Над океаном только-только посветлело. Небо стало серым, потом розовым, и по воде побежала узкая золотая дорожка. Бордвок был ещё мокрым от ночной сырости, доски поскрипывали под ногами первых бегунов.
Борис Аркадьевич бежал, как всегда, от Шестой улицы к Кони-Айленду. Бежал — это громко сказано: в семьдесят лет это была скорее быстрая ходьба с подскоками. Навстречу ему, в наушниках и ярко-зелёной куртке, неслась Света из соседнего дома.
— Доброе утро, Борис Аркадьевич! Как бегается?
— Бегается — это у вас, Светочка. У меня — ползается! — крикнул он ей вслед.
— Главное — не останавливаться! — донеслось уже издалека.
Возле скамейки отжимались двое парней в одинаковых серых толстовках.
— Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят! — выдохнул один и сел на доски. — Всё, Лёха, я сдох.
— Ещё подход.
— Ты садист. Вчера сто, сегодня сто… А завтра что?
— Завтра сто двадцать. Ты же сам хотел к лету на пляж с прессом.
— Я хотел пиво с прессом. Есть разница.
Чуть дальше, у перил, стоял Арон Моисеевич с маленьким белым шпицем по кличке Пуговица. Пуговица увидела рыжего лабрадора и залилась звонким, совсем не страшным лаем.
— Тихо, тихо, это же Ричард, ты его знаешь, — уговаривал Арон Моисеевич.
Хозяйка лабрадора, высокая женщина в пуховике поверх ночной рубашки, засмеялась:
— Ваша опять хочет с моим подраться?
— Что вы! Она с ним здоровается. У неё такой темперамент. Вся в покойную жену.
Собаки обнюхали друг друга, Ричард лениво махнул хвостом, Пуговица успокоилась и гордо пошла дальше, будто это она всех построила.
— Говорят, сегодня к обеду дождь, — сказала женщина.
— Говорят, говорят… Они каждый день говорят. Я своему колену больше верю. Колено молчит — значит, дождя не будет.
У скамейки напротив сидела бабушка в вязаной шапке. Перед ней топталась целая стая голубей. Она доставала из большого мешка бублики, ломала их на кусочки и бросала птицам.
— Кушайте, мои хорошие, кушайте…
Голуби толкались, хлопали крыльями. Бабушка подумала, взяла мешок за углы и высыпала на доски всё, что там было: целую гору вчерашних бэйглов.
По бордвоку медленно ехала маленькая машинка парковой службы. Она резко остановилась, из неё выскочил здоровенный афроамериканец в оранжевом жилете.
— Ma’am! What are you doing?! I clean, you make garbage! Every day! Every day!
Бабушка испуганно прижала пустой мешок к груди.
— Я же птичкам…
— Birds! — он махнул рукой, достал из машины метлу и, бормоча что-то себе под нос, начал сметать бэйглы в кучу.
Голуби разлетелись. Бабушка постояла, вздохнула, сложила мешок и пошла домой.
Чайки кружили над пустым пляжем. Где-то внизу, у самой воды, старик в шапке-ушанке закидывал удочку. Из открытого окна углового дома доносилось радио на русском: передавали погоду и курс доллара.
***
А чуть дальше, там, где бордвок поворачивает к пирсу, уже с самого рассвета стояли рыбаки. Их было много — человек двадцать, а то и больше, и все стояли вдоль перил, как на дежурстве.
У каждого — своё место, свой стульчик, своё ведро. У кого-то удочка дорогая, блестящая, с катушкой, у кого-то — простая бамбуковая палка с леской. На досках валялись обрезки лески, пустые банки из-под наживки, термосы с ещё тёплым чаем. Пахло рыбой, йодом и утренним морем. Чайки ходили тут же, между ног, наглые, привыкшие — ждали, что им что-нибудь перепадёт.
Вода была ещё серая, тяжёлая, с мелкой рябью. Поплавки качались, как будто тоже ещё не проснулись.
Возле самого пирса работали китайцы. Их было четверо или пятеро, все в тёмных куртках, в резиновых сапогах, с засученными рукавами. Они не разговаривали и не смотрели по сторонам — каждый знал, что делать. Один закидывал сразу две донки, другой следил за леской, третий быстро, ловким движением снимал с крючка ската и бросал его в большую белую пластиковую бочку.
Бочка уже была почти полная. Скаты лежали друг на друге, мокрые, серо-коричневые, плоские, как большие листья. Они ещё шевелились, вяло били хвостами по стенкам, и от этого по бочке шёл глухой, равномерный стук. Вода в бочке была мутная, с песком.
Один из китайцев наклонился, попробовал крышку, кивнул остальным. Они подхватили бочку вдвоём, поставили её на маленькую тележку с колёсиками, обмотали верёвкой, чтобы не опрокинулась, и покатили по бордвоку — медленно, тяжело, как будто везли что-то очень ценное.
Прохожие расступались. Кто-то смотрел вслед, кто-то снимал на телефон. Бегуны обегали тележку, мама с коляской остановилась, пропуская их. А китайцы шли не спеша, не обращая ни на кого внимания, — им надо было в свой магазин, пока рыба ещё живая.
А в стороне, почти у самых камней, сидели двое евреев с удочками. Сидели давно, обстоятельно, как люди, которым никуда не надо спешить.
Один был в кепке и в старой куртке на молнии, другой — в вязаной шапке, натянутой на самые уши. Между ними стоял термос, лежал пакет с бутербродами, аккуратно завёрнутыми в фольгу. Удочка была, по сути, одна на двоих — вторая лежала рядом, прислонённая к перилам, и никто её не трогал.
Поплавок стоял в воде неподвижно. То покачнётся, то снова замрёт. Они смотрели на него, как на телевизор, — внимательно, с интересом, но без особой надежды.
— Вчера у меня тут клюнуло, — сказал тот, что в кепке. — Я думал, уже большая. А это пакет.
— Пакет — это тоже улов, — ответил второй. — В наше время пакет — уже что-то. Раньше рыба была, а теперь пакеты.
— Раньше всё было. Раньше я сам был рыба.
Они посмеялись, отпили чаю из пластмассовых крышек. Чай был уже чуть тёплый, но они не жаловались. Один достал бутерброд, разломил пополам, половину отдал товарищу.
— Ты внуку звонил? — спросил тот, что в шапке.
— Звонил. Он говорит: дедушка, не лови рыбу, купи в магазине. А я говорю: в магазине — это не рыбалка. В магазине я сидеть на стульчике у воды не могу.
Поплавок вдруг дёрнулся, ушёл чуть в сторону, потом снова замер. Оба подались вперёд, потом откинулись назад.
— Опять показалось, — вздохнул тот, что в кепке.
— Ничего. Сидим дальше. Утро хорошее. Куда спешить?
И они остались сидеть — двое, с одной удочкой, с термосом, с видом на океан, который медленно светлел и становился синим.
Недалеко от него, у шахматного столика, уже сидели двое — Семён Борисович и дядя Валера. Доска была старая, фигуры потёртые, а часы — настоящие, с кнопками, как в старые времена.
— Ты опять коня оставил! — сказал Семён Борисович, не поднимая головы.
— Я его не оставил, я его пожертвовал, — ответил Валера. — Это стратегия.
— Стратегия — это когда ты знаешь, что делаешь. А ты просто забыл.
Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок спал, укутанный так, что торчал только нос.
— Не разбудите мне ребёнка своим криком! — сказала она строго.
— Мы не кричим, мы думаем, — ответил Семён Борисович. — Думать — это тихо.
— У вас — громко, — сказала женщина и покатила коляску дальше.
Валера посмотрел ей вслед и вздохнул:
— Моя жена тоже так говорила. Тридцать лет говорила. А потом я оглох на одно ухо — и стало тихо.
— И что, лучше стало?
— Лучше стало, когда она перестала говорить, что я глухой.
Они засмеялись и снова уставились на доску.
Чуть дальше молодая мама остановилась у перил, чтобы поправить одеяльце. Рядом тут же оказалась бабушка в синем пальто — из тех, кто мимо чужого ребёнка спокойно не проходит.
— Ой, а вы его не так укутали, — сказала она. — Ветер же! Уши надо закрывать!
— Он у меня закалённый, — улыбнулась мама.
— Закалённый — это хорошо. А уши — отдельно. Уши у всех мёрзнут.
Мама поправила шапочку. Бабушка удовлетворённо кивнула, как будто это она сама всё исправила.
— Сколько ему? — спросила она.
— Восемь месяцев.
— Моему внуку уже двадцать восемь. Тоже восемь месяцев был когда-то. А теперь он мне объясняет, как телефоном пользоваться. Вот время летит…
Мама засмеялась, бабушка махнула рукой и пошла дальше — искать, кому ещё помочь.
У кофейного киоска уже выстроилась маленькая очередь. За прилавком стоял молодой парень в фартуке, он всех знал по имени и по заказу.
— Вам как обычно? — спросил он у высокого старика в кепке.
— Как обычно. Большой, без сахара. И чтобы горячий был, а не как вчера.
— Вчера вы сами его полчаса несли и ругали, что остыл.
— Я не ругал. Я констатировал факт.
Следующей была девушка в спортивном костюме.
— Мне латте на овсяном!
— Ты же вчера говорила, что с понедельника на диете?
— Понедельник ещё не наступил. Сегодня суббота.
Парень засмеялся, протянул ей стаканчик. Девушка взяла его обеими руками, как будто грелась, и пошла к морю — смотреть, как светлеет.
На Брайтон-Бич-авеню жизнь начиналась по-своему. Наверху, по эстакаде, с грохотом прошёл первый поезд, и с балок посыпалась мелкая пыль. Внизу поднимались железные жалюзи магазинов — с таким скрежетом, что казалось, весь Брайтон потягивается после сна.
У овощного магазина Гриша выкладывал на лотки помидоры, огурцы, зелень. К нему уже подходила Фира Марковна со своей клетчатой сумкой на колёсиках.
— Гриша, доброе утро. Что сегодня хорошее?
— Фира Марковна, для вас всё хорошее. Клубника из Калифорнии пришла, свежая, только что разгрузили.
— Почём?
— Для соседей — со скидкой.
— Какие мы с тобой соседи? Ты на пятом этаже, я на втором.
— Так в одном же подъезде! Это ещё ближе, чем соседи. Это почти родственники.
— Родственники… Вчера ты мне продал черешню, она была кислая, как моя невестка.
Гриша рассмеялся:
— Сегодня сладкая. Попробуйте, — и протянул ей ягоду.
Фира Марковна попробовала, подумала, вздохнула:
— Ладно. Взвесь полкило. И укропа пучок. Только не того, что вчера.
У дверей русского гастронома уже стояли трое пенсионеров. Магазин открывался в восемь, а на часах было без десяти.
— Миша, ты не знаешь, сегодня селёдку завезут? — спросил один.
— Завезут. Вчера Раиса говорила: в пятницу всегда завозят.
— Сегодня не пятница.
— Ну, значит, не завезут.
— А хлеб бородинский?
— Хлеб будет. Хлеб всегда есть. Это тебе не восемьдесят девятый год.
— Слава Богу, — сказал третий. — Я в восемьдесят девятом за маслом в Киеве четыре часа стоял.
— А я за колбасой в Одессе — шесть.
— Опять начинается… — проворчал Миша. — Каждое утро одно и то же. Кто дольше стоял. Вы ещё медали друг другу выдайте.
Дверь гастронома открылась, на пороге показалась продавщица Раиса в белом фартуке.
— Ну что, мальчики, заходите. Селёдки нет, сразу говорю.
— Я же говорил! — обрадовался Миша, будто выиграл спор.
Вдоль тротуара медленно шёл полицейский с блокнотом. У одной машины он остановился, посмотрел на счётчик, что-то записал, сунул квитанцию под дворник. У второй — то же самое.
Тут из булочной выкатился толстый мужчина в расстёгнутой куртке, с батоном под мышкой.
— Эй, эй! Офицер! Ноу, ноу! Я на одну минуту! Ван минит! Я только хлеба купить!
— Sir, the meter expired.
— Какой экспайред?! Я тут живу! Ай лив хиэ! Двадцать лет!
Полицейский спокойно дописал, оторвал квитанцию и подал ему. Мужчина взял её, посмотрел и демонстративно разорвал на мелкие кусочки.
— Вот тебе твой тикет! Вот!
Полицейский улыбнулся и сделал пометку в блокноте. Он знал: платить всё равно придётся. А штраф — это его прибавка к зарплате.
Мимо, держась за руки, прошли две старушки в одинаковых беретах.
— Сонечка, ты на рынок или в аптеку?
— Сначала в аптеку, потом посмотрим. Давление с утра сто шестьдесят.
— Это от погоды.
— У меня всё от погоды. И от сына.
У входа в аптеку стояли два старика и неторопливо о чём-то спорили. К бордюру подъехала машина, опустилось стекло, и здоровенный чернокожий водитель высунулся наружу.
— Excuse me, how do I get to Coney Island Avenue?
Старики посмотрели на него. Потом друг на друга. Потом снова на него. Молчали.
— Coney Island Avenue? Coney… Island… Avenue?
Тишина. Водитель в отчаянии ударил ладонью по рулю:
— Тьфу, чёрт! — и уехал.
Старики проводили машину взглядом.
— Ну и что? — сказал один. — Помог ему его английский?
Чуть дальше, возле «Ташкента», на тротуаре стояли несколько мужчин в тюбетейках и тёмных куртках. Они шли в свой мусульманский центр за углом — на утреннюю молитву. Среди них был Махмуд, хозяин маленькой лавки, где продавали лепёшки и самсу. Его знал весь квартал: у него покупали и русские, и евреи, и узбеки, и даже мексиканцы со стройки.
Навстречу ему шёл Лёня, сосед по дому, с газетой под мышкой.
— Салам, Махмуд! Опять молиться?
— Салам, Лёня. Опять. Каждый день. Пять раз.
— Пять раз? Я за всю жизнь пять раз не молился.
Махмуд улыбнулся:
— Ничего, Лёня. Бог терпеливый. Он подождёт.
— Ты за меня там замолви словечко.
— Я за всех прошу. И за тебя, и за твою Беллу, чтобы меньше на тебя кричала.
— Вот это ты правильно, — засмеялся Лёня. — Вот за это — спасибо. А самса горячая будет?
— После молитвы. Через полчаса. Тебе, как всегда, две?
—Три. Сегодня внук приезжает.
Махмуд кивнул и пошёл догонять своих.
Солнце поднялось над домами и осветило эстакаду. Улица заполнилась людьми. Гриша громко нахваливал клубнику, из булочной пахло свежим хлебом и маком, у светофора на углу Шестой собралась небольшая толпа.
Фира Марковна, нагрузив сумку, ждала зелёного. Рядом стояли Арон Моисеевич с Пуговицей на руках и Лёня с газетой. Сверху, на эстакаде, снова загрохотал поезд, заглушая все звуки.
Загорелся зелёный. Фира Марковна покатила сумку на дорогу. Колёсико зацепилось за выбоину у бордюра, она дёрнула сумку, и пакет с клубникой упал на асфальт. Ягоды раскатились по переходу.
— Ой, Господи… — Фира Марковна нагнулась собирать.
Лёня первым услышал рёв мотора. Из-под эстакады, со стороны Кони-Айленд-авеню, на огромной скорости неслась серая машина. Она не тормозила.
— Фира Марковна! Назад! — закричал Лёня и схватил её за рукав.
Машина вильнула в последний момент, пронеслась в метре от них, и с разгона врезалась в железную опору метро.
Грохот был такой, что, казалось, качнулась вся эстакада. Хлопнула подушка безопасности. Лобовое стекло пошло трещинами, боковые посыпались на асфальт мелкими блестящими крошками. Из-под смятого капота повалил пар.
На мгновение стало совсем тихо. Только наверху громыхал уходящий поезд и надрывно лаяла Пуговица.
Фира Марковна так и стояла посреди перехода, прижимая к груди пустой пакет из-под клубники.
Дверь машины со скрипом открылась. Из неё медленно выбрался молодой китаец в джинсах и белой куртке. Он постоял, держась за дверцу, потом начал машинально стряхивать стекло с джинсов — аккуратно, как стряхивают крошки после завтрака. Поднял голову, огляделся. Вокруг собирались люди. Китаец смотрел на них испуганными, ничего не понимающими глазами и молчал.
Махмуд бежал от угла. Гриша бросил ящик с помидорами. Кто-то уже кричал в телефон:
— Алло! Девять-один-один? Авария! Брайтон-Бич-авеню и Шестая улица! Машина врезалась в опору метро! Водитель живой, но… Скорую! Пришлите скорую!
Олег Самуйлин (Наумов)
Опубликовано 22.11.2026, 14:32


