Утро на Брайтоне

Над океаном только-только посветлело. Небо стало серым, потом розовым, и по воде побежала узкая золотая дорожка. Бордвок был ещё мокрым от ночной сырости, доски поскрипывали под ногами первых бегунов.

Борис Аркадьевич бежал, как всегда, от Шестой улицы к Кони-Айленду. Бежал — это громко сказано: в семьдесят лет это была скорее быстрая ходьба с подскоками. Навстречу ему, в наушниках и ярко-зелёной куртке, неслась Света из соседнего дома.

— Доброе утро, Борис Аркадьевич! Как бегается?

— Бегается — это у вас, Светочка. У меня — ползается! — крикнул он ей вслед.

— Главное — не останавливаться! — донеслось уже издалека.

Возле скамейки отжимались двое парней в одинаковых серых толстовках.

— Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят! — выдохнул один и сел на доски. — Всё, Лёха, я сдох.

— Ещё подход.

— Ты садист. Вчера сто, сегодня сто… А завтра что?

— Завтра сто двадцать. Ты же сам хотел к лету на пляж с прессом.

— Я хотел пиво с прессом. Есть разница.

Чуть дальше, у перил, стоял Арон Моисеевич с маленьким белым шпицем по кличке Пуговица. Пуговица увидела рыжего лабрадора и залилась звонким, совсем не страшным лаем.

— Тихо, тихо, это же Ричард, ты его знаешь, — уговаривал Арон Моисеевич.

Хозяйка лабрадора, высокая женщина в пуховике поверх ночной рубашки, засмеялась:

— Ваша опять хочет с моим подраться?

— Что вы! Она с ним здоровается. У неё такой темперамент. Вся в покойную жену.

Собаки обнюхали друг друга, Ричард лениво махнул хвостом, Пуговица успокоилась и гордо пошла дальше, будто это она всех построила.

— Говорят, сегодня к обеду дождь, — сказала женщина.

— Говорят, говорят… Они каждый день говорят. Я своему колену больше верю. Колено молчит — значит, дождя не будет.

У скамейки напротив сидела бабушка в вязаной шапке. Перед ней топталась целая стая голубей. Она доставала из большого мешка бублики, ломала их на кусочки и бросала птицам.

— Кушайте, мои хорошие, кушайте…

Голуби толкались, хлопали крыльями. Бабушка подумала, взяла мешок за углы и высыпала на доски всё, что там было: целую гору вчерашних бэйглов.

По бордвоку медленно ехала маленькая машинка парковой службы. Она резко остановилась, из неё выскочил здоровенный афроамериканец в оранжевом жилете.

— Ma’am! What are you doing?! I clean, you make garbage! Every day! Every day!

Бабушка испуганно прижала пустой мешок к груди.

— Я же птичкам…

— Birds! — он махнул рукой, достал из машины метлу и, бормоча что-то себе под нос, начал сметать бэйглы в кучу.

Голуби разлетелись. Бабушка постояла, вздохнула, сложила мешок и пошла домой.

Чайки кружили над пустым пляжем. Где-то внизу, у самой воды, старик в шапке-ушанке закидывал удочку. Из открытого окна углового дома доносилось радио на русском: передавали погоду и курс доллара.

***

А чуть дальше, там, где бордвок поворачивает к пирсу, уже с самого рассвета стояли рыбаки. Их было много — человек двадцать, а то и больше, и все стояли вдоль перил, как на дежурстве.

У каждого — своё место, свой стульчик, своё ведро. У кого-то удочка дорогая, блестящая, с катушкой, у кого-то — простая бамбуковая палка с леской. На досках валялись обрезки лески, пустые банки из-под наживки, термосы с ещё тёплым чаем. Пахло рыбой, йодом и утренним морем. Чайки ходили тут же, между ног, наглые, привыкшие — ждали, что им что-нибудь перепадёт.

Вода была ещё серая, тяжёлая, с мелкой рябью. Поплавки качались, как будто тоже ещё не проснулись.

Возле самого пирса работали китайцы. Их было четверо или пятеро, все в тёмных куртках, в резиновых сапогах, с засученными рукавами. Они не разговаривали и не смотрели по сторонам — каждый знал, что делать. Один закидывал сразу две донки, другой следил за леской, третий быстро, ловким движением снимал с крючка ската и бросал его в большую белую пластиковую бочку.

Бочка уже была почти полная. Скаты лежали друг на друге, мокрые, серо-коричневые, плоские, как большие листья. Они ещё шевелились, вяло били хвостами по стенкам, и от этого по бочке шёл глухой, равномерный стук. Вода в бочке была мутная, с песком.

Один из китайцев наклонился, попробовал крышку, кивнул остальным. Они подхватили бочку вдвоём, поставили её на маленькую тележку с колёсиками, обмотали верёвкой, чтобы не опрокинулась, и покатили по бордвоку — медленно, тяжело, как будто везли что-то очень ценное.

Прохожие расступались. Кто-то смотрел вслед, кто-то снимал на телефон. Бегуны обегали тележку, мама с коляской остановилась, пропуская их. А китайцы шли не спеша, не обращая ни на кого внимания, — им надо было в свой магазин, пока рыба ещё живая.

А в стороне, почти у самых камней, сидели двое евреев с удочками. Сидели давно, обстоятельно, как люди, которым никуда не надо спешить.

Один был в кепке и в старой куртке на молнии, другой — в вязаной шапке, натянутой на самые уши. Между ними стоял термос, лежал пакет с бутербродами, аккуратно завёрнутыми в фольгу. Удочка была, по сути, одна на двоих — вторая лежала рядом, прислонённая к перилам, и никто её не трогал.

Поплавок стоял в воде неподвижно. То покачнётся, то снова замрёт. Они смотрели на него, как на телевизор, — внимательно, с интересом, но без особой надежды.

— Вчера у меня тут клюнуло, — сказал тот, что в кепке. — Я думал, уже большая. А это пакет.

— Пакет — это тоже улов, — ответил второй. — В наше время пакет — уже что-то. Раньше рыба была, а теперь пакеты.

— Раньше всё было. Раньше я сам был рыба.

Они посмеялись, отпили чаю из пластмассовых крышек. Чай был уже чуть тёплый, но они не жаловались. Один достал бутерброд, разломил пополам, половину отдал товарищу.

— Ты внуку звонил? — спросил тот, что в шапке.

— Звонил. Он говорит: дедушка, не лови рыбу, купи в магазине. А я говорю: в магазине — это не рыбалка. В магазине я сидеть на стульчике у воды не могу.

Поплавок вдруг дёрнулся, ушёл чуть в сторону, потом снова замер. Оба подались вперёд, потом откинулись назад.

— Опять показалось, — вздохнул тот, что в кепке.

— Ничего. Сидим дальше. Утро хорошее. Куда спешить?

И они остались сидеть — двое, с одной удочкой, с термосом, с видом на океан, который медленно светлел и становился синим.

Недалеко от него, у шахматного столика, уже сидели двое — Семён Борисович и дядя Валера. Доска была старая, фигуры потёртые, а часы — настоящие, с кнопками, как в старые времена.

— Ты опять коня оставил! — сказал Семён Борисович, не поднимая головы.

— Я его не оставил, я его пожертвовал, — ответил Валера. — Это стратегия.

— Стратегия — это когда ты знаешь, что делаешь. А ты просто забыл.

Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок спал, укутанный так, что торчал только нос.

— Не разбудите мне ребёнка своим криком! — сказала она строго.

— Мы не кричим, мы думаем, — ответил Семён Борисович. — Думать — это тихо.

— У вас — громко, — сказала женщина и покатила коляску дальше.

Валера посмотрел ей вслед и вздохнул:

— Моя жена тоже так говорила. Тридцать лет говорила. А потом я оглох на одно ухо — и стало тихо.

— И что, лучше стало?

— Лучше стало, когда она перестала говорить, что я глухой.

Они засмеялись и снова уставились на доску.

Чуть дальше молодая мама остановилась у перил, чтобы поправить одеяльце. Рядом тут же оказалась бабушка в синем пальто — из тех, кто мимо чужого ребёнка спокойно не проходит.

— Ой, а вы его не так укутали, — сказала она. — Ветер же! Уши надо закрывать!

— Он у меня закалённый, — улыбнулась мама.

— Закалённый — это хорошо. А уши — отдельно. Уши у всех мёрзнут.

Мама поправила шапочку. Бабушка удовлетворённо кивнула, как будто это она сама всё исправила.

— Сколько ему? — спросила она.

— Восемь месяцев.

— Моему внуку уже двадцать восемь. Тоже восемь месяцев был когда-то. А теперь он мне объясняет, как телефоном пользоваться. Вот время летит…

Мама засмеялась, бабушка махнула рукой и пошла дальше — искать, кому ещё помочь.

У кофейного киоска уже выстроилась маленькая очередь. За прилавком стоял молодой парень в фартуке, он всех знал по имени и по заказу.

— Вам как обычно? — спросил он у высокого старика в кепке.

— Как обычно. Большой, без сахара. И чтобы горячий был, а не как вчера.

— Вчера вы сами его полчаса несли и ругали, что остыл.

— Я не ругал. Я констатировал факт.

Следующей была девушка в спортивном костюме.

— Мне латте на овсяном!

— Ты же вчера говорила, что с понедельника на диете?

— Понедельник ещё не наступил. Сегодня суббота.

Парень засмеялся, протянул ей стаканчик. Девушка взяла его обеими руками, как будто грелась, и пошла к морю — смотреть, как светлеет.

На Брайтон-Бич-авеню жизнь начиналась по-своему. Наверху, по эстакаде, с грохотом прошёл первый поезд, и с балок посыпалась мелкая пыль. Внизу поднимались железные жалюзи магазинов — с таким скрежетом, что казалось, весь Брайтон потягивается после сна.

У овощного магазина Гриша выкладывал на лотки помидоры, огурцы, зелень. К нему уже подходила Фира Марковна со своей клетчатой сумкой на колёсиках.

— Гриша, доброе утро. Что сегодня хорошее?

— Фира Марковна, для вас всё хорошее. Клубника из Калифорнии пришла, свежая, только что разгрузили.

— Почём?

— Для соседей — со скидкой.

— Какие мы с тобой соседи? Ты на пятом этаже, я на втором.

— Так в одном же подъезде! Это ещё ближе, чем соседи. Это почти родственники.

— Родственники… Вчера ты мне продал черешню, она была кислая, как моя невестка.

Гриша рассмеялся:

— Сегодня сладкая. Попробуйте, — и протянул ей ягоду.

Фира Марковна попробовала, подумала, вздохнула:

— Ладно. Взвесь полкило. И укропа пучок. Только не того, что вчера.

У дверей русского гастронома уже стояли трое пенсионеров. Магазин открывался в восемь, а на часах было без десяти.

— Миша, ты не знаешь, сегодня селёдку завезут? — спросил один.

— Завезут. Вчера Раиса говорила: в пятницу всегда завозят.

— Сегодня не пятница.

— Ну, значит, не завезут.

— А хлеб бородинский?

— Хлеб будет. Хлеб всегда есть. Это тебе не восемьдесят девятый год.

— Слава Богу, — сказал третий. — Я в восемьдесят девятом за маслом в Киеве четыре часа стоял.

— А я за колбасой в Одессе — шесть.

— Опять начинается… — проворчал Миша. — Каждое утро одно и то же. Кто дольше стоял. Вы ещё медали друг другу выдайте.

Дверь гастронома открылась, на пороге показалась продавщица Раиса в белом фартуке.

— Ну что, мальчики, заходите. Селёдки нет, сразу говорю.

— Я же говорил! — обрадовался Миша, будто выиграл спор.

Вдоль тротуара медленно шёл полицейский с блокнотом. У одной машины он остановился, посмотрел на счётчик, что-то записал, сунул квитанцию под дворник. У второй — то же самое.

Тут из булочной выкатился толстый мужчина в расстёгнутой куртке, с батоном под мышкой.

— Эй, эй! Офицер! Ноу, ноу! Я на одну минуту! Ван минит! Я только хлеба купить!

— Sir, the meter expired.

— Какой экспайред?! Я тут живу! Ай лив хиэ! Двадцать лет!

Полицейский спокойно дописал, оторвал квитанцию и подал ему. Мужчина взял её, посмотрел и демонстративно разорвал на мелкие кусочки.

— Вот тебе твой тикет! Вот!

Полицейский улыбнулся и сделал пометку в блокноте. Он знал: платить всё равно придётся. А штраф — это его прибавка к зарплате.

Мимо, держась за руки, прошли две старушки в одинаковых беретах.

— Сонечка, ты на рынок или в аптеку?

— Сначала в аптеку, потом посмотрим. Давление с утра сто шестьдесят.

— Это от погоды.

— У меня всё от погоды. И от сына.

У входа в аптеку стояли два старика и неторопливо о чём-то спорили. К бордюру подъехала машина, опустилось стекло, и здоровенный чернокожий водитель высунулся наружу.

— Excuse me, how do I get to Coney Island Avenue?

Старики посмотрели на него. Потом друг на друга. Потом снова на него. Молчали.

— Coney Island Avenue? Coney… Island… Avenue?

Тишина. Водитель в отчаянии ударил ладонью по рулю:

— Тьфу, чёрт! — и уехал.

Старики проводили машину взглядом.

— Ну и что? — сказал один. — Помог ему его английский?

Чуть дальше, возле «Ташкента», на тротуаре стояли несколько мужчин в тюбетейках и тёмных куртках. Они шли в свой мусульманский центр за углом — на утреннюю молитву. Среди них был Махмуд, хозяин маленькой лавки, где продавали лепёшки и самсу. Его знал весь квартал: у него покупали и русские, и евреи, и узбеки, и даже мексиканцы со стройки.

Навстречу ему шёл Лёня, сосед по дому, с газетой под мышкой.

— Салам, Махмуд! Опять молиться?

— Салам, Лёня. Опять. Каждый день. Пять раз.

— Пять раз? Я за всю жизнь пять раз не молился.

Махмуд улыбнулся:

— Ничего, Лёня. Бог терпеливый. Он подождёт.

— Ты за меня там замолви словечко.

— Я за всех прошу. И за тебя, и за твою Беллу, чтобы меньше на тебя кричала.

— Вот это ты правильно, — засмеялся Лёня. — Вот за это — спасибо. А самса горячая будет?

— После молитвы. Через полчаса. Тебе, как всегда, две?

—Три. Сегодня внук приезжает.

Махмуд кивнул и пошёл догонять своих.

Солнце поднялось над домами и осветило эстакаду. Улица заполнилась людьми. Гриша громко нахваливал клубнику, из булочной пахло свежим хлебом и маком, у светофора на углу Шестой собралась небольшая толпа.

Фира Марковна, нагрузив сумку, ждала зелёного. Рядом стояли Арон Моисеевич с Пуговицей на руках и Лёня с газетой. Сверху, на эстакаде, снова загрохотал поезд, заглушая все звуки.

Загорелся зелёный. Фира Марковна покатила сумку на дорогу. Колёсико зацепилось за выбоину у бордюра, она дёрнула сумку, и пакет с клубникой упал на асфальт. Ягоды раскатились по переходу.

— Ой, Господи… — Фира Марковна нагнулась собирать.

Лёня первым услышал рёв мотора. Из-под эстакады, со стороны Кони-Айленд-авеню, на огромной скорости неслась серая машина. Она не тормозила.

— Фира Марковна! Назад! — закричал Лёня и схватил её за рукав.

Машина вильнула в последний момент, пронеслась в метре от них, и с разгона врезалась в железную опору метро.

Грохот был такой, что, казалось, качнулась вся эстакада. Хлопнула подушка безопасности. Лобовое стекло пошло трещинами, боковые посыпались на асфальт мелкими блестящими крошками. Из-под смятого капота повалил пар.

На мгновение стало совсем тихо. Только наверху громыхал уходящий поезд и надрывно лаяла Пуговица.

Фира Марковна так и стояла посреди перехода, прижимая к груди пустой пакет из-под клубники.

Дверь машины со скрипом открылась. Из неё медленно выбрался молодой китаец в джинсах и белой куртке. Он постоял, держась за дверцу, потом начал машинально стряхивать стекло с джинсов — аккуратно, как стряхивают крошки после завтрака. Поднял голову, огляделся. Вокруг собирались люди. Китаец смотрел на них испуганными, ничего не понимающими глазами и молчал.

Махмуд бежал от угла. Гриша бросил ящик с помидорами. Кто-то уже кричал в телефон:

— Алло! Девять-один-один? Авария! Брайтон-Бич-авеню и Шестая улица! Машина врезалась в опору метро! Водитель живой, но… Скорую! Пришлите скорую!

Олег Самуйлин (Наумов)

Опубликовано 22.11.2026, 14:32