Category Archives: Стиль жизни

Армия Обороны Израиля: исповедь добровольца

 

До «дембеля» осталось около трёх недель. Уже сейчас я понимаю, что буду скучать по ЦАХАЛу и всему, что с ним связано. Хотя, и в этом меня поддерживают все мои товарищи-добровольцы, с которыми мы вместе проходили «учебку» на севере страны знойным летом 17-го, полтора года – это идеальный срок службы. Ни днём больше, ни днём меньше. Именно полтора года. Когда ты уже немного скучаешь, и оно ещё не успело надоесть. Пусть этот материал поможет принять решение тем, кто думает, идти ли в армию добровольно, а тем, к кому это напрямую не относится – доставит приятные воспоминания, времяпровождение и послевкусие. Ведь ЦАХАЛ – это не военный институт, а, прежде всего, армия всего еврейского народа и граждан Израиля.

Почему полтора?


Возможно, сегодня этот закон претерпел изменения. Но согласно армейским законам 16-го года – года, когда я оставил родную Москву и переехал в Израиль, репатрианты, прибывшие в страну в возрасте старше 22 лет, призыву в армию не подлежат (кроме имеющих медицинское образование). Через неделю после приезда я написал короткое письмо в призывной пункт Тель-ха-Шомер: о том, что знаю, что не обязан, но очень хочу служить, а также о своих навыках, языках, образовании, которые могли бы оказаться полезны легендарному ЦАХАЛу. Ответ пришёл довольно быстро, и осень следующего года я встречал уже «в сапогах», очарованный исполнившейся мечтой представлять Израиль в солдатской оливковой форме, а также бесконечными цветущими горами, лесами и поющим Кинеретом вдалеке, как будто бы охраняющими базу. Это – база Михвэ Алон, в 20 км от города Кармиэль на севере страны, где проводят первые три месяца службы все, у кого иврит не родной язык, и кому его следует подтянуть, одновременно проходя курс молодого бойца. Это и знакомство с оружием, и его использование, и выполнение спортивных нормативов, и ночные дежурства. Дисциплине и строевой подготовке уделяется минимум времени – это как-то само собой разумеется, да и не столь критично. Ведь существует поговорка: ЦАХАЛ – армия не для парадов, а для войны.

Стрелять умеем, иврит знаем. Что дальше?

В конце курса молодого бойца командиры выставляют оценки, а солдаты сдают экзамен по ивриту. Оценка имеет значение. Если получаешь 5 и менее баллов – отправят в боевые. Если, конечно, здоровье позволяет, и не единственный ребёнок в семье. Если 6 – при желании, можешь получить «джоб» – профессиональные войска и офисные должности. Если 7 – открываются двери офицерских курсов. Поскольку большинству ребят по 18 лет, и они и так всеми силами рвутся в как можно более боевые и «крутые», «с пушкой», войска, то их оценка не очень волнует. Ведь всё главное ещё впереди. А тех, с кем не всё столь очевидно, отправляют на собеседование к офицеру по распределению туда же, в Тель-ха-Шомер – где всё начиналось.

Суровые будни армейского распределения: куда определился – там и пригодился

Сейчас – психологически самая сложная часть повествования. Прежде, стоит сказать о том, что о своём московско-инязовском высшем образовании международника, подтверждённом местным министерством в качестве второй степени, восьми языках и искреннем желании служить армии с максимальной пользой и отдачей, я говорил всем и всюду, от кого это может затем зависеть: командирам, офицерам и выше. Но тот, от кого это действительно зависело, несмотря на все рекомендации, подтверждённые дипломы и грамоты на разных языках, решил отправить меня в сухопутные войска, служить работником прапорщика (овед расар). Этих ребят вы можете найти на любой базе. Как правило, это – ребята с криминальным прошлым, или из неблагополучных семей. Либо – не обладающие вообще никакими навыками. Всё, что требуется – содержать базу в порядке: логистика, уборка, снабжение, разгрузка и расстановка мебели. База находилась в 2 часах езды от дома, в районе таких городов, как Кирьят-Малахи, Кирьят-Гат, по направлению к Беер-Шеве, в 30 км от Ашкелона. Тут стоит сказать всего две вещи: если вы идёте в ЦАХАЛ добровольно, да и вообще – будьте готовы к любому развитию событий, будьте вы хоть трижды академиками. И даже иврит здесь не повлиял ни на что. Пока. Второе: работник прапорщика – это тоже служба. Да, это надо очень любить всю эту оливковую палитру и ощущение себя солдатом, чтобы понять, что то место, где ты находишься сегодня – это именно то место, где ты должен быть, где ты пригодишься, где тебя хотят видеть, и где ты, разумеется, можешь вырасти: и духовно, и физически, и во всём.

Пара моих хороших товарищей, тоже добровольцев и тоже с образованием, оказались в чём-то в похожей ситуации. И нужно сказать, что психика выдерживала не у всех – а это ребята из Штатов из СНГ, вполне себе закалённые психологически и готовые ко многим вещам пацаны. Кто-то сошёл с дистанции раньше, пообщавшись с армейским психологом, кто-то продолжал служить там, куда послали, и бороться за своё право заниматься любимым делом. Есть такой «тофес 55», о переводе на другую базу – его не подтвердили дважды, и это огромная редкость, чтобы солдату, таким образом обратившемуся к командованию, не пошли навстречу и не нашли иное место службы. Просился уже даже в боевые – тоже не подтвердили, хотя все данные полностью соответствуют. Кстати, этих данных всего три: профиль – состояние здоровья, дапар – интеллектуальные способности, и каба – мотивация служить и общий уровень подготовки солдата. Дополнительно – уровень иврита, образование и личные рекомендации командиров.

Пасха: да будет свет

Так, в общей сложности, в этом отдалённом, по израильским меркам, месте, я провёл полгода. За это время я успел обратиться и к журналистам, и к высокопоставленным офицерам, и к обычным ребятам, служащим или только отслужившим, готовым подсказать, что можно сделать в такой ситуации. Но все в итоге заявляли, что повлиять напрямую на это не могут никак, нужно пробовать что-то ещё. Важно, что ещё в начале этого полугоднего пути и сотен километров израильских дорог, десятков часов в поездах, синих небес, цветущих роз и плодоносящих полей, поняв, что вторая половина дня у меня уж точно будет свободна, я устроился преподавателем иврита в частный ульпан в Ришон-ле-Ционе. Занятия проходили ежедневно вечером, по три часа. Таким образом, за это время я успел выпустить две группы новых репатриантов, которым я сам был ещё не так давно, и сам сидел за партой ульпана. Так я и проводил занятия, прямо в форме – с базы в колледж. И вот, «закрыв шабат», как говорят в армии – то есть, проведя 5 дежурных смен с четверга по воскресенье на закрытой базе, и отпраздновав Пасху с оружием в руках, я получил письмо от своего командира, что мне назначено собеседование в Тель-Авиве с офицером департамента военной дипломатии и международных связей («кишрей хуц»).

Военная дипломатия

Я до сих пор не знаю точно, что именно повлияло на это приглашение, но ровно через месяц после этого, только отметив наш советский День Победы, и с удовольствием рассказав о нём и об участии в Великой отечественной войне моих родных дедов и прадедов солдатам на уже бывшей базе, я получил жёлтенький с планетой значок и должность  «машак кишур им кохот зарим», то есть, служащего по связям с иностранными вооружёнными силами. До конца службы на тот момент оставалось около восьми месяцев, но я понимал, что проведу их в том месте, ради которого я и призвался на добровольную службу в ЦАХАЛ. Через две недели после «шибуца», распределения, я отправился в отпуск в Армению – отдохнуть душой и телом, прийти в себя, зарядиться горами, дудуком, фонтанами и с полными силами приступить к той самой службе, о которой можно сказать: «машмаути ушимуши» – то есть, имеющей значение и практическое применение. То, о чём я говорил изначально. Английского здесь больше, чем иврита, всюду звучат французский, испанский, немецкий, португальский, ежедневно нас посещают иностранные делегации и военнослужащие, а сами солдаты и офицеры – выходцы со всего мира, от Бразилии, Штатов и Франции до Индии, Сингапура и Австралии. Все ребята, как правило, с родным английским, попадают сюда напрямую, сразу после курса молодого бойца, затем проходят ещё один, специальный курс уже военной дипломатии, получают, либо проходят проверку на допуск безопасности («сивуг битхони») и приступают к своим обязанностям.

Оливковый путь

Но речь-то совсем не об этом – чем занимается департамент международных связей в ЦАХАЛе. А о том, что значит пройти этот путь: путь добровольного военнослужащего в Армии Обороны Израиля. Путь, в котором каждый день у тебя есть как миниум один повод для счастья: оливковая форма, блестящие чёрные ботинки, а теперь и жёлтый значок департамента военной дипломатии ЦАХАЛа. Служить или нет – каждый решает сам, если ему представлена такая возможность. Многие спрашивают, мол, не жалеешь ли, что пошёл служить? Так ведь давно известно, что если бы не пошёл служить – жалел бы об этом всю жизнь. А пошёл служить – сами можете представить, сколько получил, узнал, сделал, как подрос и чего добился. Этот опыт поистине невозможно оценить. Этот опыт – за пределами привычных оценок, рамок, суждений. Это то, что дожно было быть, и именно так, как оно есть теперь. Ведь есть факты, события, люди, решения, а есть духовная подоплёка всего происходящего. И вот факты – это базы, оценки, значки, расписание поездов и расходы топлива на 10 км по такому городу, как Тель-Авив, где светофоры на каждом шагу. А духовное – это путь. Это всё – путь. Как и в целом, в нашей Вселенной, жизнь каждого человека – это путешествие Всевышнего, который осуществляет путь Домой.

Я буду рад ответить на все ваши вопросы касательно ЦАХАЛа, и любые другие.
Моя электронная почта – listengort8@yandex.ru
Фейсбук: Alexander Listengort facebook.com/alex.listengort
Вконтакте: Александр Листенгорт vk.com/listengort8

Буду вам благодарен за подписку на мой Яндекс.Дзен канал, где ещё больше статей
zen.yandex.ru/id/5c24f1ec078c5d00ae8cece5
И Инстаграм, где ещё больше фото: https://www.instagram.com/listengort888/
А также YouTube, где множество видео из путешествий и музыки собственного сочинения:
https://www.youtube.com/channel/UC_04A7MV_EcBZCauXk5_JJg

Для belisrael.info Александр Листенгорт

***

От редактора belisrael

Благодарю Александра за интересный рассказ. Приглашаю присылать материалы с воспоминаниями о службе в израильской армии, даже если это было давно. А возможно есть и те, кто служил в армиях стран Запада и Америки.

Опубликовано 15.02.2019  01:23

Еврейский ресторан в Ереване

puerrtto (puerrtto)

2019-02-03 22:16:00

Удивительный и единственный еврейский кошерный ресторан во всей Армении

…Судились армянин с евреем,
судье дали 5 лет (с)
Владелец еврейского ресторана Сион, шутник и приколист Тигран Акобян ни капли не еврей, но во всем Ереване не найти человека, знающего больше еврейских анекдотов, чем он. В этом плане у него лишь один на всю Армению серьезный конкурент – главный редактор журнала “Армения туристическая”, Рубен Пашинян. Если эти два парня сойдутся как-нибудь вечерком, да под доброе вино – будет вам натуральный театр сатиры. Тигран еще и фанат еврейской кухни. Анекдоты это конечно хорошо, мне же интересно как ресторан Тиграна будет развиваться и приобретать популярность в свете извечного “соперничества” армян и евреев. Ведь известно, что где прошел армянин – еврею делать нечего. По другой версии все было с точностью до наоборот. При любом раскладе нигде больше в Армении вам не отведать экзотические блюда от бабушки Розы из Одессы: цимес, кугель, форшмак, шакшуку, суп с галушками и многое другое.Ресторан расположен неподалеку от центра Еревана, проспект Баграмяна 25 –

Помню, как впервые я узнал про еврейский ресторан, когда возвращался со встречи в Академии наук Армении, что неподалеку. Вдруг вижу надпись на иврите “Сион” по имени знаменитой горы в Иерусалиме и картины с изображением Стены Плача –

Внутри по логике вещей могла играть “Хава Нагила”. Но это было бы слишком просто. Поэтому сегодня репертуар состоял из современной израильской классики: Шломо Арци, Офра Хаза и Йорам Гаон.

Между прочим, эта мистическая вывеска справа она реально мистическая. Это Каббала в виде геометрической схемы –

Наверху еврейские пословицы и поговорки, ставшие позже мудростями практически любого народа мира: “хорошо то, что хорошо кончается” и “нет худа без добра” –

Забавна также надпись над головой у той симпатичной девушки “…рука руку моет” –

Признаться, отведать традиционные еврейские яства было интересно и мне самому. Несмотря на то, что я вышел из еврейской семьи, мы не были евреями в полном смысле слова. Слишком “обрусевшими” и далекими от веры и традиций. Стыдно признаться, но впервые в жизни я отведал “цимес” в Ереване. Как и “красный” суп –

А кто угадает, что это за блюдо внизу?

Да и это блюдо тоже пусть будет вам загадкой –

Отдельное меню еврейского ресторана посвящено кофе. Тигран Акобян не только ресторатор, но и эксклюзивный поставщик самых экзотических сортов кофе. И не только в Армении, но и по всему СНГ. Тестируем колумбийский вариант –

Тигран внимательно вчитывается в ереванскую еврейскую газету, явно ища рецепты для новых блюд –

Вы в курсе, что исходя из еврейской традиции, сейчас не 2019 год, а 5779? Имеется в виду 5779 лет со дня сотворения мира. Согласно расчетам еврейских мудрецов, исходя из библейских цифр (в книге Седер Олам Рабба), исход из Египта произошел в 2448 году Эры Мироздания. Эта дата принята у всех евреев, всех мудрецов ранних и поздних, в Вавилоне, Египте, Испании и во всех местах рассеяния евреев, без исключения. Прибавив к этой цифре 1000 лет, мы получим 312 год до нашей эры. Прибавим еще 312, и еще 2019 лет: 2448+1000+312+2009=5779. У вас ощущение, что вам морочат голову? Если честно, то эти сложные расчеты непонятны даже многим израильтянам. Поэтому будем краткими – евреи топчут грешную землю очень давно и по всем признакам не собираются останавливаться на достигнутом.

Пока вы ждете заказ, можете посмеяться над одесскими анекдотами про тётю Софу и дядю Изю –

Народ, одним словом – рекомендую!

Еврейский ресторан на Трипадвайзере: https://www.tripadvisor.ru/Restaurant_Review-g293932-d13791768-Reviews-Zion_Kosher_Restaurante-Yerevan.html

Опубликовано 06.02.2019  20:40

Израиль Рухомовский. Моя жизнь и моя работа

(отрывки)

Израиль Рухомовский, прозванный «еврейским Челлини», родился в 1860 году в городке Мозырь Минской губернии, в 1892-м переселился в Одессу, в 1903-м — в Париж. Выходец из небогатой местечковой семьи, он со временем стал очень искусным и успешным гравером и ювелиром. Взлет в его карьере был связан со знаменитой подделкой — «тиарой Сайтоферна», купленной Лувром в качестве артефакта из скифского кургана. Именно после этой истории Рухомовский с семьей переехал в Париж, где в 1928 году написал на идише свои мемуары. Мы публикуем избранные главы из его неизданной книги в переводе Израиля Пикмана, под редакцией Ирины Ганелес.

 Я иду в хедер

Я помню, как к нам пришел Хацкеле-меламед. Он говорил охрипшим голосом, и лицо его было желтым, как воск. Учитель открыл молитвенник и показал букву «А». Сверху на молитвенник упали копейки. Мне сказали, что ангел бросает мне деньги, чтобы я хотел учиться. Потом меня завернули в отцовский талес и на руках отнесли в хедер. Нас, учеников хедера, ребе вечером водил к беременной женщине читать ей молитву перед сном — кришму. Мы повторяли слово в слово за ребе. В конце молитвы выкрикивали слова: «Да будет свет!», «Доброй ночи…» За это каждому давали конфету, а в бедных семьях — по орешку. У Хацкеля я учился ивриту и молитвам. И вот я уже дорос до более высокого класса.

Следующего моего ребе звали Иван, потому что он был николаевский солдат. Хорошим ребе был этот Иван. Его жена тоже была хорошая женщина с голубыми глазами. Я не знаю, за что они меня полюбили. У Ивана я начал изучать Пятикнижие. Как и все николаевские солдаты, ребе умел хорошо выговаривать букву «р» и читал текст Пятикнижия (Хумиша) нараспев. В ту зиму наш хедер был далеко от нашего дома и мне сшили тулупчик из белой овчины, который подвязывался пояском. А к пояску прикреплялся кувшинчик, куда клали еду на целый день. Вечером мы занимались при свете грошовой свечки, которую каждый мальчик приносил с собой в хедер. Сегодня вспоминается, как я засыпал во время занятий — голова падала и так сладко дремалось. Бац! — удар. Ребе толкает в бок со словами: «Босяк, во время учения мальчик не должен спать!» Поднимаешь испуганное лицо, с трудом открываешь глаза и забываешь, где находишься… Еле дождешься 8–9 часов вечера — и ты свободен! Радостные идем домой. Мороз крепчает. Снег скрипит под сапогами. Банда учеников вываливается из всех хедеров после изнурительного дня, как освобожденные каторжники. Ребята несут фонари-самоделки, изготовленные из промасленной бумаги. При каждом неосторожном шаге свечка падает, и фонарь сгорает. Мальчик горько оплакивает свою потерю, а остальные ребята смеются. Но однажды эти молодцы увидели, что им навстречу идет «мертвец» в белом саване. Как мыши, они разбежались с криком. История была такова. На лестнице повесили сушить белье. Корова стала чесать голову, и лестница с бельем, падая, зацепилась за рога. Корова не смогла вытащить голову и вместе с лестницей и бельем пошла гулять.

<…>

Мозырь. Рыночная площадь и Спасская гора. Фотография начала XX века

Веселый бедняк

Почти каждая еврейская община имела своего «знаменитого» шута — веселого бедняка. На свадьбах он был заводилой, выполняя роль свадебного шута. Он забавлял всех шутками, прибаутками и частушками. На праздник Пурим он был основным артистом и режиссером праздничного спектакля. Исполнителю роли Мордухая он напялил порванный меховой колпак, воском приклеил бороду и пейсы, в уши заткнул куски ваты. Царя Артаксеркса он нарядил в корону, изготовленную из старой шляпы, на которую наклеил картинки, вырезанные из игральных карт. На шею повесил цепь от часов-ходиков, к которой была прикреплена «медаль» — крышка от кастрюли. Артаксеркс был подпоясан поясом, на котором болтался «меч», сделанный из дощечки. Вот вам, пожалуйста, «настоящий царь».

У царицы Эсфирь (ее играл, естественно, тоже мужчина) лицо было повязано платком (чтобы спрятать бороду). На голове был платок в больших цветах, а на плечах широкая турецкая шаль. Поверх лапсердака было надето платье. Из-под платья виднелись огромные грязные сапоги, но кто это обязан смотреть вниз — лишь бы вверху было все красиво. Самую большую роль в спектакле, роль Амана, наш шут исполнял сам. Речь состояла из наполовину еврейских, наполовину польских слов. В голосе можно было услышать целую гамму оттенков, подчеркивающих властность и ярость его персонажа: упаси Б-же — настоящий Аман. По сравнению с шутом современные артисты могли бы служить у него истопниками. На праздник Симхестойре наш шут появлялся в высоком поломанном цилиндре, а за пазухой у него были украденные калачи.

На праздник урожая — «Кучки» — он приглашал прихожан к обряду благословления, имея в руках вместо лимона соленый огурец, а вместо лавровой ветви — березовую хворостину. За ним бежала ватага ребятишек, и он им командовал: «Конец празднику, ломайте кущи». Дети радовались этой возможности, а женщины, глядя на это, качали головой, приговаривая: «Гуляй, голытьба, посмотрим, что ты завтра будешь кушать». В течение года он совершал целый ряд таких проделок, которые будоражили весь наш маленький городок. Если у вас есть время и терпение, я вам перескажу несколько историй про него. Наш молодчик — веселый бедняк — был зол на одного богача. Он нанял несколько рабочих и сказал, что хочет заново перекрыть крышу «своего» дома. Рано утром, когда все еще спали, он привел рабочих к дому богача и велел им разобрать крышу… «В чем дело? Кажется, что стучат на крыше?» — «Да, большой шум». Вскакивают с постелей, выбегают на улицу: «Г-споди, ой, ой!» На крыше сидят рабочие и ломают ее. «Сукины дети, что вы там робите? Вон с крыши, собачьи дети!» — «А где хозяин, что нас нанял?» Попробуйте ответить им… Он уже «смылся». Сразу поняли, чья это была работа. Но попробуй накажи этого байструка, этого гультая. Чего ему бояться, бедняку. Посадить его в тюрьму? Так у него же есть жена и дети…

В другой раз, рассказывали, выкинул такой трюк. Это было перед Пасхой. У него, как всегда, не было денег, чтобы закупить, что нужно дома к празднику. И вот он пустил по городу слух, что переплывет разлившуюся в половодье реку, и продал билеты на это зрелище. А так как он считался хорошим пловцом, это не вызвало удивления, но каждый хотел сам увидеть, каким способом он будет переплывать реку, что может выкинуть такой байструк? Не жалко потратить пару копеек на билет, но посмотреть, как это будет… На интересное зрелище всегда находятся охотники. Наш молодчик снимает с себя лапсердак и стремительно прыгает в воду, по самую шею. Все замерли. Он поворачивает голову к собравшемуся народу и кричит: «Слушайте, евреи! У меня есть жена и дети. Если вы хотите, чтоб я утонул, я пойду дальше». — «Вернись, вернись, чтоб тебе пусто было! Ох, какой гультай! Он нас неплохо одурачил! Ах, какая наглость, посмеялся над всем городом!» А в душе были все рады, затея всем понравилась, и никто не пожалел истраченных пары копеек. А веселый бедняк получил возможность купить к Пасхе мацу и немного вина.

Особенно он издевался над приезжими торговцами. Зимой при хорошей санной дороге они привозили на базар продавать дрова. Наш шутник сторговал все дрова и приказал отвезти их на кладбище. Там он распорядился, чтобы продавцы у каждого памятника положили по нескольку поленьев дров. Пока они этим занимались, он исчез с кладбища. Когда продавцы спохватились, что их обманули, они затеяли между собой драку, доказывая друг другу, у кого было больше дров.

На базаре были мясные лавки. Они стояли вдоль берега: одна половина была на земле, вторая повисала на сваях. Когда река разливалась, вода доходила до пола. В одной из лавок пол был поломан и сквозь дыру была видна вода. Наш бедняк нанял работника и велел вычерпать воду из ямы. Работник был небольшого ума, не понял, что вода поступает из реки, и начал выливать воду через порог. Эту работу он бы делал и по сей день…

Еще один маленький рассказик, и мы вернемся к нашей «микве». Как обычно, наш шутник отирался на базаре, и вот он услышал, как один недотепа спрашивает: «Где живет цирюльник?» «Идем со мной. Я парикмахер», — сказал бедняк и ведет к себе домой. Усаживает в сенях, берет горшок с разведенным мелом, который каждая хозяйка держит для подбеливания печки, обильно намазывает щеткой из рогожи этим мелом бороду, говорит ему: «Обожди, я наточу бритву» — и уходит, оставляя его зимой в холодных сенях. Недотепа ждет и ждет, а мел замерзает у него на бороде. Стучит, зовет «парикмахера». Где там! Короче, недотепа в таком виде должен был идти искать парикмахера.

Однажды на базар крестьяне привезли продавать в мешках мякину. Наш веселый бедняк скупил эту мякину, повел продавцов к бане и велел им высыпать мякину в микву. Что знает непосвященный? Они увидели темную яму, им сказали сыпать, они так и сделали.

А мякина ведь легкая, и она плавала на воде. Он велел им утопить мякину…

Вы сами понимаете, что эти несчастные провалились в микву. Шутник исчез, а продавцы еле-еле вылезли оттуда, мокрые как курицы.

<…>

Первая заработанная пятирублевка

Когда в доме не осталось предмета, на котором можно было бы гравировать, я заказал у «мишамзника» большую палку. Ице Голдшмид подарил мне маленькую деревянную колодку, куда вставлялась эта палка. Потом, когда вся палка была заполнена гравировкой, ее нужно было очистить, освобождая место для последующей гравировки. Папин напильник был старым и стертым, у меня не хватало сил, чтобы нажимать на него, но у нас был сосед, здоровенный детина, он приходил помогать мне.

Вот так, с большими мучениями, мне удавалось гравировать орнаменты и рисунки. Когда я уже почувствовал уверенность в работе, то с помощью моей сестры выписал наложенным платежом из Варшавы штихели и напильники. У «мишамзника» заказал отлить формочки. У токаря изготовил ручки и, с Б-жьей помощью, начал становиться резчиком печатей. У богатых панов я стал зарабатывать небольшие деньги и со временем начал считаться хорошим мастером. Однажды даже один помещик пригласил меня в свое имение, я у него все серебро отгравировал. Паненки делали мне комплименты, угощали ягодами красной смородины. Я стеснялся их и, наверное, был краснее самих ягод… Утешением было то, что я принес домой целых пять рублей — первый заработок! Я почувствовал себя настоящим богачом.

К этому времени, в 15–16 лет, меня уже считали приличным парнем и, конечно, присылали сватов. Пророчили хорошее приданое. Говорили о двух-трех сотнях рублей, но отец хотел пятьсот. Я помню, как однажды пришел к нему знакомый «ишувник» (деревенский житель. — Прим. перев.) и, не стесняясь, в моем присутствии сказал: «Реб Хацкул! Сколько вы хотите за вашего парня?» Отвечает ему отец: «Пятьсот рублей». «О, так много!» И сразу ушел. Вот здесь надо отдать должное моему отцу: «Такой удалой парнишка, со всеми хорошими качествами, бен-йохет (единственный сын. — Прим. перев.), освобожденный от призыва, с собственным двух­этажным домом, — это настоящая находка, на каждой улице не валяется. Это, пожалуй, очень дешево — пятьсот рублей. Скажите сами, не так ли?»

В Дамановичах, маленьком еврейском местечке в трех часах езды на волах от города Мозыря, находился водочный завод. Там работал бухгалтером очень порядочный еврей — реб Шавел Алукер. Хозяин имения, хоть и ненавистник евреев, тоже был о нем высокого мнения. Все начальники, когда приезжали с ревизией на завод и заставали Шавела, стоящего у стены, облаченного в молитвенные атрибуты, должны были ждать, пока он кончит молиться: «Ничего не поделаешь, может все гореть, он с места не сдвинется». Разговаривал он тихо. Ни разу грубого слова не слетало с его уст. Милостыню он дарил так, чтоб никто не заметил. А чистюля был: сапоги блестели, борода причесана, пейсы завиты. Его супруга Злата была также чистехой и умницей. К тому же знатного происхождения: из семьи раввинов и ученых. Как бы бедны они ни были, но все это не было на виду, нужда не выпирала. Пять девушек было. Как-то выкручивались: шили, вязали чулки для помещицы, держали корову, делали творог и взбивали масло. Отвозили в Мозырь. Их молочные товары славились своей чистотой и качеством.

Эстер-Рише, мамина подруга, ездила в Дамановичи покупать молочные продукты. Она знала эту семью и предложила маме посвататься к ним. Мама поехала с подругой как будто купить творог и масло и увидела, как дочь Алукера доставала тесто из дежки и пекла хлеб. Затем выкатала лист теста и нарубила лапшу. Маме девушка пришлась по сердцу. Вернувшись домой, она рассказывала, как девушка «изящными ручками» подбрасывала хлеб в воздух, как нарезала лапшу до тонкости шелка, и что девушку зовут Мэра. Не знаю почему, но имя Мэра мне очень понравилось. И, слава Б-гу, 49 лет, по сей день, имя Мэра в моем сердце. Я не выпускаю слово «Мэра» из уст, и каждый раз что-то мягкое и теплое звучит в этом имени — Мэра.

<…>

Я делаю тиару

В то время очаковец дал мне большой заказ: своего рода корону — тиару из золота. В связи с тем, что тиара наделала в свое время много шума во всем мире, особенно в мире археологии, стоит мне об этом рассказать.

Тысячелетия тому назад в Крыму жил народ, наполовину греки, наполовину варвары, — скифы. Их царя звали Сайтоферн. Тиару как будто город Альбия подарил царю. На тиаре была изображена греческая легенда о городе Трое, которая описана в «Илиаде» Гомера. Тиара Сайтоферна, как ее впоследствии называли, имела форму высокой остроконечной ермолки и состояла из трех частей. Верхняя сделана из ажурных греческих орнаментов. На самой ее верхушке лежит змея, скрученная в спираль; голова торчит высоко, а в конце змеи тоже головка.

Под средней частью по кругу тиару окаймляет крепостная стена города Альбия с восемью башнями. На стену нанесен древнегреческий текст о том, кто и кому дает тиару. Значение этого текста я узнал позднее.

Над стеной — история Трои. <…>

Нижняя часть тиары, богато украшенная орнаментами, отображает жизнь скифов: принесение в жертву их лошадей, которых не режут, а душат веревками вокруг шеи; их охоту в лесу на различных животных: грифонов, львов, оленей и зайцев; как они обучают детей стрелять из лука, как гонятся с собаками за животными, а также их хозяйство в поле: лошадей, коров, овец, коз. Одежда скифов, их обувь сделаны из кожи, обшитой мехом. Форма их одежды взята с большой вазы, находящейся в Петербурге, в Эрмитаже.

В нижней части тиары 27 фигур и множество полевых растений. Для того чтобы создать такую серьезную вещь, очаковец дал мне много русских и немецких книг с рисунками старых барельефов, находящихся в крупных музеях.

Над выполнением колоссальной композиции я трудился целых семь месяцев. И получил за это 1800 рублей. Впервые в моей жизни я сразу получил столько денег. Я тут же купил два лотерейных билета и надеялся на самый крупный выигрыш. Учитывая имеющиеся сбережения, у меня стало три тысячи рублей. Значит — почти богач.

<…>

Тиара Сайтоферна в Лувре. Открытка начала ХХ века

Узнаю, что тиара попала в Лувр

Спустя некоторое время захожу я однажды на фабрику «Жако». И директор говорит мне с улыбкой: «Знаете, куда попала ваша тиара? Можете принять от нее привет!» Он показывает мне газету «Фигаро» из Парижа и зачитывает большую статью о том, что музей Лувр имел счастье купить шедевр, тиару скифского царя по имени Сайтоферн. Ее нашли в земле Крыма, и возраст ее более двух тысяч лет. К этой статье дали фотографию тиары в натуральную величину, а также перевод на французский язык надписи, которую я на ней сделал в древнегреческом стиле, сам не зная, что она означает. За эту дешевку Лувр уплатил двести пятьдесят тысяч франков, а некоторые говорят — целых полмиллиона.

Эта история была для меня величайшим сюрпризом: с одной стороны, меня радовало, что моя работа выставлена в таком большом окне — подумать только, в парижском Лувре, самом крупном музее мира! С другой стороны, меня огорчало, что другие обогащаются за счет моего труда, а мне платят гроши. Я прячу этот номер «Фигаро» и думаю, что раньше или позже правда всплывет на поверхность, и мир узнает ее.

В мире археологии много говорили об этой тиаре. В петербургском Эрмитаже были очень недовольны, что из России ускользнул такой редкий экспонат. Слухи все же расходились, что тиара — именно моя работа. Развернулась дискуссия между археологами всего мира. Многие из них не верили в возможность сделать такую вещь в наше время. Зачастили ко мне профессора из Одессы и петербургского Эрмитажа, спрашивали, моя ли это работа. Я им отвечал: пока своими глазами не видел эту тиару, не могу знать. Вот так понемножку страсти улеглись, и больше об этом не упоминали. Тиара так и осталась на «своем» престоле в Лувре и ждала меня…

Мы опять переехали на новую, шикарную квартиру, с балконом, с большим двором и ухоженными деревьями. Купили новую мебель; от прежней нищеты следа не осталось. Дети ходили в школу искусств, у них были большие успехи. На стенах тоже переменили декорации: вместо старых детских рисунков появились серьезные эскизы, головки и целые классические фигурки, а также скульптурные работы — руки, ноги, орнаменты. Мой салон принял совсем другой вид — настоящее художественное ателье.

<…>

 Рахмастривский раввин

Несмотря на то что Одесса — город безбожников, там были довольно верующие евреи и даже хасиды. Однажды ко мне пришли два хасида и сказали, что раввин реб Мотеле Рахмастривский, большой любитель красивых изделий, слышал обо мне и просит, чтобы я приехал к нему. Я им говорю: «Встреча с рабби — для меня не особый почет, но раз вы говорите, что он знаток прекрасного и хочет видеть мои изделия, то пусть приедет ко мне». Хасиды прямо остолбенели от таких слов и такого нахальства. Раввин не имел другого выхода, как поступиться своей честью и приехать ко мне. Он явился со своим попечителем и, желая доказать мне, что он тоже художник, привез показать как свою работу пресс-папье в виде двух переплетенных змей. Я сразу догадался, что эта вещь сделана методом гальванизации и он купил ее уже в готовом виде. «Да, — подумал я, — нашел кого дурачить». И спрашиваю: «Как это живые змеи позволяют сделать из себя плетенку? А кроме того, как можно держать некошерную вещь?» Раввин говорит: «Я могу при помощи наговора усыплять живую змею». Думая, что я ему поверил, он стал рассказывать мне много других глупых историй. Но надо сказать, что из всех этих сказок я понял, что он разбирается в гальванопластике и знает, как пользоваться новыми методами фотографии, цинкографии. Конечно, делал он это чужими руками. В общем, раввин затеял начать с моей помощью «дело». Он заказал сделать маленький медальон с десятью заповедями и другие мелочи, с которых легко можно сделать гальванические копии и продавать богатым хасидам как свою собственную работу, выполненную с Б-жьей помощью. И каждый год, когда он прибывал в Одессу стричь свою паству, он заказывал мне именно такие работы. На каждой вещи он приказывал ставить свое имя и адрес, причем по-русски. Он у меня просиживал целые дни поздно, до вечерней молитвы, причем никогда не творил полуденную молитву. Но одно у него нельзя было отнять: он был большим любителем и интересовался каждой вещью, тем, как я ее сделал. Однажды он засиделся очень долго, и Мэра хотела угостить его чаем. Он сказал, что целый день отказывается от еды, но в два часа ночи выпивает полстакана молока (а животик у него порядочный). Ни одного слова он не мог написать по-древнееврейски. Позже он выехал в Иерусалим и оттуда мне в Париж присылал заказы с претензией, что благодаря его авторитету я возвеличился, а потому должен делать скидки в ценах. Как вам нравится такое нахальство? Лишь несколько лет тому назад, когда «западная цивилизация» пробила себе дорогу на восток, арабы стали делать в Израиле погромы и так избили нашего раввина, что он умер от побоев. Так он стал настоящим мучеником.

<…>

Тиара Сайтоферна ныне экспонируется в Музее декоративного искусства в Париже как шедевр ювелирного дела конца XIX века

Нет человека без покровителя

Однажды, это было перед праздником Пурим, приносят мне телеграмму из Парижа. На адресе указана моя фамилия, но улица и дом не наши. Возвращаю телеграмму и говорю, что это не мне. Рядом стоит Мэра. «Прочти сначала, — говорит она, — может быть, это действительно нам?» Беру и читаю: буквы французские, а слова русские. Словом, я кое-как разобрался, что телеграмма из редакции «Матен» из Парижа: «Так как говорят, что тиара Сайтоферна, которая в Лувре, ваша работа, редакция “Матен” просит немедленно выслать все чертежи и документы, касающиеся этого». Ты права, Мэра, речь идет обо мне! Ну, милая женушка, давай потанцуем. Наш сын наверняка попадет в Париж. От неожиданности, от молнии, которая нас ослепила, мы совсем опешили. Короче, назавтра и на следующий день посыпались письма и газеты из Парижа. Крупнейшие газеты, такие, как «Фигаро» и другие, просили меня, каждая в отдельности, только с ней иметь дело, каждая предлагала деньги на расходы для поездки в Париж. «Матен» напечатала мой портрет, найденный у моего знакомого в Одессе. В Одессе шум и гам. Все обо мне писали, говорили. А Париж интересовался мною долгие месяцы. С каждым днем все больше представителей из заграничных газет приезжало и все расспрашивали, расспрашивали. Чем больше я молчал, тем интереснее было им узнать, каковы мои дальнейшие намерения.

Французский консул в Одессе получил возможность через фабрику «Жако» узнать, кто я и кем являюсь. Через своего секретаря он пригласил меня к себе и спросил, желаю ли я ехать в Париж. Отвечаю: «Что касается “желаю ли” — ясно, желаю, но дело, очевидно, затянется. У меня, — говорю, — жена, долгие ей годы, а также полдюжины детей. Надо их кормить. А деньги на дорогу? Да и сама жизнь в Париже тоже будет стоить». Консул говорит: «Не волнуйтесь, мы обо всем позаботимся, но делайте поменьше шума. Никто не должен знать, что вы едете в Париж».

Взято из ЛЕХАИМ  МАРТ 2011 АДАР 5771 – 3(227)

Опубликовано 27.01.2019  18:53

Татьяна Разумовская. Сестры

Блокада для меня не дальнее историческое событие, а тот реальный ужас, который чудом пережила моя семья – никто не погиб от голода и под обстрелами. Чудом и исступленной, самоотверженной преданностью моих родных друг другу.

Лиля, Мирра, Лева, примерно 1934 год

Когда началась война, моему папе было 15 лет, его сестре Лиле – 20, а старшей Мирре – 25. Повзрослев в одночасье, они взяли весь страшный быт, всю ответственность за жизнь родителей на себя.

Лиля, студентка филфака, сразу же бросила университет, окончила краткие курсы медсестер и до демобилизации 1946 года проработала медсестрой в Ленинградском госпитале. Из своего пайка она ела только супы, а все каши и весь хлеб копила, чтобы раз в неделю передать Мирре – для семьи. Первую порцию хлеба, которую она прятала у себя под матрасом, украли. И она стала носить хлеб в мешочке, подвешенном на шее под халатом.

Это было мучительно: от запаха хлеба ее шатало, он только усиливал грызущее чувство голода. Когда в июне 1942 Мирра, папа и бабушка эвакуировались из города вместе с детским домом, она впервые за долгие месяцы стала есть свой паек. И поначалу истощенный организм отказывался принимать твердую пищу.

…После войны Лиля окончила университет, стала учителем литературы, счастливо вышла замуж, родила детей. Муж ее был замечательным хирургом, и дом всегда был, что называется “полная чаша”. Лиля до конца дней сохранила активность и ясность ума, но осталась одна маленькая странность: как бы ни был холодильник забит едой, она не могла уснуть, если в доме случайно не оказывалось хлеба…

Мой дед, умный, блестящий интеллектуал, авторитет во всем в довоенное время, как-то растерялся в новой нечеловеческой ситуации. Он был крупным мужчиной и больше других страдал от голода. Он почти обезножил, двигался с трудом, и голод задел также его психику: в самые страшные месяцы блокады он запоем вслух вычитывал рецепты блюд из дореволюционной поваренной книги.

Жизнь семьи возглавила Мирра. Не жалуясь, не позволяя себе перед родными отчаяния, она брала на себя всё самое тяжелое: выносила отхожее ведро, заменившее семье туалет, приобрела буржуйку, отыскивала дрова, выменивала вещи на еду, находила сотни путей поддержать семью. И всегда держалась бодро, подпитывая дух близких своим оптимизмом.

В январе 1942 мой папа, поднявшись на свой третий этаж с ведром воды, упал и больше не вставал. Врач, приглашенная за пайку хлеба, выйдя из комнаты, сказала бабушке: “Ваш мальчик не болен, он голоден”. И добавила: “Ему осталось 2-3 дня”.

И тогда Лиля в госпитале сдала кровь.Откуда силы взялись? Она была слаба от голода, от тяжелой работы, от недосыпа – но за это полагался кусочек сливочного масла. Это масло бабушка растопила на буржуйке и по чайной ложке вливала сыну в рот, он был уже в забытьи.

направление в стационар

А Мирра, обегав город, сумела добыть для отца и для брата направление в недавно открытый стационар, где подкармливали “ценных специалистов”. Она отвела туда отца, а брата, закутанного в одеяла, снесла на руках вниз и отвезла на саночках.

Вот тут начинается нестыковка воспоминаний моих родных. Сохранилось направление в стационар для двоих: Самсона Львовича Разумовского, “ценного специалиста”, и его сына Льва Разумовского, находящегося на последней стадии дистрофии.

Но я помню рассказ тети Мирры, как деда приняли в стационар, а папу она оставила на саночках у крыльца, и сама спряталась за сугробом, уповая на чудо, на то, что его не оставят умирать у порога. И это чудо случилось – папу взяли в стационар. Но в его блокадных воспоминаниях этот эпизод – как он лежал в санях у крыльца – отсутствует.

Что же произошло? Поскольку мне уже не у кого уточнить, как же оно было на самом деле, попробую логически восстановить ситуацию.

Когда Мирра привела в стационар отца и привезла брата, деда приняли туда как нужного для города инженера высочайшего класса. А взять мальчика, несмотря на направление, отказались, мотивируя тем, что стационар – только для “ценных специалистов”. И тогда Мирра, не сдаваясь, оставила брата у крыльца. Возможно, положив сверху направление. А папа этого не запомнил, потому что большую часть времени был без сознания. Это только мои домыслы…

В стационаре деда и папу подкормили и поставили на ноги. И папа, еще лежачий, свой сахарный песок не ел, а ссыпал в баночку – для Мирры и бабушки.

Когда их с дедом выписали, Мирра стала искать возможности вывезти брата из города, было понятно, что второй блокадной зимы он не переживет. Она нашла детский дом, готовящийся к эвакуации, устроилась воспитателем и туда же записала бабушку – воспитателем младшей группы, а папу – воспитанником.

Бабушка и дедушка, 50-е годы

 

      Лева на фронте 1943, февраль                                     Лева, конец сороковых

По “Дороге жизни” детский дом выехал в Горьковскую область, в деревню Угоры, где было и трудно, и скудно с едой, но голодная смерть уже не грозила. Оттуда в 1943 году папа ушел на фронт.

В документальной повести “Дети блокады” папа написал:

“Милые мои сестры! В дни тяжелых испытаний, на грани жизни и смерти, каждая из вас отдавала свои душевные и физические силы для спасения меня от голодной смерти. Каждая жила и действовала в соответствии со своим характером, спецификой своего существа: Лиля – упорно, стоически, бескомпромиссно; Мирра – энергично, изобретательно, рискованно, все положив в пасть Молоху, вплоть до риска собственной жизнью и безопасности – чтобы я жил. Сумел ли я ответить за подаренную мне жизнь?”

             Лиля, 1946                                                                  Мирра, 1946

Светлая память моим родным!

ЛЕВ РАЗУМОВСКИЙ. “БЛОКАДА. КРУЖКА КИПЯТКА”, 1981

Опубликовано 27.01.2019  10:30

Предыдущие публикации Татьяны Разумовской здесь  и здесь

Андрей Федаренко. МОНГОЛИЯ (2)

(окончание; начало здесь)

В монгольском языке к некоторым словам добавляется артикль, вроде французского «ля» – у монголов это «тав». Гастроном, а по-монгольски Тав Гастроном, музей – а написано: Тав Музей.

– Какой язык красивый, уважительный – таварищ музей, – шутил Максимяну.

Тав Музей быта. Тав Музей изобразительного искусства. Монголы любят картины-полотна широкого формата: эпизоды от рождения до смерти. Картины выполнены в азиатской технике – когда нарисованные предметы и люди не отбрасывают теней. Скульптуры в основном на буддистские мотивы. Из дерева, бронзы, золота, серебра, камня, мрамора; обычные изображения, с двумя руками, двумя ногами, и как пауки, с несколькими ногами и руками, но у всех фаллос, на фаллосе сидит азиатка. А то лежит такой батыр на спине. Одна сидит задом к нему, там, где и полагается ей сидеть, две другие – одна слева, вторая справа – на больших пальцах рук и ещё две – лицом к нему, на больших пальцах ног. Интересно выражение его лица – серьёзное, без всякой эмоции, глаза равнодушные, словно человек механически пробегает глазами неинтересную газету или думает о том, как бы завтра не проспать на работу в цех Минского подшипникового завода. В Музее-резиденции Богдохана карета – редкость, французского производства – и кафельные таблички, на которых цветные рисунки из камасутры. В буддистских храмах, где бубнят ламы в своих оранжевых балахонах, – буддистские боги, всегда голые, на фаллосе – обязательно молодая монголка. На стенах и потолке повсюду жуткие разрисованные драконы с огнём из пастей.

– Почему ваши боги такие страшные и похотливые? – спросил я у Чайдога.

– Может, потому, – подумав, ответил он, – что человек должен бояться того, кто сильнее, кто страшнее. Как он будет верить, бояться, уважать что-то доброе, симпатичное, безобидное?

Вечером ко мне в номер зашёл Калоев с бутылкой водки, половиной буханки «Дарницкого» и двумя огромными помидорами с солью в газетке.

– С Москвы осталось. Вижу, как тебе плохо… Не ел ничего.

Я достал стаканы.

– Что ты думаешь обо всём этом? – как и Максимяну в Москве, спросил Калоев.

Я пожал плечами, не понимая, что он имеет в виду.

– Ты заметил, какие картины? Какой дух, какие чувства они вызывают, какое значение они, их боги, придают половому акту? Никакой сакральности, никакого интима, всё буднично… А потом удивляемся, откуда войны, революции, почему гибли и ещё будут гибнуть миллионы, миллиарды людей! Ведь не ради такого абсурда, как идеалы или вера!

– А почему?

– Я скажу. В основе любой войны, революции, борьбы – сражение мужчины с женщиной. Между ними полная непримиримость, лютый антагонизм. На Земле только два класса, два лагеря, две партии – мужчины и женщины. Невозможно придумать две больших несхожести, две больших противоположности, вынужденные уживаться на одном шарике!

Я пил водку, закусывал чёрным хлебом с помидорами, которые перед тем, как откусить, макал в соль, а Калоев, увлёкшись, развивал свою теорию. Позже я узнал, что он разведён, а это для кавказца редкость; может, отсюда и шла его одержимость этой темой.

– Если вдуматься, женщины даже как бы и не люди, а какие-то совсем иные, особые существа, принесённые из Космоса, живущие рядом с людьми. Они лучше мужчин организованы, лучше приспособлены, потому что умеют прикидываться слабыми, а слабость – самое сильное оружие. Поэтому они побеждают. Когда-то великий поэт сказал – критикуйте мужчин, ругайте их, злитесь – никому в голову не придёт заступиться, защитить, пожалеть их; но лишь прикоснитесь к слабому полу – все женщины восстанут против вас единодушно, они составляют один народ, одну секту.

Всю жизнь, продолжал Калоев, от основания мира, как только возникли мужчина и женщина, они боятся, не понимают и ненавидят другой лагерь; отсюда и взаимная их тяга. Называется это «продолжением рода», «любовью», то есть половыми актами, а любой половой акт – проявление насилия, ненависти; мало что может быть более отвратительным, животным, чем перекошенное лицо во время экстаза; «заниматься любовью» смело можно переиначить на «заниматься ненавистью».

Я слушал и не слушал – больше прислушивался к своему животу, и с радостью ощущал, что водка помогает, даже спать захотелось. С благодарностью, любовно посматривал я на возбуждённого Элихана и соглашался с ним в мыслях – правда ведь, не женщина, а он, мужчина, почувствовал, что мне плохо, и пришёл помочь.

Спалось хорошо, но утром, стоило уловить носом запах курдючного сала, всё во мне перевернулось. Любая еда отдавала овечьим жиром. Я перестал есть и, проходя мимо ресторана, старался не дышать. Так минули пять дней голода и бессонницы. Только кофе и сигареты. Но, на удивление, держался. Тем временем всё делалось, чтобы нас познакомить с монгольской природой и бытом. Раньше думали, страна – сплошная степь. Узнали, что в Монголии, как в Греции, есть всё: реки и озёра, степь и горы, густые леса и пустыни…

Писательская делегация из СССР в Монголии. Автор справа

Почему-то очень трудно было выбираться из города, куча штемпелей, разрешений; то же и при возвращении назад. Ездили на автобусе-«пазике». Возили нас на самую полноводную реку Монголии – Селенгу. Она зарождается в горах, имеет длину в одной Монголии 600 км, затем течёт по Бурятии и впадает в Байкал. Все реки мутные, в глинисто-песчаных берегах, поэтому цвет их тёмно-серый, но сами – быстрые, стремительные. На берегах кое-где можно увидеть русских рыбаков-бородачей в химкомбинезонах. У нас в автобусе были удочки, мы тоже попробовали половить – на обычных кузнечиков, щёлкавших под ногами на берегу. Не успел я забросить – поклёвка, рывок, и вот бьётся в траве форелина! Рядом у Максимяну – в два раза большая! Но никто не радовался, да и не знали, куда девать этих рыбин; так и выпустили назад в реку.

Побыли в юрте. Живёт интеллигентная молодая семья, учителя, перебрались из Улан-Батора на природу – хотя бы на лето. Одеты в национальные костюмы, на ногах кожаные мягкие сапоги с загнутыми носами – «чтобы траву не повредить, землю не поранить», объяснил Чайдог (а я думал, чтобы в стремя удобнее втолкнуть). Впрочем, ковырять землю здесь действительно считается грехом, огородов не увидишь. Лук, чеснок, картофель, капусту, морковь, репу – всё покупают, и едят не сырыми, а только приготовленными на пару. Спиртное гонят из кобыльего молока, называется архи – молочный самогон, крепостью вроде градусов 10, по виду как растительное или машинное масло, такое же и на вкус. Возле юрты бегают дети, мальчик с девочкой, абсолютно голые (подтверждая поговорку Ростислава Смелого, брошенную в самолёте), зато в отличие от родителей разговаривают не по-русски и не по-монгольски, а по-французски.

– Ну и правильно, зачем человеку трусы? – так здоровее, – говорил Максимяну. – Лишь бы французский язык знали.

Под вечер остановились перекусить в туристическом кемпинге, очень красивое местечко, на лесной поляне, за лесом – синие горы под белыми шапками. В леске, куда отлучились по малой нужде, нашли гриб, похожий на маслёнок, только не коричневый сверху, а белый – альбинос.

– Смотри, какие у них маслята, – сказал я Ростиславу и легко слупил шкурку с гриба.

– Здесь не может быть наших грибов! Это лисовинник. Ну, конечно! Давай спорить!

– Такого слова не знаю.

Ростислав неожиданно загорелся, отцепиться от него было не так просто. Втянули Чайдога, позвали свидетелем, но он не интересовался грибами, не знал даже монгольского названия. Калоев и Максимяну – не лесные люди. А Ростислав не унимался. «Давай спорить на все деньги, которые при тебе!» У меня было 170 тугриков, а всех на 14 дней – 400, значит, половина, да ещё учитывая, что мы пять дней прожили – больше половины.

– А я, если проиграю, тебе в отеле отдам! При свидетелях! Ну что? Боишься?

Учили меня с детства – не завязывай спор никогда и ни с кем, не играй в азартные игры. Чёрт за меня протянул мою руку.

– Спорим! – чтобы только не видеть этого ненормального возбуждения, чтобы только он отцепился от души. Две мысли разом промелькнули: первая – зачем мне деньги, всё равно есть не могу, на сигареты хватит, и вторая – не возьмёт он.

Заинтересованные нашим шумом, от задних дверей кофейни подошли два монгола, поговорили по-монгольски с Чайдогом. Ростислав прилип к ним: что это за гриб? Монголы не знали. «Маслёнок?» – «Маслёнок», – подтвердил один. «Или лисовинник?» – «Лисовинник», – чуть более уверенно повторил другой. И этой микроскопической доли уверенности оказалось достаточно, чтобы деньги мои скоренько перекочевали сначала в ладонь Ростислава, а затем в портмоне и, наконец, в карман его джинсов.

Один из рабочих взял гриб:

– Ты за это заплатил 170 тугриков?

Всем было неудобно, кроме Ростислава. Он притих, подобрел. Похлопал меня по плечу, приобнял:

– Вот так. Меня никто в жизни никогда в спорах не одолеет. Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…

Когда уж совсем поздно было, завернули к ещё одной юрте. Там жили только мужчины, человек семь. Все между собой говорили только по-русски. Ни до того, ни после я в жизни не видел более вежливых, добрых, тихих людей. Покатали нас по очереди на высоком коне, причём обязательно шёл сбоку мужчина, держа коня за уздечку. Побеседовали.

– А, Беларусь! – обрадовался мужчина. – Нил Гилевич, – произнёс он слово-пароль. – Я был в Беларуси, в Орше…

Беларусь, Орша, Нил Гилевич… И где я слышу эти слова – посреди монгольской дикой степи, у чёрта на куличках! Мы решили, что это какие-то учёные-этнографы, экологи, набираются практики среди родной природы…

Солнце совсем спряталось на далёком западе.

– Давайте здесь заночуем.

Чайдог уклончиво, пряча глаза, отказался: «Нет, ни в коем случае, поедем…» По дороге объяснил, что мы были в гостях у рецидивистов. Серийные убийцы, каннибализм, скотоложество…

– На перевоспитании здесь. Чего им в тюрьме сидеть? И польза от них, и они довольны…

– А если разбегутся?

– Видимо, доверяют им.

Даже этот эпизод никого не удивил и не рассмешил. Мы были уставшие, грязные, трезвые, хотели спать. Мы уже видели, знали, что всё здесь богато, экзотично, всё есть – кроме ясности, правильности, порядка, организации всего этого богатства, к чему интуитивно тянется европеец. Мы приехали сюда полные сил, энергии, самодовольные, уверенные, кичливые – вроде как цивилизованные люди, осчастливившие своим посещением Богом забытую китайско-русскую колонию. Теперь, когда не прошло ещё и недели, мы понимали, что Монголия победила нас. Мы оказались не готовы к ней даже в качестве туристов. Её стихия, азиатчина, первобытность, разнообразие, бескрайняя вольница – всё это быстро обломало, сковало нас. Подавленные, поникшие, умаянные, мы чувствовали и проговаривали вслух, что лишь две радости в Монголии: первая – когда сюда попадаешь, и вторая – когда уезжаешь.

В Улан-Батор вернулись около часа ночи, изнурённые, растрёпанные и голодные. Здесь нас ждал новый удар – ресторан после 24 часов обслуживает лишь за доллары. Вместе с нами очутилась у дверей какая-то американка, она тоже вернулась из позднего путешествия и, наверно, чувствовала то же, что и мы. Спросила у Чайдога, в чём дело. Он объяснил.

– Я приглашаю вас всех, – сказала американка.

– Пошли! – загорелся Ростислав.

Заманчиво было, но у нас же гонор, а ещё более – стыд. Я уже раздевался, когда в дверь постучал Чайдог. В номере Калоева все были в сборе, в том числе и американка с большой бутылкой джина. Стоял можжевеловый запах. Американка пожилая, с добрыми синими глазами, мало говорит, много слушает.

Сначала говорили все одновременно и быстро, Чайдог едва успевал переводить. Калоев доказывал абсурдность любой борьбы, пока руководит его величество инстинкт (я знал, что он имеет в виду: глобальную войну двух полов, вынужденных уживаться на одной Земле). Ростислав Смелый горячо убеждал, что Монголии с такой богатой природой и с такими ресурсами надо «рвать с Россией».

– А самим шарики подавать для гольфа? – насмешливо отвечал Чайдог.

– Всё правильно, – поддерживал неизвестно кого Максимяну.

Американка улыбалась, слушала внимательно, согласно кивала и говорила «Уес». Потом все успокоились, сидели молча – старая американка, белорус, монгол, осетин, молдаванин и русский – и по очереди пили джин из горлышка, держа двумя руками тяжёлую двухлитровую четырёхгранную бутылку. Наступало шестое утро нашего нахождения в Монголии. Оставалось ещё восемь.

2015

Перевёл с белорусского В. Рубинчик по книге: А. Федарэнка. Сузіральнік. Мінск: Кнігазбор, 2018.

*

17 января 2019 года Андрею Федаренко исполнилось 55 лет. Небольшой, но дружный коллектив belisrael.info присоединяется к поздравлениям в адрес Андрея Михайловича! Интересно, что бы он написал об Израиле? 🙂

*

31 января 2019 г. в минском магазине «Академкнига» (просп. Независимости, 72) в 18.00 начнётся автограф-сессия Андрея Федаренко. Любой желающий минчанин – или даже гость белорусской столицы – сможет посмотреть на знаменитого писателя и послушать его.

Опубликовано 24.01.2019  22:23

***

От редакции belisrael.info:

Активные авторы сайта, живущие в Беларуси, достойны не только добрых слов, но и поощрений, в том числе возможности приехать в Израиль.  Поэтому также надо  финансово поддерживать сайт. Хотя особых иллюзий на это  счет нет. Практически все считают, что коль столько лет держится сайт, то и далее обойдется без помощи. А потому не рекламируют публикации в соцсетях, при том, что тратят время на что угодно другое, а иной раз на написание постов, вызывающих ругань и рознь. Я часто по каналу Дождь слышу призывы оказать помощь и делают это не только его сотрудники, но и герои репортажей, др. журналисты. У нас же, за исключение Наума Рошаля, никто этим не отметился.

 

 

Андрей Федаренко. МОНГОЛИЯ (1)

Когда в 1990 году мне выпала возможность поехать в Монголию, с какой радостью я согласился. Я не знал тогда, что писателю совсем не обязательно «познавать жизнь», что писатель вообще знает о реальной жизни куда меньше, чем обычные люди – хотя бы потому, что нельзя находиться в двух местах одновременно. Надо либо сидеть за столом в кабинете и грызть кончик ручки (или сидеть за ноутбуком на кухне) – либо идти «в народ». Научиться использовать малое, чтобы при его помощи добиваться большего – вот и весь нехитрый секрет писательского ремесла. Но мне было всего 25, я написал одну маленькую книжку. Для меня побывать в Монголии значило примерно то же, что для Чехова – на Сахалине, однако мне, в отличие от него, не нужно было трястись в тарантасах, вычёркивать из жизни год-полтора. Здесь всего полторы недели, и не тарантас, а до Москвы поезд, оттуда – самолёт; возможность увидеть чужой мир и при этом даже не замочить подошвы, да ещё бесплатно.

А. Федаренко со своей только что вышедшей книгой «Сузіральнік», откуда и взято эссе о Монголии. Минск, 20.12.2018. Фото В. Р.

Что я знал о стране, куда собрался? Что это Азия. Что был Чингисхан с монголо-татарским игом. Деньги там называются тугрики. Всё, пожалуй. Но это меня не смущало. Тогда, в том возрасте, не мелкие детали казались достойными внимания, а панорама – общие, вселенские, всеобъемлющие категории. Детали затем отыщутся сами.

И вот 30 июля 1990 года я в Москве, перед розоватым двухэтажным зданием с колоннами. Чугунная ограда, узорчатые металлические ворота c замком на цепи. Ещё очень рано. Нужно дождаться, когда заработает отдел пропаганды и международных связей. Там должны сказать, что, кто, с кем, почитать инструкцию, дать ЦУ. А пока – топчусь перед замкнутыми воротами. Не верится, как ни напрягаю воображение, что я стою именно на этом месте, возле бетонного фундамента, того самого, на который залазил булгаковский герой и просовывал голову в дырку в чугунной ограде, с завистью оглядывая летний ресторан, мечтая о закуске и большой кружке ледяного пива – «как и всякий турист перед дальнейшим путешествием». Где-то там, в зале, давным-давно кружилась в вальсе Ростова Натали; отсюда забирали в психушку поэта Бездомного; здесь читал гениальный племянник своей тётке отрывки из бессмертного «Горя от ума».

Посреди двора вокруг сухого фонтана ходил одинокий голубь и ворковал, распустив веером хвост. Чья-то рука легла мне на плечо. Я повернулся и увидел человека кавказской внешности, сухопарого, с волосатыми руками, с большими умными глазами.

– В Монголию? – спросил он.

– В Монголию.

– Из Белоруссии?

– Из Беларуси.

– Знаю – Нил Гилевич, – сказал он и снова протянул руку: – Элихан Калоев, Осетия.

Заместитель главного редактора литературного журнала. Живёт во Владикавказе, у самого подножия Казбека, каждый день видит далёкую белоснежную шапку. Восточные мужчины делятся на два типа: горячие, шумные как цыгане, и одинокие рассудительные философы. К счастью, мне попался второй тип. Очень приятный этот Элихан. И сам подошёл, и глаза добрые. Было только немного стыдно, что вот он знает поэта с моей родины, а я не могу назвать ни одного кавказского писателя, кроме Шота Руставели и Расула Гамзатова, которые – грузин и дагестанец – непонятно каким боком относятся к Осетии.

– Может, вы знаете, кто организовал нам эту поездку? – спросил я. – Кто работает в отделе по международным связям?

– Женщина, – кратко ответил Элихан, вкладывая в это слово даже нечто большее за пренебрежение, особенно если учесть, что произнесено оно было по-русски с акцентом.

Он предложил, пока рано и ворота закрыты, за компанию пройтись на базар. Через Малую Грузинскую, Большую Грузинскую вышли в район Покровских Ворот, где и правда был большой крытый рынок; теперь его, конечно, нет в центре Москвы. Элихан купил полмешка абрикосов, огромный пакет из плотной, ножом не прорежешь, бумаги – в такие спокойно можно насыпать сахар или цемент, не порвутся. На мой вопросительный взгляд Элихан снова неохотно и коротко пояснил:

– Женщина.

Потом, когда сидели в отделе у женщины, приятной московской дамочки, разве что немного усталой, Элихан превратился в подхалима:

– Это вам из своего сада…

Она вдохнула абрикосовый запах.

– Сразу чувствуется, что свои. Спасибо, Элихан. Ты всегда с подарком. В Москве таких абрикосов днём с огнём не найдёшь.

Второй раз за утро этот Калоев вынудил меня застыдиться, покраснеть. А я почему с пустыми руками? Какой наш национальный продукт? Картошка? Или сала надо было бы купить, или грибов сушёных… Ерунда какая-то, зачем это вообще. И лёгкая враждебность к хитрому осетину Калоеву закралась мне в душу.

Тем временем женщина выдала нам билеты, всё разъяснила. Делегация наша состоит из четырёх человек, помимо нас двоих – молдаванин и русский, москвич. Почему такой странный состав? Кто согласился, тот и едет, не было времени особо выбирать. Самолёт завтра с утра. А вот бумажка, по которой заселят на ночь в гостиницу Литературного института по улице Добролюбова, 11/a. Элихан, как только услышал эти слова, изменился в лице. На улице он сказал мне, что окончил Литературный институт и видеть его не может. Ему есть где остановиться.

Я остался один в чужой Москве. Два часа выстоял в очереди к киоску «Табак», чтобы купить сигарет, потому что давали только две пачки в руки, приходилось трижды заново становиться в хвост очереди. Пока заехал на Добролюбова, пока нашёл гостиницу «Дом писателей», пока вахтёр (его незачем описывать, они все одинаковые: насупленные брови, мясистый нос и сам строгий) устроил меня – настал холодный московский вечер. Комната одноместная, довольно уютная, но двери не закрываются. Ровно на 5 сантиметров, на спичечный коробок, хоть одеялом затыкай. Вместе с сумраком, а затем и с темнотой чужие души начали своё дело. Они, эти души, когда-то одетые в материальные оболочки, жили здесь, ходили, пили, писали, любили друг друга, выскакивали из окон (почему-то любимое занятие начинающих поэтов – раздеваться и выскакивать из окна). Теперь они еле слышно витали в комнате, словно летучие мыши, шуршали крылышками; я чувствовал их по лёгкому волнению воздуха. Они нашёптывали мне, что, раз я здесь очутился, то и мне надо напиться, сбросить с себя одежду и выскочить из окна. Я слабо сопротивлялся, перечил, что здесь первый этаж… Стук в двери вынудил меня вздрогнуть.

– Олег Максимяну.

Красивый молдаванин, моих лет, а может, и моложе. Акцента совсем нет. Тонкий, наблюдательный, улыбчивый, ироничный. Всё повторилось, как с Элиханом, почти слово в слово.

– В Монголию?

– В Монголию?

– Из Беларуси?

– Из Беларуси. Ион Друцэ! – выпалил я, не ожидая, пока он назовёт нашего известного литератора. Но Олег не сказал о Ниле Гилевиче, и получилось с моей стороны неуместно.

– Правда, что ваш язык ничем не отличается от румынского? – спросил я.

– Правда. Ну, что делать будете?

Я подумал, что он меня зовёт на «вы» и его интересуют мои личные планы, потому ответил:

– Спать собрался, да очень уж тянет из дверей сквозняком…

Оказалось, что он имел в виду более широкий, глобальный вопрос: что вы, белорусы, думаете делать дальше, как жить собираетесь? И сразу же сам дал ответ:

– У вас, белорусов, есть только один выход. Он до того лёгкий и простой, что вы не скоро к нему придёте, но всё равно придёте.

Я сгорал от любопытства. Вот чужой человек, а знает рецепт спасения Беларуси, над которым наша национальная элита столько билась, столько голов за это положила!

– Вам нужно перейти на латиницу. И всё.

Сказать ему, что у нас и с кириллицей не очень… Между тем Максимяну начал развивать целую теорию о том, как события развернутся дальше. Всё я позже почти дословно прочту в анонимной брошюрке «Что будет с СССР?» Её писал какой-то оракул, новый Нострадамус. Предсказывалось там, что будет с Прибалтикой, Закавказьем, среднеазиатскими республиками. Помню хорошо последнее предложение: «Главным станет возвышение и крах Украины». Всё почти сбылось, только в разные времена и в иной последовательности. Но вот судьба всего одной страны была там прописана туманно, может, поэтому я и не запомнил её, именно – судьба Беларуси.

Заглянул вахтёр и приказал нам расходиться, так как мы мешали ему работать. Максимяну распрощался, а я кое-как свернулся под одеялом и заснул.

Назавтра – такси, аэропорт Шереметьево-2; здесь присоединились Калоев и поэт Ростислав Смелый, москвич, четвёртый и последний. Лететь восемь часов только до Иркутска. Чтоб не стягивалось, кормят, дают бесплатно спиртное и позволяют курить. Самолёт наполовину пустой. Ко мне подсел этот самый Ростислав Смелый, первое, что объявил: «У монгола ж..а гола!» Полчаса спустя я знал его биографию и кредо. Из интеллигентской семьи, сын деятеля кино, был он действительно смелый – русофоб, каких мир не видел. В перестроечном угаре он поливал Россию и русских, просто ненавидел бородатых русотяпов, называя их «сброд, быдло, колхоз, совки».

– Тюрьма народов, империя, нет вообще такой нации – русские, – распинался Смелый. – Винегрет, салат из чёрт знает кого и чего: от угро-финнов до болгар с монголо-татарами.

По его мнению, сколько народностей, на столько земель и должна разделиться Россия: на Московию, Новгородскую республику, Сибирь, Татарстан…

– Русские не способны на самостоятельность! Архитектуру кое-как слепили итальянцы, Росси с Растрелли, язык – эфиоп с шотландцем, литературу – украинец Гоголь-Яновский, химию – еврей Менделеев, физику – Ландау, философию – немцы Гегель с Шопенгауэром, даже революцию импортировали, привезли из Германии в запломбированном вагоне…

Его русофобство не знало границ. «Ух ты, что ты, Ванька с Манькой коммунизм построили!» – говаривал он. Зато слово «Европа» произносил с прихлюпом, с восторгом, от упоения закрывая глаза, вплоть до того, что даже удваивал «п»: «Европпа». Сначала это было интересно, потом безразлично, потом начало раздражать. Если провокатор, то слишком примитивно, если искренне всё это – то надоедает, видишь придурковатость человека и стараешься скорее избавиться от него. Забегая вперёд, не одному мне – всем нам с ним очень скоро стало неприятно, как неприятно бывает, когда человек перегибает палку, плюёт в колодец, матерно говорит о родителях. Я перестал его слушать, задремал и очнулся, когда заходили на посадку в Иркутске. Байкал – вид сверху. Самолёт поставили на дозаправку, нам – бесплатный перекус в аэропорту. У входа в здание аэровокзала старые лиственницы, а может, кедры. От Иркутска до Улан-Батора час лёту. И вот аэропорт среди гор, крошечная, еле заметная полянка – и прикосновение шасси к чужой земле.

В аэропорту нас встретил Чайдог Ядамсурэн. Перстень на пальце, женат, двое детей. Моложавый, статный, язык подвешен, окончил московский университет, знает английский язык, китайский, само собой монгольский, даже белорусский.

– А, Беларусь? Нил Гилевич!

По дороге в Улан-Батор Чайдог провёл краткую ознакомительную лекцию. МНР зажата между Китаем и Россией. Бывшая китайская провинция. Внутренняя Монголия и ныне в Китае, а то, что называется МНР, – это внешняя Монголия. До 1917-го года вообще с Китаем была такая же ситуация, как у Беларуси с Россией: младший брат – старший брат; смотреть в рот, ощущать свою вторичность. Воспользовались, как многие, русской революцией, отделились, Сухэ-Батор установил в Монголии советскую власть, в 1924 году появилась МНР, независимость которой до конца Второй мировой не признавало ни одно государство, кроме СССР. Так и живут. Выхода к морю нет, но морское ведомство есть. Байкал считают своим морем, Калмыкию и Бурятию – своими, город Улан-Удэ – своим городом. Самые старые говорят по-монгольски и понимают по-китайски, среднее поколение – по-русски.

– А у вас есть оппозиция? – поинтересовался Ростислав Смелый.

– Как и везде. Прозападного направления. Бунтари на площади юрту поставили.

– Вам надо скорее скидывать русское ярмо!

– Американцы будут в гольф и в теннис играть, а мы мячики подавать? – проворчал Чайдог.

Тем временем въехали в Улан-Батор, и тема сменилась. Улан-Батор примерно как наш Гомель, тысяч 500, почти треть всего населения Монголии. Мавзолей на площади, где лежит Сухэ-Батор. Памятник ему – словно Чингисхан на вздыбленном коне с саблей. На самом деле это герой местной гражданской войны: батор по-монгольски и есть герой, Улан-Батор – «Красный Герой». А до революции город назывался просто Урга, или Юрга. Чайдог упирал на самость; всехняя привычка любого народа – похвалиться тем, что у них самое-самое. В данном случае было заявлено, что среди всех столиц мира в Улан-Баторе самая низкая среднегодовая температура – холоднее, чем в Москве, Алма-Ате и Хельсинки.

– А ещё у нас самые дорогие проститутки в мире, – добавил он, и мы внимательнее начали всматриваться в людей на улицах, но лица рассмотреть было не так просто: многие носили марлевые повязки, что для нас было диковато.

– В Гоби эпидемия, – пояснил Чайдог.

Отель «Улан-Батор», куда нас заселили, представлял собой, как сказал бы Аверченко, отель наилучший, а равно и наихудший, потому что это была единственная гостиница европейского вида во всём Улан-Баторе. Двери закрываются только входные, остальные перекошены, скособочены, что сразу напомнило мне Москву, улицу Добролюбова. Туалет крохотный; ни душа, ни ванны нет, одна общая ванная комната на весь этаж.

– Китайцы делали, – оправдываясь, сказал Чайдог.

– Ну и правильно сделали, – подхватил Максимяну, – зачем человеку мыться? – только время тратить.

Этот молдаванин всё хвалил, начиная с аэропорта; восхищался городскими хрущёвками, мавзолеем, отелем, а когда нас повели в Союз писателей Монголии, спросил у седобородых аксакалов:

– Сколько лет вашему самому молодому писателю?

Замявшись, смутившись, подсчитали, вспомнили:

– Сорок.

– Ну и правильно!

Между тем и Максимяну со своей иронией, и монгольские писатели были недалеки от истины – позже я прочту, что и права на вождение транспортом желательно выдавать с 40 лет, когда человек начинает хоть немного ценить свою и чужую жизнь.

Ко мне подходили, обнимали, по-приятельски улыбались, говорили с одобрением:

– Белоруссия! Нил Гилевич!

Выяснилось, что не раз приезжал сюда наш знаменитый поэт и завоевал монгольских коллег своим умом, юмором, остроумием, обаянием. Для них Беларусь и Нил Гилевич остались синонимами, чем-то нераздельным, как Америка и статуя Свободы. С одной стороны, мне было приятно это, с другой – я видел на лицах лёгкое разочарование… Они, наверно, думали, что все белорусы высокие, статные, остроумные, и им было бы приятнее, интереснее, прилети вместо меня их любимый друг.

Визит в русское консульство, там – Крупин и Распутин, оба внешне схожие, с бородками, худые и высоченные. Ростислав Смелый стал плеваться: мракобесы, русотяпы! – и выбежал на улицу, пошёл на площадь в юрту беседовать с оппозиционерами-неформалами.

Ресторан с монгольской едой, которой я, европеец, сразу же отравился. Дело в том, что мясо тут обычно немного недоваривают – для сохранения витаминов; далее, все блюда монгольской кухни готовятся без специй, и ещё – в традиционной кухне практически отсутствует хлеб, заменяет его местная лапша. Но самое главное – овечий курдючный жир, он отрыгивается так, что выворачивает внутренности. Всё пропитано им. Даже в чай, который по-монгольски – цай, добавляют, помимо молока, соли и поджаренной муки, этот самый овечий жир. И надо было непременно попробовать национальное блюдо, одновременно первое и второе; называется хар-шул – бульон, в котором варят баранину и субпродукты. Вот этим хар-шулом я и отравился. Еле приждал вечера – спать не могу. Периодические рези, боль в животе. А тут ещё разница с белорусским временем – 10 часов, у них вечер, у нас утро. К тому же иной климат. И всю ночь дождь – сильный барабанный ливень.

Пейзажи Монголии; работы М. Хайдава и Б. Шарава

Назавтра – день ознакомления с музеями. Их здесь неожиданно много. Музей Нацагдоржа, Государственный центральный музей, Музей-резиденция Богдохана, Храм-музей Чойджин-ламы, Музей революции, Музей охотничьих трофеев или фауны Монголии… В последнем – чучела животных, каких только хочешь: гадюки, мамонты, яки, носороги, страусы, горные козлы, архары и верблюды. Дикие кони. Красивые олени. И здесь же луки, стрелы, копья, и приспособление – острое лезвие на петле-верёвочке, в которую попадает нога оленя и которое потом подсекает ему сухожилие (женщина придумала).

(перевод с белорусского; окончание следует)

Опубликовано 23.01.2019  22:03

Мы все теперь «хомо конфузус»

19 января 2019, 11:00

То, что сейчас происходит — не переходный период, это новая реальность, для жизни в которой человеку придется перестроиться.


© Иллюстрация ИА «Росбалт»

 

В нашей жизни стало больше сложных решений. Взять хотя бы тот факт, что раньше самым главным из них был выбор профессии. Это решение человек принимал один раз — и на всю жизнь. Но теперь этого уже недостаточно. Нужно постоянно учиться и переучиваться. И нам вновь и вновь приходится выбирать — чему. Это значит, что нужно постоянно быть в потоке, ориентироваться в непрерывно меняющейся ситуации. Как научить мозг работать в таких условиях, рассказали профессор СПбГУ, заведующая кафедрой проблем конвергенции естественных и гуманитарных наук, руководитель лаборатории когнитивных исследований, доктор филологических и биологических наук Татьяна Черниговская и доктор психологических наук, профессор, заведующий кафедрой психологии личности МГУ Александр Асмолов на Гайдаровском форуме.

«Мы попали вообще в другой мир. Он текучий, прозрачный, нестабильный, сверхбыстрый, гибридный. В нем рухнуло сразу все. Автономная жизнь цифрового мира идет полным ходом: интернет вещей, самоорганизация сетей. Цифровая реальность уже признак отбора в социум. Если представить себе некую страну, которая не может себе позволить войти в цифровой мир, можно считать, что ее вообще нет. Она не игрок. Люди могут там жить себе, корзиночки вязать, но они не участники общего дела», — отмечает Черниговская.

«Еще одна интересная фишка — растущее недоверие к информации. Я об этом много в последнее время думаю. Сейчас к информации такое отношение, как раньше было к сплетням: „Ну, мало ли, кто что сказал? Почему я должна верить?“ Но фокус в том, что это отношение сейчас обращено в сторону настоящих источников информации», — говорит она.

Получается, люди еще не научились ориентироваться в растущем потоке информации и предпочитают не верить ничему.

По словам нейролингвиста, цифровая реальность рождает «новый вид» человека. «Я называю это „хомо конфузус“ или „человек в растерянности“. Этот „хомо конфузус“ еще даже не понял, где он находится. Еще не осознал, в какую опасность мы уже попали. Но мы не можем откладывать решение. Потому что это наша жизнь», — считает она.

Вместо этого в обществе идут совершенно противоположные процессы. «Существует такая вещь как синдром отложенной жизни. Люди живут так, как будто сейчас идет черновик. Более того, так воспитывают детей: ты пока делай вот это и вот это, а потом, когда жить начнешь… А ведь он начал жить в тот момент, когда отцовская и материнская клетка соединились. Это не черновик. Нельзя 20 лет человека держать, чтобы он что-то там потом начал», — отмечает Черниговская.

Наступает цивилизация праздности, к которой мы тоже, в общем, не готовы. «Что собираются делать все те люди, которых заменят цифровые системы? Когда мне говорят: „освобождается простор для творчества“, это вызывает у меня саркастическую улыбку. Вы что, правда считаете, что несметные тысячи, на самом деле — миллионы людей, в освободившееся от тяжелой работы время начнут писать мадригалы и играть на лютне? Вы это всерьез? Произойдет совершенно противоположное. И мы не можем делать вид, что это не так», — подчеркнула она.

«Я веду вот к чему. Как бы мы ни рассуждали о том, хорошо это или плохо — то, что с нами происходит, это уже происходит. Мы уже попали в этот мир, и пути назад нет. Тут не нужно кокетничать. Нужно понять, как в этом мире жить. Я бы поставила вопрос жестко. А мы вообще планируем еще на этой планете жить, или мы все позиции сдаем? Потому что если мы их сдаем цифровому миру, тогда не о чем говорить. Можно пойти кофе пить. Если у нас какие-то планы на собственную жизнь есть, тогда нужно думать, как жить здесь», — считает она.

По словам Черниговской, мы такие, какие есть, вместе со всеми достижениями и провалами нашей цивилизации, благодаря нашему мозгу. «Люди живут не только в мире стульев, микрофонов и апельсинов, но еще и в мирах, которые они сами же и придумали. У нас есть способность оперировать знаками: человеческий язык, математика, музыка. У нас, действительно, сложнейшая нейронная сеть — квадрилион соединений. Если начать на самом деле их считать, нам придется написать десятку и 85 нолей после нее. В нашем языке даже нет слова, чтобы назвать это число. Это не просто больше, чем звезд во Вселенной. Это больше, чем элементарных частиц во Вселенной. То есть, мы должны отдавать себе отчет в том, что у нас находится в черепной коробке», — отмечает она.

Эксперты цифрового мира говорят, что мозг — это компьютер, набор алгоритмов, который гоняет себе нули с единицами. И что рано или поздно они смогут воссоздать его устройство.

Важные уроки от старой еврейской пекарни

2019-01-11 18:44:00

В одном из центральных старинных кварталов Рима есть небольшая пекарня-кондитерская,  на которой нет даже вывески. Атмосфера кондитерской и ее ассортимент -полная противоположность современным представлениям о необходимых реквизитах для популярности заведения. И тем не менее здесь всегда очередь…

“Что  меня так влечет в эту старую кошерную пекарню?”- вопрошала я, проходя мимо археологических раскопок Largo Argentino с обязательными котиками среди руин.

Я ни разу не верущая и, тем более, не еврейка, но упорно ищу рядом по переулкам  знаки  еврейского гетто, в районе которого она находится.

Даже не пришлось спрашивать, т. к. всевозможные мелкие признаки вывели на небольшую площадь, где названия говорили сами за себя.

Античная часть  еврейского гетто была разрушена еще в начале 20-го века.

Не знаю, что означают эти барельефные хищники, вонзающие клыки в своих жертв, но мне они показались очень символичными в свете того ужаса, который испытали обитатели гетто  во время расовых преследований фашистского режима Муссолини и оккупации Рима  гитлеровскими нацистами.

Еврейская семья, которой принадлежала и принадлежит до сих пор эта маленькая пекарня, тогда потеряла 18 человек.

Но не столько трагичная страница семьи привела меня в их спартанского вида кондитерскую, хотя я в первую очередь поинтересовалась, насколько пострадала семья в тот период.

Мне было важно почувствовать атмосферу  кондитерской, чтобы чуть приблизится к секрету ее  популярности среди жителей Рима.

Вот же, прямо через стенку, есть другая кошерная кондитерская, более причесанная эстетически и даже с американизированным  названием, но пустая!

Неужели только два с половиной века истории заведения, у которого все -таки есть название “Форно Боччьоне” ( Forno Boccione ), можно  считать единственным  залогом популярности?!

Можно было бы поверить слухам, которые распространены в сети, что дескать с десяток лет назад во многих туристических путеводителях по Риму были напечатаны сведения о пекарне Боччьоне и поэтому в ее двери ломятся толпы туристов.

Зато время, что я провела в пекарне, среди массы посетителей  единственным туристом была я!

Судя по тому, как женщины за прилавком фамильярно здоровались и общались с большинством людей, последние были частыми клиентами пекарни, а значит местными жителями.

Как же меня занесло в эту пекарню?  Ответ находится на стене прямо против входной двери!

Под стеклом в рамке висит газетная статья с автографом какого-то очень важного персонажа, может и Папы Римского, который, говорят, любитель местной выпечки.

Но не автограф мне важен, а заголовок, гласящий, что “Настоящая пицца Рима? Нет, не маргарита,  а та, что Боччьоне”

Вот она ниже  Пицца-ди-Рома или Пицца-ди-Боччьоне, она же Пицца-ди-берриде.

Удивлены?!  Подозреваю, что не только удивлены, но и разочарованы странным видом чуть подгоревшей булки, в тесте которой просматриваются цветные цукаты и изюм. Ни разу не пицца! К тому же, сладкая!

И тем не менее! Я не буду вдаваться в объяснения, что пиццей в Италии называют великое множество разных по виду выпечек, а не только ту круглую неаполитанскую пиццу, с видом которого связано наше восприятие этого термина.

Услышав однажды от одной римлянки упоминание о сладкой римской пицце, которую заказывают к карточной игре во время дружеской вечеринки, я поспешила найти информацию о такой странной выпечке.

То, что я нашла в сети, по большей частью и отражено в статье, заключенной в рамочке. И, перефразиров старое газетное выражение на новый лад,  инфа позвола в дорогу…

На другой стене кондитерской висит семейный портрет  женщин семьи Лиментани, которые  работают в пекарне в настоящее время.

В левом углу в синем халате синьора Вильма Лиментани,  после войны взявшая  на свои плечи заботу о продолжении семейного предприятия, заложенного ее предками.  Было ей тогда только 12 лет.

 
Вильма осталась одна, кому были известны рецептуры выпечeк, уходящих корнями в средневековые традиции и передававшиеся внучкам от бабушек не написанными на бумажке, а во время совместной работы в пекарне.

Это сейчас пекарня оснабжена всеми необходимыми приспособлениями, а после войны не было даже печки. Немцы, уходя из Италии, уничтожали все, что могло способствовать выживанию населения: взрывали мельницы, водопроводы, канализацию и т д

С каждым противнем выпечки приходилось ждать очереди в общественной пекарне…

 
Во время моего посещения пекарни  работала племянница  Вильмы – синьора Сандра.

Несмотря на постоянный поток клиентов, мне удалось немного поговорить с ней, задав интересующие меня вопросы, о размерах семейной трагедии в том числе.

Очень приятным оказалось известие, что сейчас в семье есть представитель русской национальности. Русский мир жив!

Между делом, и как позволяла толпа, я успела сделать фотографии той выпечки, которая была перечислена в интернетовских статьях  наболее популярной.

Бискотти Джинетти (ginetti) из песочного теста на оливковом масле в трех вариантах:

– nростые,…

… c шоколадом и похожие на них- с изюмом.

Бискотти Мостачоли (mostaccioli) на меду с миндалем.

Миндальные бискотти с корицей.

Простейшие калачики – чамбелетти (ciambeletti) из муки сахара яиц и оливкового масла.

Более рафинированные Амаретти из миндальной муки.

Ассортимент выпечки зависит не только от религиозных периодов года, но и от дневного расписания.

Утром продают гигантского размера корнетти,  то бишь круассаны по-итальянски, и венецианские бриошные булочки с кремом.

После же обеда в обязательном порядке жареные с солью тыквенные семечки- брусколини (bruscolini).

 
В предверрии пятницы заказывают плетенки (treccia).

Представляю, что к каждому еврейскому празднику печется что-то отвечающее теме.

Кроме выше перечисленного ассортимента, в пекарне есть чисто кондитерские изделия- торты, созданные относительно недавно.

Одним из самых знаменитых и популярных  – торт с рикоттой и вишневым вареньем. Он совсем молодой, т. к. 50-ти летний возраст – ничто супротив средневековых возрастных исчислений  других рецептур.

Если бы я не прочла заранее про специфическую особенность в виде чуть подгорелой поверхности этого торта и той сладкой пиццы, я  удивилась бы вместе с моими читателями.  Пишут, что  небольшая зажаристость теста является фирменным знаком пекарни.

Во вкусе торта, который я продегустировала, ту пригорелость я даже не почувствовала.  Меня больше занимала удачная идея сочетания кислого вишнего варенья со сладкой рикоттой и особенность песочного теста.

К сожалению, площадь кондитерской настолько мала, что там невозможно дегустировать выпечку с чашкой чая, например, или с другим напитком.

Поэтому  накупив понравившейся  выпечки, я пошла искать место, где бы “с чувством, c толком, с расстановкой…” т. к. понимала, что читателям станет интересно мое мнение о ее вкусе.

Пока я искала место, чтобы приземлится, дошла до котиков, живущих среди развалин Ларго Арджентино.

Вид античных римских развалин   и…

…мудрые кошачьи  мордочки перевернули во мне впечатление о пекарне Боччьоне с ног на голову.

Кто я такая, чтобы выражать мнение о том, что дорого жителям Рима даже не пятьдесят, а двести пятьдесят лет и более?!

Что я  особенного могу приготовить, что можно законно противопоставить  вкусу того, на чем выросли последние 5- 6 поколений детей этого римского квартала?!

Чего я знаю такого ценного, с позиций которого могу судить о привычках и стиле жизни жителей древнейшего из городов?!

Нет, я ни в коем случае не буду выражать мое драгоценное мнение еще и потому, что каким бы оно ни было, оно никак не повлияет ни на дальнейшую работу пекарни римской семьи Лиментани, ни на популярность пекарни среди римлян.

Точно также мне  абсолютно до лампочки “мнения” клиентов, забитые под информацией о пирожковой в моем родном Сормовском районе г. Нижнего Новгорода. Один факт, что это единственное в районе заведение общепита, пережившее лихие 90-ые, говорит о любви сормовичей к тем пирожкам, на которых они выросли. И пошли бы лесом те, кому они вдруг не понравились!

Так какая разница между сормовичами и римлянами?!

Неужели чье -то поверхностное сиюминутное впечатление достойно быть принято во внимание, когда речь идет о том, что впитывалось в их жизнь столетиями?!

 
Последний урок, который я вынесла для себя из пекарни Боччьоне, касался чисто кулинарной части.

Планируя посетить пекарню, я прочла статьи о ней  и  отзывы посетителей, среди которых было масса отрицательных, но не удосужилась поинтересоваться  правилами и традициями кошерной выпечки. Поэтому многие вещи остались мною недопонятыми.

В заключении мне бы хотелось отметить, что такого уровня эмоционального впечатления, которое я испытала от этой  невзрачной пекарни, я не получила ни от одной знаменитой европейской кондитерской!

Это, ей-ей!, намоленное место, которое тянет к себе сильным сгустком  маленьких привязанностей огромного числа людей многих поколений.

Оригинал

Опубликовано 15.01.2019  21:20

Борис Гольдин. Размышления на скамейке осеннего парка Ротшильда

(о трудностях первых лет адаптации)

Кто битым был, тот большего добьется.

Пуд соли съевший, выше ценит мед.

Кто слезы лил, тот искренней смеется.

Кто умирал, тот знает, что живет.

Омар Хайям

На снимке: автор публикации и  его сестра Галина Филярская

Из Калифорнии мы с сыном Константином прилетели в Израиль. Много лет  назад мы  провожали из Ташкента  в далекий край семью моей младшей сестры Галы в составе четырех человек, а в  аэропорту Бен-Гурион нас встретила, буквально, целая «рота» Филярских!

– Пожалуйста, садитесь, – Миша, Галин муж, пригласил нас в  машину.

По дороге разговорились. Дочь Полина отслужила в Армии Обороны Израиля, окончила престижный университет Технион, вышла замуж за своего бывшего одноклассника, чудесная мама маленьких богатырей Эльада и Итая. Работает в оборонной промышленности. Сын Яник, офицер запаса израильской армии, дипломированный  компьютерный специалист одной из ведущих компаний, отец двух прекрасных детей Ёника и Эден.

Долго ехали и приехали в Кирьят- Ям, к многоэтажному зданию недалеко от  набережной.

–   На третьем этаже мы и живем, –  сказала Гала.

Мы попали в большую, со вкусом обставленную, квартиру. Из ее окон был прекрасный  вид на Средиземное море, корабли, катера, высокие пальмы.

Погостив немного, я восхитился энергией моей сестры, тем, как она  все успевает. А  ей уже не двадцать пять! День у нее был расписан по часам. Четыре дня в неделю занята на работе. Успевает отвести Ёника на  шахматы, Эден –  на музыку, Эльада – на акробатику.

Внуки очень любят  бабушку. Однажды Ёник  написал:

Жила-была Галя
У неё день рождения
Пригласила всех она
На своё веселье.

Все гости пришли
И подарки принесли
А самый лучший подарочек –
Я – хороший мальчик.

А ещё есть два подарка
Это Эден и Элад
Наша бабушка Галина
Любит всех своих внучат.

Вы спросите: а дом на ком? Конечно, на ней, на прекрасной  хозяйке. Всегда в квартире чисто и на столе вкусный обед. В молодости Гала играла за сборную педагогического института по волейболу. Но и сейчас ходит в спортивный зал. Да  еще следит, чтобы и муж не забывал про фитнес-центр. Вечерами – прогулки по набережной. Думаю, что любой экскурсовод может позавидовать тому, как моя сестра знает Израиль. В этом я убедился в экскурсиях по Хайфе, Бейт-Шемешу, Кармиэлю, Хадере, Тель-Авиву, по заповедным местам …

Однажды сестра нас пригласила в чудесный парк Ротшильда. Кругом  неописуемая красота. Ярко светило солнце. Наши сыновья Костик и Яник нашли  отличное место для пикника. Открыли бутылку красного вина. В этой уникальной обстановке, которая располагала к воспоминаниям, душевным размышлениям, мы и поделились  опытом  первых лет адаптации.

МАЛЬЧИК ИЗ МАРОККО

Когда живется дружно,
Что может лучше быть!
И ссориться не нужно,
И можно всех любить.

Сергей Михалков

Класс был обычным для Израиля. Маленькие девочки и мальчики делали первые шаги в освоении азов древнего языка иврит. На переменках можно было услышать разноязычную речь. Тут были дети из Марокко, Ирака, Италии, Эфиопии, Узбекистана и Грузии. Все они и по воспитанию были  разными. Некоторые были послушными, а некоторые  старались  похулиганить…

Когда Гала пришла в школу и увидела  избитые  ножки своей   маленькой дочки, ей стало плохо. Они были почти темно-синего цвета….Это надо было так сильно бить по ногам …  Как будто «футболист» поставил перед собой задачу вывести «противника» из игры на всю жизнь. Но маленький Омар так не думал. Просто ему нравилось пинать девочек.  Мальчиков – опасно. Вот и очередь дошла до Полиночки.  Гала  схватила на руки  дочку и бегом к врачу.

–  Что случилось?- спросил доктор.

– В  классе  мальчик бил  по ногам, – с плачем рассказала девочка.

Перед самым уходом она спросила:

– Дядя доктор, можно мне ходить на балет?

Что мог ответить плачущей девочке добрый доктор Айболит?

– Можно, но только не сейчас. Будь подальше от этого хулигана, – посоветовал врач.

Учительница поведала, что у нее уже нет  сил говорить с этим Омаром, с  его родителями.

– Можно я позвоню его маме? – спросила Гала.

– Я дам вам номер телефона, – ответила педагог.

Галя дозвонилась. Разговор был долгим.

– Я ничего не могу поделать, – сказала мама Омара. – Он меня слушать не хочет.

–  Джамиля, – сказала Гала. – Я только недавно приехала в Израиль. Квартира частная. Работу еще не нашла. С деньгами напряженно. К климату не привыкла. Как видите, когда ничего нет – и терять нечего. Завтра я сделаю вашему сыну то же, что он сделал моей дочке. Пусть он почувствует, что такое боль. Потом пойду в  полицию.

– Вы так не сделаете! – закричала в трубку женщина.

На следующий день никто не видел, как Омар появился в классе, как сел за парту. Так все уроки её не покидал. Все удивлялись: что с ним случилось? После последнего звонка  быстро исчез из класса. Забыл даже про «футбол».

Полиночка после долгого перерыва снова надела свою голубую пачку и розовые пуанты. Она была влюблена в балет.

– Вы –  настоящая добрая  фея, – педагог Гале сказала. – После вашего разговора с мамой,  Омара как будто подменили.  Кстати, кто вы по специальности? Думаю, что психолог!

– У меня диплом  учителя-логопеда. Я окончила педагогический институт.

 

Клятва врача

Клянусь прийти в любой момент –
И это обещанье свято.
Мой Бог – в страданьях Человек
И Зов по Клятве Гиппократа…

Хвощевская Татьяна

Вечер. Холодно. Небольшая квартира. В окно видна набережная серого цвета и такого же  цвета морская вода. Маленькие детки Поля и Яник, одевшись потеплее,  углубились в свои книжки, которые привезли из Ташкента. Гала весь день хлопотала возле Миши. То даст ему какую-то таблетку, то стакан горячего молока или стакан апельсинового сока. Время от времени поглядывает на термометр. Температура поднялась очень высоко, ничего не помогало её сбить. Пока Миша дремал, она открыла  словари и старалась  перевести несколько слов с русского языка на иврит.

– Утром снова пойду к этому врачу, – подумала Гала. – Я знаю, что на этот раз делать.

Только недавно семья совершила гиганский перелет Ташкент- Москва-Тель-Авив. Причин решиться на такой шаг было больше, чем достаточно. На новом месте порекомендовали  выбрать Кирьят – Ям, маленький городок рядом со Средиземным морем и старинным городом Хайфой. Помогли найти частную квартиру. Гала хорошо понимала, что все надо было начинать с нуля. Была к этому готова. Но то, что случилось вечером, она не могла себе представить даже во  сне. Еле-еле с больным мужем добралась до медицинского центра.

– Рабочий день закончен, – спокойно и вежливо сказала женщина в белом халате. – Мы закрываемся. Приходите утром.

Гала поняла,  что это означало: от ворот поворот. А где Кля́тва Гиппокра́та? Она еще не знала иврит и не могла ничего высказать бездушному врачу. Внутри у нее все кипело. У неё было состояние полной безвыходности, никогда не испытанного ранее… И вот сидит, обложившись словарями, и ищет нужные несколько слов.

Раннее утро. Тяжелая ночь осталась позади. Гала тихо оделась. Взяла только тетрадный лист, исписанный ночью вдоль и поперек. Обошла всех –  крепко  спали. Тихо за собою закрыла дверь.

В окнах медицинского центра уже горел свет. Гала постучала. Дверь открыла та же женщина в белом халате.

–  Прием больных через час, – сказала она.

Гала ничего не сказала, только протянула ей листок из тетради и ушла.Там был их адрес,  фамилия и ещё несколько слов: кля́тва Гиппокра́та, муж, умер (умрет), тюрьма.

Вскоре раздался стук в дверь. Гала удивилась. Она знала, что врачи не ходят домой к больным.

–  За ночь мужу стало хуже. Он  уже не может встать на ноги, – сказала Гала.

– Бокер тов! Я – доктор Долманович, – представилась женщина в белом халате. – Извините меня за вчерашнее.

Из медицинской сумки достала  стетоско́п, прослушала легкие и бронхи, измерила кровяное давление, поставила диагноз. Достала из той же  сумки различные  лекарства. Попрощалась и ушла, не взяв денег .

«То ли совесть у врача проснулась, то ли слова из тетрадного листка напугали, – подумала Гала. – Но не это главное. Главное было то, что  Мишу осмотрел врач и поставил ему диагноз»

Балакла́ва

Порядочность – она иль есть,  иль нет,
Её наполовину не мешай с дерьмом,
По жизни, в этот, кто прикид одет,
Так и останется мерзавцем, гадом, чмом!

Сергей Кашлев

Рафаил Мишиев любил смотреть художественные фильмы, но никогда не снимался  в кино. Такой мысли даже не было. А тут… своим ушам не поверил:

– Помоги сыграть бандита Тони Монтана из  фильма «Лицо со шрамом», – его слезно просила жена Ханума. –  Наша соседка Гала видит в этом единственный путь забрать у этого негодяя наши  деньги.

– Может быть мне  для этого ещё  купить меч и  пушку ? – возмутился  он.

– Мой муж Миша уже культурно с ним поговорил, а  тот его просто послал подальше. Денег нет и все. – Пояснила Гала. – Вам надо всего-то одеть балакла́ву или, как её еще называют, лыжную маску и постоять, буквально, 5-10 минут в метрах 20-ти от нас. Мы сами будем  с ним говорить.

– Дорогие Ханума и Гала! В Дербенте бывали разные  предложения, но такого еще не было, – взмолился Рафаил. – Дайте мне сутки подумать.

В Кирьят – Яме, как и везде, есть душевные люди, готовые тебе во всем помочь, но есть также и нелюди, готовые тебя  надурить и  обобрать. Как, например, этот Йосеф. Он отвечал за уборку подъездов высотного дома рядом с набережной. В его обязанности входило нанимать людей и оплачивать их труд.  Он думал, что новенькие еще не знают всех законов и их можно обдурить.

Гала и Ханума искали любую работу. Кто-то им рассказал про уборку подъездов. Они нашли Йосефа..

– Условия такие:  две недели работаете с утра до вечера. Потом расчет. Понравится – будете дальше трудиться.

Зимой погода на побережье Средиземного моря  – не мед. В Кирьят-Яме  – холод  и дожди.

Мыть подъезды в это время  – тяжелый труд. Но еще тяжелее  через две недели было услышать:

– Извините, но денег нет. Приходите через неделю.

Но денег у него не было даже и через шесть недель.

За это время  Гала нашла еще одно себе злоключение. Через дорогу от дома привлекал   людей своими средиземноморскими блюдами ресторан  «Галилея».  Срочно требовалась посудомойка.

–  Мы хорошо оплачиваем, но работать надо и днем, и ночью,  – сказала властная   хозяйка заведения Амина. – Сможете?

Гала удивилась, что её приняли на работу, не предложив заполнить ни одного документа. «Черт с ними. Главное, что бы платили деньги» – подумала она. Но на всякий случай, когда  вручала ей график работы, она просила Амину подписать его.

– Буду знать, что это идет от вас.

Время летит быстро. Усталость приходит еще быстрее. Гала, после окончания  Ташкентского педагогического института, работала в школе. Была учителем-логопедом. На новом месте нужно было прежде всего освоить иврит, а только потом думать о работе по специальности.  Муж Миша  уже трудился и, видя какая усталая Гала возвращается домой после этой каторжной работы,  вскоре сказал:

– Хорошего понемножку, иди, Гала, за расчетом.

В ресторане были недовольны.

– Только устроилась и вот тебе, до свидания. Ты знаешь, сейчас не сезон и денег тебе заплатить у нас нет, – сказала Амина.

– Думаю, что деньги найдутся, – сказала  Гала серьезно . –  Я прямо сейчас иду в полицию. Вот смотрите, в этой пачке бумаг все часы моей работы за вашей подписью.

Не успела она сделать и шагу, как за спиной услышала голос Амины:

–   И пошутить уже нельзя, вот твои 99 шекелей.

Еще оставалась одна проблема: выбить свои деньги у Йосефа. Тогда и пришла идея устроить маленький театр миниатюр. Когда-то Гала смотрела американский фильм «Лицо со шрамом». И запомнила образ бандита Тони Монтана. В  магазине купила балаклаву и оставалось только найти «актера» на эту роль.

Рафаил хорошо знал, что за тяжелый труд жене и соседке не заплатили. Взяли да и обманули. Что он мог сделать? Драться пойти – последнее дело. Тут еще срок можно получить.

–  Дамы, я согласен – делайте из меня актера, – назавтра заявил он.

С моря дул пронзительный ветер. Он буквально сбивал  с ног.

У одного из подъездов Ханума и Гала дождались Йосефа.

– Мы пришли за деньгами. Посмотрите, вон стоит мужчина с балаклавой на голове, – начала Гала. – Если и сегодня денег не будет, то уже он будет говорить с вами.

– Думаю, что вы уже немолоды и  на лечение ваше уйдет куда больше денег, – добавила Ханума.

Он достал очки, посмотрел в сторону мужчины с  балаклавой раз, другой и достал свой кошелек, который был туго набит шекелями.

– Да, от вас все можно ожидать…

ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО

Слова – как воробьи – их не поймаешь,
А ранят – точно в сердце туча стрел,
И если что-то ты сказать решаешь,
Подумай, чтобы завтра не жалел.

Ольга Сорокина

« Немцы бомбят Киев. Папа ушел на фронт. Нас посадили на поезд, который мчится во весь дух в глубокий тыл –  в  Узбекистан.  – писала мама в своем дневнике. – Я  с маленькими детьми Боренькой и Ленечкой – в купе. С первых же минут обнаружилась проблема: белые большие мешки с пеленками стояли рядышком, а вот белых мешков с сухарями – нашим запасом  на черный день, нигде  не было видно. В вокзальной суматохе их забыли на перроне…

Война, как рентгеном, высветила светлые и темные стороны людей. Вместе с нами в купе ехала семейная пара. Им было на вид чуть более 50 лет. Они успели хорошо подготовиться к дальней дороге: запаслись салом и хлебом, банками меда и солений. Всю дорогу, а ехали очень долго, они ни разу не предложили детям чего-нибудь поесть.

Ташкентский вокзал.  Я с малышами выходила последней из вагона. На полу лежал солидный, увесистый, полный денежных купюр, кошелек. Я решила передать его  проводнику. Еще в детстве нас дома учили, что чужое не греет. Каково было мое удивление, когда увидела, что возле вагона стоят на коленях мои соседи по купе. Стоят и плачут.

– Люди, дорогие, – молили они, – заберите себе все деньги, а нам отдайте только документы.

Любого человека без документов в военное время могли  и расстрелять.

Кошелек и его содержимое передала в руки этим людям.

Я помнила, что всю жизнь говорили нам  родители: «Чужое не греет.»

Мамин дневник Гала читала и перечитывала по сто раз. Рассказывала детям, внукам. И сейчас она со слезами на глазах перечитывала мамины строчки. И  спрашивала  сама себя:

– Почему  хозяйка так про меня могла подумать?

… Несколько месяцев назад раздался звонок.

– Меня зовут Адель. Я уже немолодая и не в силах поддерживать в доме чистоту. – говорила женщина. – Мне рекомендовали вас, как честного, добросовестного и трудолюбивого человека. Я живу недалеко, на улице Авраама Табиба. Давайте встретимся и договоримся о днях, часах и оплате.

Все было хорошо. Адель была довольна. Но однажды хозяйка не нашла дома золотого кольца.  С ходу решила, что только могла забрать та, что делала уборку.

Пришел  с работы Миша.

– Что случилось? Почему слезы?

– Хозяйка  квартиры,  у которой я убираю, сегодня мне заявила, что у нее пропало золотое кольцо и в моих услугах она больше не нуждается. Как доказать ей, что я в жизни не брала чужого, что по жизни мое кредо – чужое не греет?

– Я пойду к ней и поговорю, – предложил  Миша.

– Спасибо за заботу. Но не надо.

От этой лжи и грязи сердце защемило.

Прошло несколько месяцев. Как-то Гала забежала в  супермаркет, внукам за чем-то.

И что она видит? Навстречу ей идет и улыбается Адель.

– Галочка, извините меня, пожалуйста. Произошло недоразумение. Я забыла, что  своё золотое кольцо дала поносить  внучке. Тысяча раз простите меня. Мы можем восстановить наши отношения?

Гала ничего не ответила.  Прошла мимо. Но на сердце полегчало. Даже дышать стало легче.

–  Боря, теперь слово тебе, – сказала Гала

 

   Новое слово”Salvaged”

Не верьте мёду ласковых речей,
Что в сердце отдаётся тихой дрожью.
Чем слаще обещанья, красивей,
Тем чаще обладают скользкой ложью.

Вера Н.

Жили мы тогда в городе Монтерее (Калифорния). Я видел, что у каждого дома стоит  автомашина. Автомобиль здесь – предмет первой необходимости, часть образа жизни.

Да еще в юности запомнил цитату из Ильи Ильфа и Евгения Петрова о том, что автомобиль – не роскошь, а средство передвижения Так что, хочешь не хочешь,  ищи деньги и покупай машину.

Каждое утро, как известный марксист, начинал с просмотра городских газет “Monterey herald” да “Monterey county weekly”. Искать пришлось  очень долго. Все нет да нет. И вот наткнулись на объявление: продаётся не новый, но в хорошем состоянии автомобиль. Позвонили. Выяснили, что владельца зовут Анатолий, и он, как и я, родом из Киева. В Монтерее живет уже давно. Договорились о встрече. Жена Юля смотрит – машина красивая, отлично смотрится. Младший сын Константин заглянул вовнутрь –  все чисто и аккуратно. Да и пробег не очень большой. Хозяин  автомобиля легко согласился немного снизить её стоимость. Он долго расхваливал свою машину. Договорились, что его условия обсудим и созвонимся. Распрощались и  разошлись довольные. Рассказывая об  особенностях  своего “железного коня”, Анатолий вневзначай произнес незнакомое для нас  слово “Salvaged”. Мы сразу не обратили на это внимание.

В то время жена Юля преподавала в  Военном  институте иностранных языков. Владела в совершенстве английским. Да и сын на нем свободно говорил. Но слово “Salvaged” никогда не  слышали.  Ведь оно что -то,  да обозначало.  Хозяина машины за язык никто не тянул. Сказал же с какой-то целью. Это нас заинтриговало.

А ларчик просто открывался: если на титульном листе автомашины имеется слово “Salvaged”  (списанная, спасенная),  то это означает, что она успела побывать в  аварии и  собирать её пришлось буквально по кусочкам. В большинстве штатов есть законы, устанавливающие пороговое значение размера ущерба, необходимого для объявления  цены такого автомобиля. Обычно он колеблется от 51 до 80 процентов фактической  денежной стоимости.

Теперь стало понятно, почему мой земляк с Днепра назвал невзначай скороговоркой титул своего автомобиля  в надежде, что новые иммигранты этого не поймут и спокойно купят (а сообщить об этом он был обязан).

Юля на работе все выяснила и тем самым спасла наши денежки.

Старые хохмы

Мне как-то понять повезло,
и в памяти ныне витает,
что деньги тем большее зло,
чем больше нам их не хватает.

Игорь Губерман
Город Майями (штат Флорида). Как-то вечером заглянул знакомый Вадим .

– Хорошую новость принес: утром отвезу  тебя к одном поляку – у него есть работа. Кстати, у тебя есть белый халат?

– Зачем?

– Будешь красить бронзовые изделия.

Красить, так красить.

– Заплатит хорошо, – добавил он.

Войцех, так звали хозяина, – встретил меня недружелюбно.

– Что вырядился? – спросил по-русски.

– Вадим сказал, что надо  будет красить бронзовые изделия.

–   Ты ему морду покрась! А где он сам?

– Уже уехал.

– Он, что, шутник? Надо на тележках вывозить уголь из шахты.

Я закачал брюки, как на рыбалке, снял белый халат.

– Готов.

Со мной работал молодой поляк, который хорошо говорил по-русски, и черный, как смоль, парень, наверное, из Конго. Тягаться я ними не мог. Силы были уже не те. Еле-еле донянул до конца смены. Хозяин попросил кого-то, чтобы меня “доставили” домой.

– Забудь о такой работе. Мы не приехали сюда умирать, – сказала жена. – Тебе нужен только “язык” и все. Твоя работа ждет тебя впереди.

Утром мой сосед, молодой парень Алекс Голубчик (бывший киевский бандит), для интереса спросил:

–  Дядя Боря, сколько этот пан вам заплатил?

– Не знаю. Сказал, что с кем-то передаст.

– Это старые хохмы. Я  сделаю перевод с русского на русский. Это означает, что никогда. Дайте его номер телефона, – попросил  Алекс.

–  Привет, Войцех, один только вопрос. У тебя на столе есть пресс-папье? Да. Тяжелое? Так вот, если вечером деньги не будут у этого русского моего соседа, то пресс-папье окажется на твоей голове. Опять моего земляка обижаешь?

Когда  солнце село за макушки высоких тополей, постучали в дверь.

– Вам конверт от Войцеха.

От редакции belisrael.

Рассказанные нашим постоянным автором истории обмана в Израиле, произошедшие  с начала последней волны алии, которой уже 30 лет, случались не только в первые годы приезда в страну, и было их немало значительно более циничных и жестоких.  В этом повинны и обе “русские” партии, начиная с “Исраэль ба-Алия” и многолетняя НДИ, а также продажность журналистов. 

Присылайте свои житейские истории о самом разном.

Опубликовано 14.01.2019  23:15

Леон Агулянский. Никто не сделает как мы

За стеклом на книжной полке двадцать томов дневников с 2009 года. Пишу каждый день. Так спокойнее. Так надежнее. Так вернее. Мы не помним дни, мы помним мгновения. Их тоже много. События-факты, события-факты. Главное – зафиксировать эмоцию, если не в словах, то между ними.

Как странно. Пятьдесят лет жизни потрачены на “быть как все”, ненужные цели, ложные ценности, чужие лозунги. Это социум творит с нами. Ему так удобнее.

Как странно. Полвека – “ёжик в тумане”. Неизвестно куда, неизвестно зачем, натыкаясь на камни и разбивая коленки. Бесплодные встречи с ненужными людьми. Ложь на лицах, ложь в словах и ложь в сердцах.

Как странно. За девять последних лет впечатлений и эмоций больше, чем за предыдущие пятьдесят. Занятие творчеством и особенно театром привело к подножью Горы Познания. Шаг за шагом. Все выше и выше. Туман остался позади. С высоты видно яснее и дальше. Событийный хаос оказывается хорошо прописанным сценарием, а горная тропа еще неведома, но уже существует.

Как странно. Рюкзак за спиной с эмоциями и знанием все тяжелее, а идти все легче.

Нет. Брожения в тумане больше не будет. Всевышний посылает навстречу Ангелов – открыть новое знание, указать новую дорогу, зажечь новую звезду. Спасибо за это! Спасибо!

Здесь речь об одном из них, Ангелов. Как хорошо, что есть дневники. Если откажет память, они останутся. Итак.

Здесь это писалось

Февраль 2009 года. В Минске ветрено, зябко, мокрый снег. Находясь в составе международной делегации врачей, хожу по кабинетам театральных худруков, заношу свои пьесы. Встречают тепло. Только, как это принято говорить: “Хорошая пьеса, но пусть ее поставит кто-то другой”. Надежда тает с каждым днем. И вот очередная встреча, организованная руководителем Минского ХЭСЕДа, Софьей Абрамовой. Валерий Данилович Анисенко, тогда директор-художественный руководитель Республиканского театра белорусской драматургии, приехал сам. Этот человек светился энергией, красотой, добротой. Нас представили. Я почувствовал, это он – собеседник, соратник, единомышленник. У нас общие ценности, у нас общие взгляды на жизнь. И не встретиться мы просто не могли. Благородная седина, высокий лоб, бездонно-голубые глаза, аккуратная бородка и две вертикальных морщинки над переносицей, будто напевает красивую песню…

Взял пьесы. Обещал прочитать.

Позже Валерий Данилович оказался на больничной койке с моей пьесой “На что жалуемся?” в руках. Вот тогда и случилось оплодотворение режиссера автором. Еще до выписки они с помощником поехали снимать на видео ночной Минск для спектакля.

Набирая минский номер Валерия Анисенко, я еще ничего об этом не знал. Просто какой-то телепатический сигнал велел позвонить. Уже ни на что не надеялся. Придумал что ответить, услышав отказ. Но, о, чудо!

“Поставили в план “На что жалуемся?” – голос режиссера звучал уверенно, бодро. “Играем на русском! Премьера 13.01.11 на Старый Новый год”. Из услышанного наибольшее уважение вызвало слово “план”. Начертанное на бумаге и заверенное печатью, вроде как, надлежит выполнять. От идеи – раструбить удерживала желчная мыслишка: от декларации до сцены еще ох как далеко. Еще усвоил, занимаясь творчеством: никого, кроме жены и сына эта новость порадовать не может. Не может по определению. Об этом нельзя забывать. С этим надо учиться жить. Я учусь.

Назавтра  Валерий Данилович позвонил сам. Просил написать несколько текстов песен для спектакля “На что жалуемся?”

Не забуду этот разговор, каждое слово, каждую паузу: “Леон, соберитесь, напишите. Нужны свои песни для спектакля, чтобы с авторскими правами не заниматься. Не тяните, только. Пока”.

Интересное дело. Первое и последнее стихотворение я написал в пятом классе. Хорошо, что его никто не читал. Так Валерий Данилович, может, сам того не подозревая, открыл новую страницу моего творчества.

Последние предрассветные часы спал поверхностно. Когда проснулся, понял: из меня прут строки стихов. Наскоро выпил кофе, рюмку виски, и – за компьютер. Пошло удивительно легко. Один за другим от завтрака до обеда написал тексты для трех песен: “Суп с котом”, “Песенка водилы”, “Ой, да ты…” Отправил композитору Аркадию Хаславскому. Тот похвалил.

Через день наброски песен были готовы. Незабываемое ощущение – впервые слышать свои тексты, положенные на музыку. Получилось! Потом написали еще две песни. Все вошли в спектакль.

С тех пор, с подачи Валерия Даниловича, мы написали с Аркадием Хаславским более пятидесяти песен. Составили из них концертную программу и гастролировали в СПб, Германии, Америке. Одну из песен, романс “Скажите мне” Валерий Анисенко недавно записал в своем великолепном, кстати, исполнении под гитару.

В последние годы я не пишу стихов. В работе над пьесой “Я жив” (ее Валерий Данилович собирался поставить на сцене Республиканского театра белорусской драматургии, но не сложилось) прикоснулся к творчеству поэта Серебряного века Бориса Поплавского. Читаю у него:

Снег летит с небес сплошной стеною,

Фонари гуляют в белых шапках.

В поле с керосиновой луною

Паровоз бежит на красных лапках.

И понимаю: нет, и не будет у меня таких красок, такой глубины и такой независимости от читателя. Еще понимаю, что хорошие читатели не менее важны, чем хорошие авторы.

Спектакль окрестили по-белорусски “Што балiць?”

К тому времени в израильском театре “Матара” шли два спектакля по моим пьесам: “Деревянный театр” и “Гнездо воробья”. Но театр еще не был муниципальным, не имел репертуарного плана и существовал, что называется, вопреки. И вдруг, руководитель зарубежного репертуарного театра, мэтр, берет мою пьесу и ставит спектакль. Еще не проходит опасение, что все может сорваться, отмениться. Но в Интернете появляется анонс премьеры “Што балiць?”.

Стоял мороз. В день премьеры выглянуло солнце.

В отличие от Израиля, не надо обзванивать друзей и знакомых, иными словами, загонять публику в зал. Был аншлаг. Автомобиль-багги -“скорая” не ездил. Аккумулятор забыли подзарядить. Но ребята играли хорошо. Публика смеялась до слез. Я сам не сдержался, смеялся до боли в животе. После монолога Степы о Минске аплодировали. Последняя сцена  получилась как самая сильная…

Так родился спектакль, который любила публика и ненавидели критики. Его полоскали в соцсетях, а он жил. Жил и собирал полные залы.

Накануне гастролей Валерий Анисенко прилетел к нам в Израиль. Посмотрел залы, выступил на радио и ТВ, заручился поддержкой Посла РБ в Израиле. Я показал ему электромобиль, который будет арендован для спектакля. Не осталось времени на купание в море и посещение святых мест. Это стиль работы, самоотдача.

Тогда была популярна вечерняя развлекательная передача на русском “Семь сорок”. В одном из выпусков Валерий Анисенко исполнил песню “Я спросил у ясеня”. Особое глубокое драматическое исполнение без любования собой, без демонстрации вокальных данных, без желания понравиться. Прошли годы, но я и теперь люблю смотреть это видео в Интернете.

Республиканский театр белорусской драматургии показал “Што балiць?” в четырех городах Израиля. Каждый из показов чем-то запомнился. Так, в городе Петах-Тиква на первых минутах две зрительницы начали громко хохотать и завели весь зал. Артистам пришлось брать длинные паузы, чтобы не потерять текст и самим не расхохотаться. Валерий Данилович тоже оказался под влиянием. Пытался снять спектакль на видеокамеру. Но руки сотрясались от смеха, и ничего не получилось.

Перед спектаклем в городе Холон подвесили декоративный знак “стоп” не совсем ровно. Никто не заметил, а Валерий Анисенко отказался начинать спектакль, пока неточность не устранят. Устранили.

В процессе подготовки спектакля в городе Ришон ле-Цион я увидел, что такое режиссер – настоящий проффи. Валерий Данилович тихо, ненавязчиво обратился к мастеру по свету (тот говорил по-русски): “Ты, ведь, профессионал. Аппаратура прекрасная. Посмотри на сцену. Это не освещение. Лица плоские как на фотографии”. Я посмотрел, но ничего особенного не заметил. “А что делать?” – спросил молодой человек, ничуть не обидевшись. Они пошли к пульту управления и за пять минут выставили свет по-новому. Взглянув на сцену, где актеры прогоняли отрывок, я был потрясен. Объемность, наполненность, трехмерность, глубина, – все это подняло происходящее на сцене на качественно другой уровень.

В один из выходных поехали в Иерусалим. Событие для каждого из участников гастролей. В Храме “Тайной вечери” я показал группе сохранившиеся в полу древние, отшлифованные миллионами ног, камни в комнате, где за столом восседали Иисус и его двенадцать учеников. Объяснил, что именно здесь было произнесено: “Не успеет прокричать и первый петух, как ты трижды от Меня отречешься”. Услышав это, Валерий Данилович сказал: “Вот так и вы отречетесь от меня”. Он знал, что говорил. Вскоре после этих гастролей Валерию Анисенко пришлось оставить РТБД. Он возглавил НАДТ им. Я.Коласа в Витебске. Вместе с режиссером в Витебск переехал и “Што балiць?” Только игрался теперь на белорусском.

 

Я имел счастье видеть этот спектакль и провести организованный Валерием Анисенко мой творческий вечер в фойе театра.

Спектакль был хорош по-своему, хотя во многом уступал предыдущей версии (в Республиканском театре белорусской драматургии). Но Юрий (Юрась) Цвирко был просто великолепен в главной роли. На нем держался весь спектакль. И правильно. Повествую в прошедшем времени. Спектакль радовал зрителя пять лет и был снят с репертуара. Что делать? Спектакли, как люди, рождаются, живут и умирают.

Весной 2017 года стало ясно, что следующий театральный сезон НАДТ им. Я.Коласа начнет с новым художественным руководителем. Однако в мае Валерий Анисенко выпустил спектакль по моей пьесе “Глоток чужого виски” (“Глыток чужога вiскi”). На премьеру попасть не удалось. Смотрели вместе на видео во время его очередного визита в Израиль. Интересная режиссерская работа и снова блестящая игра Юрия Цвирко. Спектакль был снят с репертуара вскоре после ухода его создателя. “Подчищают мои следы”, – сказал Валерий Анисенко совершенно без обиды.

Наверное, это судьба, назначение: прийти, создать, построить, склеить коллектив и быть в итоге им же отторгнутым. Это нормально, если человек сначала думает о деле, а не о себе…

Но Валерий не из тех, кто опускает руки. Крестьянская закалка не дает сидеть без дела, впадать в меланхолию и жаловаться на судьбу. В свои семьдесят четыре он ищет материал для новой постановки: “Я должен вернуться в Минск (из Витебска) и прозвучать” – заявляет он. Обращает внимание на мою монопьесу “Дирижер”. И тут происходит присвоение материала: “Это обо мне. Моя история”, – заявляет маэстро и в течение целого года работает над постановкой. Спектакль под тем же названием выходит в Минском областном драматическом театре в Молодечно, где Валерий Анисенко ныне художественным руководителем, играется на Международном театральном фестивале “Смоленский ковчег” и на гастролях в Израиле. С каждым показом спектакль заметно прибавляет, четче акценты, яснее главное.

После гастролей в Израиле Валерий Данилович высказывает идею, которая на первый взгляд слишком грандиозна, чтобы осуществиться. Непростой подготовительный период, напряженное ожидание, и Белорусско-французско-израильский проект становится реальностью. В Госбелфилармонии его называют Мировой премьерой. В первом отделении – моноспектакль “Дирижер” – исповедь Валерия Анисенко. Во втором всемирно известный дирижер Маэстро Миша Кац, которому посвящена пьеса, исполняет “Кармен-Сюиту” Бизе-Щедрина, произведение, которое пронизывает пьесу.

Накануне премьеры Маэстро Миша Кац – герой пьесы и Валерий Анисенко – режиссер и исполнитель спектакля встретились воочию.

Вечером отправились на ужин, организованный Послом Франции по поводу премьеры. Приехали раньше. Прижались на обочине. Темно. Тихо. Тревожно. Таинственно. Далекий лай собак… В машине Валерий Анисенко, Миша Кац с Анитой-супругой и мы со Светой-моей женой. Говорим о Бытие, Всевышнем и звездах. В маленьком пространстве автомобиля – целый мир. Чего еще желать?!

Холодным пасмурным вечером премьера состоялась. В зале Белгосфилармонии был аншлаг. С приветственным словом выступили Посол Франции в РБ, господин Дидье Канесс и Посол Израиля в РБ, господин Алон Шогам. Зрители не забудут этот вечер. Как можно забыть исповедь актера и режиссера Валерия Анисенко, его абсолютную правду на сцене. Подача из глубины, посыл, жест, опять без любования собой, опять без желания понравиться, правда и только правда. Вот почему филармонический, огромный для моноспектакля зал, не шевелился и не дышал, внимая исповеди актера.

Появление на сцене героя пьесы во втором отделении стало приятным сюрпризом для публики. Затем последовало филигранное звучание Кармен-сюиты под взмахом дирижерской палочки Маэстро Миши Каца.

Об этом немало говорили, писали и продолжают говорить. Но для каждого из нас троих эта премьера стала знаковой, этапом жизни, вехой на пути.

25 февраля 2019 мне предстоит увидеть еще одну премьеру Минского областного драматического театра – спектакль друга, соратника, наставника, Валерия Анисенко по моей пьесе “Любовь.Собак@Точка.RU“. Спектакль по этой пьесе ставил театр “Матара” (режиссер Геннадий Юсим) и Московская театральная компания “Маскарад” с участием Марии Ароновой и Андрея Урганта (режиссер Роман Самгин). Он собирал и продолжает собирать в новой версии с участием Анны Банщиковой и Марата Башарова тысячные залы. Но Валерий Анисенко нашел в этой пьесе грусть, слезу, проступающую сквозь смех. Добился от актеров Людмилы Рощиной и Сергея Корзея открытия личного в этой истории и игры от себя. Надо смотреть.

Должен признаться, меня всегда настораживают сообщения о театральных шедеврах режиссеров, которым еще нет тридцати. Ведь, для того, чтобы толкнуть дверь, надо, как минимум до нее дойти. На какой ступени восхождения на Гору Знаний находится триумфатор? Сколько выстраданного и накопленного у него за спиной? С каким домашним заданием ухожу домой?

Моему другу и соратнику, режиссеру и актеру Валерию Анисенко 5 июня исполняется 75. Пожелаю ему быть в кругу единомышленников, пожелаю сил и здоровья. То, что мы делаем, конечно, важнее здоровья. Но, если не будет нас, никто не сделает это как мы.

 

Для belisrael.info   Леон Агулянский

Писатель-драматург

Член Гильдии драматургов России и Америки

Член Союза писателей России и Израиля

Лауреат премии им. А.П.Чехова

 

Опубликовано 10.01.2019  23:28

От belisrael.info. Мы вкладываем немало усилий и времени для наполнения сайта интересными и актуальными материалами, перевода некоторых на др. языки, поиска и привлечения новых авторов. Крайне важно ощущать поддержку сайта