other. Pictures by the editor of belisrael.info Aaron Shustin (30/09/2019 17:32 – 18:13)

__________________________________________________________________________________________________

ביום הראשון לחגיגת ראש השנה של שנת תש”ף בסמוך לנהר הירקון שבפארק הירקון (הידוע גם כפארק גני יהושע) בתל אביב, התאספו מאמינים רבים בכדי להשתתף בטקס התפילה המסורתי “תשליך”. 

שם הטקס הוא ציטוט מספרו של הנביא מיכה: “את כל חטאתם של ישראל תשליך למצולות הים ” (7:19). לרוב הטקס נערך בסמוך לים או לנהר ביום הראשון של השנה החדשה.

הנופשים והמתפללים לא מפריעים זה לזה.

התמונות באדיבות עורך האתר  belisrael.info  אהרון שוסטין

  (30/09/2019 17:32 – 18:13)

___________________________________________________________________________________________________

В первый день празднования Нового еврейского 5780 года (Рош а-Шана) возле реки Яркон в парке Яркон (он же парк “Ганей Иегошуа”)  в Тель-Авиве собрались много верующих людей для участия в традиционной церемонии “Ташлих” (“Ты выбросишь”).

Название церемонии – цитата из книги пророка Михи: “И Ты выбросишь в пучину морскую все грехи наши” (7:19). Проводится она обычно возле моря или реки на склоне первого дня Нового года.

Отдыхающие и молящиеся не мешают друг другу. Снимки редактора сайта belisrael.info  Арон Шустин (30.09.2019  17:32 – 18:13)

Published on 10.01.2019 21: 09

פורסם בתאריך 01.10.2019 21:09

Опубликовано 01.10.2019  21:09

Гутарка з Паўлам Касцюкевічам (2)

(канцоўка; пачатак тут)

– У Мінску праз тваё грамадзянства бываюць турботы?

– Пакуль што не было, але… Калі ў гасцініцах іншых гарадоў дастаеш ізраільскі пашпарт, то адразу нахлынае. Думаеш, што трэба неяк не так сябе паводзіць, трэба качаць правы, патрабаваць сабе найлепшы нумар 🙂

– Не абеларусіўся ты як след – відаць, мала вышыванак знасіў… А тутэйшай палітыкай цікавішся?

– Тут ёсць адзін палітык – палітыкі няма.

– Ну, можа, за апошнія 10 гадоў нейкае новае пакаленне падрасло?

– Я вось думаў нядаўна пра мясцовую моладзь – яна апалітычная зусім.

Катэгарычны ты… Не бярэм далёкі 2010 год, але ў 2017 г. на «недармаедскія пратэсты» шмат моладзі выходзіла, сам бачыў.

– Мабыць, набліжаецца старасць. Здаецца, раней усё было больш яскрава, усе выходзілі 🙂

– Табе ж толькі 40 гадоў споўнілася. Якога чысла, дарэчы?

– 24 траўня, у дзень нараджэння кірыліцы. Востра адчуваю гэтую дату – так, паводле яўрэйскіх традыцый, яшчэ далёка да паловы жыццёвага тэрміну, але мы жывем не ў эпоху прарокаў, арыентуемся на рэальнае жыццё. У 40 год трэба ўжо неяк інакш ставіць ступак, каб на спуск ісці. Іншае адчуванне жыцця – «няма таго, што раньш было».

– Па-мойму, за 11 год у Беларусі ты нямалага дабіўся. Свае найбольшыя дасягненні назавеш?

– Здаецца, што мала чаго дабіўся, хочацца большага.

ОК, спытаюся іначай. Колькі ты кніжак выпусціў?

– Штук 10 – сваіх і з перакладамі. Сваіх чатыры: «Зборная РБ па негалоўных відах спорту», «План Бабарозы», «Бульба ў райскім садзе», «Душпастарскія спатканні для дачнікаў». Ага, і «Блог Усяслава Чарадзея» – пяць. Пераклады: «Аўтаспынам па Галактыцы», «Бойня № 5», дзве керэтаўскія кніжкі, Вайля кніжка… Зараз у Логвінава выходзіць пераклад «Трое ў чоўне» Джэрома К. Джэрома. І перакладаю з іўрыта «Беньяміна Трэцяга» Мендэле Мойхер-Сфорыма.

«Рэчавыя доказы» ад П. К.

– Што з названага для цябе самае дарагое?

– «Бабароза», канешне. Вельмі важная кніжка, у ёй я скокнуў вышэй за пупок – баюся, што гэткага скачка не паўтару. Пісаў чатыры гады.

Сапраўды, адчуваецца, што ў яе многа ўкладзена, асабліва спадабаліся развагі пра каўтун. У Кульбака была зельманіяда, у цябе – каўтуніяда… Я нават паспрабаваў наведаць kautun.by 🙂

– Каўтун ратаваў кнігу ў апошні момант. Усё пісалася доўга, марудна, але не было «цэнтральнага цвіка». За некалькі дзён дапісаў фрагмент – абсалютную пародыю на «Горад Сонца» і «партызанаў» Артура Клінава. Да «Горада Сонца» прэтэнзій не маю, але хацелася спарадзіраваць той дыскурс і «канцэпцыю партызана».

– Не згаджаешся з тым, што беларусы – культурныя партызаны?

– Адкажу словамі з купалаўскіх «Тутэйшых»: «усё гэта як бы так і як бы не так». «Партызанская» канцэпцыя трохі смешная, камедная. Час прайшоў, трэба новыя канцэпцыі нараджаць – больш сур’ёзныя 😉

– А на чым можа (ці мусіць) грунтавацца новая канцэпцыя беларускасці?

– Пераходзячы да «Беньяміна Трэцяга», якога зараз перакладаю, – з гэтага твора вынікае канцэпцыя гета, якое было тут у ХІХ стагоддзі. Было вялікае гета, але не на адзін народ, а на два: на габрэяў і беларусаў. Рэзервацыя памерам у цэлую краіну – мабыць, адна з самых вялікіх у Еўропе. Тут і трэба ўсё шукаць, усе карані…

– Дапусцім, Беларусь была калоніяй, і што далей? Ідэя дэкаланізацыі? Дык яна не новая. І як бы ты люду паспалітаму патлумачыў, што рабіць? Проста выйсці з гета, стаць свабоднымі людзьмі?

– Так, свабоднымі, але я не ведаю, як гэта можна патлумачыць людзям, якія лічаць сябе пераможцамі ў Другой Сусветнай. Беларусь перамагла? Яна была ахвярай той вайны, а выпінаецца пастаянна пераможніцтва.

Кідаешся ў другую крайнасць. Ясна, што была ахвярай, але ясна і тое, што перамагла (разам з іншымі). Прапануеш перасунуць акцэнт на тое, што мы былі ахвярамі? Але ж гэта «вечны плач», з якога наўрад ці што канструктыўнае выйдзе.

– Прынамсі трэба прызнаць, што ў гета «адбівалі галаву», то бок не дазвалялі сваёй адукацыі. Абмяжоўвалася мабільнасць: ты мог пераехаць у горад, толькі памяняўшы сябе. Вядома, «адсяканне галавы» адбывалася па-рознаму ў габрэяў і беларусаў.

У любым разе тое, пра што ты кажаш, мела месца 150-200 гадоў таму. Няўжо ў мінулым cтагоддзі ўсё засталося, як у пазамінулым?

– Палову савецкага часу гета ў розных формах існавала – «не забалуеш». Першы кіраўнік Беларусі з мясцовых быў Мазураў (з 1950-х гадоў), усе ранейшыя кіраўнікі былі сюды прысланыя…

– З даваенных кіраўнікоў згадваецца беларус Шаранговіч, але гэта не так істотна. Былі тутэйшыя, мо нават горшыя за прысланых…

– Дык і пра Кубэ хтосьці кажа, што ён думаў пра Беларусь! А калі сур’ёзна, то Беларусь падпарадкоўвалася імперыі: гэтыя тэрыторыі максімальна выкарыстоўваліся. «Як зручна, так і зробім» – ва ўсім, і ў культурніцкім будаўніцтве, і ў эканамічным…

– Добра, не будзем замахвацца на глабальныя абагульненні. Вакол чаго можа зараз будавацца ідэнтычнасць беларускіх яўрэяў?

– Уявім сабе сучаснага беларускага габрэя. Яго ўнукі ў Амерыцы, дзеці ў Ізраілі, сам ён на чамаданах. Нават калі ён вырашыў жыць тут, ён глядзіць RTVI («рускае міжнароднае тэлебачанне»). Часу на беларускую культуру ў яго няма…

– Ты скептычна пазіраеш на мясцовыя яўрэйскія суполкі?

– Так, і гэта адно з вялікіх расчараванняў апошніх дзесяці гадоў – габрэйская супольнасць вельмі скіраваная на… Ну, па-першае, на дабрачыннасць. Гэта добра, але дапамога ідзе з замежжа (хаця і з Беларусі таксама). Па-другое, на апрацоўку тэмаў, якія важныя, але да сённяшняга дня не маюць дачынення. Канкрэтна, хопіць апяваць мястэчка. Жыццё ў мястэчку было вельмі цяжкім, дэпрэсіўным жыццём у рэзервацыі – давайце пра гэта пагаворым!

– Хіба нехта гэтак ужо апявае? Хаця, вядома, ёсць пэўная апалагетыка… пра што я пісаў яшчэ ў пачатку 2000-х гг.

– Апяваюць. Апрача таго, назіраю, як канцэпт ідэальнага жыцця ў мястэчку пераносіцца на БССР, дзе ўсё нібыта было гарманічна… Гісторыя беларускіх габрэяў цікавая і размаітая, але ў Беларусі ўсё зводзіцца да канцэптаў штэтла і Галакосту.

Зараз беларусы пачалі даведвацца пра сваю габрэйскую спадчыну, столькі з’явілася даследаванняў – той жа Іны Соркінай… Істэрыя (у добрым сэнсе), звязаная з Кульбакам, – гэта ж выдатна! А габрэйскія суполкі дыхаюць роўна.

– Усё ж на Кульбака звяртае ўвагу і тутэйшы яўрэйскі афіцыёз – газета «Авив», часопіс «Мишпоха» (праўда, рэдактар «Мишпохи» па-дурному паблытаў парадак літар у ідышных словах, і Юлій Марголін у яго «Юрий»)… Не забываюць і Мендэле – калі год таму адкрывалі дошку ў Капылі, была там і дэлегацыя «афіцыйных яўрэяў». Можа, ты крыўдуеш на тое, што беларускія яўрэі не чытаюць твае кнігі?

– Можа быць… Але я бачу, што «лыжы» навостраны на пераезд: «Не я пераеду, дык мае дзеці або ўнукі пераедуць». Такі чамаданны настрой. З іншага боку, беларускія яўрэі бачаць свет разгорнута – няма атэістычнага ўспрымання, маўляў, на мне ўсё сканчаецца. Прыглядаюцца да Трампа, да Ізраіля… Насуперак усім тэорыям, паводле якіх людзі схільныя жыць «тут і цяпер».

– Але многія беларускія яўрэі цешацца жыццём і не зацыклены на мінуўшчыне (дый будучыні). Узяць тыя ж «Дні яўрэйскай культуры» ў Мінску…

– Ну, магчыма, гэта мой асабісты плач па кніжнай культуры. Ад беларускай публікі мне ўвага перападае – кніжкі чытаюцца, глядзяцца… Ад габрэйскай – амаль не перападае.

– Якія літаратурныя прэміі ты атрымаў?

– У 2012 годзе – прэмію Ежы Гедройца за «Зборную РБ па негалоўных відах спорту», а сёлета – «Празрыстага Эола» за пераклады Узі Вайля.

– Падзеі 2012 г. шмат абмяркоўвалі, у тым ліку і ў сувязі са скандальчыкам вакол прысуджэння. А сёлета былі мітрэнгі?

– Макс Шчур, заснавальнік «Эола», у прынцыпе, чалавек скандальны, але гэтым разам ён чамусьці быў сама лагоднасць. Выдаў прэмію пятнаццаці літаратарам, і для скандалаў проста глебы не было.

Эолы самыя настаяшчыя

Пазюкаем пра «Беньяміна Трэцяга». Чаму ты ўзяўся перакладаць Мендэле, і чаму менавіта гэты твор?

– Я думаю, гэтае перастварэнне ўваходзіць у мае абавязкі. Твор даўно ўжо напрошваўся, з Баршчэўскім пра яго гаварылі…

– Няўжо з Янам? 🙂

– Твор такі патрапляе ў раздзел «Беларуская літаратура не па-беларуску», дзе фігуруе імя Яна Баршчэўскага, але размаўляў з Лявонам. Ён, бадай, апошні адраджэнец, які лічыць, што трэба ўсе асноўныя прабелы закрыць. Я так не лічу, але неперакладзены Мендэле – з тых прабелаў, якія закрыць неабходна. Гэта частка беларускай літаратуры, напісаная на ідышы і іўрыце.

– Я даўно ў курсе тваёй пазіцыі: «Літаратура, якая не ўзбагачаецца перакладамі, паступова робіцца правінцыйнай і вымірае» (2011 г.). А да цябе Мендэле Мойхер-Сфорыма перакладалі на беларускую?

– Пошукі ў сеціве паказалі, што ніхто толкам не перакладаў… На ўкраінскую пераклад ёсць, выйшаў у час «справы ўрачоў», і там усе ізраільцы ў тэксце заменены на «чырвонатворых габрэяў». Гэта асобная цікавая тэма – як былі прыбраны ўсе мудрасці біблійныя, зроблены з іх местачковыя мудрасці.

– Ты ставіш сабе за мэту зрабіць поўны, найбольш адэкватны пераклад?

– У мяне складаная задача, таму што Мендэле сам гуляўся з іўрыцкай версіяй – фактычна, перапісваў сам сябе… Выбраў быў спярша ідыш, зарабіў сабе славу, а іўрыт – гэта была для яго такая забаўка.

– Па-мойму, наадварот: ён пачаў пісаць на старажытнаяўрэйскай, потым ужо перайшоў на ідыш

– Ён эксперыментаваў, але калі зразумеў, што патрэбны нейкі «выхлап», выбраў ідыш, каб кніжкі пайшлі ў народ. Але ўсе літаратары ў той час адчувалі «непаўнавартаснасць» ідыша, і ў прадмове да «Беньяміна Трэцяга» сказана прыкладна так: «Добра было б, вядома, выдаць кнігу на іўрыце, але напісаў я на ідышы». І вось праз 30 гадоў ён спраўдзіў мару, выдаў іўрыцкую версію. Яе чыталі людзі, якія ўжо прачыталі кнігу на ідышы, г. зн. аўтар гуляўся і са сваім чытачом. У гэтым выданні шмат павыразана, зроблена больш універсалісцкіх высноваў пра яўрэйскую душу, менш местачковасці (дарэчы, думаю, што некаторыя жарты дарэмна выкінуты)…

– Аёй, няўжо ты параўноўваў іўрыцкі варыянт з ідышным?

– Ідышам, на жаль, не валодаю. Глядзеў даволі дакладны (так, прынамсі, я чытаў у навуковай літаратуры) польскі пераклад з ідыша, таму што ўкраінская і руская версіі – вельмі спецыфічныя. Ды насамрэч і выданняў на ідышы было тры, і яны розніліся даволі моцна… Карацей, я вывучаў пытанне. А наконт адэкватнасці – не ведаю, можа, ён і не адэкватны. Мяркую, што гэта мусіць быць антыкаланіяльны пераклад, з гэтага ўсё вынікае. Таму што ў Мендэле – падарожжа людзей, якія ідуць у Святую Зямлю, а патрапляюць у каменны мех казармы.

Мендэле любіў Танах, і насуперак тагачаснай модзе аддаваў яму перавагу перад Талмудам. Праблема ў тым, што многіх слоў у Танаху не было, і пісьменнік быў вымушаны даваць апісанне замест паняцця. Напрыклад, там, дзе гаворыцца пра раску або цвіль на вадзе, ён ужывае спалучэнне «штосьці зялёнае».

– І ты перакананы, што пераклад класіка яўрэйскай літаратуры варта асучасніць, даўшы волю перакладчыку? У тваім перакладзе гаворыцца пра Беньямінаву «фрустрацыю», а ці ёсць гэтае слова  ў арыгінале?

– Няма, канешне… Але пасля «няволі», доўгага падпарадкавання іўрыцкім аўтарам (што б ні казалі, там не мой стыль, а стыль Этгара Керэта, Узі Вайля і інш.), лічу магчымым паэксперыментаваць. Ну, слухай, Танах жа таксама перакладалі па-рознаму!

Часам, канешне, «прачынаешся» і ўсведамляеш, што італьянская прымаўка «перакладчык – хлус» мае пад сабой грунт. Тады я пачынаю нешта адкручваць назад.

Пераклаў ужо ўсю кнігу?

– Збольшага… Спадзяюся, выйдзе налета. Бачыш, па ўсіх паказніках гэта твор беларускі, хаця яго спрабуюць паказаць, што ён больш украінскі… І аўтар падае свайго героя («Мендэле-кнігар» – гэта ж не ён сам, гэта яго апавядальнік!) хутчэй як хасіда, чым як міснагеда, а хасідызм быў больш пашыраны сярод украінскіх габрэяў. Мне здаецца, аўтар хацеў спадабацца шырэйшай публіцы: не толькі беларускай і ўкраінскай, а і расійскай.

– Хасідскія матывы лёгка вытлумачыць, бо ў юнацтве Мендэле (тады яшчэ Шолем-Якаў) меў стасункі з хасідамі. Пра гэта сведчыць яго аўтабіяграфічная аповесць «Шлойме, сын рэба Хаіма» (герой выпраўляецца з «міснагедскага» Капыля ў Цімкавічы, дзе знаёміцца з хасідскім светам, пераймае пэўныя яго звычкі)…

– У той жа час аўтар выступае і супраць тых, і супраць гэтых – ён хутчэй займае пазіцыю маскіля, яўрэйскага асветніка (і нечым нагадвае нямецкага габрэя). Апавядальнік жа, яго альтэр эга – не зусім маскіль; адбываецца гэткае раздваенне ў аповедзе.

Я здагадаўся, чаму ты выбраў Мендэле – не толькі таму, што зямляк, а і таму, што ён блізкі да Гаскалы, асветніцтва. У цябе таксама ёсць гэтая жылка – прасвятляць тутэйшы люд. Нездарма ж ты чытаў лекцыі пра ізраільскую літаратуру ў БДУ і ў Беларускім калегіуме…

– Дык у многіх яна ёсць, а разам з тым… Чытаю зараз Алеся Бяляцкага пра адраджэнцаў 1980-х. Гэта выдатныя людзі, але, па-мойму, усё ўжо скончылася ў 1960-х – увесь нацыянальны рух. Потым было нейкае культурнае кола, сябраў якога не выпускалі на шырокі разлог і туды асабліва нікога не пускалі. Прыйшлі адраджэнцы, і як яны сябе паводзілі? Быццам бы дваццатага стагоддзя і не было. Сказалі, што народ трошкі русіфікаваны, але ў прынцыпе, нічога не забыў. Насамрэч жа ўсё было скончана, і ў габрэяў таксама (ну, у 1970-х дакладна).

– Зноў незразумелы песімізм…

– А можа, размаўляючы з табою, абкатваю прадмову да Мендэле Мойхер-Сфорыма 🙂

– Давай лепш да тваёй біяграфіі звернемся. Ну, прыехаў ты сюды ў 2008 г., паставіў сабе звышзадачу (умоўна – абнавіць беларускую літаратуру пры дапамозе ізраільскіх аўтараў)… Ці не ставіў?

– Такая звышзадача была, аднак, калі я абзавёўся сям’ёй (ажаніўся з Марыйкай Мартысевіч у 2011 г., потым нарадзіліся Сымон і Лявон), то стаў больш меркантыльным. Больш думаю пра сваё, менш – пра Гаскалу 🙂

Павел і яго жонка, Марыя Мартысевіч, у вобразах міжваенных беларускіх кантрабандыстаў. Фота адсюль

– Мяркуеш, Джэром К. Джэром і Мендэле па-беларуску будуць прадавацца? Адна наша былая суайчынніца, выпускніца журфака БДУ 1964 г., мяркуе: няма чаго перакладаць на беларускую тое, што ўжо выходзіла па-руску. Экзатычнае меркаванне, але тым не меней…

– Ну, паціху ўсё прадаецца. «Аўтаспынам па галактыцы» Дугласа Адамса – паспяховая кніжка, недзе 1000 асобнікаў прадалася. А самы паспяховы быў першы Керэт («Кіроўца аўтобуса, які хацеў стаць Богам»). Тады, у канцы 2000-х, і час быў іншы, і дапамога пасольства Ізраіля… Другая кніжка, выдадзеная ў Мінску гады 4 таму («Раптам стук у дзверы»), пайшла не так добра, хоць Керэт застаўся Керэтам.

Пасольства ўжо не ладзіла прэзентацыю гэтага зборніка ў Ізраільскім цэнтры?

– Разумееш, зараз жа фактычна няма пасольства Ізраіля, ёсць толькі адзін дыпламат. Мусіць быць аташэ па культуры, куча іншых людзей. Калі ёсць аташэ, ён хоцькі-няхоцькі адказвае за літаратуру. А калі адзін чалавек за ўсіх працуе, што гэта за работа?

– Таму, відаць, сёлета не дужа атрымалася выстава ізраільскіх дасягненняў на мінскім кніжным кірмашы

– Так, там быў проста правал. Кнігі павінны неяк цыркуляваць між чытачамі, пераходзіць ва ўласнасць чытачоў. Мусяць адбывацца сустрэчы… усё-такі 50 тысяч адукаваных беларусаў наведваюць гэты кірмаш.

– Можа, зноў-такі ўсё прасцей: цябе не запрасілі, таму і кляймуеш выставу?

– Усё можа быць 🙂 У мяне мама так і лічыць: усё зводзіцца да асабістага…

Я так не лічу, але думка пашыраная… А скажы, што табе перашкодзіла выпусціць іўрыт-беларускі слоўнік, анансаваны гадоў 12 таму?

– Ён напалову гатовы, ды час папяровых слоўнікаў мінуў… Паглядзеў на Алеся Астравуха з яго працай – і зразумеў, што папяровы я не агораю. Зараз думаю выдаць іўрыт-беларускі слоўнік у электронным выглядзе – не проста на нейкім сайце (ужо і час сайтаў прайшоў), а мабыць, на адмысловым, хіба на slounik.org. Але наконт затрымкі маеш рацыю – няма мне апраўданняў!

– Лічу, што якраз слоўнікі варта выдаваць на паперы, няхай абмежаваным накладам. Нават дзіўна, што ты прадстаўляеш кнігарню, куды людзі заходзяць, нешта купляюць (у тым ліку і Астравухаў ідыш-беларускі слоўнік), і будзеш казаць, што час паперы мінуў.

– Як бы ні было, іўрыт-беларускі слоўнік я дараблю. Гэта мой абавязак, як і пераклад Мендэле.

– Зараз мы павольна крочым ад дома-музея РСДРП да дома Касцюкевічаў, што на вуліцы Чарнышэўскага (завітаўшы да бронзавага Макса Горкага). Сам як мяркуеш: добра ты папрацаваў у гэтыя 11 гадоў? Якую адзнаку паставіў бы сабе?

– У прынцыпе, станоўчую. Па вычарпанасці – 100, я ўжо вычарпаў сябе (у сэнсе думак, ідэй), з калена выламаў усё, што можна. Па выніковасці – 60-70…

– А калі б застаўся ў Ізраілі?

– Хутчэй за ўсё, зацягнула б стыхія грошай. Хто б нам дазволіў жыць багемна ў Ізраілі? Карацей, не шкадую, што вярнуўся.

– Часта бываеш там?

– Пасля 2008-га ні разу не быў.

– Хацеў бы?

– Так, але няхай дзеці падрастуць. Старэйшаму няма чатырох, малодшаму цяпер год. Баюся, яны шмат чаго не зразумеюць, калі зараз ехаць. Хочацца, каб быў нейкі плён ад вандроўкі. Во ездзілі з Сымонам на экскурсію ў Лідскі замак, там паказаныя прылады для катавання – дык казалі малому, што яны служаць, каб масажык рабіць 🙂

– Між іншага, якое тваё ўлюбёнае месца ў Мінску?

– Лошыца. Лошыцкі парк.

– І вось мы ўжо набліжаемся да плошчы Перамогі, яна ж Круглая. Сама састаўная частка горада-героя падказвае, што пара закругляцца. Чытачам сайта штось пажадаеш?

– Пасля сарака ўсё становіцца зразумела. Маладзейшым жадаю дажыць да 40, а тым, хто дажыў – паспрабаваць гэта перажыць 🙂

Мо ў тваёй левай кішэні заваляліся парады для маладых літаратараў?

– Думаю, што трэба спрабаваць рассмяшыць альбо засмуціць чытачоў у кожным сказе. Альбо забіваць каго-небудзь у кожным сказе, і рабіць гэта ў КОЖНЫМ сказе. З гэтага трэба пачынаць. Потым ужо разгарнецца сітуацыя.

– А калі не?

– Трэба працягваць у тым жа духу – альбо ў кожным сказе смяшыць, альбо ў кожным сказе забіваць.

– Гэтак і персанажаў не застанецца…

– Тады забіваць трэба не персанажаў, a нейкі канцэпт. Каб кожны сказ уяўляў з сябе змаганне, удар па мазгах.

– Гм, наводзіць на думкі пра апавяданне «Бунін». Але ж у творах Паўла Касцюкевіча не заўжды прысутнічае тое, што ты раіш! Узяць той самы «План Бабарозы», дзе лірыка ўплятаецца ў сатырыку…

– Я ўжо выпрацаваў свой стыль, мне можна. Увогуле, ведаеш што? Апавяданне – гэта пра тое, як забіць існую светабудову. А ў рамане наадварот: мусіш стварыць сваю планету, сваю галактыку.

Распытваў Вольф Рубінчык

Ад belisrael.info: фрагменты «Падарожжаў Беньяміна Трэцяга» ў перакладзе П. Касцюкевіча скора пачнем выстаўляць на сайце.

Апублiкавана 01.09.2019  13:57

Водгук на дзве часткі

Усе арабы супраць Ірана? Няўжо?

50 тысяч адукаваных беларусаў наведваюць кніжны кірмаш. Я не трапіў у лік 50 тыс., бо аніразу тамака не быў.

Пра інструменты для масажыку ў Лідскім замку – дасціпна. Парагатаў.

Анатоль Сідарэвіч, г. Мінск    07.09.2019  22:22

Гутарка з Паўлам Касцюкевічам (1)

Сустрэча адбылася напрыканцы лета, каля дома-музея І з’езда РСДРП – таго самага, дзе некалі атабарыліся іншапланетнікі (наша «зона 51»!). Дзень быў задушлівы, навокал блукалі здані. Мы доўга сядзелі на лавачцы з відам на Свіслач, і я чакаў, што з паветра сатчэцца празрыстая постаць, а потым да нас падыйдзе чалавек з крывым ротам… Не падышоў – затое і пад трамвай ніхто не папаў. Аднак аднаго нашага таварыша з Саюза беларускіх пісьменнікаў у той спякотны дзень усё ж не стала: менавіта, казачніка Пятра Васільевіча Васючэнкі, светлая яму памяць.

Тут адна з лекцый Васючэнкі-літаратуразнаўцы

Непасрэднай нагодай для інтэрв’ю сталася нядаўняе 40-годдзе П. С. Касцюкевіча. Я настройваўся «проста» пагаварыць з Паўлам, ды не пацэліў: чалавек ён няпросты, шматвымерны. Біяграфія майго суразмоўцы ў нечым характэрная для нашага пакалення ластавак у стрэсе», як казаў сам П. К. у 2007 г.), але мае свае адметнасці. Погляды творчага чалавека й бацькі дваіх сыноў як мінімум заслугоўваюць увагі, хоць почасту карцела спрачацца з імі… Зрэшты, мяркуйце самі, да чаго мы дагуляліся.

Злева направа: Вольф Рубінчык і Павел Касцюкевіч (сакавік 2015 г.; фота В. Трэнас з lit-bel.org)

В. Р.

* * *

– Паша, як цябе прадставіць?

– Пісьменнік, перакладчык, з 2011 г. – арт-дырэктар кнігарні «Ў».

– Да кнігарні ты працаваў журналістам у Мінску, яшчэ раней – 11 гадоў жыў у Ізраілі… А ў якіх гарадах?

– Калі прыехаў у 1997 г., то жыў у Кфар-Сабе, потым у Тэль-Авіве (дакладней, у Рамат-Авіве, дзе ўсе інтэрнаты студэнцкія), потым пераехаў у Іерусалім на 5 гадоў, потым у Рамат-Ган…

– Пералічы свае заняткі ў Ізраілі – хаця б «для гісторыі».

– Афіцыянт, гандляр, ахоўнік, штрэйкбрэхер…

– ?

– Фактычна гэта была ахова штрэйкбрэхераў. Калі ўсе прыбіральшчыкі смецця страйкавалі, то нас нанялі абараняць тых, якія ўсё-ткі выйшлі на працу. Гэта прыкладна 1998 год. Мы ездзілі за гэтымі смецярамі на машынах, чакалі, пакуль яны разгрузяцца-выгрузяцца. І вось я сядзеў з кніжкай на заднім сядзенні, вучыў іўрыт. На нейкім этапе прачытаў словы «авада шхура» («чорная работа») і спытаў нашага ахоўніка-ізраільцяніна, што яны азначаюць. Ён адказаў: «Чорная работа – тое, чым мы займаемся зараз».

– Наколькі ведаю, у Ізраілі ты хацеў наведаць хворага дзеда, думаў вярнуцца, але вярнуўся далёка не адразу. Была ж істотная прычына для невяртання?

– Тады, у канцы 1990-х, былі зусім танныя кватэры ў Мінску. Меркаваў зарабіць грошай, купіць кватэру. Здавалася рэальным зарабіць на яе, год працуючы. Потым вырашыў павучыцца… Прычым не было адчування, што адукацыя – гэта важна. Недзе ў 1998-м паступіў у тэль-авіўскі акадэмічны каледж (фактычна ўніверсітэт).

– Пэўна, не без цяжкасцей? Іўрытам валодаў яшчэ не дасканала?

– Так, ён цяжка даваўся. Ва ўніверсітэце яшчэ вучыў год-паўтара… Сумяшчаў з ангельскай, мовай усіх нашых падручнікаў. Ангельская ў мяне была, можа быць, найлепшая ў школе, але найгоршая ў нашай універсітэцкай групе. За год-два неяк асвоіўся. Усяго вучыўся пяць гадоў, а цягам года (2003-2004 гг.) праходзіў курс капірайтынгу. Гэта ўжо больш прыкладная, не акадэмічная вучоба.

– Але ж асноўная твая спецыяльнасць – псіхолаг?

– «Паводзінскія навукі»: антрапалогія, псіхалогія і сацыялогія. Па-ангельску называецца «behavioral science», і мне здаецца, што гэта была прыдумка каледжа, дзе я вучыўся (насамрэч тэрмін паходзіць з Паўночнай Амерыкі 1950-х гг. – В. Р.). Я такога больш не сустракаў, і калі пачынаю тлумачыць, нешта пісаць пра сябе, то ўсе кажуць: «А-а, ты біхевіярыст!», хоць гэта іншае.

Ты ж яшчэ апекаваўся малымі з няпростых сем’яў?

– Так, у межах праграмы «Пэрах» («Кветка»): калі хочаш атрымаць плату за вучобу на паўгода, то два разы на тыдзень наведваеш дзяцей з цяжкіх сем’яў. Два хлопчыкі было: адзін – узбек-узбек, не габрэй… Ёсць такая школа – гімназія «Бялік», некалі вельмі важная для сіянісцкага руху, а цяпер, паколькі яна знаходзіцца каля цэнтральнай аўтастанцыі («тахана мерказіт») Тэль-Авіва, там вучацца пераважна дзеці гастарбайтараў. Там, думаю, палова дзетак-негабрэяў, якія не атрымаюць грамадзянства. Тым не менш дзяржава пра іх дбае, вучыць, а «цяжкіх» дзяцей падцягвае, што мне вельмі спадабалася. Дык вось, бацька гэтага хлопца-узбека прадаваў на суседняй вуліцы «Чырвоных ліхтароў» скрадзеныя джынсы, або нейкія лахманы, я часта яго там бачыў. Імя хлопчыка Цімур, але ўсе яго называлі «Цімор», на іўрыцкі манер. Яму было цяжка: у бацькі яго родная мова руская, у маці ўзбецкая. Іўрыт ведаў слаба, вучыўся кепска, і вось яго ўзялі «на баланс»… Сям’я была такая… ну, стрэмная; бацька ўсё рабіў свой плоў, потым казаў мне: «Хадзем вып’ем! Дзеці – не так важна, як наша размова». Але Цімур быў кемлівы, і з ім было цікава.

А потым у Яфа быў хлопчык з «мараканцаў», інтэграваны, ізраільскі. З ім ужо было прасцей. Мы з ім гулялі ў футбол, а праз некалькі месяцаў яго мама мне кажа: «Мы цябе ўзялі, каб ты яго падцягнуў па вучобе! У футбол ён і так добра гуляе…» Але вучыцца мы з ім не сталі: я вырашыў, што мы з ім будзем гуляць ва ўсялякія гульні. Навучыў яго гуляць у «пстрычкі» (ён старанна вымаўляў гэтае слова) і ў «дамкес», то бок шашкі. А ў нарды ён сам мяне вучыў.

Праграмай апякуецца міністэрства адукацыі, раз на два месяцы ім трэба прыносіць справаздачу…

– І што ты ў яе запісваў?

– Пісаў праўду. Задача ставілася такая: каб у хлопчыка (ці дзяўчынкі) з’явіўся нейкі сябар. Ёсць градацыя: выкладчыкі, бацькі, аднагодкі… а тут з’яўляецца чалавек, які трохі карэктуе твае паводзіны, чацвёртая сіла нейкая. Мне гэта вельмі падабалася, адчуваць сябе «чацвёртай сілай». Праўда, ніхто не хаваў, што мы працуем за грошы, дзеля вучобы. Гэта ўсё шчыра гаварылася хлопчыкам.

Цікавая праграма «Пэрах» – яна з таго, што стварае розніцу паміж трэцім светам і развітай краінай. Не зашкодзіла б мець падобную праграму і ў Беларусі.

Быў у мяне яшчэ адзін хлопчык з цэрэбральным паралічам. Я ўбачыў, як жывуць у Ізраілі людзі з абмежаванымі магчымасцямі, якія ў іх ёсць досыць неабмежаваныя магчымасці рэабілітацыі. Канешне, шмат ад бацькоў залежыць… Разумею, чаму Ганна Хітрык з дзіцёнкам з’ехала ў Ізраіль.

– Але ж у яе дзіцёнка не ДЦП, а аўтызм…

– Усё адно, дзяцей падцягваюць.

Дзе жыў той хлопчык з паралічам?

– У Тэль-Авіве, раён Яд-Эліягу. Таксама спрабавалі з ім у футбол гуляць… Але ён паваліўся, раскроіў падбароддзе. Не моцна, але крыві было шмат. Нічога, загаілася.

Успамінаю праграму з удзячнасцю, яна дала мне нейкі стрыжань, даросласць. Таму што боўтаўся, не ведаў, куды ісці (студэнт-недамерак…), а так – маеш адказнасць за дзяцей.

– Няўжо праца ахоўнікам не гартавала характар?

– Ну, нам казалі, што на гэтай працы небяспека вялікая (праз інтыфаду). Але да працы ахоўніка я больш іранічна стаўлюся. Раздавалі зброю амаль што ўсім, яна не была прыкметай «мужчынскасці».

Ты ж і кілімамі гандляваў…

– Так, у гандлёвым цэнтры, і даволі цяжкая была публіка – узбекі, арабы… Самыя пераборлівыя пакупнікі. Якраз зайшлі пластыкавыя дываны бельгійскія, якія цяпер у нас у кожнай кватэры, і трэба было расказаць, патлумачыць, што час натуральных кілімоў адышоў, а ёсць у 10 разоў таннейшыя. Балазе ў той час іўрыт у мяне быў ужо нармальны.

У гандлёвым цэнтры было адчуванне ўсходняга рынку, калі стаіш сярод дываноў, да цябе падыходзяць смуглыя людзі, яшчэ і апранутыя трошкі арыентальна…

–  Па-мойму, ты чалавек адаптыўны, хутка прыстасоўваешся да любой сітуацыі.

– Цягне беларускі якар… Беларусы адаптуюцца лепей, чым расіяне, але значна павольней, чым украінцы, а тым больш італьянцы.

– І вось гэты якар цябе цягнуў-цягнуў, ды выцягнуў назад, у Беларусь?

– У Ізраілі я адаптаваўся, проста былі іншыя невырашальныя пытанні, якія не мог у сваёй галаве закрыць. Падумаў, што паспрабаваць можна ў Беларусі, не адсякаючы для сябе і Ізраіль.

– А калі цябе пацягнула ў Беларусь?

– Думаю, што тады, калі адвучыўся. Убачыў, што зноў уваходзіш у кола аховы, няякаснай працы, Дыплом мой універсітэцкі палавінчаты, толькі B. A., на M. A. (магістра) ісці не хапала балаў.

– І прыкладна тады ты пачаў пісаць для «Нашай Нівы». Помню тваю летнюю гумарэску 2004 г. «Адпачынак – гэта…» (яўная пародыя на эсэ 1990 г. «Незалежнасьць – гэта…» Уладзіміра Арлова). «Добры гумар… Не ведаем, адкуль гэты аўтар узяўся», – казаў мне ў рэдакцыі «НН» Андрэй Дынько.

– Гэта першы мой твор па-беларуску. Я быў уражаны Эфраімам Кішонам, і хацелася, каб кожны-кожны сказ быў смешны. Можа быць, зараз гэта ўспрымаецца як «жванеччына».

Ці «кішоншчына»?

– Няхай так. Дзякуючы Кішону я пачаў знаёмства з ізраільскай літаратурай. Да знаёмства на мяне ўплываў стэрэатып, што ўсё цікавае знаходзіцца ў англасаксаў, і калі перакладаць, то нешта амерыканскае, або ў крайнім выпадку нямецкае, французскае. Тое, што пад рукой, вельмі часта не заўважаецца. У Беларусі тое ж самае: мала хто цікавіцца чэшскай, польскай літаратурай: «Ай, што нам могуць сказаць палякі?»

Я адчуваў, што іўрыт ужо ведаю лепш за ангельскую, жыў ім. І вось даволі выпадкова пераклаў адно апавяданне, другое… Можа быць, і таму, што надта было з ангельскай перакладаць цяжка.

– І што першае ты пераклаў з Кішона?

– «Ну, а сам ты як?», «А ключы ў Рудога». Потым пазнаёміўся з хлопцам – выкладчыкам на курсах, дзе вывучаў рэкламу. Мы з ім разгаварыліся (добра ў працы ахоўнікам тое, што ў цябе ёсць час на доўгія размовы), і ён мне сказаў: «Вось, новае слова, аўтар сусветнага ўзроўню – не ведаю, як ты яго не заўважаеш… Этгар Керэт». І пачалося… Перакладзеш апавяданне – хочацца яшчэ (бясконцая радасць кароткіх апавяданняў). Пераклаў, даслаў у «Нашу Ніву» – проста не ведаў, куды яшчэ дасылаць. Газету я чытаў у інтэрнэце, ведаў гэты брэнд з 1990-х. Сайт «Радыё Свабода» яшчэ чытаў. А «НН» раздрукоўваў, марнаваў каледжныя старонкі (тады быў бясплатны раздрук, гэта раннія гады інтэрнэта). Мог раздрукаваць цэлую газету і ехаць з Тэль-Авіва ў Іерусалім. Якраз гадзіну ехаць – усю газету прачытаеш…

– Друкаваўся толькі тэкст?

– Было патрабаванне каледжа, каб раздрукоўваць без карцінак, бо іначай атраманту шмат сыходзіла. Гэта былі якраз апошнія гады дубаўцоўскай «НН» – 1999-ы, 2000-ы. Файнае было чытво для аўтобуса…

– Ужо тады чытаў Кішона на іўрыце?

– Не, тады яшчэ, разам з ладнай часткай выхадцаў з СНД, быў падвержаны захворванню: не заўважаць ізраільскай культуры.

– Колькі табе гадоў спатрэбілася, каб увайсці ў гэтую культуру?

– Думаю, 4-5.

А з беларускіх пісьменнікаў хто на цябе ўплываў?

– Пакаленне, якое прыйшло ў 1980-х: Уладзімір Арлоў, Ігар Бабкоў, Валянцін Акудовіч. Са старэйшых паважаў Уладзіміра Караткевіча, Вячаслава Адамчыка, Кузьму Чорнага. Асабліва Чорнага: прачытаеш абзац яго прозы, і настолькі захапляешся стылем, што робіцца ўжо і няважна, пра што там напісана…

– На беларускую хацелася перакладаць з іўрыта, бо гэтага да цябе ніхто не рабіў?

– Напэўна. Ну, гэта звязана з маім нацыянальным пачуццём: адчуваў сябе беларусам, трэба было даказаць…

– А кім пачуваешся НЕ ў Ізраілі?

– У залежнасці ад сітуацыі. Больш я схільны да таго, пра што Адам Глобус кажа: у кожнай краіне адчуваеш сябе па-рознаму. Часам, калі бываюць на цябе нападкі антысеміцкія, ясна, што адчуваеш сябе габрэем. Іх шмат, тоеснасцяў, якія ўва мне змагаюцца… У Ізраілі адчуваў сябе не тое што рускім, але рускамоўным. Асабліва калі заўвагі рабілі, што ты няправільна гаворыш на іўрыце, або казалі: «Гаварыце на іўрыце», калі ты з сябрам або кімсьці па-руску размаўляеш. Гэткія заўвагі выклікалі адваротную рэакцыю.

Прафесар Мальдзіс, калі пісаў пра прэзентацыю зборніка тваіх перакладаў у газеце «Голас Радзімы», адмыслова падкрэсліў, што Павел Касцюкевіч – усяго на чвэрць яўрэй, а ўвогуле «наш чалавек»…

– Відаць, гэта важна для беларусаў, каб былі «нашы габрэі», «нашы прэм’ер-міністры ў Ізраілі». Ідзе працэс нацыябудавання… Чым патлумачыць поспех Кульбака ў Беларусі? Тым, што ён «наш». Побач з ім багата было выдатных пісьменнікаў, той жа Іцхак-Лейбуш Перац.

– Можа, справа ў тым, што Мойшэ Кульбак больш сучасны, а не толькі ў тым, што «наш»?

– Паходжанне таксама важнае. І мне здаецца, што Кульбак проста бег за сваёй культурай: дзе яна пульсуе, туды ён ехаў: у Берлін, Вільню… Даведаўся пра Менск – бах, паехаў туды. Дастаткова быў безразважлівы, не без ідэалізму.

– А ты сябе ідэалістам або рамантыкам лічыш?

– Стараюся быць рэалістам.

– 11 год дарослага жыцця ты пражыў у Ізраілі, 11 – у Беларусі. Дзе плануеш быць наступныя 11?

– Тут не ўсё залежыць ад чалавека. Я не атэіст, веру ў Вышэйшую сілу.

– Што ж, давай пра беларускі перыяд творчасці вялікага пісьменніка… Вярнуўся ты ў Мінск-2008 – ведаў, чым будзеш займацца?

– Не ведаў. Было адчуванне, што вяртаешся ў краіну з ніжэйшым эканамічным узроўнем (той жа «Пэрах» цяжка сабе ўявіць у Беларусі). Канешне, гэта па галаве б’е, уплывае на самаацэнку – як быццам ты робіш крок назад. Шмат хто з гэтай прычыны і не вяртаецца… Нехта едзе ў Беларусь, бо завязаны на бізнэсе. Дзіўныя людзі – вяртанцы з Ізраіля. У Мінску няма іх «зямляцтва» (або я пра яго не ведаю).

– Мо вярнуўся таму, што тут пачалі выходзіць твае кнігі? Спадзяваўся зрабіць сабе імя?

– Ну так, спадзяваўся…

Ты ж меў намер займацца яшчэ і рэкламай? Пайшло?

– Можна сказаць, што пайшло. Проста гэта былі сацыяльныя праекты…

– Калі ласка, трохі падрабязней. Як пісьменніка цябе ўсё ж ведаюць, а як рэкламіста – не ўсе.

– І дзякуй Богу! Гэта не тая рэч, якую трэба падпісваць пастаянна… Мяне здзіўляе, калі на цэслераўскай майцы («Не смяротнаму пакаранню!») падпісана, што лагатып належыць Цэслеру. Па-мойму, гэта няправільна, трошкі неадэкватна. Ну, ходзяць людзі ў маіх майках са слоганам «Не хачу жаніцца, а хачу вучыцца» з Еўфрасінняй Полацкай… Мульцік «Будзьмы» пра «шалёны народ» (2011) стаў часткай кампаніі, з’явіліся адпаведныя маечкі. Да cтварэння мульціка я не маю дачынення, але мая ідэя была расцягнуць яго на цытаты. І зараз бываюць розныя замовы…

– Значыць, кнігарня не дае дастатковага даходу? Або так: хочацца большага?

Уваход у кнігарню «Ў» (вул. Караля, 22); Павел на новым працоўным месцы. «Вось гэта фрукт, яго ядуць»… Пачатак жніўня 2019 г.

– Гэта ж гуманітарная сфера, тут ніхто асабліва не разлічвае на высокія заробкі. Ужо ва ўніверсітэце, калі мы ішлі на «біхевіярысцкія навукі», у першы год прыйшоў прафесар, які нам сказаў: «Я прафесар, доктар сацыялогіі. У мяне нізкі заробак. Ніколі не ідзіце на сацыялогію або псіхалогію, калі вы гэта не любіце! Кідайце ўсё, ідзіце на менеджмент!» Бачылі вочы, што куплялі… Гуманітарная сфера адрэзана ад рэсурсаў, і трэба з гэтым змірыцца, трэба прыстасавацца.

Але спачатку ты пайшоў у «Нашу Ніву». Там былі грошы (не блытаць са свабодай)…

– Так, Дынько ўхапіўся за мяне: «Хадземце, Павел, да нас!» Я к таму часу жыў толькі месяц у Беларусі, меў выбар з двух варыянтаў працы, выбраў «НН». Два гады адрабіў, потым неяк рассталіся. У іх завядзёнка – карэспандэнтаў мяняць.

– А колькі тады, калі цябе нанялі (увосень 2008 года), было журналістаў у «Ніве»? Два?

– Помню, што было два фатографы, а журналістаў… Пяць або шэсць.

– Цяпер іх сайт чытаеш?

– Даўно не адкрываў, і не ад нянавісці, а наадварот, ад любові. Усё падабаецца, проста апошнія 15 гадоў – адны і тыя ж каментарыі. Гэта і па беларускай службе «Свабоды» відаць. Іх матэрыялы маюць нейкае такое ўздзеянне… тэрапеўтычнае, асабліва прагнозы, якія паўтараюцца з года на год. І я вырашыў – навошта? Гэта трошкі замінае мне быць рэалістам, жыць у рэальным свеце.

– Якое ж выданне з беларускіх (ці беларускамоўных) бліжэйшае да рэальнасці?

– Няма такіх. Ну, гэта выкрыўленне з-за рэжыму: які рэжым, такая прэса – або праўладная, або апазіцыйная. Ясна, што і там, і там ёсць добрыя матэрыялы, добрыя журналісты, але ўсё зліваецца ў паток прапаганды… Расчараваўся я ў СМІ; хацелася б, каб была нейкая культурніцкая газета. Так, быў сайт «Будзьма»: гадоў 5 таму было модна такія культурніцкія парталы рабіць. І ўсё ж такі ў Беларусі дынамікі не стае. Павінна быць і палітыка, і культура, і кухня – штосьці ўсё адразу, комплексна. Напрыклад, ізраільскае выданне «Едзіёт Ахранот» чытаю з задавальненнем, таму што ты прачытаў навіну з палітыкі, плёткі, рэцэнзію на новую кнігу – і ўсё гэта пад адным знакам… Дадаткі культурныя вельмі люблю.

– Пільна сочыш за ізраільскімі навінамі?

– Так, сачу. Выбары бясконцыя – гэта мой любімы спорт, алімпіяда габрэйскага народу… Вельмі спадабаўся гэты ход – што ўвесну прызначылі другія парламенцкія выбары за год. Такі «погляд збоку» ў мяне з’явіўся тутака – прыемна стала глядзець на Ізраіль, ізраільскую культуру. Думаю, што такую ж асалоду маюць еўрапейскія прафесары, якія вывучаюць беларускую культуру. З адлегласці ўсё ў Беларусі выглядае вельмі цікава. Вось так і Ізраіль: калі ты на адлегласці, калі цябе не рэжуць арабы ножычкамі на вуліцы Яфа, то набываеш паблажлівасць, алімпійскі спакой.

– А ў цябе здараліся сутыкненні з арабамі?

– Канешне – з так званымі ізраільскімі арабамі. Між іншага, успомніў адзін выпадак. Мы працавалі ў «Макдональдсе», начальніца была ізраільцянка і сказала арабам: «Гаварыце на іўрыце!» (Яна не любіла і размовы па-руску.) А там якраз была змена арабская. Яны ўсе прабілі карткі рабочыя, вылагініліся, выйшлі з працы – салідарна, як адна змена. Гэта мне спадабалася, мы б, рускамоўныя, на такое не адважыліся.

Я хадзіў па тых вуліцах, дзе былі тэракты ў Іерусаліме. Што, вядома, пакідала свае ўражанні.

– Але ж тыя тэракты ладзілі не ізраільскія арабы?

– Не бачу розніцы. Наўрад ці які араб у Ізраілі называе сябе «ізраільскім». Іх ідэнтычнасць звычайна такая: араб, палестынец, і можа быць, на трэцім месцы – грамадзянін дзяржавы Ізраіль. Асіміляцыя ёсць, але лінія разлому існуе, няма сэнсу гэта адмаўляць. З Палестынай трэба нешта рабіць, таму што разлом вельмі адчуваецца…

– І што ты, як неабыякавы грамадзянін Ізраіля, прапанаваў бы?

Аддзяляцца трэба. Ды ўжо ўсё і падзелена, усе жывуць сваім жыццём.

– Хіба твой гуманітарны бэкграўнд не падказвае, што трэба вучыцца жыць разам, дамаўляцца?

– З арабамі гэта проста немагчыма. Найперш кажу пра сектар Газа і Заходні бераг ракі Іярдан. З Газы ўжо вывелі ўсіх габрэяў, а на Заходнім беразе ёсць габрэйскія паселішчы пасярод арабскіх, і няясна, што з гэтым рабіць.

– Што, калі будзе так: аддзелішся ад тых арабаў, а жыхары Галілеі або Яфа запатрабуюць анклавы ўнутры Ізраіля?

– Ну, трэба нейкую канчатковую дамову заключыць!

– А на Блізкім Усходзе такія бываюць?

– Цяжка сказаць, але, па-мойму, зараз самыя спрыяльныя ўмовы: усе арабы аб’ядналіся супраць Ірана, «ліха № 1»…

(заканчэнне будзе)

Апублiкавана 29.08.2019  22:00

Беседа с Линор Горалик

Поэт, писатель, маркетолог, автор Зайца ПЦ, преподаватель, ювелир Линор Горалик считает себя очень везучим человеком. Корреспондент NEWSru.co.il Алла Гаврилова побеседовала с Линор о везении, боли, репатриации в Израиль, новых проектах

09 августа 2019 г.

“Жизнь бессовестнее литературы”

Расскажите про свою репатриацию.

Я приехала в 1989 году из Днепропетровска. Мне было 14. Мои родители совершили совершенно героический поступок, вряд ли я на их месте была бы на это способна. Им было по 41 году, они никогда до этого не выезжали за границу, не знали языков, у них отбирали паспорта. Фактически они переносились в абсолютно неизвестный мир. Я не понимаю, как они на это решились, они мои герои.

Мне тоже было 14, когда мы с семьей репатриировались, и для меня это было довольно тяжело. Как это перенесли вы?

Мне было сложно, как любому подростку, – я очень скучала по своим друзьям. Но мне очень повезло. В Беэр-Шеве была тогда прекрасная женщина Белла Цин. Надеюсь, она живет и здравствует. Она работала в моей школе и сыграла огромную роль в моей социализации, – и, кажется, в социализации еще многих моих сверстников, оказавшихся в это же время в этом месте. Она очень много занималась детьми-репатриантами и сумела, – совместно, я полагаю, с еще многими людьми, чьих имен я просто не знаю, – создать ситуацию, когда мы не чувствовали себя одиноко; нельзя говорить за других, конечно, но вот у меня очень быстро появились друзья и подруги, с которыми мне было по-настоящему хорошо и с которыми мы дружили потом еще много лет. Вообще все время было чувство (у меня лично), что о нашей адаптации здорово заботятся: летние лагеря, экскурсии от школы… Мы, подростки, – по крайней мере, так казалось мне, – были все время окружены коконом доброжелательного внимания, и то, что у нас появилась компания друзей, социально близких друг другу, было чудом и настоящем счастьем. И это чудо повлияло на мой опыт пребывания в стране очень сильно, конечно.

Школу я не окончила, – я была помешана на математике и примерно в 15 лет постепенно ушла в университет. В Беэр-Шевском университете была программа для таких вот школьников (я была отнюдь не уникальна, – были и другие 15-летние студенты в университете, так же страстно любившие математику и при этом куда более способные, чем я). Я пришла на собеседование к светлой памяти профессору Лифшицу и сказала, что, собственно, помешана на математике (я еще в Днепропетровске училась в физико-математическом классе; знаний и способностей у меня было не очень много, но любопытство, энтузиазм и готовность работать по многу часов – были). Профессор сказал, что начался уже второй семестр, и он оставит меня, если мне удастся получить средний балл выше 75 (если я все правильно помню). У меня получилось, но это было ужасно тяжело, потому что мне пришлось начинать по второго семестра многие предметы, которые я раньше в глаза не видела… Тут надо сказать важное: мне тогда очень помогали учиться друзья и однокурсники, и я страшно благодарна им по сей день; я еще скажу о взаимовыручке несколько слов чуть позже. Я вообще хотела стать математиком-теоретиком, но судьба распорядилась иначе: из-за того, что я пошла в университет, не окончив школу, государство не смогло оплатить мне учебу в вузе, как всем репатриантам, и мне пришлось полностью оплачивать себе университет. В университете старались мне помочь, но через эту бюрократическую дыру оказалось просто невозможно перепрыгнуть. И для того, чтобы заработать на учебу, мне пришлось перейти на программирование и немедленно, параллельно с учебой, начать подрабатывать программистом (ничего уникального в этом не было: подрабатывала куча моих однокурсников), – а кроме того, я очень много работала с одной из беер-шевских частных институций, готовивших людей к “психотестам”: преподавала, писала методички и учебники, готовила других преподавателей (и, по договоренности с начальством, скрывала от учеников свой возраст). Эта работа не только позволяла мне оплачивать университет и покупать себе какие-то пустяки, не садясь слишком плотно на шею родителям, – она еще и давала мне важное ощущение собственной полезности: я видела, как мои ученики поступают в университет и начинают учиться на курс или два младше меня, и это было прекрасной чувство.

Мотив приносить пользу играет в вашей жизни важную роль?

Очень. Это для меня довольно принципиально почти во всем, чем я занимаюсь.

В том числе в литературе?

Кроме литературы и изобразительных вещей, конечно: вот чувства, что эта моя работа должна “приносить пользу”, у меня нет вообще. Я говорю про работу маркетологом и другие прикладные занятия, – преподавание, например.

Чем занимались ваши родители?

Папа по профессии врач, мама – инженер-экономист. Им сильно досталось, когда они приехали. Папе надо было подтверждать диплом, и он выбрал этого не делать. Они оба выучили иврит, оба смогли стать госслужащими. Они практически с приезда и до пенсии работали на одном месте, фактически по специальности – папа в минздраве, а мама в министерстве строительства. Они в сто раз больше израильтяне, чем я. Они добились всего огромным упорством, огромным трудом, я ими восхищаюсь. Первые годы были очень тяжелыми, им сильно досталось, как и многим в эту иммиграцию. Но они выбрали не быть людьми из гетто, не быть людьми, не знающими языка, не остаться навсегда бывшими советскими гражданами, а интересоваться страной, жизнью, двигаться вперед. Не знаю, хватило бы у меня сил на такой выбор в их ситуации, но у них хватило.

Вы с ними близки?

Очень. Мы каждый день разговариваем, часто видимся. Мне повезло.

“Везение – это не когда с тобой не происходит ничего плохого, это когда ты можешь жить той жизнью, которой тебе хочется жить, несмотря на обстоятельства”.

Помните, сколько вам платили за первую работу программистом?

Нет, но платили, по моим ощущениям, нормально. Я повторю еще раз: в моей истории нет ничего “вундеркиндского” или “уникального”: надо помнить, что речь идет про начало 90-х и про израильский хайтек, – работу находили все, кто умел писать хоть какой-то код. Среди моих однокурсников работали очень многие. Я и университет не закончила, потому что пошла работать в индустрию. Нас расхватывали раньше, чем мы успевали получить диплом. И очень многие мои однокурсники, как и я, его так и не получили. Моя история действительно очень типовая.

Кстати, когда я поступила в Беэр-Шевский университет, там как раз проделали интересный фокус (дай бог памяти, – я надеюсь, что правильно изложу сейчас ход событий). В то время приезжало огромное количество блистательной русскоязычной профессуры. Основной проблемой этих людей был язык, – многие были в том возрасте, когда хорошо язык уже не выучить. И в университете придумали взять на математику и программирование два потока студентов – ивритоязычный и русскоязычный. И взять на работу русскоязычных профессоров, обязав и их, и студентов выучить иврит в первый год, – а на второй курс было решено перевести примерно по половине из каждого потока. В результате учиться было очень тяжело: чтобы попасть на второй курс Computer Science, нужно было прилагать космические усилия (не попавших отправляли на ту самую теоретическую математику, казавшуюся многим из нас “бесперспективной”, – такое было время). Но, несмотря на довольно тяжелую (по крайней мере, для меня лично, и особенно в сочетании с работой) учебу, вся история моей университетской жизни для меня – снова история про сплошное везение. Во-первых, у нас преподавали многие блистательные профессора; во-вторых, в то время компьютерную науку создавали прямо у нас на глазах, а в-третьих, мне немыслимо повезло с однокурсниками. Со многими мы поддерживаем отношения до сих пор; среди прочих, например, моим однокурсником был прекрасный Саша Хают, с которым мы много лет встречались и жили вместе, а теперь очень дружим семьями. Да, мы часто ночевали в лабораториях (мама пару раз приходила забирать меня из лаборатории, потому что я просто забывала пойти домой); это был какой-то Лас-Вегас: лаборатории были в подвале, и мы никогда не знали, который час, и, кажется, спали одну ночь из двух, – но это было по-своему совершенно прекрасно (по крайней мере, для меня): социально прекрасно, интеллектуально прекрасно. Я вспоминаю о своем университете с благодарностью и теплом, и жалею только об одном: мне бы хотелось учиться больше и лучше, потому что нам давали настоящие знания и нами занимались настоящие учителя. Но на то, чтобы учиться глубже, у меня из-за работы не хватало ресурсов, и это мне до сих пор очень жалко. Плюс я по сей день скучаю по математике и программированию, но этот поезд, видимо, уже ушел.

Почему?

В 18 лет я переехала в Тель-Авив и начала работать на полную ставку. В 20 лет я ушла в IT-продажи, а потом в маркетинг. Меня давно это интересовало, и я понимала, что у меня (кажется) есть какая-то чуйка, связанная с коммуникациями. А заниматься и тем, и другим хорошо и всерьез невозможно: чтобы быть настоящим программистом, этой профессии надо уделять 20 часов в день.

Вы так часто повторяете, что вам повезло…

Мне действительно много везет.

Несмотря на то, что у вас есть несколько достаточно тяжелых диагнозов.

У всех есть несколько диагнозов, – но при этом есть люди с теми же диагнозами, что и у меня, живущие в аду. Мне повезло быть человеком с биполярным расстройством, которое можно стабилизировать. Это не всегда так. Мне повезло с другим моим диагнозом вести полноценную жизнь. Это не всегда так. Везение – это не когда с тобой не происходит ничего плохого, а когда ты можешь жить той жизнью, которой тебе хочется жить, несмотря на обстоятельства. У меня это складывается, – и я благодарна за это каждую секунду.

Персонажи вашей книги “Все, способные дышать дыхание”, оказываются в ситуации, когда один из самых больших страхов – лишиться доступа к медикаментам, потому что иначе их ждет постоянная сильная боль. Какие у вас отношения с болью?

Я живу с достаточно высоким уровнем хронической боли и на обезболивании довольно тяжелыми препаратами, дозу которых мне постоянно повышают. Но сейчас стало легче, потому что на данном этапе мой болевой синдром достаточно хорошо отрегулирован, – так что никакой драмы тут нет. Человек приучается, слава богу, жить со всем. Например, происходят ситуации, когда ты понимаешь, что с тем уровнем боли, с которым ты сегодня нормально ведешь рабочий день, пять лет назад ты вызывал бы “скорую”, потому что не понимал, к чему это идет. А так ты понимаешь, что оно просто болит, что ты от этого не умрешь и что рано или поздно боль пройдет. Да, сегодня лекарства не помогают, но помогут завтра. Понимаете, когда человек сталкивается с острой внезапной болью, в ней есть огромная доля страха. Боль воспринимается как симптом резкого расстройства организма, и человек вместе с болью переживает ужас перед этим внезапным разладом. Он не понимает, что происходит и что ему говорит эта боль, и он боится того, что может произойти дальше. Когда человек живет с хронической болью, этот страх уходит. Когда знаешь, что эта боль ничего не значит и ничем не грозит, тебе гораздо легче. Да, сегодня у тебя очень сильно болит голова, но от этого с тобой ничего не случится, просто надо немножко потерпеть, потихоньку.

Мне повезло, потому что с диагнозом “гипоплазия сосудов головного мозга” человек может вообще не родиться, а может всю жизнь быть в состоянии овоща. Но мне повезло, – я отделалась нарастающим болевым синдромом и еще несколькими вполне терпимыми особенностями. С моим возвращением из России в Израиль моя жизнь кардинально изменилась к лучшему, потому что здесь я могу получать болеутоляющие и другие препараты в достаточных количествах и нормально живу.

Когда вы начали писать?

Довольно поздно, года в 23. То, что обычно пишут в период между 12 и 25 годами, я писала в период с 23 до 25 лет, и тексты эти были совершенно чудовищны, – потому что, как это бывает довольно часто с подростковыми текстами (а они, несмотря на мой возраст, были подростковыми), я писала, чтобы произвести впечатление на друзей и знакомых. Но мне повезло в очередной раз, – я поняла две важных вещи: во-первых, когда я пишу, со мной происходит нечто очень важное и не имеющее отношение к дружеской похвале; я хочу этого еще и всерьез; а во-вторых – я поняла, что хочу писать хорошие тексты. И мне сразу было понятно, что между “производить впечатление на всех подряд” и “писать хорошие тексты” лежит неприятная пропасть: эти две вещи несовместимы. Поскольку уже существовал интернет, появились люди, которые хвалили мою писанину, и я понимала, что они не будут хвалить то, что я действительно хочу делать. Так и произошло, и меня это полностью устраивало.

Я смертельно боялась, что не смогу сделать этот переход, – а еще я не понимала, как я смогу почувствовать “хороший текст”. Свои плохие тексты я чувствовала отлично, я и сейчас хорошо чувствую, что текст получился дерьмовый, надо выкидывать. А вот какое ощущение у меня будет вызывать текст, который “получится”, я не знала. И тут мне в очередной раз повезло.

“Вокруг было очень много добрых людей”

В 2000 году я поехала в Москву учить русский язык. Я его теряла. Мои тексты году так в 1998-м, кажется, начал (по доброте человеческой) печатать “Русский журнал”, где работали два совершенно блистательных редактора – писатель и переводчик Виктор Сонькин и выдающийся литературный критик Борис Кузьминский. Оба возвращали мне мои тексты, испещренные пометками “так по-русски не говорят”. И тогда вскрылись два очень важных момента. Во-первых, я никогда и не знала русского языка: мы из Днепропетровска, у меня прекрасная, интеллигентная семья, я всегда очень много читала на русском, – но наш язык не был русским языком в полной мере, – он был русским языком еврейско-украинской интеллигенции. В нем было много украинизмов, локализмов, идишизмов, просто ошибок; некоторые сохранились у меня до сих пор, – мой муж, родом из Нижнего Новгорода, часто их замечает и дразнит меня словом “фэн” (мой речевой аппарат просто не умеет произносить его через “е”!). Кроме того, в 14 лет я уже уехала в Израиль, а сколько ты ни читай и ни говори на языке, он уходит, когда ты не живешь в языковой среде, – ты начинаешь говорить кальками, например. В-третьих, сам русский язык в 90-е проделал огромный путь, – а я ничего об этом не знала. Короче, я поехала в Москву учить русский язык на три месяца, а осталась на 15 лет. Вот пример про язык, кстати: я переехала по контракту со студией Лебедева – строить им учебный центр. Помню, как моя коллега, прекрасный дизайнер Лена Карин, после каких-то переговоров отозвала меня в сторону и тихонько сказала, что “они, кажется, на все готовы, но надо будет дать откат”. И я на весь коридор говорю: “Лена, что такое откат?..” Но дело было не только в языке. Еще до Москвы, а потом и в Москве, вскрылась одна огромная проблема: мне казалось, что я много читала, но это было не так. Я читала мало и вообще не знала современную литературу. У меня была типичная советская интеллигентная семья, – очень читающая, влюбленная в книги, – но в доме не было ни самиздата, ни тамиздата, например. Мне повезло, что в Москве рядом оказались несколько прекрасных людей, которые были готовы учить меня читать. Это были, в первую очередь, замечательный поэт Станислав Львовский и прекрасный поэт и критик Илья Кукулин, которые открыли для меня дверь к текстам современной поэзии, прозы и критики. Я начала читать на современном русском языке, и это взорвало мой мир. Я вообще не знала, что такое на земле существует. Первые годы в России я только и делала, что читала и слушала чтения, – ходила на поэтические и литературные мероприятия. Это изменило примерно все. Но рядом со мной могло не оказаться тех людей, я могла никогда не увидеть эту литературу, они могли не захотеть возиться со мной. Я же говорю: мне фантастически везет.

“Я, как и все израильтяне, живу в ощущении, что каждый день может стать днем крушения страны, окончательной войны, чего-нибудь немыслимого”.

Почему в романе столько ивритских слов?

Это было для меня принципиально. Во-первых, мне надо было как-то маркировать Израиль, а поскольку я не хотела делать это ни политикой, ни историей, ни именами, я решила делать это при помощи языка. А во-вторых, меня ужасно интересовали приключения языка. И я хотела, чтобы герои говорили языком русских израильтян со всей этой “таханой мерказит”.

При том, что среди героев не только русские израильтяне.

Да, но я хотела, чтобы язык книги был языком именно русских израильтян. Например, русский израильтянин, говоря об армии, не может сказать “батальон”, он обязательно скажет “гдуд”. Мне казалось, что это очень важная часть погружения в атмосферу текста.

Почему действие происходит в Израиле?

Прежде всего, лично я не знаю другой страны, которая живет в настолько постоянном ощущении подступающей катастрофы (“не знаю” не в смысле “не верю, что такая существует”, а в смысле “не имею личного опыта взаимодействия”). В Израиле каждый день – последний, и одна из причин моей любви и моего восхищения этой страной: у израильтян совершенно фантастическая жажда жизни и совершенно фантастическое умение жить здесь и сейчас, выстраивая на эсхатологическом фундаменте полную драйва повседневность – и при этом ни на секунду не пытаясь забыть о реальности, закрыть глаза на потенциальную войну, потенциальную катастрофу и так далее. Это вызывает у меня восхищение, и я страшно это ценю.

Вторая причина – это моя личная потребность в копинг-механизме. Один из способов перестать бояться катастрофы – это дать себе вообразить ее последствия. Я, как и все израильтяне, живу в ощущении, что каждый день может стать днем крушения страны, окончательной войны, чего-нибудь немыслимого. И один из способов об этом думать – это попытаться представить, что будет, если это произойдет, – пусть и выстроив фантасмагорию вместо аналитики.

Третья причина состоит в том, что у Израиля свои особые отношения с эмпатией, защитой, обеспечением мирной жизни. И мне было интересно экспериментировать именно с этим типом отношений…

“Тот факт, что каким-то образом мы все умудряемся каждое утро просыпаться и доживать до вечера, довольно поразителен”.

Вам наверняка часто задают этот вопрос, но все же как вам удается совмещать такое количество занятий?

Во-первых, я, увы, практически не умею не работать. А во-вторых, для меня это все про одно и то же. Маркетинг, ювелирка, Заяц ПЦ, – все это про то, как человек взаимодействует с повседневностью. Как живой человек в этой повседневности выживает. Я живу с постоянным чувством, что быть человеком довольно невыносимо, – и тот факт, что каким-то образом мы все умудряемся каждое утро просыпаться и выживать до вечера, для меня поразителен. Поэтому, что бы я ни делала, меня интересует именно этот невероятный факт. Скажем, курс по теории моды, который я читаю в Вышке, называется “Повседневный костюм и идентичность”: он ровно про то, как люди каждый божий день справляются с одеждой, решая с ее помощью фантастической сложности коммуникационные задачи и при этом не трогаясь умом. А маркетинг – это вообще целиком про взаимодействие человека с повседневностью.

А Линор – писатель и поэт?

Тоже про это. Я разницу между своими занятиями очень часто ощущаю как разницу в точке приложения сил и использовании механик, но оптика у меня, кажется, на все одна.

Почему вы тогда остались в Москве?

У меня было такое чувство, что это лучший город мира. Думаю, в тот момент так оно и было. Невероятное, живое пространство, прекрасные люди, культурные возможности. В то время это еще был город огромной свободы.

С тех пор все изменилось.

Там по-прежнему живут потрясающие люди и по-прежнему происходят потрясающие культурные события, но это уже другой мир. В 2014 году я вернулась в Израиль, теперь мы с мужем живем в Рамат-Гане. Уезжала я после того, как в России приняли “закон об иностранцах”, по которому иностранцу стало очень трудно легально жить в России, – но думаю, что и без этого закона уехала бы в любом случае, – по тем же причинам, по которым сейчас уезжает огромное количество людей нашего круга. Я понимаю тех, кто остается, и восхищаюсь тем, что они делают, но мне за них очень страшно.

Расскажите про ваш новый проект PostPost.Media.

Мы запустили его месяца три назад. Я примерно 20 лет делаю нечто похожее в этом формате для разных изданий и для клиентов (сбор и публикация историй – еще и довольно эффективный маркетинговый инструмент), и с удовольствием учу этому клиентов и студентов: чем больше сохранится живых историй, тем лучше. В какой-то момент я поняла, что хочу сделать для этого отдельный ресурс, который будет заниматься только этим жанром: собирать истории и публиковать их подборки. Причин до дрожи любить этот жанр у меня как минимум две: во-первых, у меня есть чувство, что жизнь бессовестнее литературы, – то, что происходит с людьми в реальности, невозможно придумать, – это в сто раз интереснее, в сто раз больше, чем литература. А во-вторых, мне почему-то страшно больно при мысли, что все эти истории забываются, уходят вместе с людьми, утекают сквозь пальцы.

Для вас есть разница между выдуманной и реальной историей?

Для меня нет, потому что меня в некотором смысле больше интересует нарратив, чем достоверность. Мне интереснее что и как люди рассказывают на какую-то тему, чем что на самом деле с ними произошло. В каждой личной истории достоверность отступает на второй план. Интересно, что люди ощущают как память, как реконструируют реальность, как строят личные нарративы.

Почему война занимает в вашем творчестве столько места?

У меня обсессия на тему войны. Сейчас уже полегче, а вот до того, как мной начали заниматься психиатры, мои отношения с этой темой доходили до клинического психоза, – как, например, в период перед войной в Персидском заливе. Мне было тогда 15, у меня еще не было диагноза, и было очень плохо; мне по-настоящему тяжело про это вспоминать. Но смотрите, это опять история про везение: в 20 лет у меня все-таки нашлись силы обратиться к психиатру (это именно везение, а не заслуга, поверьте). Увы, поначалу мне ставили не тот диагноз, – вернее, даже не не тот, а неполный: считалось, что у меня затяжные клинические депрессии, потому что я сама не рассказывала врачам про маниакальные фазы, принимая их за… продуктивность. Если бы я по 20 часов в сутки трахалась в подворотнях или играла в казино, было бы ясно, что это мании – и что у меня биполярное расстройство. А я просто работала по 20 часов в сутки, не ощущая потребности в сне и пище, – хорошо ведь, да? – а потом “крэшилась”. Только когда мне удалось понять и озвучить эту проблему (и это снова про везение – мне помог в этом прекрасный терапевт, работавший со мной много лет), мне начали давать стабилизаторы, полностью изменили схему лечения, – и моя жизнь, наконец, стала не просто нормальной, а довольно-таки прекрасной. Но это заняло очень много лет.

Страх перед войной появился уже в Израиле?

Нет, он с детства был силен, как у многих советских детей, – тут я типичный вполне представитель своего поколения. А болезни ведь все равно, за что зацепиться: где тонко, там и рвется. У меня этим тонким местом оказалась война, – и перед войной в Персидском заливе меня спасло только то, как начали вести себя в Израиле, осознав, что война неминуема: о войне стали говорить открыто, и, как часто бывает в таких ситуациях, проговаривание спасло мне жизнь. Мне вообще кажется, что я обязана своим спасением “Детскому каналу” (я его смотрела и для того, чтобы учить язык, и потому, что очень любила мультики): они стали готовить детей к войне, клеить слоновьи ушки к противогазам, рисовать бабочек на коробках с консервами… Я до сих пор это вспоминаю, простите, со слезами благодарности на глазах: они превращали ожидаемую войну для детей в приключение, и это так разнилось с советской риторикой “пионеров-героев”, что во мне что-то переключилось, и ужас отпустил меня на время (а шло прямо к плохому). Но тема войны никуда не делась, – и перестала быть совсем уж тяжелой только после того, как я написала роман про войну. Очень плохой, я его не издавала: это было чисто терапевтическое письмо; я нашла его недавно и перечитала: действительно очень плохой и издавать его нельзя, кажется, – но после этого мне стало легче; ну и плюс лекарства и терапия, много лет терапии. Но война все равно остается для меня важной темой, – пусть и не “больной”.

У вас есть хобби?

Нет.

То есть, если вы начинаете чем-то увлекаться, это становится работой.

К сожалению. Потому что работа отличается от хобби чувством обязанности. У меня нет дел, которые я не обязана делать.

А отдых?

У меня есть друзья, любимый муж, семья. Отдых – это быть с любимыми людьми.

(в сокращении)

Оригинал здесь

Опубликовано 14.08.2019  22:10

New Taglit meetings (June – July 2019) / (פגישות חדשות בתגלית (יוני – יולי 2019

On July 2018, I participated in two meetings in Tel Aviv of the Taglit program.

This year again there is a story about two big meetings in the same place. On june 19 came youth from America, and on July 18 from a number of Latin American countries.

If someone recognizes himself, please write on what picture and the names of those nearby. Send also your memories and photos about the trip to Israel on the Taglit program, including those who were there earlier or later.
You can write in English, Spanish, Russian and Hebrew.

_________________________________________________________________________________________________

השנה שוב יש כתבה על שני מפגשים גדולים באותו מקום. ב-19 ביוני הגיעו צעירים מארצות הברית, וב- 18 ביולי ממספר מדינות באמריקה הלטינית.
אם מישהו מזהה את עצמו, בבקשה לכתוב על איזה תמונה ואת השמות של אלה שלידו. תשלחו לי גם את הזיכרונות והתמונות שלכם מהנסיעה לישראל בפרויקט “תגלית”, כולל אלה שהיו לפני או אחרי. אתם יכולים לכתוב באנגלית, ספרדית, רוסית ועברית.

 

 

Gal marketing manager & Nimrod …                                   Liz & … … event staff

… … – event staff & … …

 

from left … … & Gal … – event staff

 

A group from USA with Orion Calderon – event staff

… … , Danny … & … … – event staff

 

Zumba instructor … …

zu

 

Orion Calderon, … … & … …

Two young Americans give interview to a TV channel

… … ,  … … ,  … … ,  … … , … … (the young man on the right wrote me his contacts, but I cannot find them)

________________________________________________________________________________________________

Group from America near the Carmel Market (str. Allenby). The sixth day of a ten-day trip to Israel. Before the trip to the Negev. (Jun 24)

Daniel Shevchuk (20 y. old, studies at Stanford University)

_________________________________________________________________________________________________

Near the Carmel Market, July 18

… …

 

From the left Yonatan Rozen & … … – event staff

 

Marchevsky Facundo (20 y. old), Godoy Cruz, Argentina    Lazaro from Argentina

 

 

 

… … & … …

 

… …

… … & Gaston Rabinovich from Choco, Colombia, Habonim Dror)

Group Habonim Dror from Colombia & Brazil

Ilan Schuster Rappi (26 y. old) from Colombia

Ricardo Camhi (18 y. old) from Mexico City

Ariel Cohen – event staff

… … & Daniel Agunin – on right (23 y. old) from Ashdod with a friend from Mexico 

Victor Nahum (25 y. old) from San Paulo, Brazil

After the end of the event the group from Mexico, Colombia and others  goes back to the bus that waits for them on Allenby Street

Published on 27/07/2019 15:32 / פורסם ב-27/07/2019 ב-15:32

********************************************************************************

From founder and administrator of the site: Do not forget about the importance of supporting the site This will allow us to carry out a number of cultural and sports projects and to encourage the most active authors, as well as attract new ones. Send your materials on a variety of topics. You can write in English, Spanish, Hebrew  Russian. Let’s do good thing together.

אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר, יש לנו צורך ביישום של מספר פרויקטים של תרבות וספורט וזה יספק הזדמנות לכותבים הכי פעילים שלנו, וגם ימשוך חדשים. שלחו את החומרים שלכם על מגוון נושאים, תזכרו ותספרו את הסיפורים משפחתיים. בואו נעשה מעשים טובים ביחד.

==============================================================================

A group from Miami. 7th day in Israel. Short break in the Hakovshim garden behind the Carmel Market, near the David intercontinental Hotel.
On the right instructor Orion Calderon. 3rd from left 21 y.old Israeli Or Zohar
 קבוצה ממיאמי.  ביומה השביעי בישראל.  הפסקה קצרה בגן הכובשים, מאחורי שוק הכרמל, בסמוך למלון דייויד
אינטרקונטיננטל.  מימין המדריך אוריון קלדרון.  שלישי משמאל, אור זוהר, ישראלי בן 21.
Posted 07/28/2019 21:49 / פורסם 07/28/2019 21:49

Белорус об израильской армейской тюрьме и не только

«Из тюрьмы под Хайфой не хотелось выходить». Белорус о жизни в Израиле и дезертирстве из армии


16 июля в 09:28

Ксения Терешкова / Фото: Вадим Замировский / TUT.BY

 

«Когда я только устроился работать в охранную фирму, как раз началась вторая интифада. Я еще не успел получить разрешение на оружие: на него требовалось несколько недель. Дали газовый пистолет, посадили на краю поселения. Сказали: если будут идти арабы, должен их остановить. Хорошо, что так и не пришлось стрелять», — вспоминает Алексей Дубровский. За свою жизнь он успел пожить в четырех странах — Беларуси, Мексике, Израиле и Франции — и сменить несколько профессий. Последние несколько лет он создает необычные композиции из гаек. Его работы находятся в частных коллекциях в США, Англии, Израиле, Франции, России и других странах. О своих приключениях и творчестве Алексей Дубровский рассказал TUT.BY.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

«У мексиканцев — большие семьи. 12−14 детей — норма»

Алексей родился в 1972-м в Минске. Жил на улице Славинского, окончил школу, поступил в институт. А потом «заболел» Мексикой и решил круто изменить свою жизнь.

— В 90-е годы в самиздате стали появляться книги Кастанеды. Я зачитывался, буквально жил ими. После Кастанеды в моей голове поселилась Мексика. Хотел попасть туда любой ценой. В 1993-м окончил Минский радиотехнический институт (сейчас БГУИР. — Прим. TUT.BY) и решил, что пора действовать. Мне казалось, что лететь в Мексику проще всего из Израиля (тогда в Мексику на месяц можно было отправиться без визы. — Прим. TUT.BY). В Баку купил советский загранпаспорт, который тогда еще действовал, и турпутевку: у нас его было сделать сложнее, а там только плати деньги — и документ твой.

Прилетел в Израиль и решил поменять свой статус, закрепиться. Обратился к властям, а мне ответили: «Даже не пытайся, ничего у тебя не выйдет». В свидетельстве о рождении никакой еврейской линии у меня не прослеживалось: мама — русская, отец — белорус. Я не сдавался, говорю: проверьте, у моей бабушки фамилия Шендель. Они все проверили, сказали, что такое родство подходит. Как же я удивился! У нас в семье считали, что это немецкие корни.

В Израиле Алексея призвали в армию. Вскоре он написал заявление, что ему нужно вернуться в Беларусь: приврал, что умер дедушка. Белорусу дали отпуск на пару недель, а он сел в самолет и улетел в Мексику.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

— У меня был телефон знакомого моего отчима, но трубку никто не поднимал. Решил, что буду жить в гостинице, пока деньги не закончатся, и каждый день звонить этому человеку. И в один прекрасный день по телефону ответили. Оказалось, что этот человек только вернулся из Франции, поэтому до него было не дозвониться. Пригласил меня на свое ранчо, дал работу. Следующий год я прожил у него в семье, где меня приняли, как сына.

Какие впечатления у Алексея остались от Мексики?

— У местных жителей большие семьи: 12−14 детей — норма. И все разные. Кто-то рванул в Америку. Кто-то живет, как получается. Меня очень пугали Мексикой. Мол, страшно ходить по улицам, тебя ограбят, но ничего такого не произошло. Там очень много верующих.

После года жизни в Мексике у Алексея появились проблемы со здоровьем. Острая еда и алкоголь (брага из кактусов, которую пили на ранчо) дали о себе знать. Обследование показало, что лечение будет стоить в районе 20 тысяч долларов. Тогда Алексей понял, что не сможет его оплатить и нужно лететь на родину. В Беларуси Алексей поправил здоровье: занялся лечебным голоданием. Затем решил вернуться в Израиль.

«Сразу после приземления в аэропорту на меня надели наручники. В Израиле я несколько лет числился в военных дезертирах»

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

— В Израиле я продолжил службу в армии, но снова долго не выдержал. Ради смеха сказал, что у меня умер тот же самый дедушка. Мне дали еще одно разрешение на выезд из страны на неделю. Прилетел в Минск, а отсюда отправился к матери во Францию. Там обучался кузнечному мастерству у отчима. Работал и жил то во Франции, то в Беларуси.

Прошло несколько лет — и Алексея снова потянуло в Израиль.

— К тому времени мой израильский паспорт закончился. Пришел в посольство, а мне ответили, что из-за проблем с армией могут продлить паспорт на месяц, остальные вопросы смогу решить только на месте в Израиле.

Если в первый раз после моего побега из армии все обошлось без проблем, то в этот раз все пошло по другому сценарию. Сразу после приземления в аэропорту имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве на меня надели наручники. Оказалось, я несколько лет числился в дезертирах. Задержание проходило очень культурно, вежливо. Полиция сказала: «Извини, у нас такие правила». На суде всплыло, что я два раза ездил хоронить одного и того же дедушку. Суд назначил мне полгода армейской тюрьмы.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

По словам белоруса, заключение в армейской тюрьме — это не уголовное, а дисциплинарное наказание.

— Информация о заключении никуда не подается и никак не влияет на дальнейшую жизнь человека. В армейской тюрьме сидят люди разных возрастов: и стар и млад. Сидят там даже те, кто лет двадцать назад отслужил, но потом не прошел «милуим» (служба в резерве в Израиле. — Прим. TUT.BY). Эти люди прошли срочную службу, а потом должны каждый год проходить сборы. Сначала они длятся по месяцу каждый год, а потом постепенно к сорока годам уменьшаются до одного дня. И если человек пропускает «милуим», то это фиксируется в базе. Потом, например, человек обращается в больницу — и выясняется, что у него не пройдена служба. Дальше его помещают в тюрьму на неделю-две для профилактики. Поэтому в армейской тюрьме находятся очень разные люди. Полгода армейской тюрьмы, которые получил я, для них невероятный срок. Каждое утро на построении проходит перекличка, называют фамилию и дату, когда заключенный будет освобожден. Когда звучала фамилия Дубровский, весь строй гудел: «Ну ничего себе! Как он получил такой срок?».

«В тюрьме учительница преподавала мне иврит»

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

Сначала Алексея привезли в «четверку» — военную тюрьму в Ришон-ле-Ционе, пригороде Тель-Авива.

— Самым сложным было то, что я не знал языка. И в первые же дни получил дополнительный срок за неподчинение. Командующий что-то приказывает тебе, а ты ни слова не понимаешь. Строй, конечно, смеялся надо мной, переводили: «Тебе еще два дня», «Еще два дня». Но в тюрьме язык быстро учится. Первая фраза, которую я выучил на иврите, — «я хочу в туалет». Представляете, в тюрьме за мной закрепили учительницу, и она приходила преподавать мне язык. 

Тюрьма похожа на армейский лагерь или лагерь бойскаутов. Питание тоже армейское. Готовят на одной и той же кухне: за стеной — армейская столовая, а с нашей стороны — тюремная. Условия содержания тоже очень достойные. В тюремном дворе красивые клумбы, растут кактусы, пальмы. Красота! Верующим в тюрьме послабление: вместо работы им разрешают посещать синагогу. Поразило, что все относятся к тебе с пониманием и уважением, никакой дедовщины и в помине не было. Зимой очень нужна теплая одежда. Разрешены вещи только зеленого цвета. Те, кто раньше освободился из тюрьмы, оставляли мне свою одежду. Так у меня появились и штаны, и кальсоны, и байка, и полотенца.

После трех месяцев Алексея перевели в другую тюрьму — «шестерку» — на севере страны под Атлитом, недалеко от Хайфы.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

— Конечно, не совсем приятно переезжать, ведь уже привыкаешь и к месту, и к людям. Но я всегда говорил себе: зато интересно, что будет дальше. Тюрьма была в очень красивом месте: сзади море, впереди горы — сиди и наслаждайся жизнью. Один раз был пожар, нас всех вывели из тюрьмы, мы без охраны пережидали, когда можно будет вернуться. Из такой тюрьмы никто не убегает: за побег автоматом добавляют еще два года. Опять же условия в тюрьме хорошие, на праздники заключенных отпускают домой. Например, когда государству Израиль исполнялось 50 лет (в 1998 году. — Прим. TUT.BY), нас отпустили на три дня. Все разъехались, а я остался в тюрьме. Мне некуда было идти.

Дела заключенных часто пересматривают. Тем, у кого большие сроки, как было у меня, дают амнистию. Мне скостили больше месяца. Когда срок заключения подошел к концу, я даже не хотел оттуда уходить. Мне сказали, что не могут оставить меня даже на пару дней, иначе я могу потом их засудить. При освобождении начальник тюрьмы спрашивал, есть ли у нас к ним претензии. Мы говорим, что хотелось бы вставать позже, а не в пять утра. А он нам отвечает: «Ну извините, если мы вам сделаем, что и вставать попозже, это уже будет не тюрьма, совсем никакого наказания не останется».

После освобождения Алексей Дубровский отслужил положенный срок в армии.

— В 27 лет меня уже списали в запас. Хотя я мог продолжать карьеру — у меня был очень высокий медицинский профиль (условная числовая оценка степени пригодности человека к военной службе по 100-балльной системе, принятая в Армии обороны Израиля. Наш собеседник годен к службе в любом подразделении. — Прим. TUT.BY), высшее образование, знание нескольких языков, здоровье хорошее (пришло в норму после Мексики). Но я понимал, что армия — это не мое.

«Так взрывы же не у нас! Это далеко, в двух километрах»

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

После тюрьмы Алексей так полюбил Израиль, что стал приезжать туда каждый год на шесть месяцев.

— Жил в городе Кфар-Сава. Охранная фирма, в которую я устроился, сделала мне разрешение на работу. Им было выгодно, чтобы я работал полгода, а потом устраивался снова. В Израиле есть такое понятие, как «квиют», «постоянство». Если бы я проработал целый год, то фирме пришлось бы платить мне и отпускные, и оздоровительные, нести другие обязательства.

Жил я достаточно скромно, снимал комнату в трехкомнатной квартире с соседями, зарплаты мне хватало. Каждые полгода возвращался в Беларусь. Тогда же успевал еще слетать подработать кузнецом во Францию. В 2000-е годы цены на жилье в Минске были низкие: по 300 долларов за квадратный метр. Так у меня получилось купить свою первую квартиру.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

По словам нашего собеседника, в Израиле жить не так опасно, как кажется.

— Люди ко всему привыкают. Когда началась вторая интифада (вооруженная борьба палестинских арабов за восстановление государства Палестина. — Прим. TUT.BY), на севере страны были взрывы. Я позвонил другу, чтобы узнать, в порядке ли он. А он мне отвечает: «Так это же не у нас! Это далеко, в двух километрах». То есть люди настолько привыкли, что два километра — это уже далеко, никакой опасности для них. В Израиле все разделено: армия воюет, остальные работают, заняты своими делами.

Когда я только устроился работать в охранную фирму и еще не получил разрешения на оружие, как раз началась интифада. Мне дали газовый пистолет, посадили на краю поселения. Сказали: если будут идти арабы, должен их остановить. Хорошо, что так и не пришлось стрелять. Стараюсь никогда не вмешиваться в политику. Понимаю, что в любой стране я только гость.

«Варю гайка к гайке как сумасшедший целыми днями, но до конца не знаю, как выйдет»

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

Семьи у Алексея тогда не было, поэтому у него получалось жить в разъездах. Полгода — в Израиле, полгода — в Беларуси и Франции:

— Мой отчим Жан Гостю был кузнецом, художником по металлу. Когда я ездил к ним в гости, учился и подрабатывал у него в мастерской. В 2010-м году отчим умер, а его заказчики стали приходить ко мне. Во Франции люди очень ценят ручную работу и готовы за нее платить.

У нас такая психология: что ни сделаешь, всем кажется, что слишком дорого. А у них все по-другому. Заказали у меня четыре решетки. Я прикинул, что на каждую день-полтора уйдет, сказал: 200 евро за каждую. Заказчики возмутились: «Ты почему такую маленькую цену называешь?! Мы заплатим по 500 евро за каждую. Ты не волнуйся, твой отчим Жан сказал бы платить по 1000 евро, и мы торговались бы с ним до 500». Так, за неделю я заработал 2000 евро.

Во Франции я сделал очень много кованых работ: решетки, ворота, перила для лестниц. Для одной художницы комиксов сделал перила с ее портретом. У меня появилось желание заниматься скульптурой. Заинтересовала структура сот: они, как паркет, хорошо заполняют пространство, плотно прилегают друг к другу, между ними не остается просветов.

Когда наш собеседник познакомился с будущей женой Ксенией, то стал больше бывать в Беларуси. А когда появился ребенок, стал жить тут постоянно.

— Жизнь в любой новой стране — это как запах: сначала ты ярко чувствуешь его, тебе непривычно, а потом приживаешься, окунаешься в повседневные дела, работу, быт и уже не замечаешь. Многие считают, что переезд в другую страну сразу изменит их жизнь в лучшую сторону. Мне кажется, что человек должен создавать себе настроение своим силами, внутренними ресурсами, вызывать у себя интерес ко всему вокруг — называю это «зажигать лампочку». Тогда ему везде будет хорошо жить.

Белорусы сильно отличаются от других наций. По ментальности мы спокойные и терпеливые — это наш большой плюс, и в то же время большой минус. Как в поговорке: «смазывают колесо, которое скрипит». С одной стороны, «скрипеть», стонать, воевать — это не очень хорошо. С другой стороны, если не «скрипеть», то тоже ничего не поменяется, не будет никакого прогресса. А вообще в Минске всегда хорошо, очень спокойно. И когда учился в школе, и сейчас гулять по вечерам очень безопасно.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

Вернувшись в Минск, Алексей решил работать скульптором.

— Первое, что попробовал сделать из гаек, — свое лицо. Потом — лицо Ксении. Затем стал добавлять затылок, грудь, усложнять композицию. Получались бюсты. На изготовление бюста может уйти месяц работы, на портрет — недели две. В соцсетяху меня несколько тысяч подписчиков, многие просят научить их. А как? У меня нет никакого секрета. На бумаге ничего не зарисовываю, держу все в голове. Варю гайка к гайке как сумасшедший целыми днями, даже до конца не знаю, как все выйдет. Если делаю чей-то портрет, то беру фотографию, распечатываю ее, вешаю на стену и по ней варю.

За четыре года мастер продал около 50 работ. Алексей рассказывает, что в среднем нового хозяина находит одна работа в месяц.

— Бывает, что сразу продам по две-три работы, а потом пару месяцев затишье.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

Работы Алексея выставлены в художественных галереях «Арт Хаус» в ТРЦ Dana Mall и «Мастацтва» на проспекте Независимости недалеко от Главпочтамта. Но в основном покупают через интернет:

— Сейчас это основная моя работа. Если появляются какие-то другие, то я и за них берусь. Например, мой друг ставит двери, а я ему помогаю. Бывает, что так зарабатываю даже больше, чем творчеством. Но творчество — это то, что мне действительно нравится, то к чему меня тянет. Чтобы цены на фигуры пошли вверх, нужно чтобы ими заинтересовались коллекционеры. Надеюсь, что это все произойдет при моей жизни.

Сколько стоят работы Дубровского?

— Бюсты стоят в районе 1500 долларов, лица — 500−600 долларов. Цена зависит не только от времени работы, но и интереса, востребованности. Один раз у меня был крупный заказ из Англии: десять черепов с сигаретой. Эти работы так и называются: «Курение убивает». Директор расставил их в курилке офиса. Но самые дорогие свои работы я не продаю. «Боба Марли», «Спасителя мира» не отдам даже за три-четыре тысячи долларов. Надеюсь, что у меня будет выставка, где смогу их представить.

Самое сложное в работе — придумать идею. Например, Алексей показывает пасхальное яйцо с драконом. Есть в его работах и израильская тема. Когда-то он покупал хамсы (защитный амулет в форме открытой ладони. — Прим. TUT.BY) в аэропортах, а потом сделал и свою хамсу.

Фото: Вадим Замировский, TUT.BY

— В искусстве я не разбираюсь. Не слежу за знаменитыми скульпторами. Мы с отчимом часто ездили по Европе, ходили по музеям и замкам. Наверное, тогда у меня появился какой-то художественный вкус. Но ни рисовать, ни лепить я не умею. Все приходит с опытом. Постепенно методом проб и ошибок я уже стал понимать, какой должен быть нос, разрез глаз, черты лица. Прислушиваюсь к своим заказчикам: один клиент хотел, чтобы вообще не было видно сварки, другой, чтобы работа была покрыта ржавчиной.

Алексей рассказывает, что семья его очень поддерживает и старается помогать ему советами, а сын Артем любит рассматривать скульптуры:

— Если что-то переставишь или новое сделаешь, то ребенок сразу все подмечает. Ему почти три года. В работах он узнает и мои черты, и черты моей жены. Мне кажется, это хорошо развивает его образное мышление. У нас дома нет ни компьютера, ни телевизора. Мы с женой стараемся давать ему больше живого общения, книжки ему читать. Конечно, ни телефоны, ни гаджеты не пройдут мимо него, но пусть это случится позже.

Оригинал

Опубликовано 16.07.2019  19:44

 

«Марш жизни» в Тель-Авиве / מצעד למען החיים» בתל אביב»

ב-1 למאי התקיים המצעד השנתי של עמותת ״אביב לניצולי השואה״ שנועד להזדהות עם ניצולי השואה, לזכור את הגיבורים ששרדו, להושיט להם יד ולהעלות מודעות לזכויותיהם. המצעד נפתח בעצרת ברחבת ״הבימה״, בהשתתפות מאות ובהם גם שגרירת גרמניה בישראל

כמידי שנה, פתח את אירועי יום הזיכרון לשואה ולגבורה, ה”מצעד למען החיים” – מצעד תמיכה והזדהות עם ניצולי השואה, שהתקיים  ב-1.5.19 בשעה 17:00, רגע לפני כניסת יום הזיכרון לשואה ולגבורה. עמותת ״אביב לניצולי השואה״ עורכת את המצעד זו השנה השביעית, במטרה לזכור את הגיבורים ששרדו את התופת, להעלות את המודעות הציבורית למצבם, להושיט להם יד ולסייע להם.

המצעד נפתח בעצרת בכיכר הבימה בהשתתפות מאות ובהם ניצולי שואה, תלמידי תיכון, חניכי תנועות נוער, חברי כנסת, אנשי ציבור ושגרירת גרמניה בישראל, ד”ר סוזנה ואזום ריינר. את העצרת הנחה זו השנה השביעית השחקן אורי גוטליב.

עו”ד אביבה סילברמן, מייסדת עמותת אביב לניצולי השואה, פנתה בקריאה לממשלת ישראל: “עם השבעתה של הכנסת ה-21, עבור ניצולי השואה שעון החול הולך ואוזל. הם אינם יכולים לחכות לקדנציה נוספת. כ-200 אלף ניצולי שואה חיים בישראל, כ-50 אלף מהם חיים בעוני וכ-10,000 ניצולי שואה עריריים. כדי לחלץ את ניצולי השואה ממעגל העוני, יש להגיע להסכמה חוצה מפלגות. לקראת הבחירות לכנסת העברנו לכל ראשי המפלגות, הצעה לתכנית חירום לאומית. כולי תקווה שאכן הכנסת כולה תתאחד סביב המטרה החשובה מכל – ביטחון כלכלי וחיים של כבוד לכל ניצול שואה”.

הגברת הראשונה של התיאטרון הבימה, גילה אלמגור, שהגיעה להזדהות עם ניצולי השואה, ריגשה את המשתתפים בדבריה: “קומץ הניצולים שבינינו, לכם אנו חבים חוב של כבוד! עלינו לעשות את הכל ולהעניק לכם את היכולת לחיות את שארית החיים בכבוד ובנוחם. ולמכחישי השואה באשר הם, רוצה לומר: התביישו בבורותכם, באטימות הלב ובשקר בו דבקתם. לכו למחנות המוות ובקשו סליחה על ההכחשה, על ההתעלמות, האטימות, והעיקר על שנתתם יד לאנטישמיות המרימה שוב ראש בחוצפה גדולה כל-כך”. ניצולת השואה חנה קורן, סיפרה: “הייתי התינוקת האחרונה מהקהילה היהודית שנולדה בעיר סוחוצ’וב בפולין. עם סיום המלחמה, כשחזרתי לפולין, גיליתי שכל המשפחה וכל העיר סוחוצ’וב שבה נולדתי נהרסו והושמדו. אני גאה ומאושרת שלמרות הקשיים, ילדות לא פשוטה, ענן השואה שליווה את הבית בילדותי לאורך השנים, הצלחתי להקים משפחה לתפארת”. חנה הודתה לעמותת אביב לניצולי השואה על הסיוע המקצועי והמסור שהיא ובעלה יעקב קיבלו במיצוי זכויותיהם. העצרת הסתיימה בביצוע ממרגש של השיר מיליון כוכבים של הזמרת עמית פרקש, בליווי הקלידן גיא אפרתי ומשם יצאו המשתתפים לצעדה קצרה לאורך שדרות רוטשילד בתל אביב, זה לצד זה צעדו צעירים, מבוגרים וניצולי שואה, נושאים שלטים שעליהם נכתב בין היתר “ניצולי השואה רוצים לחיות בכבוד וברווחה”.

 

***

1 мая состоялся ежегодный марш ассоциации «Авив в помощь пережившим Холокост», чтобы проявить солидарность с выжившими в Холокосте, вспомнить выживших героев, протянуть руку и повысить осведомленность об их правах. Парад открылся на митинге на площади Хабима, на котором присутствовали сотни людей, в том числе посол Германии в Израиле.

Как и каждый год, он открыл мероприятия, посвященные Дню памяти мучеников и героев Холокоста, «Маршу жизни» – маршу поддержки и солидарности с выжившими в Холокосте, который состоялся 1 мая в 17:00, незадолго до Дня памяти жертв Холокоста и героизма. Организация «Авив за выживших в Холокосте» организует парад уже седьмой год, чтобы вспомнить героев, которые выжили в аду, чтобы привлечь внимание общественности к их ситуации, протянуть руку и помочь им.

Марш прошел на площади Хабима с участием сотен людей, в том числе переживших Холокост, учеников старших классов, членов молодежных движений, членов Кнессета, общественных деятелей и посла Германии в Израиле доктора Сюзанны Вазум Райнер. Ведущим церемонии седьмой год подряд был артист Ури Готлиб.

Адвокат Авива Сильверман, основатель ассоциации «Авив в помощь пережившим Холокост», обратилась к израильскому правительству с призывом: «С присягой 21-го Кнессета для жертв Холокоста истекают песочные часы. Они не могут ждать следующей каденции. Около 200 000 человек, переживших Холокост, живут в Израиле, около 50 000 из которых живут в бедности, и около 10 000 человек из них одиноки. Чтобы вытащить переживших Холокост из состояния бедности, необходимо достичь межпартийного соглашения. Перед выборами в Кнессет мы представили всем партийным лидерам предложение о национальном чрезвычайном плане. Я надеюсь, что весь Кнессет объединится вокруг самой важной цели – экономической безопасности и достойной жизни для каждого, кто пережил Холокост».

Ведущая актриса театра Габима, Гила Альмагор, которая приехала, чтобы отождествить себя с пережившими Холокост, возбудила участников своим выступлением: «Мы в долгу перед горсткой выживших среди нас! И должны сделать все и дать вам возможность прожить остаток жизни с достоинством и комфортом. Я хочу сказать и отрицателям Холокоста, где бы они не были: «Стыдитесь своего невежества, непроницаемости сердца и лжи, за которую вы цеплялись. Отправляйтесь в лагеря смерти и попросите прощения за отрицание, за пренебрежение, непрозрачность и самое главное, что вы протянули руку антисемитизму, который снова поднимает голову с такой наглостью». Выжившая в Холокосте Хана Корен рассказала: «Я была последним ребенком из еврейской общины, который родился в городе Сохачев в Польше, и когда в конце войны я вернулась в Польшу, то обнаружила, что вся семья была уничтожена и весь город Сохачев был разрушен. Я горжусь и рада, что несмотря на трудности, непростое детство, тучу Холокоста, которая сопровождала дом в моем детстве на протяжении многих лет, я смогла создать прекрасную семью». Ханна поблагодарила ассоциацию «Авив в помощь пережившим Холокост» за профессиональную и самоотверженную помощь, которую она и ее муж Яков получили. Церемония завершилась волнующим выступлением певицы Амит Фаркаш, исполнившей песню «Миллион звезд» в сопровождении клавишника Гая Эфрати, после чего участники прогулялись вдоль бульвара Ротшильдов в Тель-Авиве. Молодые люди, взрослые и пережившие Холокост маршировали вместе, держа в руках таблички с надписью: «Оставшиеся в живых после Холокоста хотят жить достойно и благополучно»

 

Депутат кнессета Йорай Лаав-Херциано / חבר הכנסת יוראי להב הרצנו 

Посол Германии в Израиле доктор Сюзанна Вазум Райнер / שגרירת גרמניה בישראל, ד”ר סוזנה ואזום ריינר / German ambassador in Israel Dr. Susanne Wasum-Rainer 

Студент Еврейского университета Элиезер Говирц / סטודנט האוניברסיטה העברית אליעזר גוויררץ

Рой Леви, средняя школа “Ирони Алеф”, Тель-Авив / רוי לוי, תיכון “עירוני א”, תל אביב

Гор Тирош  /  גור טירוש

Ведущим церемонии седьмой год подряд был артист Ури Готлиб / העצרת הנחה זו השנה השביעית השחקן אורי גוטליב

Адвокат Авива Сильверман, основатель ассоциации “Авив” в помощь пережившим Холокост / עו”ד אביבה סילברמן, מייסדת עמותת אביב לניצולי השואה

 

Ведущая актриса театра Габима, Гила Альмагор / הגברת הראשונה של התיאטרון הבימה, גילה אלמגור

Хана Корен / חנה קורן

 

Третье поколение переживших Холокост, 18-летняя  Лиор Лейбович, средняя школа “Ирони бет”, Тель-Авив / דור שלישי ניצולי השואה, בת 18 ליאור ליבוביץי , תיכון “עירוני ב”, תל אביב

Амит Фаркаш и Гай Эфрати / עמית פרקש וגיא אפרתי

Йорай Лаав-Херциано и Хаим Родриг / להב הרצנו יוראי וחיים רודריג 

Фотографии редактора сайта Арона Шустина. Перевод текста на русский Игоря Шустина

תמונות של עורך האתר אהרון שסטין. תרגום טקסט לרוסית מאת איגור שסטין

Опубликовано 05.05.2019  04:38 / פורסם בתאריך 05/05/2019 04:38

***

Присылайте различные материалы для публикации на сайте. Адрес amigosh4@gmail.com / amigosh4@gmail.com שלח חומרים שונים לפרסום באתר. כתובת

** Не забывайте о важности поддержки сайта / אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר

Надав Лапид и его “Синонимы”

«Похоже, я снял очень религиозный фильм»Режиссер Надав Лапид о картине «Синонимы»: это история израильтянина, который пытается забыть родину и стать французом

Meduza
K.M. Krause / Future Image / WENN.com / Vida Press

Фильм израильского режиссера Надава Лапида «Синонимы», получивший на Берлинском фестивале «Золотого медведя», вышел в российский прокат 25 апреля. В центре картины — парадоксальная история молодого израильтянина Йоава, который переезжает в Париж, чтобы полностью отказаться от своего языка и национальной идентичности, став французом. Кинокритик «Медузы» Антон Долин обсудил с режиссером израильское кино, саму картину и то, насколько она автобиографична.

— Для многих присуждение «Золотого медведя» вашим «Синонимам» было неожиданностью. Никто не ждал такого радикализма от возглавлявшей жюри Жюльет Бинош. А вы удивились? Или ждали триумфа? 

— Ну, мало кто просыпается поутру и говорит себе: «Сегодня я выиграю „Золотого медведя“»! Разумеется, это было сюрпризом, к такому приготовиться невозможно. С другой стороны, даже большие кинофестивали лишь делают вид, что охотятся за новыми именами и свежими идеями — на самом деле из года в год они все консервативнее. Да и решения жюри, как правило, компромиссны. Я же бывал в жюри много раз, знаю по себе: первый приз не дают картинам, разделившим аудиторию. «Синонимы» — не типовой победитель. Однако я сделал амбициозный фильм и попробовал затронуть фундаментальные ценности, важные для каждого. В этом смысле «Синонимы» выходят за пределы синефильского гетто, так называемого «кино не для всех». Они могут войти в коммуникацию с каждым, кто этого захочет. В них есть что-то радостное, рок-н-ролльное. «Синонимы» — это не Бела Тарр. Хотя я люблю Белу Тарра!

К тому же, знаете, многие говорили мне, что они рады победе «Синонимов» — даже не потому, что переживали за меня, а потому, что случилось нечто крайне редкое: «Золотого медведя» присудили кому-то, кто бросает вызов традиционным формам кинематографа и пытается их обновить. Такого на больших фестивалях не случалось с момента победы «Дядюшки Бунми» Апичатпона Вирасетакула в Каннах. Даешь главный приз подобной картине — посылаешь месседж молодым режиссерам: можно экспериментировать, позволено не бояться новизны. По-моему, именно это хотели сказать Бинош и ее коллеги по жюри, принявшие единогласное решение.

Забавно, но теперь Бинош болеет за «Синонимы» и шлет мне смски, спрашивая, как публика принимает фильм. А принимает она хорошо. С другой стороны, мои противники и враги никогда не атаковали меня настолько яростно, как сейчас. Ничего, я не против, это часть игры. Главное, что никто не остается равнодушным.

— Cahiers du Cinema поместили кадр из «Синонимов» на обложку, а кто-то из критиков написал: «Лучший французский фильм за долгие годы сделан израильтянином». А я подумал, что в «Синонимах» есть другой забавный парадокс: это своего рода апофатический фильм, который исследует концепцию «еврейскости», при этом обходясь без израильской натуры и даже иврита. Более того, их отрицая.

— Если посмотреть так, то «Синонимы» — очень еврейский фильм! Ведь годами, да что там, столетиями Израиль для евреев был искусственной конструкцией, чем-то несуществующим, воображаемым. Мечтой, фантазией, раем. Мессией, который никогда не придет. Знаете, что одно из значений слова «мессия» — «тот, кто никогда не придет»? Израиль в моем фильме — запретное место, где нельзя находиться, откуда надо сбежать. И оно тоже воображаемое и невозможное.

— Да ведь и Йоав ведет себя как мессия — кричит, что пришел спасать французов, как пророк ведет их в посольство Израиля, сбивая по пути заборы!

— Если подумать, вы полностью правы. Сначала он бежит от этой ответственности, а потом начинает играть в какого-то Бонапарта. Кричит: «Французы, вы спасли меня, а я спасу вас!» Один мессианский жест за другим.

— Это напомнило мне о Жюльене Сореле из стендалевского «Красного и черного». Вообще «Синонимы» отсылают к французской романтической традиции XIX века.

— Да, мне Йоав тоже напоминает Сореля! А еще героя Кнута Гамсуна из «Голода». Его мессианская программа похожа на программу Джона Леннона в «Imagine». Как мессия, он истязает свое тело во благо других: терзает его, голодает, проституирует. Похоже, я снял очень религиозный фильм. А Париж — земля обетованная. Раньше Израиль тоже был обетованной, но стал проклятой землей. Возможно, это одно и то же: мессия превращает проклятую землю в обетованную. Однако осуществление мечты — не всегда то, к чему следует стремиться. Как говорил Оскар Уайльд, «когда боги хотят нас наказать, они исполняют наши желания».

— Мой далекий кузен, живущий в Иерусалиме, однажды ответил на вопрос, который меня давно мучал. Мир переполнен еврейскими гениями: режиссерами, музыкантами, писателями. Но в Израиле таких гениев крайне мало. Кузен сказал: «Приехав в Израиль, они перестают быть евреями и превращаются в израильтян». Кажется, ваш фильм именно об этом. Его герой — своего рода Агасфер, отказавшийся от родины и обреченный на скитания. 

— Он безродный космополит, классический странствующий еврей. Его единственная родина — истории, при помощи которых он определяет себя. Он рассказывает эти истории гоям, чтобы заработать себе на пропитание. Первые сионисты тоже были странствующими евреями. Для них иврит был языком священным, но и запретным тоже. Говорить на нем в повседневной жизни не разрешалось. В «Синонимах» Йоав тоже отказывается говорить на иврите. В первый раз за фильм он использует родной язык, когда лежит на полу совершенно голый, засунув себе палец в задницу. Но унижение и возвышение, грязное и сакральное — известная дихотомия, одно — всегда оборотная сторона другого. В этом смысле «Синонимы» тоже очень еврейский фильм.

Вспоминаю черный еврейский юмор: «Единственным окончательным решением еврейского вопроса было создание государства Израиль». Возник Израиль, и исчезли евреи, остались только израильтяне. Поэтому Йоав вспоминает своего деда, который уехал в Палестину из Европы и тоже бросил свой родной язык — предал идиш, чтобы заговорить на иврите. Йоав совершает нечто противоположное и вместе с тем повторяет то, что сделал его дед.

«Синонимы». Трейлер
Официальные HD Трейлеры

— Насколько Йоав — это вы? Ведь фильм формально автобиографический, но герой значительно моложе вас.

— Я никогда не собирался снимать фильм о своей жизни и своей личности. Меня это просто не интересует. Но я должен сказать, что каждый человек — окно, через которое можно посмотреть на мироздание, и моя собственная жизнь тоже может служить подобным окном. Ваша жизнь тоже могла бы пригодиться, но свою биографию я знаю лучше, потому ее и использовал. Автобиографический бэкграунд — лишь технический прием, не более.

В «Синонимах» меня интересовало освобождение человека от самой идеи принадлежности какой-то нации или земле. Примерно как в «Imagine». Можно ли действительно стать гражданином вселенной? Или мы неспособны обойтись без классификаций и идентичности? Ведь они помогают нам понять, кто мы такие, почувствовать себя не одинокими. Бываем ли мы свободными? Израиль — та страна, где этот вопрос особенно актуален. Потому что Израиль — как и Россия, а отчасти и как Франция, — не только территория на карте мира, но и мощная идея преображения человека. Так вдруг и обнаруживаешь, что ты не личность, а часть чьего-то концепта, некоего общего проекта. В Израиле это повседневный вопрос, который человек ставит перед собой впервые в детском саду.

— Ваш предыдущий фильм называется «Воспитательница», в нем действие происходит в детском саду! И он о том, что израильтянину быть поэтом не пристало. 

— Абсолютно, вы совершенно правы! Именно об этом.

— Однако «Синонимы» сделаны иначе, чем «Воспитательница» и ваш дебют «Полицейский». Новый фильм более фрагментарен и импульсивен, дистанция по отношению к персонажу здесь гораздо меньше. 

— Так и есть. Продолжая вышесказанное, скажу: вечное противоречие для меня — между концептом фильма и принципом свободы, который в этот концепт не вписывается. Два моих первых фильма строятся на концепте. В «Синонимах» я нарушаю этот принцип. Я хотел позволить Йоаву навести беспорядок, нарушить планы оператора, заставить камеру бежать за ним.

— Это хаос, но сконструированный. Кино — это всегда контроль. Освободиться от него так же невозможно, как от национальности. 

— Конечно, но я постоянно мечтаю об этом освобождении. Самые интересные режиссеры — самые свободные. Триер, Каракс. Мне кажется, в «Синонимах» свобода побеждает. Потому что этот фильм далек от совершенства! Между совершенством и свободой приходится выбирать. Тут я выбрал свободу. Многие детали отсутствуют, форма меняется на ходу, логика не соблюдается. По этой причине многим так не нравятся «Синонимы» — изучая их рационально, ты неизбежно находишь дыры в сюжете, нехватку мотиваций и прочие недостатки. Все критики моего фильма правы! Но важно не это. Важно движение.

— «Синонимы» — фильм о движении, в этом причина трагического конфликта: ваш герой не может нигде укорениться, поскольку обязан двигаться. А когда останавливается, умирает. 

— Именно так. Остановившись, он превращается в израильтянина, начинает проявлять агрессию, задирать других. Кричит: «Бейтесь за свою музыку!». Думаю, в современном французском кино никто не готов биться за свои фильмы.

— А Леос Каракс? Или Брюно Дюмон?

— Эти двое — да, но они в меньшинстве.

— Расскажите о Томе Мерсье, исполнителе главной роли в «Синонимах». Он меня поразил тем, что даже невозможно сказать, хороший он артист или ужасный. Он, бесспорно, незабываем — одновременно производит впечатление искусственности и естественности в речи и поведении.

— Он израильтянин, хотя его отец француз. По-французски он не говорил вовсе, и это было хорошо — он учил язык вместе с персонажем. Мы с Томом очень близко сошлись за время работы над фильмом, он замечательный, очень мне нравится, но я сам не способен сказать, хороший ли он актер. Он воплощение того, что я хотел сказать и показать при помощи Йоава. Не случайно в сцене прослушивания Йоав не может «играть», имитировать чувства, которых он не испытывает на самом деле.

Мы говорили о свободе и контроле, так вот: Том — воплощение этой дихотомии. Он предан сценарию до мельчайших деталей, вызубрил его до последней запятой. Он бьется за точность каждой реплики, но если я пытаюсь что-то скорректировать — не знаю, переложить стакан из левой руки в правую! — он не сможет этого выдержать. Потому он и воплощает для меня те темы, на которые я говорю в фильме.

— Есть ли в современной израильской культуре какие-то фигуры, близкие вам и вашему поиску? Или вы чувствуете себя одиноким?

— Мне не близки те процессы, которые происходят в израильской культуре, но вместе с тем считаю, что снимаю очень израильские фильмы по духу и содержанию. Как бы я ни пытался убежать от себя как израильтянина, это невозможно. Это чувствуется в агрессивности камеры и монтажа, в самом изображении. У нас в Израиле считают, что израильский свет слишком уродлив для кино, и потому стараются снимать «как в Европе», часто приглашают европейских операторов. А я люблю израильское солнце. Мы стали теми, кем мы являемся, потому что живем под лучами этого солнца. И незачем снимать Иерусалим так, будто это Женева.

Антон Долин

Оригинал

Опубликовано 26.04.2019  17:10

Interview with Alla Vainer from Ariel (2) / (ראיון עם אלה ויינר מאריאל (2

Regular readers of our site are already familiar with Alla Vainer, who gave an interview to the main editor in February 2019. As that conversation aroused a keen interest of readers, we decided to repeat 🙂 Not everyone knows how the feedback works in the Israeli Ariel municipality – we believe that it would be interesting for many.
Alla, how are things in your city?
Ariel is gradually “returning to life” after difficult elections. Residents can finally take a break from intrusive commercials, endless appeals of candidates and cross-overs on Facebook.
As I understand it, the victory in the fight for the mandate was not easy …
Yes, and now my main goal is to ensure that the voice of my voters sounded in the city council every day, and not just once every five years, so that the problems and needs of the city are not ignored.
We all love our city: those who see mostly good, and those who notice mostly bad. This is a personal view of everyone, but solving urban problems is our common cause. Therefore, I really believe that the activity of the residents of Ariel will help me to better fulfill my deputy duties. I am available to citizens by phone, on social networks, and always happy to meet in person.
The only difficulty is that are only 24 hours a day. 🙂 It is difficult for many residents to accept the fact that now I am not an employee of the municipality. My deputy work takes place on a voluntary basis, that means, is not paid. I work full time at Ariel University, and I have the opportunity to meet with residents mostly in the evenings.
I try very hard to be accessible to residents to the maximum in my free time. Social activity for me is not less important, otherwise I would not choose this path for myself.
What are you doing at Ariel University?
I am the head of the department of organization and methods, being in the framework of my job as a representative of management on quality issues, and also I manage all that is connected with the formation of the goals and objectives of the organization. In addition to the desire to fulfill my direct duties in the best possible way, I would like, using my experience in the municipal system, to strengthen cooperation between the university and the city, which can be useful to both parties and, of course, to the residents of the city.
 
February 2019, walking with family
My family suffers from my employment. In the morning, I am at work, and in the evening I devote almost all the time to deputy. But there is still the weekend, and then we love to take a walk,  the whole family, in the beautiful places of Israel, which our small country is so rich with.
As I try to involve citizens as much as possible in solving issues, I organized a group of residents (trying to have participants from different communities and ages) to plan summer city events together. I really hope that this group will take part in this kind of brainstorming games and in the future that other participants will join it.
On my official Facebook page I notify about each meeting of the City Council and meetings of the commissions that I’m head of. In the same place, I report on the decisions that was made, as I believe in transparency.
 
What are you responsible for as a deputy?
 
Tu Bi-Shvat, planting trees with the “Green Ariel” forum
Firstly, for any question concerning the city, residents and the work of the municipality, I accept appeals and support initiatives in various fields. For example, together with the residents of the “Green Ariel” forum, we organized a wonderful event for planting trees on the Tu Bi-Shvat holiday.
I continue to oversee the sphere of absorption – having passed the path of absorption myself, I understand how difficult this period is, and I know the importance of the right approach to this topic.
 
Old New Year in Ariel for New Repatriates. January 2019
 
February 2019, evening of Igor Guberman in Ariel
We were able to open new Hebrew teaching assistance projects in conjunction with the Ministry of Education in Ariel schools, we continue to personally support each newcomer, and we hold various cultural events for people from different countries.
 
with the veteran organization of Ariel, 23 of February
Also as a deputy, I am responsible for the affairs of pensioners. In the near future, we will begin work on the preparation of activities within the framework of the pensioner’s month and plan to create a “Council of Elders” in the city.
Questions of the younger generation (aged 18–35) and the youth center in the city are also under my deputy responsibility. This is a very difficult area, which is worth talking about separately later. By coincidence, the youth center was left without a leader, and first of all we began to search for a new one. Now, having found a suitable candidate, we will build together a work plan for the next three years. I have a sea of ideas, some of them I discussed with both residents and students. But for now these are ideas, not a concrete, clear plan, and I don’t want to talk about this much. My main principle – do not throw words to the wind.
Another area of activity that I decided to focus on over the next five years is youth issues. The first thing I asked myself was: “Do we know enough about these boys and girls? Do we listen to the voice of the future generation and do we relate with it? Do we know the needs of teenagers? How do we manage to satisfy them? ”
In the near future, we will conduct a comprehensive survey among teenagers to identify their real needs. The work plan for 2020 will be based on the results of the survey, and even if for one reason or another we cannot take into account all the issues raised by adolescents, I am confident that we will be able to draw up a more diverse and focused work plan.
I also drew attention to one phenomenon – the majority of municipal commissions today do not include youth representatives, and I consider this to be a big omission. We want teens to be active and caring, but do not provide a platform by which they can speak, hear and be heard. I am sure that they have something to say. With this idea, I turned to the Youth Parliament (representatives of the youth acting in the youth department of the municipality. The youth chooses the guys through democratic elections. They have their own page, as well an Instagram – noar.ariel) – it turns out that they would like very much to take an active part in the life of the city and will be happy to become members of city commissions. Mayor Eli Shviro supported the idea, and in the coming days, the guys will receive official appointments.
Another step towards improving urban services for adolescents is a smartphone application from the youth department that is already under development. We hope it will be launched soon.
interview by Aaron Shustin (Petach Tikva)
Translation from original in russian by Igor Shustin
=============================================================================
PS.
From the editor of belisrael.info
1. We invite other deputies of the municipal councils of Israel (Russian-speaking, Hebrew-speaking – it does not matter) to talk about their work on our website.
2. The picture with Igor Guberman, in which I recognized Mikhael Riskin on the right, reminded me of a very ugly story. Early on April 18, on Facebook, I received a long Hebrew text with a recommendation to check my account, for which I had to click on the link. First of all I decided to see who the sender was and came to his page. It turned out an Israeli musician, graduated from the Academy of Music, toured in Russia and other countries. I couldn’t assume in any way that the setup was carried out and, as soon as I followed the link, my page was hacked. That day I had to leave in the morning, and, returning home, after 3 hours. Received a message in Russian and English, that my page is blocked and in order to access it, you need to change your password. There were made numerous attempts within a few weeks, as well as sending my passport to the Facebook scan, were not successful, as well as requests for various mails that lasted a couple of months Facebook did not react. And then I began to search the Internet for more information about Riskin and why he sent me the message. Soon I discovered that he was not only a musician, but also a translator, and by the request of the famous functionary Leonid Litinetsky from the Liberman party “Israel Our Home” made a translation of the Guberman book into Hebrew. And then everything became clear, the destruction of my Facebook page was necessary first of all to such people as Sofa Landver, who had long-term business and friendly relations with the recidivist fraud Grigory Lerner, her sister Nona from the family fraudulent company opened by her in late summer 1994 “Dr. Nona”, which I had to face tightly from the beginning of 1995 and, having traveled a long way for a number of years, to understand the whole “charm of wonderful opportunities for international business for everyone”, which was spoken about many times in ancient times, then I spoke to Nona’s husband, the company’s president, Misha Schneerson, talks to which I received threats in response, and also periodically wrote about them in various forums and Facebook in recent years, Litinetsky and the entire IOH party, was nicknamed, after Liberman’s visit in late December 2011 to Putin, the Israeli branch of United Russia – the party of crooks and thieves, when he praised him for the “fair and democratic elections” in the State Duma.
***

  From founder and administrator of the site: Do not forget about the importance of supporting the site

 11:Published April 05, 2019 19

 =============================================================================
הקוראים הרגילים של האתר שלנו כבר מכירים את אלה ויינר, שהעניקה ראיון לעורך הראשי בחודש פברואר 2019. היות והשיחה הזו עוררה עניין רב בקרב הקוראים, החלטנו לחזור לעוד ראיון. לא כולם יודעים איך עובד המשוב בעיריית אריאל – אנחנו מאמינים שזה יעניין רבים.
אלה, אז מה נשמע בעיר שלך?
אריאל “חוזרת לחיים” בהדרגה לאחר בחירות קשות. התושבים יכולים סוף סוף לקחת הפסקה מהפרסומות הפולשניות, פניות אינסופיות של המועמדים והמריבות בפייסבוק.
כפי שאני מבין את זה, הניצחון במאבק על המנדט לא היה קל …
כן, ועכשיו המטרה העיקרית שלי היא להבטיח שהקול של הבוחרים שלי יישמע במועצת העיר כל יום, ולא רק פעם אחת כל חמש שנים, כדי שלא יתעלמו מהבעיות והצרכים של העיר.
כולנו אוהבים את העיר שלנו: אלה שרואים בעיקר טוב, ואלה שמבחינים בעיקר ברע. זוהי השקפה אישית של כולם, אבל פתרון בעיות עירוניות היא המכנה המשותף שלנו. לכן, אני מאוד מאמינה שפעילותם של תושבי אריאל תעזור לי למלא טוב יותר את תפקידי. אני זמינה לאזרחים בטלפון, ברשתות החברתיות ותמיד שמחה להפגש פנים אל פנים.
הקושי היחיד הוא שיש רק 24 שעות ביממה .. קשה לתושבים רבים לקבל את העובדה שאני עכשיו לא עובדת של העירייה. עבודתי בעירייה מתבצעת על בסיס התנדבותי, כלומר, ללא תשלום. אני עובדת במשרה מלאה באוניברסיטת אריאל, ויש לי הזדמנות להיפגש עם תושבים בעיקר בערבים.
אני משתדלת מאוד להיות נגישה לתושבים עד למקסימום בזמני החופשי. הפעילות החברתית שלי חשובה לא פחות, אחרת לא הייתי בוחרת בדרך הזאת לעצמי.
מה אתה עושה באוניברסיטת אריאל?
אני מנהלת את המחלקה לארגון ושיטות, במסגרת עבודתי אני נציגה של ההנהלה בנושאי איכות, ועליי גם לנהל את כל הקשור ליצירת מטרות ויעדים של הארגון. בנוסף לרצון למלא את תפקידי הישירים באופן הטוב ביותר, הייתי רוצה, באמצעות ניסיוני במערכת המוניציפלית, לחזק את שיתוף הפעולה בין האוניברסיטה לבין העיר, דבר שיועיל לשני הצדדים, וכמובן לתושבי העיר.
 
פברואר 2019, טיול עם המשפחה
המשפחה שלי סובלת מהעבודה שלי. בבוקר אני בעבודה, ובערב אני מקדישה כמעט את כל הזמני לעירייה. אבל תמיד יש את סוף השבוע, ואז אנחנו אוהבים, כל המשפחה לטייל במקומות היפים של ישראל, שבהם המדינה הקטנה שלנו כל כך עשירה.
בגלל שאני מנסה לערב אזרחים ככל הניתן בפתרון בעיות, ארגנתי קבוצה של תושבים (ניסיתי, שהמשתתפים יהיו נציגים מקהילות וגילאים שונים) לתכנן את אירועי הקיץ בעיר ביחד. אני מאוד מקווה שהקבוצה הזאת תשתתף בסיעור מוחות שכזה ובעתיד ישתתפו בה משתתפים אחרים.
בדף הפייסבוק הרשמי שלי אני מודיעה על כל פגישה של מועצת העיר ומפגשי פיקוח שאני בראשם. באותו מקום, אני מדווחת על ההחלטות, מפני שאני מאוד מאמינה בשקיפות.
על מה את אחראית במועצת העיר?
ט”ו בשבט, נטיעת עצים בפורום “גרין אריאל”
ראשית, על כל שאלה הנוגעת לעיר, לתושבים ולעבודת העירייה, אני מקבלת ערעורים ויוזמות תמיכה בתחומים שונים. כך, למשל, יחד עם פורום גרין אריאל של התושבים, אירגנו אירוע נפלא לנטיעת עצים לחג ט”ו בשבט.
אני ממשיכה לפקח על תחום הקליטה – לאחר שעברתי את תהליך הקליטה בעצמי, אני מבינה עד כמה קשה תקופה זו, ואני יודעת את החשיבות של הגישה הנכונה לנושא זה.
 
ראש השנה החדשה הישן באריאל. ינואר 2019
 
פברואר 2019, ערב איגור גוברמן באריאל
הצלחנו לפתוח פרויקטים חדשים של סיוע בלימוד עברית בשיתוף עם משרד החינוך בבתי הספר באריאל, אנו ממשיכים לתמוך אישית בכל אחד מהעולים, ואנו עורכים אירועים תרבותיים שונים לאנשים מארצות שונות.
 
23 בפברואר עם הארגון הוותיקים של אריאל
כחברה במועצת העיר, אני אחראית לענייני הפנסיונרים. בעתיד הקרוב נתחיל לעבוד על הכנת פעילויות במסגרת “חודש הפנסיונר” ותכנון להקים “מועצת זקנים” בעיר.

שאלות של הדור הצעיר (בגילאי 18-35) ומרכז הנוער בעיר נמצאים גם תחת אחריותי. זהו אזור מאוד קשה, שראוי לדבר עליו מאוחר יותר. במקרה, מרכז הנוער נשאר ללא מנהיג, ובראש ובראשונה התחלנו לחפש מנהיג חדש. עכשיו, לאחר שמצאנו מועמד מתאים, נבנה יחד תוכנית עבודה לשלוש השנים הקרובות. יש לי ים של רעיונות, על חלקם שוחחתי עם התושבים והתלמידים. אבל בינתיים אלה רעיונות, ולא תוכנית ברורה, ואני לא רוצה לדבר על זה הרבה. אני לא רוצה סתם לזרוק מילים לאוויר.

תחום פעילות נוסף שהחלטתי להתמקד בו בחמש השנים הקרובות הוא סוגיית הנוער. הדבר הראשון ששאלתי את עצמי היה: “האם אנחנו יודעים מספיק על הבחורים והבנות האלה? האם אנו מקשיבים לקולו של הדור הבא והאם אנו מעריכים אותו? האם אנו יודעים את הצרכים של בני נוער? כמה אנחנו מצליחים לספק אותם? ”

בעתיד הקרוב נערוך סקר מקיף בקרב בני הנוער על מנת לזהות את צרכיהם האמיתיים. תכנית העבודה לשנת 2020 תתבסס על תוצאות הסקר, וגם אם מסיבה זו או אחרת לא נוכל לקחת בחשבון את כל הסוגיות שהעלו המתבגרים, אני משוכנעת שנוכל ליצור תכנית עבודה מגוונת וממוקדת יותר.

הפניתי תשומת לב לתופעה אחת מסויימת – רוב הוועדות המוניציפליות כיום אינן כוללות נציגי נוער, ואני רואה בכך מחדל גדול. אנחנו רוצים שהנערים יהיו פעילים ואכפתיים, אבל לא סיפקו להם  פלטפורמה שבאמצעותה הם יכולים לדבר, לשמוע ולהישמע. אני בטוחה שיש להם משהו להגיד. עם הרעיון הזה פניתי לפרלמנט הנוער (נציגי הנוער הפועל במחלקת הנוער של העירייה, את החברה בוחר הנוער בבחירות דמוקרטיות, יש להם עמוד משלהם, וכמו כן גם באינסטגרם – noar.ariel) – התברר שהם היו מאוד רוצים לקחת חלק פעיל בחייה של העיר וישמחו להיות חברי ועדות בעיר. ראש העיר, אלי שבירו, תומך ברעיון, ובימים הקרובים יקבלו החבר’ה מינוים רשמיים.

צעד נוסף לקראת שיפור השירותים העירוניים למתבגרים הוא אפליקציית סמארטפון ממחלקת הנוער שכבר נמצאת בפיתוח. אנו מקווים שזה יושק בקרוב.

(ריאיין, אהרון שוסטין (פתח תקווה

תרגום מרוסית במקור מאת איגור שסטין

===========================================================================

נ.ב.

מעורך belisrael.info
1). אנו מזמינים נציגים אחרים של מועצת העיר (דוברי רוסית, דוברי עברית – זה לא משנה) לדבר על עבודתם באתר האינטרנט שלנו.
2). התמונה עם איגור גוברמן , שבה זיהיתי את מיכאל ריסקין מימין, הזכירה לי סיפור מכוער מאוד. בתחילת 18 באפריל בשנה שעברה,  בפייסבוק, קיבלתי טקסט ארוך בעברית עם המלצה לבדוק את החשבון שלי, בשביל זה הייתי צריך ללחוץ על הקישור. קודם כל החלטתי לראות מי זה השולח והגעתי לדף שלו, התברר שהוא מוסיקאי ישראלי, בוגר האקדמיה למוסיקה, ביקר ברוסיה ובמדינות אחרות. לא יכולתי להניח שזה עקיצה, וברגע שלחצתי על הקישור, הדף שלי נפרץ. באותו יום נאלצתי לצאת בבוקר, וכשחזרתי הביתה, אחרי 3 שעות. קיבלתי הודעה ברוסית. ובאנגלית, כי הדף שלי חסום ועל מנת לגשת אליו, אתה צריך לשנות את הסיסמה שלך. נעשו ניסיונות רבים בתוך כמה שבועות, כמו גם שליחת הדרכון שלי לסריקה לפייסבוק, ללא הצלחה, כמו כן, נעשו בקשות למיילים שונים שנמשכו כמה חודשים. פייסבוק לא הגיבה. ואז התחלתי לחפש באינטרנט, כדי לקבל מידע נוסף על ריסקין ומדוע הוא שלח לי את ההודעה. עד מהרה גיליתי שהוא לא רק מוסיקאי, אלא גם מתרגם, ועל פי בקשתו של לאוניד ליטינצקי, ממפלגתו של ליברמן, ישראל ביתנו, עשה תרגום לספר של גוברמן לעברית. ואז הכל התבהר, ההשבתה של העמוד שלי היה הכרחי קודם כל לאנשים כמו סופה לנדבר, שלה הייתה מערכת יחסים ארוכה של עבודה וידידות עם הרמאי גרישה לרנר, אחותה נונה מחברת ההונאות המשפחתית שנפתחה על ידה בסוף הקיץ 1994 “ד”ר נונה”, שאיתה נתקלתי מתחילת 1995, ולאחר שעברתי בה דרך ארוכה במשך מספר שנים, הבנתי את “קסם ההזדמנויות הנפלאות של עסקים בינלאומיים לכל אחד“, על זה התבטאתי פעמים רבות בימי קדם, דיברתי עם בעלה של נונה, נשיא החברה, מישה שנארסון, דיבורים שעליהם קיבלתי איומים בתגובה, וכתבתי עליהם מדי פעם בפורומים שונים ובפייסבוק בשנים האחרונות, ליטנצקי ומפלגת ישראל ביתנו כולה, שזכתה לכינוי, לאחר ביקורו של ליברמן אצל פוטין בסוף דצמבר 2011, הסניף הישראלי של רוסיה המאוחדת – מפלגת הנוכלים והגנבים, כאשר שיבח אותו על ” הבחירות הכנות והדמוקרטיות” בדומא.
***********************
ממייסד ומנהל האתר:
אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר

 

פורסם ב אפריל 05, 2019 19:11