Author Archives: Aaron Shustin

Май Данциг – крупности и дробности

Пишет художник Андрей Дубинин

Близость событий часто делает из дробностей крупности, которые перспективой времени расставляются по своим местам.

* * *

Видимо, самая совершенная с формальной точки зрения картина Мая Данцига – пейзаж «Мой Минск», сделанный им в 1967 г. (год празднования 900-летнего юбилея Минска), очень выразительный и запоминающийся вид. Диагональный скок моста, который читается спиной самого Города, что с граничной натугой удерживает тяжесть истории (кирпичины строений разных времён) и судьбы (тяжёлое, суровое небо), и пытается, наконец, выпрямиться.

Сколько ни смотрю на этот пейзаж, приходит в голову пластическая перекличка с другой картиной другого художника – «Портрет композитора Кара Караева» Таира Салахова (р. в 1928 г.). Я думаю, что М. Данциг когда-то был очень впечатлён этим портретом – он перекликался с художническим и человеческим темпераментом Данцига по контрастности цветов, по динамизму композиции. Представляю себе, как он любовался, прижмуривал глаза, откидывая голову в сторону и назад.

Т. Салахов, «Портрет композитора Кара Караева» (1960); М. Данциг, «Мой Минск» (1967)

Не слишком ли рискованное это сближение? Формальная схожесть композиции для меня очевидна, но это малое оправдание, субъективное. Время, когда написаны эти произведения – 1960 и 1967 гг. – время послесталинское. Дух времени находил своё воплощение в разных произведениях, доходя до знака, как в портрете Кара Караева, где чёрную полосу перескакивает-перелетает белая дуга надежды. Метафизика времени придаёт незаурядную силу и напряжение портрету, который я вообще прочёл бы как Реквием пережитому страной, то, что Шостакович выразил Восьмой симфонией. Таким пониманием метафизики формы я и объединяю эти картины.

Ещё одна интересная ассоциация: человеку, знакомому с алфавитом идиша или иврита, должна видеться первая буква «алеф» – אַ в формальной схеме композиции пейзажа. Как говорится, ты его в дверь, а он в окно. Это о еврейскости Данцига, которую он никогда не акцентировал.

* * *

Первое моё очное знакомство с Маем Вольфовичем – это просмотр работ в театрально-художественном институте (нынешней академии искусств), на первом курсе отделения станковой живописи. Первым заданием первокурсников было написание натюрморта. В маленькую мастерскую ввалилась почти вся кафедра – заведующий, профессора, преподаватели. Этюды натюрмортов (подготовительные эскизы) и сами натюрморты были расставлены полукругом к свету из окон. Данциг почти сразу подошёл к моему маленькому этюду и взял в руки, чтобы лучше рассмотреть.

А. Дубинин, «Этюд» (1981), холст, масло, 43Х41 см

Краткий диалог:

– Чей этюд?

– Мой.

– Хороший этюд.

Это меня весьма утешило и подкрепило – самого младшего и слабого в группе. Но интереснее здесь очень живая, непосредственная, почти детская реакция авторитетного художника – удивиться картине другого, подойти и полюбоваться. Такой необычный – до тактильного – контакт с мастером очень впечатлял, и этим Данциг был непохож на других наших преподавателей. Благодаря этому я научился понимать и сами картины художника. Этюд был написан экспрессивно, не кистью, а большим мастихином, без заглаживания и шлифовки – до таких мелких деталей, как рябины или перчики на шнурке. Эта раскрытость техники, что выводит форму на грань утраты предметности – как раз присуща была самому художественному почерку Данцига.

* * *

С каким смаком он иногда брался «править» сделанное студентом – спиной и плечами поводил, как бы обозначая и расширяя пространство вокруг себя. Тогда просил «поправляемого» гуще надавить краски из тюбиков, да белил побольше (напоминало некий кулинарный процесс, где ингредиенты должны быть представлены с горкой). Выбиралась самая большая кисть, и Данциг начинал «квасить», мазать краской по сонной картине. Завораживали витальность события, очевидное наслаждение художника от нагромождения толстых слоёв краски – из-за своего веса она чуть ли не срывалась с поверхности полотна.

* * *

Можно ли сказать что-то существенно важное, чтобы подобрать ключи к такой крупной фигуре белорусского искусства, как Май Данциг?

Доминирующей темой его произведений осталась война, точнее, ВОВ – «Великая отечественная война».

М. Данциг, «Партизанская свадьба» (1968)

М. Данциг, «Беларусь – мать партизанская» (1967)

М. Данциг, «Партизанская баллада» (1969); «Легенда о Беларуси» (1974)

М. Данциг, «И помнит мир спасённый…» (1985), 3,5х7 м

Сразу процитирую Валентина Акудовича: «Критерий войны как Великой Отечественной значительно сужает и просто-таки нахально упрощает это невероятно трагической событие, сводя его к одномерному противостоянию: “свои” – “чужие”. И вдобавок придаёт войне благородный смысл, которого у неё не было и быть не могло.

Там, где война, там нет благородства (вне частно-конкретной ситуации). В грязи и крови пачкаются все. Там, где война, там нет героев и антигероев, есть лишь мученики и жертвы…

Война – это язычество, война – это возвращение человека в удушливое лоно первобога, жестокого и мстительного».

Офорты Гойи из серии «Бедствия войны» (сравните названия) показывают такое глубинное понимание войны. Двести лет назад:

Ф. Гойя, лист 18, «Хоронить и молчать»; лист 30, «Жертвы войны»

Ф. Гойя, лист 9, «Они не хотят»; лист 5, «Они стали, как дикие звери»

* * *

Время, в которое формировался Данциг, называется «Оттепель»; это конец 1950-х – начало 60-х годов ХХ в.

Приведу мысль Бориса Парамонова: «He принято говорить что-либо негативное об этом времени, ставшем последним советским мифом, – дажe невозможно. Однако негативное суждение невозможно потому, что негатива, как, впрочем, и позитива, у этого времени не было. Самого этого понятия не было. Это некая культурно-историческая пустота, нуль, зияние, хаос. Пятнадцать лет с 1953 до 1968-го страна существовала в некоем междумирье… Эпоха не имела собственного содержания – вот мой тезис. Я не хочу повторять общеизвестное об этих годах, о разоблачении культа Сталина и освобождении политзаключенных. Это было, и это немало, но говоря о внутренней пустоте этой эпохи , я имею в виду ее, как ни странно это звучит, идейную, то есть культурную пустоту. Если не пустота, то уж точно топтание на месте. И это топтание выдавалось за “восстановление ленинских норм партийной и государственной жизни”. Вот это и было пустотой и ложью. Ложь этих лет – в попытке реставрации коммунистического мифа, легенды о хорошем коммунизме. Человека со вкусом тошнит от выражения “дети ХХ съезда”… Стало казаться, что эта система способна к некоей эволюции в лучшую сторону... Эпоха была не тем, за что она себя выдавала».

Оптика, взятая Данцигом (и другими белорусскими художниками) для показа «ВОВ», была сомнительной. Целый ряд художников той поры соревновались в своего рода «глорификации» войны – «нашей, народной, справедливой» и т. д. Создавались не картины, углубляющие тему, а какие-то заголовки для передовицы «Партизанская свадьба» – что-то вроде «Партизаны Гомельщины сыграли уже шестую свадьбу, несмотря на режим оккупации», или «Новый урожай», где комбайнёры принесли сноп колосьев к обелиску со звездой. Чтобы почувствовать фальшивость взятого тона, достаточно представить себе, что на обелиске написано: «На этом месте уничтожено 2600 человек». И я не о том, что такое невозможно; картина в первую очередь – формальные средства возможного. Только средства выбраны не те, иллюстративная риторика на основании оксюморона – как иначе назвать «Партизанскую свадьбу», любовь на войне, этакий «горячий снег». Вот как может выглядеть такой метод: идёт художник, чистая душа, острый глаз, смотрит – молодая, красивая девушка развешивает бельё сушиться. Прищепкой сжимает сердце от благости, и картина пишется.

М. Данциг, «Солнечный день» (1966)

Сюжет отлично адаптируется для «партизанской» темы – связку прищепок заменить на пулемётную ленту, в углу поставить пулемёт, и назвать: «Партизанские будни. Банный день в отряде». Но это вне художественного метода.

* * *

На отделении станковой живописи есть такой предмет – композиция. На занятиях по композиции студент должен научиться «сочинять» картину. На 4-м курсе я перешёл в мастерскую к профессорам Крохолеву и Данцигу. На первом же занятии, что-то вымучив на заданную тему, я принёс эскиз Маю Вольфовичу. Он, быстро взглянув на лист, обычным своим бодрым тоном сказал: «Андрей, подвигай фигуры!» Я был ошеломлён – т. к. это не профессиональный разговор, когда возможно обсуждение построения сюжета, того, какими композиционными средствами его обрабатывать и т. д. Осталось смутное удивление – а как же художник создаёт свои огромные картины, если он не может справиться с такой мелочью? Не хочет или не умеет?

Больше никаких серьёзных обсуждений композиционной работы у нас на курсе не велось, вплоть до окончания института.

* * *

Онтологическая связь между композициями Салахова и Данцига такая же, как, скажем, между гравюрой Гойи и «Герникой» Пикассо. ХХ век показал, что барьер «индивидуума» как «не-делимого» (лат. individere) преодолён. Человек легко «поделился» на шкуру для абажуров, и в этом же веке «атом» – «не-разрезаемый» (греч. a-tomos – «нерезанный») легко «разрезался» в ядерном синтезе атомных взрывов. Мир Демокрита (с атомом в основе) и гуманистов Возрождения (с индивидуумом в основе) был физически и филологически преодолён.

Ф. Гойя, «Бедствия войны», лист 39, «Славный подвиг!»

Ниже – ещё одна гравюра Гойи, изображение того, как звериное перешло барьер и начало крошить людей. Рядом я привожу картину «Герника» П. Пикассо – они для меня очень близки, и не потому, что был какой-то плагиат (я усматриваю здесь даже зеркальную симметрию). Я думаю, правильное ощущение великих художников помогает изображению сущности того, что происходит. Бык, воплощающий собой животное, хтоническое в природе человека, и осколки этого «неделимого» – фрагменты «гуманного» организма и гуманизма, решённые в живописной технике ХХ в. (кубизм).

Франсиско Гойя, лист 21 из серии «Тавромахия», «Смерть алькальда из Торрехона», 1815–1816

Пабло Пикассо, «Герника», 1937

Приведу некоторые трактовки нарисованного на картине «Герника»: «Множество разногласий вызвала изображённая в левом верхнем углу картины голова быка — это персонаж, который смотрит на всё происходящее вокруг абсолютно безразлично, его взгляд устремлён в никуда. Он не сочувствует участникам картины, не может понять всего ужаса происходящего. Некоторые искусствоведы считают, что это олицетворение фашизма и всего мирового зла. Именно быку лошадь, находящаяся в центре, адресует свои последние “проклятья”, но бык не замечает её, как и не замечает всего, что происходит вокруг. Другие исследователи, например Н. А. Дмитриева, предполагают, что бык — символ глухоты, непонимания, неведения».

Это всё – не об Испании и не о партизанском движении ВОВ, их роднит нечто более глубинное. Тот, кто читал «Дневник писателя», знает, как много внимания уделил Достоевский тогдашним турецким зверствам, вроде сдирания шкуры с пленных славян. Но вот что он пишет в одном из разделов «Дневника» от февраля 1877 года: «…если не сдирают здесь на Невском кожу с отцов в глазах их детей, то разве только случайно, так сказать, по не зависящим от публики обстоятельствам, ну и, разумеется, потому еще, что городовые стоят… слова мои я разумею буквально… И вот про это-то сдирание я и утверждаю, что если его нет на Невском, то разве случайно… и, главное, потому, что пока ещё запрещено, а что за нами, может быть, дело бы и не стало, несмотря на всю нашу цивилизацию».

По словам Б. Парамонова, «вот тут начинается настоящий Достоевский, подлинный, – когда он от вопросов идеологических и политических переходит к вопросам, так сказать, антропологическим… Что имел в виду Достоевский, говоря о сдирании кожи на Невском проспекте? Речь шла о темных глубинах всякой человеческой души… Это не турки на Балканах зверствуют, а мы, – хочет сказать Достоевский: вернее – мы и есть эти самые турки. Достоевский… знает, что этот внутренний турок – сам человек, подноготная его, его психологическое подполье. А уж кто разбирался в подполье лучше Достоевского!»

Ф. Гойя, «Шабаш», 1821–1823 гг.

Вот это и есть настоящим сюжетом взятой темы. Можно ли это верифицировать творчеством Данцига? Да, но единственная поправка – это будет не наш Данциг, не Май Вольфович, а российский Данциг Сергеевич Балдаев.

* * *

Случай, засвидетельствованный Ларисой Финкельштейн. На заседании по подготовке первой выставки работ Марка Шагала в Беларуси поднялся Май Вольфович и сказал:

– Предлагаю назвать выставку «От Марка до Мая».

* * *

Пейзаж с Холодной синагогой – этo не композиция уже, а позиция; если хотите, человеческая и этическая позиция Данцига. Он свою еврейскость поставил не «во главу угла», но припрятал в углу.

М. Данциг, «Мой город древний, молодой» (1972). Для сравнения приведен зеркально повёрнутый «Мой Минск» (1967).

Итак, пять лет спустя Данциг снова использует схему картины «Мой Минск» (в свою очередь инспирированную строением и настроением салаховского портрета). Не имея принципиальных композиционных находок, пытается повторить творчески удачную картину – та же диагонально поставленная дуга (выгнутый мост – прогнутая улица), которую накрест пересекает дорога-мост, такой же высокий горизонт городского пейзажа, масштабность. Немного изменился свет – на более тёплый. Решения Данцига часто исходят из «аранжировок», из переводов на свой художественный язык (мы видели, как искренне, по-детски непосредственно, не обращая внимания на условности, маэстро умеет реагировать на искусство) тех произведений других художников, которые его впечатляли.

М. Данциг, «Навстречу жизни» (1958), 160х319,5 см; «Новосёлы» (1962), 200х200 см

М. Данциг, «Девушка на балконе» (1965), 80х110 cм; «Палитра новостройки» (1979), 200x220 cм

Это и дипломная работа – выпускники, утром идущие чистой дорогой (сюжет тогдашнего искусства, набивший оскомину), и разобранный выше «Мой Минск». «Новосёлы» показывает молодую пару, которая забилась в угол перед новым, необжитым полом – в него вглядываются, как в экран будущей жизни. Эта картина стала не первой на указанную тему, но одним из лучших художественных решений.

Многочисленные новостройки с малярами, комнаты с вёдрами красок перед работой. Вот здесь и формулируется личное призвание и художественное задание художника – удивление новизне, умение посмотреть на вещи «новыми» глазами, «незамыленным взглядом», как говорят художники. В «малярно-новостроечной» серии тема новизны, свежести сопряглась с жизненным тонусом художника – его тягой, умением и потребностью удивляться (так и подмывает сказать «по-детски» – ведь как ещё относиться к простодушному предложению назвать выставку «От Марка до Мая»).

Отдельно отмечу картину «Девушка на балконе». Здесь художник увидел и почувствовал художественную форму происходящего. Краски в вёдрах и банках – и картина словно появляется из их смеси. Смешение художественного и материального мира – это игра с приёмом (кубисты хорошо поиграли с этим – см., например, «Сухие краски» Петра Кончаловского), которую художник всё же не сумел углубить, найдя метафизический грунт. Это не было интересно Данцигу, не было его «modus operandi». Он копировал внешне такие приёмы, как и коллажи – вклеенные фрагменты газет и журналов. А задача чисто художественная – показать искусственность, ненастоящесть искусства, показать физически тот стык, где краска начинает работать как цвет, который и выявляет «предметность» предмета.

«Новосёлы», «Мой Минск», «Девушка на балконе» – эти картины, по моему мнению, лучшие в творчестве М. Данцига, ибо в них художник создал соизмеримое своему таланту пространство, именно они адекватны его творческому методу и масштабу. Такие художественные наработки достойны художественного таланта Мая Вольфовича Данцига.

Андрей Дубинин, г. Минск (для belisrael.info)

Публикация на белорусском – 28.03.2018. Перевод редакции

Опубликовано 28.04.2020  17:05

Май Данциг, «еврейский начальник»

От ред. По случаю 90-летия со дня рождения М. В. Данцига и учитывая, что юбилейный материал в газете «СБ. Беларусь сегодня» не раскрывает всех граней этой личности, публикуем перевод с белорусского языка статьи, которая впервые появилась на belisrael.info в марте 2018 г. (В. Рубинчик немного дополнил свою работу в апреле 2020 г.). См. на нашем сайте также подборку 2017 г.: МАЙ ДАНЦЫГ (1930–2017)

 ***

Май Данциг как «еврейский начальник»

Уже почти родились все листы,

И завтра Май займёт свои посты.

(Юлий Таубин, «Таврида»)

С марта 2017 г. Мая Вольфовича нет в этом мире (в иной мир он не верил, но, надеюсь, ему там хорошо). Я не был его приятелем, но в 1994–2001 гг. видел и слышал Данцига на улице Интернациональной, 6 чуть ли не каждую неделю. Напомню – по этому адресу примерно 10 лет действовало Минское общество еврейской культуры имени Изи Харика (МОЕК).

В МОЕК я пришёл осенью 1993 г., когда учился в выпускном классе и на многое не претендовал. Помогал в библиотечных делах, иногда выполнял поручения «начальства» – короче, был волонтёром. Распрощался с организацией летом 2001 г. без всяких справок и записей в трудовой книжке. По правде говоря, посещал организацию прежде всего ради библиотекарши Дины Звуловны Харик, т. к. она нуждалась в поддержке – моральной, а случалось, и физической. Взамен получал душевное тепло, завязывал знакомства… Некоторые не угасли до сих пор.

Сначала отношения с М. В. Данцигом были ровные, корректные – председатель выглядел энергичным весельчаком. Он не очень обращал внимание на то, как я копался в библиотеке, но летом 1994 г. подписал мне рекомендацию для поступления на библиотечный факультет университета культуры. Впрочем, когда на экзаменах мне не хватило балла, то от дальнейших хлопот профессор академии искусств воздержался. Осенью 1994 г. независимо от МОЕКа (но при поддержке своей школьной учительницы французского языка Валентины Лопатнёвой) я поступил в Европейский гуманитарный университет, и с того времени отношения с Данцигом… не улучшались. Но я на его «милость» больше и не рассчитывал: по-прежнему приезжал на Интернациональную 2-3 раза в неделю, консультировал гостей библиотеки, оформлял заказы, расставлял книги… Изредка готовил выставки, ездил за литературой в посольство Израиля или в представительство «Джойнта».

Некоторое время в середине 1990-х я посещал воскресные курсы идиша и лекции по идишской литературе, которые вели, соответственно, Абрам Жениховский и Гирш Релес (с ними отношения складывались лучше). Устраивались в читальном зале библиотеки также лекции иных еврейских деятелей, прежде всего Якова Басина: что-то интересовало больше, что-то меньше. Хотел или нет, приходилось слушать, т. к. проходили они во время работы библиотеки.

В тот же «исторический период» (середина 1990-х) МОЕК сдавал читальный зал под уроки иврита, за которые отвечал «Сохнут» (офис его находился наверху; там же работал ульпан, но, видимо, места не хватало). Случались пикировки с учительницами, которым, естественно, мешало то, что во время занятий читатели библиотеки шагали через комнату. Особенно возмущалась израильтянка Анат Лифшиц… Когда не было занятий, то в этой же комнате репетировал детский хор – кажется, тоже сохнутовский. Именно во время одной из репетиций я заметил, что удалец и весельчак Данциг может быть, мягко говоря, не очень вежливым человеком. Из-за какой-то мелочи он раскричался на детей, а затем и на руководительницу хора… И позже Май Вольфович стремился показать, кто в округе хозяин. Однажды позвал меня в «секретариат» (комнатку справа от входа) и сообщил, что «Сохнут» ищет сторожа»; мол, устройся, «нам там нужен свой человек». Я отказался; разговор продолжения не имел.

Вот ещё характерный эпизод. Немного читателей посещало библиотеку МОЕКа; по картотеке было свыше 100, а постоянных, может, 15-20. Один из них признался Дине Звуловне, что потерял книгу (хорошо помню – не из ценных). Обычно в таких случаях мы искали компромисс – но угораздило же в ту минуту оказаться рядом Данцигу! Крик, скандал… Читатель ушёл и больше не приходил.

Весной 1998 г., когда отмечалось 100-летие со дня рождения Изи Харика, Данциг накричал уже на Дину Звуловну – при мне и даже при женщинах из родного местечка Харика, приехавших на юбилей. Позже я попробовал тет-а-тет объяснить, что… не следует так делать. В какой-то момент задал ему вопрос: «Неужели вы исповедуете принцип «Я начальник – ты дурак»?» Он бросил в ответ: «Да, я начальник, а ты – дурак и хамло!»

Мне хотелось проститься с МОЕКом, но жалел вдову поэта (ей было сильно за 80). Ходил на Интернациональную и дальше, даром что видел – общество хиреет, с каждым годом его посещает всё меньше любителей… Особенно с конца 1990-х, когда старый артист-идишист Моисей Абрамович Свирновский и его «капелла» перебрались в «Хэсед Рахамим» – там и условия для репетиций были более адекватные, и творческих людей лучше поощряли. Шахматно-шашечный клуб «Белые и чёрные» переехал в район станции метро «Восход» ещё раньше.

В 2000 г., после поступления в аспирантуру, я «дорос» до того, что заместительница Данцига попросила прочесть посетителям МОЕКа несколько лекций. Приходили и те, кого обычно на Интернациональной не было видно. Ясно, всё это делалось с санкции «самого» – он мне и деньги отсчитывал (пожалуй, доллар-два за лекцию, а их состоялось пять или шесть). Может, и зря я их брал: позже, летом 2001 г., этими деньгами меня публично попрекали, когда я стал задавать руководству неудобные вопросы.

О конфликте 2001 г., связанном с выселением МОЕКа, написано немало – хотя бы в газетах «Анахну кан», «Берега», «Авив», да и в моей книжке «На яўрэйскія тэмы» (Минск, 2011). Кто-то обвинял городские власти, которые «неожиданно» подняли арендную плату за помещение, кто-то – «Джойнт», отказавшийся платить в несколько раз больше и предложивший МОЕКу место в тогда ещё не открытом Общинном доме на ул. В. Хоружей, кто-то – союз еврейских объединений во главе с Леонидом Левиным… Небезосновательно упрекая за пассивность руководство названного союза, надо учитывать, что М. Данциг много лет был там вице-президентом. Правда, после того, как «банда четырёх» (Басин, Гальперин, Данциг, Нордштейн) в середине 1990-х пыталась сбросить Левина с должности, вряд ли Леонид Менделевич доверял своему заместителю… Скорее держал его для «витрины», как руководителя первой «светской» еврейской организации в позднесоветской Беларуси (МОЕК образовался осенью 1988 г.; сперва действовал под эгидой Белорусского фонда культуры).

«Антилевинские» интриги плелись в 1994-95 гг. на Интернациональной даже в моём присутствии. Конечно, в 17-18 лет меня интересовали преимущественно иные вопросы… Припоминаю, не в восторге был от левинской Soviet-style демагогии, но и «демократическая» альтернатива, обрисованная на полосах газеты «Авив хадаш» (редактор – Нордштейн, помощники – Басин, Данциг), не привлекала. Напрягали как особенности поведения Данцига, пожалуй, не менее склонного к «культу личности», чем тот самый Левин, так и равнодушие председателя общества еврейской культуры к языку идиш. Дина Харик приглашала его подучить язык на курсах, однако М. Д. всегда отнекивался; он знал несколько слов и полагал, что хватит. Я не удивился, когда в 2002 г. Александр Астраух, один из белорусских реставраторов-идишистов, сказал в интервью о начале 1980-х: «Художник Май Данциг, мой учитель, знал, что мы учим идиш, но для него эта тема была абсолютно закрытая».

Примерно в 2001 г. от Леонида Зуборева я узнал, что осенью 1988 г. художника на должность руководителя общества еврейской культуры привёл, фактически, горком партии. О том же Л. З. написал в своей статье 2013 г.: «Данцига активисты впервые услышали на учредительном собрании. До этого никогда ни на одном еврейском мероприятии Данцига никто не видел…» Но г-н Зуборев не очень грустил, что стал на том собрании лишь заместителем, а не председателем: «Надо признать, что Данциг, хотя и отрабатывал что-то обещанное, может быть, квартиру или мастерскую, но старался честно. Делал все хорошо, добросовестно и со всеми ладил». Полагаю, активисты, стоявшие у истоков МОЕКа, но вскоре покинувшие его (Феликс Хаймович, Юрий Хащеватский…), с этим не согласятся. Ещё один тогдашний претендент на лидерство в МОЕКе, инженер Яков Гутман, в 2017 г. высказался так: «Я не могу дать высокую оценку результатам работы Данцига. Он работал по принципу – ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Когда выделили в аренду здание на Интернациональной (в 1991 г. – В. Р.), я был категорически против того, чтобы мы его брали. Я говорил, что нам не нужно чужого, отдайте нам наше…»

Кажется, последнее из обращений (газета «Літаратура і мастацтва», май 1990 г.), которое Гутман и Данциг подписали вместе. Речь об учреждении Фонда сохранения еврейского исторического наследия.

Характеристика от Гутмана появилась, увы, не на пустом месте. В начале 1990-х борисовский краевед (зампред еврейской организации г. Борисова) Александр Розенблюм встречался с Данцигом и рассказал ему о печальном состоянии дома в Зембине, где родился Изи Харик. В 1997 г. А. Розенблюм, переехав в Израиль, констатировал в «Еврейском камертоне»: «как мне показалось, уважаемый профессор не проявил к моему рассказу никакого интереса». Осенью 2001 г. родной дом Изи Харика снесли (вопреки мнению нынешней директрисы минского еврейского музея, «мемориальной таблички» на нём не было).

Осенью 1997 г., впервые вернувшись из Зембина, я пытался убедить заместительницу М. Данцига, поэтессу и экскурсоводку, что силами активистов МОЕКа можно было бы как-то отремонтировать дом, добиться для него охранного статуса… Но в 1990-х Данциг подбирал заместителей себе под стать, и смысл ответа был таков: «Вам что, Володя, больше всех надо?».

Не самые комплиментарные записи о Данциге и работе МОЕКа в первой половине 1990-х нашлись в дневнике Михаила (Иехиэля) Зверева, который до 1995 г. входил в правление организации. Кстати, в июне 2001 г. Михаил Исаакович пришёл на собрание, где я протестовал против планов закрытия библиотеки и передачи книг МОЕКа на хранение в мастерскую Данцига. Зверев выступил эмоционально и критически, подчеркнув, что МОЕК превратился в «кружок пенсионеров». Данциг со своими апологетами (Алла Левина, Семён Лиокумович…) пытались заткнуть Звереву рот, но присутствие корреспондентки газеты «Берега» Елены Когаловской немного их сдерживала. В своей статейке Лена, знавшая всю подноготную, выставила председателя в роли жертвы… пусть это останется на её совести. «Засветился» художник и в фильме «В поисках идиша» (2008), где показан как ревнитель «маме-лошн» 🙂

Кто-то скажет: ну вот, обиженный чел выплёскивает негатив… Но я ничего не выдумываю и специально не собирал «досье» на Мая Вольфовича; просто его всегда – даже после отставки 2001 г. – было настолько «много», что факты сами прыгали в глаза. Из каталога Национальной библиотеки легко узнал о том, что художник в середине 1970-х рисовал таких знаменитых деятелей, как Алексей Косыгин, Михаил Суслов.

   

Не всех художников в хрущёвско-брежневское время допускали к «телам» и выпускали за границу. Не каждый становился членом правления Союза художников БССР, а вот Данцигу это удалось в 32-летнем возрасте (позже он был и зампредседателя Союза). Видимо, начальническая должность наложила отпечаток и на его дальнейшую жизнедеятельность. Как метко сказал художник Андрей Дубинин, Май Данциг «выиграл жизнь, но проиграл судьбу».

Тем не менее личность М. Д. не вызывает у меня такой неприязни, как, например, личность Л. М. Левина. Всё-таки заслуженный живописец работал на «еврейской улице» в непростых условиях конца 1980-х, когда существовали и недоверие со стороны чиновников, и мощная «внутриеврейская» конкуренция (к весне 1991 г., когда Л. Левин возглавил «всебелорусскую» еврейскую организацию, большинство активистов уехали): подписывал важные воззвания, ходил по «инстанциям». Некоторый авторитет Май Вольфович, приложивший руку к появлению в Минске первой официально признанной еврейской воскресной школы (1990), таки завоевал. На Интернациональной в 1990-х собирались ветераны, бывшие узники гетто, музыканты, шахматисты с шашистами… У секретарши всегда можно было приобрести еврейские газеты, а иногда – журналы, книги. Под конец, в 2000 г., на втором этаже открылся музейчик с экспозициями, посвящёнными довоенному еврейскому театру (я сам отдал туда пару экспонатов) и Катастрофе евреев Беларуси, – мало кому в городе известный, но всё же… В 1990-х МОЕК приютил и редакцию газеты «Авив»; редактора это настолько растрогало, что затем он не раз писал панегирики в адрес М. Данцига, а в 1995 г. включил его в редколлегию газеты «Авив хадаш».

Он запомнился таким… Фото 1998 г.

Если председатель мало благоприятствовал любителям идиша, то не очень и мешал им; площадок же для сбора евреев в Минске 1990-х гг. не хватало, ценным был каждый клочок. Некоторое время «моековцы» собирались также в библиотеке имени Я. Купалы у Комаровки – пространства там было куда больше, чем на Интернациональной. Довольно яркими помнятся презентации книг Арона Скира «Еврейская духовная культура в Беларуси», Марата Ботвинника «Г. М. Лившиц». Интересно в 1996 г. мы посидели и попели с Яковом Бодо, актёром израильского театра «Идишпиль». А в 2000 г. Интернациональную посетил Янка Брыль – присутствовал и я на той встрече, слушателей набилась уйма.

Не забывая его «странности и заморочки», я благодарен Маю Данцигу за всё доброе. Человеку, сформированному в советское время, а тем более в сталинское, трудно было переделать себя. Даже его пролукашенковские заявления 1998 г. (в газете «Белоруссия») и 2014 г. (в журнале «Беларуская думка») могу понять – Лукашенко в январе 1995 г. присвоил ему звание народного художника, а в сентябре 2005 г. наградил и орденом Франциска Скорины. Как бы то ни было, в МОЕКе портретов «вождя» не наблюдалось, а вот изображения идишских писателей в читальном зале много лет висели.

Заслуженным ли было то звание «народного»? Вопрос чисто абстрактный. По-моему, приключались в художественном творчестве М. В. Данцига провалы, но не было недостатка и в реальных достижениях. Да, из истории искусства и еврейского движения в Беларуси его не вычеркнуть.

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 27.04.2020  21:53

 

Пожилые о самоизоляции в разных странах мира (1)

«Коронавирус – испытание для вашего поколения». Люди старшего поколения о
самоизоляции»
Присылайте подобные рассказы, как на приведенном видео BBC. Если не получится
сделать видео, то текст с фотографиями.  В ряде стран постепенно снимается карантин, но
есть Беларусь, где его и вовсе нет, хотя количество зараженных стремительно
увеличивается.
На 27 апреля их 11 289  В приведенном видео мне не понравилось высказывание семьи
из Одессы, назвавших украинского президента “клоуном”.  По отношению к нынешним
событиям и принимаемым мерам в ,Украине оно совершенно неуместно.
“Во время пандемии коронавируса и карантина люди старшего возраста особенно
 
уязвимы. Мы поговорили с несколькими из них в разных странах и узнали…как у них
дела“
Юдит Замер (Judit Zamer), 69 лет, учительница, Израиль
Никола Хаскинс (Nikola Haskins), психотерапевт,  70 лет, Британия.
Ирена Вейсайте, литературовед, пережила Холокост, 92 года, Литва
Билл Макалистер (Bill McAlister), культурный советник, 79 лет, Британия
Дмитрий и Лиля Петрущаки, инженер и врач, обоим по 75 лет, Украина
Татьяна Филиппова, инженер, 80 лет, Франция

=============================================================================

Присылайте также рассказы о медиках на войне с коронавирусом

Опубликовано 27.04.2020  17:26

Р. Капущинский. ИМПЕРАТОР (крохи)

Это была крохотная собачка японской породы. Звали ее Лулу. Ей разрешалось спать на императорском ложе. Во время различных церемоний она срывалась с коленей императора и писала сановникам на обувь.

Тот, кто возглавлял министерство пера, был самым доверенным лицом императора и обладал колоссальной властью. Основываясь на загадочной каббалистике монарших слов, он мог принимать произвольные решения. Если императорское решение поражало всех меткостью и мудростью, оно служило очередным свидетельством непогрешимости божественного избранника. Если же, наоборот, откуда-то из воздуха, из разных углов до монарха доносился ропот недовольства, достопочтенный господин сваливал все на глупость своего министра. Этот последний был самой ненавистной фигурой при дворе: общественное мнение, находя непогрешимыми мудрость и доброту достопочтенного господина, именно министра обвиняло в злобных и нелепых решениях, каких было немало.

Время с девяти до десяти утра господин наш проводил в Зале аудиенций, занимаясь назначениями на должность, и пора эта называлась «часом назначений». Император входил в зал, где его уже ждала шеренга смиренно кланявшихся ему сановников, которым предстояло получить назначение на пост.

Фото С. Балая

Время назначения на должность бросало в дрожь весь дворец! Для одних это был трепет радости, предвкушение торжества, для других, что ж, – дрожь ужаса и ощущение краха, ибо в этот час достопочтенный господин не только награждал, раздавал наделы и назначал на должность, но и выносил порицания, удалял и понижал в должности. Радостью и страхом попеременно полнилось сердце каждого из приглашенных в Зал аудиенций: никто не знал, что, собственно, его ждет. В этом и состояла глубочайшая мудрость господина нашего, что никто не знал своего дня, своей судьбы. Эта неуверенность и неясность намерений монарха приводили к тому, что дворец беспрерывно был занят пересудами, терялся в догадках. Дворец делился на фракции и группировки, которые беспощадно враждовали, взаимно себя ослабляя и изничтожая. И эту цель наш достойный господин и преследовал, стремясь создать равновесие, гарантирующее ему святое спокойствие. Если какая-то группировка одерживала верх, господин вскоре осыпал милостями противную партию и вновь восстанавливал равновесие, парализующее соперников.

Император не только сам решал вопрос о всех назначениях, но в прежние времена сам и осуществлял это. Он, и только он! Он заполнял всю верхушку иерархической лестницы и ее средние и нижние ступени, назначал начальников почт, директоров школ, постовых полицейских, всех мелких служащих, управляющих, директоров пивоваренных заводов, больниц, гостиниц, я еще раз повторю – всех он один, лично. Даже самое мелкое назначение скреплялось императорским утверждением, потому что источником всякой власти являлось не государство, не любой другой институт, а лично достойный господин. Какое же это удивительно высокое право! Ибо с момента общения с императором, когда тот назначал на должность и благословлял, между ними возникала особого рода связь, правда, подчиненная правилам иерархии, но все-таки связь, а из этого следовал один принцип, каким руководствовался наш господин, повышая или снимая людей, – принцип преданности.

Я хочу подчеркнуть здесь, что господин наш не был противником реформ, наоборот – он всегда симпатизировал прогрессу и улучшениям, но не мог допустить, чтобы кто-то сам принялся проводить реформы: во-первых, потому, что это создавало опасность произвола и анархии, а во-вторых, могло создать впечатление, будто в империи существуют какие-то благодетели кроме достойного господина. Поэтому-то, если ловкий и разумный министр хотел в своей епархии провести, возможно, самую незначительную реформу, ему приходилось так направлять дело и так представлять его императору, так освещать и формулировать, чтобы наиболее неопровержимым, признанным и очевидным образом явствовало, что благосклонный и заботливый инициатор, творец и сторонник реформы – лично его императорское величество, пусть даже на самом-то деле благодетель наш плохо понимал, о чем здесь идет речь. Но ведь не все министры наделены умом! Случались молодые люди, не привыкшие к традициям дворца, и те, руководствуясь собственным тщеславием и стремясь завоевать признание народа (словно бы признание самого императора не стоило этих усилий!), самочинно пытались реформировать тот или иной пустяк. Как бы не ведая, что тем самым они нарушают принцип преданности, хороня не только себя, но и саму реформу, которая, не получив одобрения императора, не имела никаких шансов на реализацию. Скажу откровенно: милостивый господин предпочитал плохих министров. Предпочитал потому, что любил выгодно контрастировать с ними. А как он мог контрастировать, окружай его дельные министры? Народ перестал бы ориентироваться, у кого искать помощи, на чью доброту и мудрость уповать? Все сделались бы добрыми и мудрыми. Какая неразбериха воцарилась бы тогда в империи! Вместо одного солнца сияло бы пятьдесят, и каждый воздавал бы почести самолично избранному светилу.

Всюду, куда только ни направлялся наш господин, народ проявлял свою необузданную, ненасытную алчность, домогаясь то хлеба, то обуви, то скота, то подачек на строительство дороги. А господин наш любил посещать провинции, любил допускать к себе простых людей, познавать их заботы, утешать обещаниями, хвалить смиренных и трудолюбивых, наставлять ленивых и непокорных. Но эта склонность мягкосердного господина разоряла казну: провинции требовалось соответственно подготовить, подчистить, подкрасить, закопать отбросы, истребить мух, построить школу, одеть детей в форму, подновить здание муниципалитета, пошить флаги и написать портреты уважаемого монарха. Недостойно было бы для нашего господина оказаться где-нибудь внезапно, явившись нежданно-негаданно, как презренный налогосборщик, и увидеть жизнь такой, какова она есть. Легко себе представить растерянность и переполох местной знати! Ее трепет и страх!

Источник

Чтобы избежать беспорядков в империи, бездействия властей на местах, господин наш с немалой пользой шел на компромисс, гарантировавший успех ему и знати. Ныне всякого рода ниспровергатели монаршей власти попрекают достопочтенного господина, что в каждой провинции у него имелся дворец, готовый в любой момент принять его. Возможно, что в этом и в самом деле был некоторый перебор, ибо, скажем, в центре пустыни возвели роскошный дворец, который просуществовал лет пятнадцать всегда с прислугой и запасом свежих продуктов, а неутомимый господин провел там только один день. Но допустим, маршрут поездки достойного господина пролегал бы когда-нибудь так, что ему пришлось бы заночевать в сердце пустыни. Разве же тогда необходимость такого дворца не оказалась бы оправданной? Увы, наша непросвещенная чернь никогда не поймет соображений высшего порядка, а ведь именно они и руководят действиями монархов.

Фото С. Инанец

Чем больше оседал фундамент монархии, тем с большей алчностью избранники наваливались на ларец. Чем сильнее наглели ниспровергатели, тем усерднее набивали мошну фавориты. Чем ближе финал, тем страшнее хапанье и откровенный грабеж. Вместо того, дружище, чтобы взяться за кормило и паруса (ясно было, что корабль идет ко дну), каждый из наших вельмож набивает своей кошель и присматривает себе надежную спасательную шлюпку.

На аудиенции министр предпочитал говорить не о собственном ведомстве, а о непорядках в учреждениях по соседству, но именно благодаря этому наш господин, беседуя со своими сановниками, получал в итоге желанную картину. Впрочем, не имело значения, соответствует ли какой-то сановник занимаемой должности или нет, пока он оставался абсолютно преданным. Добрый господин дарил благосклонностью и протекцией министров, не отличавшихся расторопностью и сообразительностью, рассматривая их как элемент, стабилизирующий жизнь империи, при этом он руководствовался определенным принципом, ибо монарх наш, как всем известно, всегда был сторонником реформ и прогресса.

Подмогой достойному господину служили именно те министры, которые не отличались расторопностью и сообразительностью. Нет, это не была осознанная и преднамеренная помощь, а скорее нечто самодеятельное, непроизвольное, но какой существенной она явилась для сохранения спокойствия в империи! Ведь оказалось достаточным, чтобы такой фаворит почтенного господина обнародовал дурацкий декрет. Декрет в силу своего авторитета начинал действовать, разумеется, причиняя вред, порождая неразбериху, свару, уйму осложнений, катастрофу. К счастью, происходящее видят желторотые умники и, уже представляя себе всю надвигающуюся опасность, бросаются на помощь, принимаются исправлять, выпрямлять, латать, поворачивать вспять. И вот, вместо того чтобы впустую растрачивать свои силы на произвольное продвижение вперед и реализовать свои не поддающиеся контролю и нарушающие порядок бредни, наши нытики вынуждены, засучив рукава, браться за улаживание путаницы. Работы при этом всегда уйма! Словом, они улаживают и распутывают, обливаясь потом, треплют нервы, бегают туда-сюда, и в этой беготне, суматохе, кружений фантазии постепенно перестают дурманить горячие головы. Да, а теперь поглядим на то, что происходит ниже. Там, внизу, мелкие имперские служащие тоже сочиняют декреты, а чернь мельтешит, суетится, добавляет, поправляет. В этом и состояла стабилизирующая роль отличаемых достойным господином фаворитов. Эти придворные, вовлекая в улаживание путаницы просвещенных фантазеров и темный люд, сводили все их пагубные порывы к нулю, ибо откуда же взять дополнительные силы на такие бредни, если вся энергия потрачена на исправление просчетов? Вот так, дорогой друг, сохранялось благословенное и добропорядочное равновесие в империи…

Где в конечном итоге человек должен искать понимания, если не в далеком свете, в чужих краях, во время этих доверительных бесед с другими правителями, которые в ответ на наши сетования посочувствуют, ибо эти трудности и беды им знакомы. Однако на самом деле все это выглядело не так, как я здесь рассказываю. Раз уж мы дошли до такой степени откровенности, признаем, что в последние годы правления нашего благодетеля успехов было все меньше, а неудач все больше. И вопреки предпринимаемым усилиям число успехов монарха не возрастало — а как же в сегодняшнем мире утвердить себя, не добившись успехов? Конечно, можно их выдумать, вдвое преувеличить, можно пуститься в объяснения, но тогда тотчас же поднимают голову смутьяны и начинают клевать, и такое распространилось коварство и безнравственность, что скорее поверят смутьянам, нежели тронной речи. Итак, наш высокий господин предпочитал ездить за границу, ибо выступая там, улаживая споры, ратуя за развитие, наставляя братьев-президентов на истинный путь, выражая заботу о судьбах человечества, он, с одной стороны, избавлялся от обременительных государственных забот, а с другой — получал спасительную компенсацию в виде чрезвычайной пышности приемов и благосклонных похвал других правителей и монархов. Ибо нельзя забывать, что наш господин, несмотря на все тяготы столь продолжительной жизни, даже в минуты самых суровых испытаний и приступов меланхолии, ни на миг не помышлял оставить престол, а наоборот, по мере роста противоречий и оппозиции особое внимание уделял тому часу, который отводился на рассмотрение армейско-полицейских проблем, когда он укреплял необходимый порядок в империи.

Господин наш, будучи поборником развития, разжигал аппетиты и прихоти своих подчиненных, а те, охотно следуя этому, воображали, что развитие — это одно сплошное удовольствие, домогаясь снеди и неги, богатств и лакомств. Но больше всего тревог вызывали дальнейшие успехи просвещения: рост числа выпускников школ вынуждал рассовывать их по учреждениям, а это вело к увеличению и разбуханию бюрократии, поглощавшей всё больше средств из императорской казны. А как можно было прижимать чиновников, если они — самая надежная и преданная опора власти? Служащий посплетничает исподтишка, поворчит наедине, но когда его призовут к порядку, смолчит, а если потребуется, явится и окажет поддержку. И придворных прижать невозможно, поскольку это ближайшее окружение монарха. И офицеров тоже: они обеспечивали развитию спокойствие.

Так как плата за преданность росла, требовалось увеличить доходы, именно тогда министерство финансов и обложило крестьян новыми налогами. Теперь я уже могу сказать, что сам монарх отдал это распоряжение, но так как наш благодетель не мог принимать дурных и ошибочных решений, любой указ, ложившийся новым бременем на плечи простого люда, оглашался за подписью какого-либо министерства. Если народ не мог снести этого ярма, поднимал мятеж, милостивый господин учинял министерству разнос, снимал министра, но никогда не делал этого сразу, не желая создать впечатление, будто монарх позволяет разнузданной черни устанавливать порядки во дворце. Скорее наоборот: когда он считал необходимым продемонстрировать свою монаршью волю, то назначая на высокие посты самых нелюбимых сановников, словно говоря: а вот поглядите-ка, кто на самом деле управляет страной и как невозможное становится возможным!

Думать в те годы — это было накладное и даже вовсе гиблое дело, и его светлость, высокий господин, в своей неусыпной работе о благе и добре своих подданных, неизменно стремился оберегать их от этого пустого и хлопотного занятия. Зачем было понапрасну терять время, которое они призваны посвятить дальнейшему развитию страны, нарушать свой внутренний душевный покой и забивать головы всяческой крамолой.

Источник

Император понимал, что меланхолия — это повод к раздумьям, недовольству, скепсису, апатии, и повелел устраивать развлечения, игры, танцы, карнавалы по всей империи. Достопочтенный господин лично распорядился зажигать огни во дворце, нищим закатывал пиры, призывая их повеселиться. А насытившись и наплясавшись, те славили своего господина. Это продолжалось годы, и подобные утехи настолько забили и задурили людям головы, что, встречаясь, они болтали только об этом, судачили, перебрасывались шутками, вспоминали нелепицы, пересказывали сплетни. За душой ни гроша, а жизнь хороша. Пусть тоска берет — веселится народ. Живем убого — смеемся много. И только тем, которые размышляли, видя как все опошляется, мельчает, утопает в грязи, покрывается плесенью, не до забав было, не до смеха. Они служили сущим наказанием для других, заставляя их задумываться, но эти другие хоть и не предавались раздумьям, а поумнее были, не давали себя вовлечь в это дело, и если студенты начинали рассуждать, витийствовать, затыкали уши и побыстрей исчезали. Ибо зачем знать, если лучше не знать? Зачем усложнять жизнь, если можно без этого обойтись? Зачем болтать, когда полезнее помолчать? Зачем вникать в проблемы империи, если в собственном доме столько нерешенных проблем?

Карикатура Г. Хадерера

* * *

Полностью книгу уроженца Пинска Рышарда Капущинского «Император» (об Эфиопии, а не о том, что вы подумали), переведенную с польского на русский С. Лариным, читайте здесь. Или – по-белорусски, в переводе А. Пяткевича – в журнале «ARCHE», № 5, 2006.

Опубликовано 26.04.2020  20:32

Алесь Бузіна. ЦУД НА ДНЯПРЫ

Хаўруснікі. Юзаф Пілсудскі і Сымон Пятлюра ў атачэнні польскіх і ўкраінскіх афіцэраў, якіх менавалі «пілсудчыкамі» і «пятлюраўцамі»; Пілсудскі ў маладосці, як і Пятлюра, быў сацыялістам, але здолеў стаць сапраўдным правадыром нацыі

Увесну 1920 г. палякі разам з Пятлюрам захапілі Кіеў. Тая акупацыя запомнілася кіяўлянам канцэртамі, спекуляцыяй на базары, а яшчэ ўзарваным на развітанне мостам.

Войскі палякаў уступілі ў Кіеў 6 траўня 1920 года. Яны ўвайшлі без бою і без помпы, якую можна было б чакаць ад польскага нацыянальнага характару. Акуратныя жаўнеры. Элегантныя афіцэры. Ніякіх рабункаў, расстрэлаў і кантрыбуцый. Гэтаe апошняе нашэсце іншапляменнікаў на Кіеў сваім размераным парадкам да болю нагадвала самае першае ўварванне немцаў у 1918 годзе. Як і немцы, палякі не буянілі – хіба што, у адрозненне ад іх, не сталі мабілізоўваць баб на мыццё вакзала. (Ніхто, дарэчы, апрача немцаў, за ўсе тыя бурлівыя гады не знайшоў часу памыць вакзал – ані пятлюраўцы, ані чырвоныя, што іх змянілі, ані белыя, ані зноў чырвоныя, якія выціснулі белых.) Палякаў ён таксама задавальняў у сваім натуральным антысанітарным выглядзе – мажліва, яны падсвядома адчувалі, што доўга тут не затрымаюцца. У астатнім жыццё адразу наладзілася.

Кіеўскі мемуарыст Рыгор Грыгор’еў, пераседзеўшы ў горадзе ўсе перавароты, пра воінства маршала Пілсудскага пісаў так: «Знешні парадак у горадзе быў адноўлены. Страляніны ў ночы не заўважалася, пра грабежніцтва нічога не было чуваць. Нават хадзіць увечары зрабілася вольна, без усялякіх абмежаванняў, зусім не так, як тое заўжды было раней ва ўмовах грамадзянскай вайны».

Кніга Грыгор’ева «У старым Кіеве» выйшла мізэрным накладам у 1961 годзе. Гэты яе абзац асабліва каштоўны – цудам праскочыўшы праз савецкую цэнзуру, ён намякаў, што іншыя ўлады, якія захоплівалі горад, каліва буянілі. Цяпер пра гэта можна пісаць адкрыта: першае ўварванне чырвоных у студзені 1918 г. павярнулася публічнымі расстрэламі проста ў Царскім садзе (цяпер парк Ватуціна каля Вярхоўнай Рады). Там выкапалі гіганцкую яму і партыямі валілі «буржуяў» – усіх, хто меў прыстойную адзежу ды інтэлігентны твар. Тысячы дзве настралялі за колькі тыдняў.

Пятлюраўцы, якія ўзялі Кіеў у снежні 1918 г., запомніліся самачыннымі вулічнымі расстрэламі афіцэраў, што падтрымлівалі гетмана Скарападскага. Самае нашумелае забойства – генерала Келера – адбылося проста каля помніка Багдану Хмяльніцкаму.

«Другія» чырвоныя – тыя, што ў пачатку 1919-га выбілі Пятлюру і войска УНР – у садзе публічна ўжо не расстрэльвалі. Іхняе ЧК цяпер сарамліва валіла ахвяры за Інстытутам шляхетных паненак (Кастрычніцкі палац). Расстрэльвалі пераважна рускіх нацыяналістаў, карэнных кіяўлян – прафесароў, прадпрымальнікаў і грамадскіх дзеячаў. Але былі сярод іх і 4 тысячы рабочых, а таксама не менш за 1500 сялян, звезеных з навакольных вёсак. Расследаванне камісіі белага генерала Рэрберга па выгнанні чырвоных «устанавіла 4800 забойстваў у Кіеве асобаў, імёны якіх удалося высветліць. З пахаванняў на могілках выкапана 2500 трупаў. Магілы, старэйшыя за 4 тыдні, не раскрывалі. Агульная колькасць забітых дасягае 12 тысяч чалавек» (цытую паводле кнігі «Красный террор глазами очевидцев», Масква, 2009).

Белыя, заняўшы горад у апошні дзень жніўня 1919-га, неўзабаве арганізавалі яўрэйскі пагром. Яны апраўдвалі свае паводзіны тым, што сярод кіеўскіх чэкістаў пераважалі яўрэі. Ночамі «вылі ад жаху» цэлыя будынкі ў яўрэйскіх кварталах. Гэтая сітуацыя ярка апісана ў артыкуле Васіля Шульгіна, які выйшаў тады сама ў Кіеве, у газеце «Киевлянин» (гл. пра артыкул «Пытка страхом» і адказы Шульгіну матэрыял С. Машкевіча – перакл.). Але паводзіны белых я таксама не ўхваляю – больш лагічна было б узяць Маскву, пералавіць чэкістаў, што ўцяклі былі з Кіева, ну а далей з выкананнем усіх прававых норм, з пачуццём, толкам і расстаноўкай, пакараць іх адпаведна дарэвалюцыйным законам. Прававая база для гэтага мелася – напрыклад, расстрэл, прадугледжаны ваенна-палявым судом.

«Трэція» чырвоныя, якія зноў вярнуліся пасля белых, асабліва пабуяніць не паспелі. Дый не было ў іх такой магчымасці – усіх, каго хацелі, пусцілі ў расход яшчэ за «другімі». I толькі палякі нікога не расстрэльвалі, а запомніліся толькі тым, што адмянілі ўсе грошы, якія датуль хадзілі ў горадзе – і дзянікінскія, і савецкія, і УНР-аўскія, увёўшы заміж іх свае. Бабы на базары адразу пачалі хваліць белагвардзейцаў, якія праз колькі дзён пасля свайго прыходу арганізавана абмянялі жыхарам савецкія рублі на дзянікінскія.

Польскае фінансавае новаўвядзенне адразу разваліла тавараабмен. Народ пераходзіў на бартар, мяняючы адзежу на бульбу. І толькі праз некалькі дзён Гарадская дума выклапатала ў новых акупантаў дазвол пусціць у абарот дарэвалюцыйныя царскія грошы. Але іх было мала. Таму польскія жаўнеры выявіліся нуварышамі, купляючы на сваё вайсковае жалаванне за бесцань дарагія рэчы на таўкучках.

Разам з войскамі 3-й польскай арміі, якой камандаваў малады 36-гадовы генерал Рыдз-Сміглы, у Кіеў увайшлі і іхнія хаўруснікі – нешматлікія пятлюраўцы. Гэта была 6-я сечавая дывізія палкоўніка Марка Бязручкі – былога царскага капітана, ураджэнца Бярдзянскага павета, які яшчэ ў 1908 годзе скончыў Адэскую пяхотную вучэльню. Зрэшты, дывізія – гэта гучна сказана. Уся яна налічвала не больш за тысячу чалавек. Дый трымаліся хаўруснікі адчужана, скоса пазіраючы адно на аднаго. Сардэчнасці ў адносінах паміж палякамі і ўкраінцамі не было. Затое праз два тыдні ў Кіеў прыбыў Пятлюра і, па сваёй завядзёнцы, прыняў парад сечавікоў. Парады ён проста абажаў – як кожны цывільны, што ніколі не служыў нават радавым.

А за Дняпром, проста пад Кіевам, ужо праходзіў фронт. Галоўнай забавай кіяўлян было хадзіць вечарамі на дняпроўскія схілы і глядзець, як у сутонні каля Бравароў шугалі артылерыйскія снарады. Увесь Левы бераг яшчэ не быў забудаваны, і панарама адкрывалася куды больш грандыёзная, ніж сёння. Да Кіева снарады палявых гармат не даляталі – далёкая страляніна здавалася чымсьці накшталт феерверка. У Купецкім садзе (каля цяперашняй філармоніі, у якой тады быў Купецкі сход) нават пастаянна грала музыка. Так і запомнілася польская акупацыя – у асноўным вечаровымі канцэртамі пад акампанемент далёкай арудыйнай перастрэлкі ды працуючымі тэатрамі. А яшчэ зеніткамі, расстаўленымі проста на дняпроўскіх стромах.

Ёсць такі раздзел у польскай гісторыі: «Цуд на Вісле». Ён адбудзецца пазней, калі чырвоныя пагоняць з Кіева палякаў і спыняцца толькі пад Варшавай. А гэта быў «цуд на Дняпры» – вычварная вайна, не дужа падобная да вайны, і акупацыя, што нагадвала веснавы паказ мод у выглядзе новай польскай формы.

Ды раптам цуд скончыўся. Чырвоная армія перайшла ў контрнаступ, і палякі здалі Кіеў, як і занялі, без бою, падпсаваўшы пад канец рамантычную легенду пра сябе. Яны ўзарвалі дом губернатара і найстарэйшы ў горадзе Ланцуговы мост, пабудаваны яшчэ за Мікалаем І. Яшчэ два моста яны пашкодзілі, каб затрымаць чырвоных, пасля чаго 10 чэрвеня адбылі на гістарычную радзіму, прыхапіўшы з сабою і Сымона Пятлюру.

Але ж як так выйшла, што Сымон Васільевіч апошні раз з’явіўся ў Кіеве, па сутнасці, у польскім абозе?

Як Пятлюра з Польшчай пасябраваў

Перш чым вырушыць у апошні паход на Кіеў, Пятлюра 21 красавіка 1920 года заключыў у Варшаве саюз з начальнікам Польшчы Юзафам Пілсудскім. Ён прызнаў уключэнне ў склад Польшчы Галічыны, а таксама правы польскіх памешчыкаў на землі, якімі тыя валодалі на Правабярэжнай Украіне да 1917 года. Паводле варшаўскай дамовы, Правабярэжжа заставалася за Украінскай Народнай Рэспублікай, аднак, паколькі польская арыстакратыя да рэвалюцыі была тут найбуйнейшым землеўладальнікам, атрымлівалася, што распаяваныя надзелы пасля перамогі над бальшавікамі зноў трэба будзе забраць у мужыкоў і вярнуць тым, хто ўладаў імі з часоў польскай экспансіі ва Ўкраіну ў ХVІІ стагоддзі.

Цяжка сказаць, як Пятлюра збіраўся выконваць гэты пункт. Усё саманабытае сяляне ўжо лічылі сваім. Хіба што польскія войскі прымусілі б іх вярнуць майно гвалтам. Бо ў самога Пятлюры на пачатку 1920 года ўся армія разам з абозамі і шпіталямі налічвала 7 тысяч чалавек і 10 гармат!

Аднак, заключаючы варшаўскую дамову, Пятлюра быў шчаслівы – упершыню яго прымалі ў іншай дзяржаве як лідара цэлай краіны! З ганаровай вартай і ўсімі ўшанаваннямі, належнымі паводле пратаколу. Гэта быў яго першы і апошні замежны візіт.

Пятлюраўцы ваявалі разам з палякамі супраць галічан

Хрэшчатык, травень 1920 г. Польскае войска ўступае ў Кіеў, арганізавана абыходзячы трамвай

Галічыну Пятлюра палякам проста не мог не «завяшчаць». Галіцкая армія ў гэты момант пасля чарговай зрады стала ЧУГА – Чырвонай Украінскай Галіцкай Арміяй. Пятлюраўцам нават выпадала біцца з галічанамі. Пра гэты факт афіцыёзныя ўкраінскія гісторыкі маўчаць – чарговы раз робяць выгляд, што такога не было.

А вось як апісвае гэты эпізод у мемуарах, што выйшлі ў ЗША, камандзір палка Чорных запарожцаў Пятро Дзячэнка – у 1920-м пятлюраўскі палкоўнік: «5 сакавіка… Ад камісара ды галічан даведаліся, што горад Бэршадзь заняты 3-м галіцкім корпусам. Перад світанкам полк падышоў да сяла Усце, якое знаходзіцца за два кіламетры ад Бэршадзі. Галічане чакалі ворага, бо засады былі выстаўлены, але не дачакаўшыся, паснулі сном праведнікаў… Усяго полк узяў: 4 гарматы, 4 гарматныя скрыні са снарадамі, 2 цяжкіх кулямёты, 15 вазоў і звыш 120 коней. Загадаў выстраіцца галічанам і прапанаваў ім перайсці да нас. Да 50 стральцоў пагадзіліся. Па дарозе камандзір галіцкай батарэі кінуўся наўцёкі. Некалькі казакаў пусцілі сваіх коней за ім следам. Ужо ў сяле загналі ў пастку, але ён саскочыў з каня і пачаў уцякаць гародамі. Трапным стрэлам паклалі яго на месцы».

Пазней некалькі брыгад ЧУГА, калі чырвоныя пачнуць адступаць, перабягуць на бок палякаў. А іншыя – застануцца ў чырвоных. Такая во рэчаіснасць той вайны.

Асаблівай радасці ад таго, што ваяваць даводзіцца поруч з палякамі, у арміі Пятлюры не было. Традыцыйны гістарычны вораг раптам стаў «сябрам». Як пісаў пазней у кнізе «З палякамі супраць Украіны» генерал-харунжы арміі УНР Юрый Цюцюннік: «Яшчэ большай неспадзяванкай для шырокіх колаў украінскага грамадства было тое, што кіраўніцтва ўкраінскім паланафільствам захапіў не хто іншы, а той самы Сымон Пятлюра, які з пачатку 1919 года дэкламаваў “кары ляхам, кары!” з “Гайдамакаў” Шаўчэнкі».

На практыцы гэты халадок у стасунках братоў па зброі выліўся ў тое, што пятлюраўцы скрозь намагаліся нешта ўкрасці ў хаўруснікаў. Той жа Дзячэнка ўспамінаў пра подзвігі сваіх чорных запарожцаў: «Увесь час па шляху праходзілі абозы польскай арміі. У польскім абозе поўна гусей, курэй і свінняў. Відаць, што ўсё гэта не куплялася. Хлопцы-казачаты паводле свайго звычаю пачалі паляваць на ўсё, што кепска ляжала на польскіх вазах. Толькі і чуваць было “пся крэў” ды смех казакоў, калі ўдавалася нешта сцягнуць».

Уваскрэслая Польшча супраць новай Расіі

Патрыятычны польскі плакат 1920 г. «Гэй! Хто паляк – у штыкі!!»; сатырычны савецкі плакат на тую ж польскую тэму

У адрозненне ад Грушэўскага, Пятлюры і іншых «прафесійных» украінцаў, палякі ў 1918 – 1920 гг. праявілі бясспрэчны прафесіяналізм у «разбудове дзяржавы». Польшча ўваскрэсла пасля Першай сусветнай вайны літаральна з небыцця – з трох частак, якія належалі Расійскай, Германскай і Аўстра-Венгерскай імперыям. Амаль паўтара стагоддзя палякі жылі без сваёй дзяржавы. Нават чыгуначныя пуці ў новай краіне былі розныя: у былой «рускай Польшчы» – шырокія, у астатніх частках – еўрапейскія, вузейшыя. Давялося і іх перашываць пад адзін стандарт. Але памяць пра славу старой Польскай дзяржавы, імпэтны правадыр Юзаф Пілсудскі і мноства грамадзян, гатовых ваяваць за ідэю вялікай Польшчы, вярнулі Варшаву на геапалітычную карту Еўропы.

Пасля сыходу немцаў з Расіі ў канцы 1918 года канфлікт новай Польшчы з чырвонай Расіяй быў непазбежны. Палякі хацелі аднавіць Рэч Паспалітую ў максімальных гістарычных межах – з Літвой, Галіччынай, Валынню і Беларуссю. А бальшавікі марылі пра сусветную рэвалюцыю пад лозунгам «Даеш Варшаву!», які намаўлялі крычаць чырвонаармейцаў перад атакай.

Створанае з ветэранаў Першай сусветнай вайны, якія ваявалі ў арміях трох імперый, польскае войска ўяўляла з сябе грозную сілу. У яго было шмат зброі, баепрыпасаў, аэрапланаў і заходніх інструктараў – пераважна французаў. Характэрна, што першую ў гісторыі бамбардзіроўку Кіева з паветра, паводле савецкіх звестак, правялі менавіта палякі 19 красавіка 1920 года. Праўда, выглядала гэта даволі смешна: прыляцела колькі «этажэрак», панакідала лёгкія бомбы, але нічога не разбурыла – адно напалохала.

Чырвоная Армія ў 1920 годзе, наадварот, была надта знясілена двухгадовай грамадзянскай вайной. Яна страціла многа найбольш актыўных байцоў і камандзіраў, стамілася, перажыла эпідэмію тыфу. Дэфіцыт асабовага складу быў настолькі востры, што ў чырвоныя часці, якія перакідвалі на польскі фронт, уключылі нават былых белагвардзейцаў з арміі Дзянікіна, што здалася пад Наварасійскам. Тым не менш гэтае воінства знайшло ў сабе сілы перайсці ў контрнаступ. Здачу Кіева палякамі прадвызначыў прарыў 1-й Коннай арміі Будзённага, якая пераправілася цераз Днепр у раёне Екацярынаслава, дзе яе ніхто не чакаў. Апасаючыся абыходу з поўдня, польскія войскі ачысцілі Правабярэжжа. А з Беларусі вырушыў у наступ на Варшаву Заходні фронт Міхаіла Тухачэўскага. Аднак узяць сталіцу Польшчы не ўдалося. Вайна скончылася нічыёй і Рыжскім дагаворам 18 сакавіка 1921 года, паводле якога Галічына і Валынь засталіся пад Польшчай. Мала хто памятае, што ў якасці суб’екта міжнароднага права яго падпісала не толькі РСФСР, але і УССР – Украінская Сацыялістычная Савецкая Рэспубліка (менавіта ў такім парадку стаялі тады словы ў яе назве). Савецкі Саюз з’явіўся толькі на год пазней. У асадку апынуўся Пятлюра. Яго УНР знікла з карты, а сам ён ператварыўся ў эмігранта. Як напісаў прыкладна ў той час украінскі паэт і дыпламат Аляксандр Алесь:

Ці не маці для нас

І для ўсіх УНР?

Манархіст ты ці левы эсер,

Друг ці вораг ты – мера адна…

І стаіць УНР, як карова дурна.

Пераклаў з рускай і ўкраінскай В. Рубінчык паводле: Олесь Бузина. Чудо на Днепре (14.05.2010)

Ад перакладчыка

Ладную частку спадчыны яркага кіеўскага аўтара Алеся Бузіны (нар. 13.07.1969, забіты 16.04.2015) складае публіцыстыка з дамешкам іроніі, звернутая ў мінулае. На «беларускай вуліцы» нечым падобным займаўся і займаецца Сяргей Крапівін, на «яўрэйскай» – Міхаэль Дорфман. Пераклад нарыса пра польскую акупацыю Кіева прымеркаваны да стагоддзя падзеі.

Далёка не ўсё ў тэкстах Бузіны мне блізка, аднак «чырвоныя рысы» ён не перакрочваў. У 2017 г. абурыла тое, што яго кнігі былі выдалены з мінскай міжнароднай выставы (не без удзелу «Нашай Нівы», якая занесла іх у разрад «антыўкраінскай літаратуры»). Зусім не спадабаліся і адказы «вялікай гуманісткі» на пытанні расійскага карэспандэнта:

– Вы ведаеце, хто такі Алесь Бузіна?

– Каторага забілі?.. Але тое, што ён казаў, таксама ўзмацняла злосць.

 – То бок такіх трэба забіваць?

– Я гэтага не кажу. Але я разумею матывы людзей, якія гэта зрабілі.

No comments.

* * *

Да пяцігоддзя забойства літаратара выданне «Эхо Киева» апублікавала цытаты з артыкулаў А. Бузіны 2010-х гг. Па-мойму, і яны заслугоўваюць перакладу на беларускую. Напрыклад:

Любое грамадзянскае процістаянне калі-небудзь выдыхаецца. Тады людзі азіраюцца наўкол і пытаюць сябе: «За што ж мы білі адно аднаго?» Дзеля чаго ўсе гэтыя ахвяры?

«Хто заплаціць за кроў?» – пісаў кіяўлянін Булгакаў. Ніхто не заплаціць. Значыць, не ліце яе. Ні сваю, ні чужую. Не адмыецеся, якія б «шляхетныя» ідэі вы ні вызнавалі.

Мяне пытаюцца, на чыім я баку сёння. Адказваю: на баку ЗАКОНА і МІЛАСЭРНАСЦІ. Гэта не слабадушнасць. Гэта мая фамільная традыцыя. Мой прадзед па кудзелі – царскі афіцэр – адмовіўся ўдзельнічаць у Грамадзянскай. Мой дзед па мячы – у 1919 г. сышоў ад чырвоных, але і да іншых колераў смуты не прыстаў. Затое адваяваў сваё ў Айчынную.

Апублiкавана 25.04.2020  18:45

Как Станислав Лем зашифровал львовский погром

Дом на улице Лепкого во Львове, в котором родился писатель  Станислав Лем в 1966 году

Уроженец Львова Станислав Лем — выдающийся писатель, эссеист и мыслитель, всемирно известный классик научной фантастики. Казалось бы, его биография не должна состоять из загадок.

Тем не менее, книга Агнешки Гаевской «Холокост и звезды. Прошлое в прозе Станислава Лема» избавила жизнеописание фантаста от многих белых пятен. Автор рассказала, как Лем зашифровывал воспоминания в своих романах, и заполнила пробел в истории евреев восточных кресов (польское название территорий нынешних западной Украины, Беларуси и Литвы, — прим. ред.).

Так, например, Гаевска установила точную дату репатриации Лемов из Львова в Краков —  17 июля 1945-го, и воссоздала генеалогическое древо родителей Станислава. Теперь дяди и тети, им упоминаемые, «обрели» точные имена, даты рождения и смерти. Уход из жизни многих его родственников датируется 1941-м или 1942-м годами. Писатель очень скупо делился сведениями о своей юности, вероятно, не желая лишний раз напоминать о своем еврейском происхождении, и о мученической смерти родственников в годы Холокоста.

К сожалению, у него были для этого основания. На протяжении всей жизни фантаста (1921 — 2006 гг.) вопрос о его национальности волновал предвоенных националистов, шантажистов периода немецкой оккупации, коммунистов-мочаровцев, стоявших на позиции ортодоксального сталинизма и антисемитизма, а в нынешней Польше опять же националистов (в 2002-м Лига польских семей обрушилась на Лема с критикой за «пропаганду цивилизации смерти»).

Когда Томаш Фиалковски поднял тему оккупации в ходе цикла бесед «Мир на краю», Лем попросил больше не спрашивать об этом, мол, обсуждение этих вопросов заканчивается для него бессонными ночами. Станислав Береш вспоминает, что, работая с писателем над циклом «Так говорит Лем», натыкался на уклончивые ответы, а когда попытался нажать на собеседника, тот демонстративно убрал слуховой аппарат (у Лема были проблемы со слухом с 1944 года, когда рядом разорвался артиллерийский снаряд).

Родители писателя — Самуил Лем и Сабина Воллер — считали себя поляками еврейского происхождения, хотя они стояли под хупой в синагоге и участвовали в жизни еврейской общины Львова.

Школьник Станислав Лем в 1934-м году Традиционные евреи спешат на молитву, Львов, 1930-е

В польской гимназии Станислав Лем посещал уроки иудаизма. В его аттестате зрелости по этому предмету (как и по всем другим) стоит оценка «очень хорошо». Гаевска установила эти факты на основании документов, найденных в архивах Львова и Кракова (в том числе, в архивах Львовской еврейской общины).

История ассимилированных евреев восточных кресов остается мало изученной. Как отметил польский историк и дипломат, Праведник народов мира Владислав Бартошевский, если бы Лем восполнил этот пробел и рассказал историю своей семьи при помощи прозы, то гарантировал бы себе Нобелевскую премию в области литературы.

Память поляков о Львове отличается двумя крайностями. Одна из них — представление о довоенном Львове как преимущественно польском городе, где национальные меньшинства фигурируют на втором плане. Второй и столь же ложной крайностью является миф о «счастливой Австрии» — мультикультурном рае, в котором представители разных наций счастливо жили под справедливым правлением Габсбургов, а затем во Второй Речи Посполитой. Конечно, это был не тот ад, который Сталин и Гитлер устроили во Львове, но и не рай. Скорее, это было чистилище, полное постоянных конфликтов. В этих обеих ложных крайностях Лему и его родителям нет места. Для первого мифа они не годились, не будучи этническими поляками, а для второго они не были каноническими евреями.

Агнешка Гаевска скрупулезно воссоздала историю Лема в период немецкой оккупации Львова. И обнаружила множество автобиографических тем, зашифрованных в его романах. Речь идет не только о реалистическом описании войны в «Больнице Преображения». Автобиографические темы присутствуют в, казалось бы, чисто фантастических произведениях. Например, в «Гласе Господа» есть яркие воспоминания профессора Раппопорта, который чудесным образом спасся от резни в руинах горящей тюрьмы в неназванном городе Восточной Европы. Гаевская прояснила, что речь идет о еврейском погроме во Львове 30 июня — 2 июля 1941 года. Перед отступлением Красной Армии энкавэдэшники убили политзаключенных во львовских тюрьмах, в том числе в «Бригидках» — недалеко от дома, где жили Лемы. Следом прошел еврейский «стихийный» погром, организованный местным населением. Прямо на улицах хватали львовян с еврейской внешностью. Среди них был и Станислав Лем. Молодых евреев принудили выносить трупы из тюрем.

Евреи, повешенные на одном из домов гетто, сентябрь 1942

Некоторых жертв сразу забивали палками — брызги крови достигали второго этажа. Вечером 2 июля немцы внезапно прекратили бесчинства. Немногих выживших освободили, в том числе Лема. Он никогда не писал напрямую об этом, но в «Эдеме» и «Непобедимом» есть ужасные описания, как частично разложившиеся трупы выносили с космического корабля. В «Эдеме» также встречается описание лагеря смерти на другой планете, напоминающего Яновский концлагерь во Львове. А в «Непобедимом» фигурируют жертвы нападения нанороботов, которые ведут себя как узники лагеря смерти в последние моменты своей жизни.

Главным героем «Возвращения со звезд» является Эл Брегг, астронавт, биологический возраст которого 39 лет (как и возраст Лема в момент написания романа). Брегг покинул Землю еще 18-летним — столько было Лему в год падения польского Львова. Пока Брегг изучал далекие звезды, на Земле минуло почти полтора столетия. Поэтому астронавт не вписывается в изменившееся общество, а люди не понимают его и его травматические воспоминания о космосе, которые являются аллегорией воспоминаний самого Лема о немецкой оккупации. Психолог велит Бреггу оставить эти воспоминания при себе, дескать, рассказывая о них современным людям, он только усугубит свою изоляцию.

В основном, это воспоминания о смерти других астронавтов. Трагедии делятся на три типа. Связь с одними астронавтами просто оборвалась. Другие умерли на глазах Брегга. Наиболее болезненны воспоминания о тех случаях, когда кто-то перед смертью просил Брегга о помощи, а он ничего не мог сделать.

Разные издания «Возвращения со звезд» 

Похожие истории происходили с родственниками и друзьями Лема. От некоторых из них просто перестали приходить письма, как от брата его матери Марка Воллера. Вероятно, он погиб в ходе другого погрома — 26 июля 1941 года, в так называемые «дни Петлюры». Мать Лема до конца жизни надеялась, что брат все же найдется. Сам Станислав  ошибочно полагал, что дядя погиб 2 июля во время резни львовских профессоров, когда нацисты расстреляли несколько десятков преподавателей университета.

Одни гибли на глазах Лема. Другие просили его о помощи, но он, как и Эл Брегг, ничего не мог предпринять. Станислав не мог поставить под угрозу себя и своих родителей, для которых он был единственным шансом на спасение. Будучи блондином с «арийской» внешностью, он относительно безопасно мог ходить по улицам с поддельными документами на имя Яна Донабидовича.

И это лишь часть переживаний, выпавших на долю человека, предвидевшего нанотехнологии и генную инженерию.

Сергей Гаврилов

Газета “Хадашот” № 4, апрель 2020, нисан 5780

Опубликовано 23.04.2020  19:35

COVID-19: мнения из Беларуси

Беларусь: социальные функции государства взяло на себя гражданское общество

Колумнист avtonom.org Мікола Дзядок (Николай Дедок) создал в Минске чат для координации волонтёрских инициатив, противостоящих эпидемии covid-19. Он рассказал, что происходит в Беларуси, где власти до последнего времени игнорировали угрозу коронавируса.

У Александра Лукашенко позиция изначально была такая: коронавирус — это массовый психоз, выдумка, это кому-то нужно, Беларусь это всё переживет. Эпидемии птичьего и свиного гриппа до Беларуси практически не дошли. Он говорил, что это всё глупость: лечиться надо водкой, трактором, масло больше надо есть. Ещё надо гарью от костра дышать и — козочки! Это были его рецепты…

В последние дни риторика начала меняться: с одной стороны, под давлением реально растущих больших цифр — в Беларуси уже [официально] две тысячи зараженных (на момент записи интервью — Автоном.орг) — и под давлением общественного мнения. Видно, что в данной ситуации Лукашенко абсолютно не попадает в настроение большинства белорусов.

Люди видят, что во всём мире это серьёзная проблема, правительства предпринимают огромные меры, и не может так быть, что у нас всё так классно, а во всём мире плохо. Нужно сказать, мы не знаем истинных масштабов эпидемии. Очень много было свидетельств, что врачей заставляют подписывать бумаги о неразглашении. Плюс круговая порука врачей в их профессиональных сообществах не позволяет им «подставлять» своё начальство, общаясь с журналистами.

Минздрав официально признал (на момент записи интервью — Автоном.орг) 16 смертей. Никто не верит, что их реально столько, наверняка гораздо больше. Почему ситуация ещё не катастрофическая? Наверное, мы пока не дошли до пика эпидемии. Вот недавно министр здравоохранения сказал, что пик ожидается в конце апреля – начале мая.

Хотя нельзя и сказать, что не делается ничего: какие-то точечные меры начали предприниматься ещё, по-моему, до нового года (на самом деле только в конце января 2020 г. – belisrael). Например, китайским студентам продлили каникулы. С подозрением на коронавирус сразу изолировали. Но большая часть общества хочет жёстких мер, вплоть до полного карантина. Да, это ударит и по самим гражданам: у нас не Россия, никому просто так зарплату платить не будут. Однако немалая часть общества напугана и требует от власти более решительных действий.

У нас же пока даже массовые мероприятия не запрещены. Недавно Лукашенко в хоккей играл, были полные трибуны учащихся военной академии. При этом повсюду висят антисептики, на улице много людей в масках, минздрав рекомендует переводить всех на удалёнку, но началось это очень-очень недавно, пару-тройку дней назад. Время было упущено.

На чемпионат по футболу (в Беларуси он пока не остановлен, его трансляции купили телеканалы из России, Израиля и Украины — Автоном.орг) особенно никто не ходит, хотя билеты продаются. Поэтому матчи и проходят при пустых трибунах. Не сказать, что все проявляют сознательность, но на улицах и в транспорте людей стало меньше.

Границы у нас не закрыли: мы спаслись тем, что границы закрыли все вокруг нас. Недавно было вербное воскресенье, у Красного костёла собирались верующие, около ста человек. Коронавирус им не помеха. Каждый день идут репетиции парада 9 мая, как ни в чем не бывало. Лукашенко сказал: парад отменять не будем, это для нас святое. Для Лукашенко отменить парад — это признать, что в стране происходит что-то очень чрезвычайное. И отмена парада будет слишком противоречить его же недавним заявлениям. Я не удивлюсь, что парад пройдет либо при пустых трибунах, либо будут согнанные менты и военные, люди из БРСМ (Белорусский республиканский союз молодежи — Автоном.орг).

Министерство образования хотело ввести карантин в учебных заведениях, такое решение было принято, но на следующий день отменено — Лукашенко лично не позволил это сделать. Но прошло две недели, и школьные каникулы продлили на шесть дней. Министерство образования выпустило рекомендации, что кто хочет, пусть оставляет детей учиться дома. Насколько я знаю, по Минску очень мало детей приходит в школы, в классах человек по пять.

Врачей, у кого были контакты первого уровня [с коронавирусными больными], просто позакрывали в больницах, они там работают и живут. Есть отдельные случаи, когда врачи увольняются, опасаясь заразиться. За общение с прессой врачей не арестовывают, но угрожают уволить. Был случай, одна женщина-врач выкатила панический пост «ВКонтакте», её за это вызвали на беседу в прокуратуру: это пока самая жёсткая репрессия против медиков…

Лукашенко, который всегда умел угадывать настроения народа, сейчас несёт вещи, очевидно противоречащие здравому смыслу… Сначала призывал «лечиться водкой», а потом говорит, что вирус поражает пьющих. Всем очень не нравится, что Лукашенко по-хамски высказывается об умерших от коронавируса: в Витебске умер известный актер, Лукашенко — да ему говорили сидеть дома, сам виноват. А у другого погибшего вес был чрезмерный: Лукашенко говорит, что вирус забирает слабых, умер — сам виноват.

В белорусских соцсетях в связи с этим запустили флэшмоб «последнее слово президента»: что о вас скажет Лукашенко, если вы умрете от коронавируса. И высмеивают соответственно – пародируют его акцент и риторику.

Никакого запасного плана у Лукашенко нет. Происходящее сейчас — это изъян системы управления, в которой все решения принимаются единолично. Всё население находится в заложниках у косности и глупости одного человека.

Минздрав, минобразования в обход Лукашенко пытаются что-то делать, но, конечно, они очень ограничены. Хотя Лукашенко уже понял, что ситуация создает угрозу его власти, потихоньку стал переобуваться. То же самое делают и государственные СМИ. Риторика очень противоречивая. С одной стороны гос.телевидение запустило социальную рекламу с посылом «позаботьтесь о старших», с другой стороны один телеведущий, вылизывая Лукашенко и его короновирусное диссидентство, заявил, что «Беларусь не истеричная барышня-подросток, закрывшая лицо под маской, а гордая республика-партизанка!» Всё это провоцирует у части населения (тех, кто верит госСМИ) довольно наплевательское отношение к происходящему. Мол, всё класс, президент дело говорит.

Что касается волонтёров. Они начали появляться сами собой. Люди стали вывешивать в подъездах объявления, что готовы ходить в аптеки и магазины вместо пожилых соседей. Я стал постепенно таких людей собирать, находить их контакты и создал в телеграме чат для групп взаимопомощи, и там уже более тысячи участников. Там координируются те, кто готов ходить в магазины, помочь транспортом, шить маски, собирать деньги для больниц, печатать листовки, всё что угодно. Кто во что горазд. Мы на гуглкарте отметили места, где есть волонтёры и те, кому помощь требуется, больницы и частные люди. Прямо сейчас там 14 мест, где помощь нужна, и 25 точек, где помощь предлагают.

Подключаются медики: некоторые кафе начали бесплатно готовить еду для медиков, некоторые привозить медикам воду. Бизнесмены скидываются на маски, защитные костюмы и аппараты вентиляции легких. Появилось такси, которое бесплатно развозит медиков, люди предоставляют им жильё для отдыха. Так же поступила одна из гостиниц. Кто-то предлагает юридическую помощь, кто-то психологическую, кто-то предлагает помочь пострадавшим от домашнего насилия. Всего и не упомнишь.

Костяк волонтёрского движа составляют правозащитники, НКО-шники, оппозиционные активисты. Анархисты, к сожалению, как следует в этом движе не представлены. Конечно, политически неангажированных людей тоже хватает. Включаются люди из сегмента читателей независимых СМИ, а он в Беларуси очень большой.

Жесткой конфронтации между волонтёрами и властью пока нету: думаю, его и не будет, пока государство не почувствует, что может справляться само. Непонятно, когда это будет, ресурсов у него явно мало. Зато произошёл всплеск задержаний за посты в соцсетях или экстремизм, давления на блогеров. Это вроде бы не связано напрямую не связано с коронавирусом, но, по сути, государство, облажавшись в сферах здравоохранения и обеспечения безопасности граждан, оставило за собой лишь карательную функцию. Огромный процент социальных обязанностей государства сейчас исполняет гражданское общество.

И многие это видят. Уже не раз слышал от политически неангажированных людей фразы в духе «зачем тогда это государство нужно?» У многих людей есть ощущение, что государство их бросило. Это действительно так. Когда больницы забиты людьми, а усатый с экранов вещает о том, что «это всё психоз, проблемы нет» – откуда тут взяться доверию государству? Больше всего хотелось бы теперь, чтобы это недоверие государству и навыки самоорганизации могли как-то перетечь в политическое русло.

Источник (публикация 16.04.2020; перепечатывается с незначит. сокращениями)

Дно за днищем

Официоз пробивает дно за дном… Отвратительная демагогия была вывалена 17.04.2020 в «главной газете Беларуси», да ещё под видом борьбы с демагогией 🙁

Владимир Васильев – бельгийский корреспондент sb.by – уверяет, что, если среди заболевших COVID-19 помрёт каждый сотый, то это «дело житейское»: от «хорошо изученной обычной» пневмонии, мол, умирает каждый десятый пациент.

 

Согласно доступной мировой статистике, «обычная» (не атипичная) пневмония уносит жизни МЕНЕЕ 1% заболевших ею. На брифинге минздрава РБ (04.04.2020) утверждалось, что летальность от пневмонии в Беларуси за первые три месяца 2019 г. составила около 0,75% (153 смерти на 20250 больных, лечившихся в стационарах).

Случайных публикаций в «Совбелии» давно не бывает. Там и прежде «тушили пожар бензином» – боролись с «коронавирусным психозом» путём раздувания опасности иных болезней. См. здесь (в конце) о рассуждениях «светской львицы» Ирины Овсепьян (Карениной) насчёт гриппа. Юрий Зиссер тоже облажался со своими сравнениями, но хоть «исправился» – в фейсбуке утверждает, что перечислил в фонд борьбы с COVID-19 несколько десятков тыс. руб.

Думаю, люстрация со временем захватит не только чиновников, но и медиаработников, погрязших в пересказе и развитии властных глупостей. Если Овсепьян, Васильеву, редактору sb.by Жуку скажут «с вещами на выход», лично я переживать не стану, но ведь не скажут… Новой власти, скорее всего, понадобятся «старые, проверенные кадры», как это описано у Сергея Довлатова в «Филиале» («Где я возьму таких отчаянных прохвостов?», etc.)

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

У пошуках логікі

Нават не ведаю, чаму я пачаў шукаць логіку ў дзеяннях «Вялікага Беларускага шчасця». Але гэтая «зараза» аказалася «горш за семкі», і ніяк не выпадае спыніцца. Паспрабую абагульніць і сістэматызаваць свае пошукі.

Што нам пра каранавірус вядома? Ды амаль нічога! Так, можна даведацца, што ідзецца пра мутацыю атыповай пнеўманіі, якая была «моднай» некалькі гадоў таму. Аднак ці будзе яна сезоннай – г. зн. хутка скончыцца, на што, відаць, Рыгорыч спадзяецца – ці, наадварот, будзе «гуляць» па свеце бясконца, і, як кажа часопіс «Science», нам прыйдзецца вытрымліваць сацыяльную дыстанцыю ажно да 2022 г. (авіякампаніі прысягаюць: калі палёты адновяцца, сярэднія крэслы пакінуць свабоднымі)? Ці ўтворыцца групавы імунітэт? (На гэтым спадзяванні заснавана шведская палітыка; няма падстаў, каб выключаць яго са спісу рыгорычавых мрояў).

Калі мала што вядома, то кожны робіць, як лічыць патрэбным. І ў «Вялікага Беларускага Шчасця» хапае «братоў па розуму», напрыклад, таджыцкі і бразільскі прэзідэнты. Як было адзначана, шведская палітыка даволі падобная; Эрдаган, хаця і быў вымушаны ўвесці каранцін, робіць гэта вельмі кропкава. Усялякія Трампы, Джонсаны і іншыя Модзі (тыя, хто спярша таксама адмаўляў небяспеку), калі выправіліся, заслужылі павышэнне рэйтынгаў…

Але бліжэй да COVID-19. Паколькі няма агульнай стратэгіі, паколькі эканамічны спад — такая ж небяспека, як і хворае насельніцтва, то, у прынцыпе, можна пагадзіцца з тым, што галоўнае — вытрымліваць сацыяльную дыстанцыю. І не сказаць, каб у Сінявокай нічога ў гэтым накірунку не рабілася: аўтобусы ў Мінску сталі хадзіць часцей, перш чым адправіць студэнтаў на дыстанцыйнае навучанне, развялі пачатак вучобы і пачатак працы; па горадзе вісяць прапановы цэнтраў гігіены і эпідэміялогіі, дый па тэлевізары, нават у праграмах made in Belarus, ёсць заклікі да самаізаляцыі; у магазінах з’явілася разметка гэтай самай сацыяльнай дыстанцыі; электронныя чэргі пачалі ўводзіцца ў Сінявокай яшчэ да каранавіруса… Калі дадаць з’яўленне цеплавізара ў метро, мыццё вуліц, «блакаду» між Пінскам і Лунінцам, магчымасць (спярша паўлегальна, явачным парадкам, а зараз, прынамсі на маёй рабоце — загадам) перавесці супрацоўнікаў на дыстанцыйную працу, то можна сказаць: улада вырашыла, што «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Улічваючы, што мы — «(перад)апошняя дыктатура Еўропы», можна было б ёй за гэта нават сказаць «дзякуй»!

Бібліятэка на бульвары Шаўчэнкі ў Мінску заклікае да «масачнага рэжыму»; у аб’яўцы на дзвярах аднаго з пад’ездаў (вул. В. Харужай) цэнтр сацыяльнага абслугоўвання прапануе заставацца ўдома. Па стане на 20.04.2020 у сталіцы Беларусі зафіксавана звыш 3000 выпадкаў COVID-19

На жаль, ёсць «плямы на сонцы»: дзяцей з падачы Рыгорыча на гэтым тыдні адправілі ў школы (праўда, каля суседняй школы я бачу менш дзяцей, чым раней), не адменены парад 9 Мая, футбольны чэмпіянат і яшчэ сёе-тое. Але большасць гэтых рашэнняў не перашкаджае насельніцтву рабіць свядомы выбар: і футбол, і парад ніхто не забараняе глядзець па тэлевізары! Як насельніцтва гэтым правам карыстаецца — іншае пытанне. (Ёсць розныя, у т. л. і вельмі станоўчыя, прыклады, так што тут я нічога не абагульняю.)

Калі ўжо гаворка пра насельніцтва, нагадаю пра розныя тэорыі «фармакалагічнай змовы» (першую з якіх я, дарэчы, пачуў якраз у сувязі з «атыповай пнеўманіяй»). Не ведаю, наколькі тыпова для Сінявокай маё кола зносін, але часам здаецца, што мы сапраўды «маем той урад, які заслугоўваем»! Адзначу, што ў тых тэорыях ёсць і доля ісціны: сапраўды, за «моднымі» хваробамі забываюцца іншыя, якія таксама адбіраюць жыцці…

Дыферэнцыяцыя масак паводле віцебскай санстанцыі (заметка з «Комс. правды в Белоруссии», 21.04.2020). Няйначай «Кін-дза-дзы» з колеравай дыферэнцыяцыяй штаноў нагледзеліся 🙂

Што ў нас засталося? Эканоміка. Спачатку нагадаю, што наш урад вельмі сквапны: не толькі Расія, але і Ўкраіна вярнулі насельніцтву «савецкія» ўклады, — Рыгорыч жа настойваў на тым, што ў бюджэце РБ няма грошай для кампенсацыі. Жылыя дамы не толькі маіх бацькоў (1974 года пабудовы), але і дзядулі з бабуляй (1954), абодва «кааператыўныя», да 2015 года пратрывалі без капітальнага рамонту і дачакаліся яго толькі тады, калі пералік абавязковых мерапрыемстваў скараціўся да непрыстойнасці (і вялікія савецкія змеявікі-рушнікасушыльнікі замяняліся на кароткія). Таму, спадзяюся, суботнік 25.04.2020 абмяжуецца адабраннем дзённага заробку.

Ананімны білборд на рагу вул. Арлоўскай і Старавіленскага тракту

Cквапнасць, па-мойму, шмат чаго тлумачыць у матывах «Вялікага Шчасця». Напрыклад, калі ўсе вакол пазачынялі межы, то навошта іх зачыняць самому? Няхай выдаткі – як грашовыя, так і рэпутацыйныя – нясе іншы бок. Афіцыйная прычына адсутнасці каранціну («што жэрці будзем?»; як зараз спынім працу — на рынкі замест нас прыйдуць іншыя…) – таксама пра тое ж. Калі не лічыць, што на каранціне і большасць рынкаў, а на наша месца іншыя прыйдуць усё роўна, калі ў іх будуць лепшыя тэхналогіі («каменны век скончыўся не таму, што скончылася каменне»), — заўвага цалкам слушная. Гісторыі з Італіяй ці з Паўночнай Асеціяй наводзяць на думку, што, калі няма «тлушчу», то зачыняць прадпрыемствы небяспечна. Можна ўспомніць і пра тое, што (амаль) усеагульная праца — адзін з козыраў нашай прапаганды (у параўнанні з РФ у нас мала выходных, і г. д.), і бачыць новыя «страйкі» Рыгорыч не хоча.

Так мы падышлі да іміджу. Як ужо адзначалася, досвед Трампа і Джонсана даводзіць, што сваечасовая змена палітыкі імідж не псуе. Работа беларускіх прадпрыемстваў на тле расійскіх мітынгаў, наш парад на тле «іх» адмены і г. д. — усё гэта нават дазваляе Рыгорычу ўспомніць ранейшыя мары аб маскоўскім «троне». Гэтай тэорыі, праўда, супярэчыць інтэнсіўнае стварэнне грамадзянскай супольнасці, але сама гэтая актывізацыя можа сведчыць пра супрацьлеглыя планы — у рэшце рэшт сысці ў адстаўку. Якой тэорыі аддаць перавагу, я не ведаю: «чужая душа — цёмны лес». Але ж не ўсё мусіць залежаць ад планаў аднаго чалавека!..

Пётр Рэзванаў, г. Мінск (для belisrael)

Усе фота і подпісы – В. Р.

Апублiкавана 21.04.2020  21:29

* * *

Кто превратил страну в колхоз,

Держа народ за стадо,

Тому мерещится «психоз»,

Где надо и не надо.

Что в голове его за смог

В сей ясный день апрельский,

Похоже, знает только Бог…

И, может быть, Щигельский.

(Дмитрий Растаев, из фб)

Добавлено 22.04.2020  11:30

***

А вот что рассказывает бывшая жительница Беларуси Анна Хитрик о ситуации в Израиле

18.04.2020  Татьяна Гусева

Анна Хитрик о карантине в Израиле: «Не могу привыкнуть к тому, что государство обо мне заботится»

Известная актриса, уехавшая из Беларуси несколько лет назад, в интервью «Салідарнасці» рассказала о том, как пандемия изменила жизнь ее семьи, и о поддержке, которую получает от властей во время изоляции.

Фото из архива Анны Хитрик

Два с половиной года назад актеры Купаловского театра Анна Хитрик и Сергей Руденя переехали в Израиль, чтобы их сын Степан, которому поставили диагноз «аутизм», мог получать квалифицированную помощь и жил в комфортной среде, которая принимает детей с особенностями.

— Я не могу привыкнуть к тому, что государство обо мне заботится, — говорит Анна. — Сейчас, во время карантина, нам оказывают помощь. Например, это может быть карточка с определенной суммой или продукты.

Обстоятельства сложились так, что мужа Анны сократили на работе. Семье пришлось остановить работу в своем театре, который только начал развиваться.

— Финансовое положение у нас на нуле. Ничего не зарабатываем ни я, ни муж. Это тяжело.

От редактора belisrael 

Насчет того, что стало огромной проблемой в течение длительного времени купить яйца, явный перебор. Людям свойственно поддаваться панике, к тому же приближалася Песах, когда используют много яиц, но чтоб не устраивали дома “склады” в холодильниках, в магазинах стали ограничивать двумя упаковками по 12 или одной большой в 30 яиц. А вскоре дополнительно поступили миллионы яиц из Испании и Украины.  То же самое касается и масок, есть разные, в том числе и совсем недорогие (3 за 10 шек), а кто-то и сам шьет.

Добавлено 24.04.2020  11:14

Hi Khosidl and 7.40 goodbye! (part 1)

or

Where the  ̶D̶r̶e̶a̶m̶  Popularization Can Lead.

(by Nata Holava)

I already wanted to get off from the preparation of this material, since, after looking at my almost ready longread, I burst out sobbing. No text can convey all my feelings as they spark with electricity from the photos and spring with living water from the video streams of Weimar. But then another shtick caught my eye.

Let’s omit details such as traditional Jewish “kokoshniks” from the Gomel region worn by funny aunties, this is a matter of personal taste (maybe not entirely personal, but it would be another longread of sobbing…). Let’s omit dramaturgical miracles like “we were playing Belarusian dances and suddenly decided to switch to Jewish” in an interview, because once we gave ourselves a handle to such miracles…

…in 2017, when a Barisawclub asked Minsk musicians to learn several Jewish dances for a master class, “conditionally” Jewish dances from the traditional Belarusian repertoire were added to them (photo by V.Tsvirko)

And yet, if something is called a “Jewish dance party”, then I want to clarify: comrades, did you mean a party in a Jewish community? Or that people will dance Jewish dances? I beg your pardon, but are you sure that what you are dancing at this party are actually Jewish dances?

I’m not.

Let’s start ab ovo. In the fall of 2019, an article about the performance of a Belarusian ethno-choreographer at a cultural event in Minsk saw the light. The honorable Sir Dancing Master offered a certain Jewish dance from his village, which no longer exists as a folklore pattern, but the “old-timers remember” because they “spied it on local Jews.” At the same time, he demonstrated textbook movements of a stage parody of Jewish folk (Soviet!) choreography. Elderly rural musicians played the 7.40, the dancers repeated the steps, the audience watched, and the national edition highlighted (and added video proofs).

Alena Liaszkiewicz Youtube channel video

 “Maybe you could repost it?” – asked the author of the material.

 Or maybe we won’t try to get from our grandmother’s wardrobe what we have never put there? Because, in the wake of hype regarding the revival of everything Jewish, the Seven-Forty, and the Shabbat Shalom on Sunday, and Israeli cuisine at the Litvak festival (the realities of Belarusian promoters of Jewish heritage) will come into play. Nothing Jewish, as they say, is alien to us. In the same way, “Belarusian vyshyvanka” was being recently sold. Who stamped it first, is the one with the profits.

There is a good fairy tale about it, but I will save it for the finale. And now, let’s talk about dancing.

No, I’m not a professional dancer and not an expert in ethnography, thank God. I am an event organizer and filmmaker. And it’s not so much a folklore pattern in itself that is attractive to me, as a situation in which there an interest of different people in this phenomenon arises and uncontrollable branding and creation of myths begin.

But my personal, deeply internal resonance with this subject excites me even more. As one of my friends recently said, “what is one’s own, resonates”. Let’s take me at the moment when I already began to consciously ask about the Jewish dances Minsk musicians who have been playing at parties for ten years. These are parties where people come not just once (because of master class or animation), but constantly, because it is part of their life and a favorite leisure. The same as disco, just a little older.

Such parties are organized by the Sita Club, in the Upper Town in Minskon Sundays in summer, and in Mikhanovichi (Minsk District)in winter.

Why did I ask them specifically? Because everything Jewish that I managed to find in actual Jewish sources was either catastrophically scenic or Israeli flash mob, based on the new Jewish mass choreography. I mean the Israeli dances and work of Mr. Baruch Agadati (Kaushansky) who created a new dance genre in the nineteen-thirties. Perhaps, only wild Ukrainian and Jewish dances of modern American weddings stand out by their “authenticity” and traditional origin. Google Kolomiyka, Hora, Perenitsa – you will see for yourself.

So, our Belarusian musicians play real! not invented by a stage director! …but village dances. Because these dances were the ones that they collected in expeditions and reconstructed from ethnographic records. But it turns out that no one has explored the city dances, since amateur ethnographic communities, which have recently become very popular, are looking for their Belarusian identity in the village. They do not seek Jewish identity in small towns. But we have neither townships in their true form where one could search, nor carriers of this identity. Therefore, when dances “remembered by old-timers” suddenly appear that strongly resemble the repertoire of a district folk song and dance ensemble, I intuitively want… to cross myself.

Video from the Dance Hayat YouTube channel

Well, so it goes. Our musicians told and showed everything that they knew about Subota, Nazhnichkі, Zhydok and Zhydovachka – Belarusian traditional dances that tell us about the good relations of two neighboring cultures. And then I had to go through… Moscow. Our Belarusian, Vitebsk dance master from a slightly different genre, contemporary dance, introduced me to the dance master Dana Lifanova. And Dana told me about the American researcher Walter Zev Feldman. I invite the respected public to get acquainted with his book Klezmer: Music, History, and Memory (you can by it, for example, on Amazon). This is a scientific and ethnographic book, which, in addition to specifics, historical data, curious details, surgically accurate analysis and references to other sources, helps to imagine the full power and space of the dance and musical tradition that we have lost.

Zev was the leader of the revival of the Klezmer movement in America in the 1970-80s; he is a charismatic dancer, an excellent musician and an incredibly interesting talk partner. Well, yes! Thanks to dozens of years of research, musical environment, expeditions, and dances. His father was also an excellent dancer. And the most curious thing for me is that Zev has Belarusian origins, his mother’s family is from the vicinity of Mogilev. But Zev himself has never been to Belarus.

Zev Feldman, Weimar, 2019

 My Moscow friends said: “Write to him”. I thought: “Yeah, right. Some lady from the city of “B” will write “To America, to Mr. Professor.” Like he cares about the existential torment of this one lady. Nevertheless, a fascinating correspondence began. As it turned out, Belarus is a blank spot of klezmer and Yiddish dances not only for ourselves. In Weimar, for example, no one has ever seen any Belarusians, with the possible exception of Zisl Slepovich (as they call him, “the last Belarusian klezmer”), who went to America ten years ago. And it’s even worse for dancing.

Both Moscow friends and Zev recommended to go to the “Yiddish Summer Weimar” in Germany for information and to feel the atmosphere of a real Yiddish community. According to the stories, that is the most Jewish place in Europe, as far as one can imagine. With (un)klezmer girls from the Zhydovachka kapelye, we wrote an application for the MOST Program and unexpectedly received support… and in August 2019 we came there… where the Dreams lead. If, of course, you know exactly what you really want.

On a break between workshops in Weimar, 2019

Perhaps, now I’ll say the most important thing about Jewish dances and will get scared myself. They cannot be danced outside the Jewish community. Because when you simply repeat the movements after the dance master or other dancers, trying to copy and remember the steps, you get a pantomime. But Jewish dance is never a pantomime. And why am I scared? because no one dances it no win the Jewish Belarusian community. There are communities, there are holidays and weddings, but there is no Yiddish dance tradition. There are no dances that we still had here before the Second World War. And there is nobody with whom to dance them. And the saddest thing is there is no one to play them for the dancers. I’ll even say more, those klezmers that you heard at the “first free klezmerfest” are not really klezmers.

We returned from Weimar in tears, because it was clear that we no longer wanted to go to Zingeray and other mass venues that appeared in Belarus during 2019 (including due to aggressive promotion) and to be animators there. Because for us, as a kapelye, and for me personally, as a dancer, there is no sense in this crazy popularization. Fair crowd, which came to “receive Jewish communion” (to the vogue on which we ourselves accidentally had a hand), does not care a whit about dialogue and depth. People come to the festival and, quite right, they want fast food. Historical, dance, any of it. And in these conditions, only fast food can be given to them. But the Jewish dance, in order to be understood and felt, first of all needs silence, the ability to hear oneself and the musicians, the desire to speak out through the movement of one’s body. Alone or together with people like you.

Khosidl Workshop, Weimar, 2019: Zev Feldman, Alexey Rozov and Alan Bern

We talked in the summer of 2019 with a good friend who could support the dance workshops with Zev Feldman. The conditions were simple: “In Minsk, there will be the Israel Day, and it would be nice if Zev gave his master class in the square”. Not good, gentlemen, not good. I was somehow even ashamed to offer this option to our Dance Master. He did not refuse, he politely replied: “Of course, if possible, I would like to do without “square” master classes …”. Thank God, we rescheduled the workshops to the fall of 2020 and refused the “sponsors’” help.

But there is one more nuance of such support: “Natasha, no one needs someone to be imbued with the Jewish philosophy of dance and go dance at home. This is not interesting for the sponsor”. But I’m not, as for me, interested in multiplying the next in turn choreographic “masterpieces” àla Jewish on the stages of palaces of culture and 7.40  and havanagila chains during city holidays. Here it is, you know, as in the famous meme “quickly, efficiently, cheaply – select two criteria”. For Jewish dance, “quickly, efficiently, en masse”. Select two of them.

I will continue this topic a little later.

In the next part I’ll tell what is wrong with the “klezmers” that many of you have seen here, where to look for the lost Jewish dance gesture, and the tale that I promised you somewhere at the beginning.

Nata Holava, Barysaw

 The idea of the text arose thanks to workshops in Weimar, where we were able to get with the support of the MOST Program, research & materials by Zev Feldman © and personal conversations with him.

Translated from the original by Igor Shustin

Corrected by Tanya Karneika

Published April 04/2020  12:06

 

Прощайте, Зорин, Баух, Кабаков…

Всё чаще покидают нас творческие люди, прославившиеся в ХХ веке. Постараемся их помнить – перечитывать их книги, пересматривать фильмы.

* * *

31 марта ушёл Леонид Зорин (1924, Баку – 2020, Москва).

«Был слишком брезглив, чтобы быть терпимым»

«Напишите комедию в стихах, как Грибоедов!» — предлагает Костик Соеву в «Покровских воротах». «Он плохо кончил!» — парирует автор сатирических куплетов.

Леонид Генрихович Зорин (настоящая фамилия Зальцман – belisrael) писал стихи, пьесы и прозу. К его детской стихотворной пробе пера благосклонно отнесся Максим Горький. Театральный дебют Зорина состоялся в Малом театре, а впоследствии спектакли по его пьесам не только регулярно ставились, но и запрещались: в последний момент цензура могла снять со сцены уже готовую постановку. Причина понятна — отменное чувство иронии и острое слово радовали читателей и зрителей и раздражали власти.

Дело в том, что Зорин был не просто писателем, а еще и писателем-литературоведом. Он с отличием окончил филологический факультет Азербайджанского государственного университета имени Кирова (сейчас — Бакинский государственный университет), а после — в 1947 году — Литературный институт имени Горького. Он не просто иронизировал и высмеивал или серьезно говорил о любви и смерти. Он делал это с оглядкой на традицию. Так стоит ли удивляться, что публика обожала его тексты, цитаты из них тут же становились пословицами. Читатели и зрители могли не распознать литературной игры, но подсознательно чувствовали вес зоринских слов и фраз. Они любили его пьесы «По московскому времени», «Друзья и годы», «Энциклопедисты», «Варшавская мелодия», «Карнавал», романы «Старая рукопись», «Странник», «Злоба дня».

Как бы ни шутил Леонид Зорин про Грибоедова, фильм «Покровские ворота», снятый Михаилом Казаковым в 1982 году по одноименной пьесе драматурга, абсолютно точно стал «Горем от ума» ХХ века. Он буквально весь до последней реплики эпизодического персонажа вошел в язык, рассыпавшись на мемы. «Афоризм примиряет нас с правдой, даже делает ее живописной», — сказал как-то Леонид Зорин.

«Лента.ру» собрала лишь некоторые из ставших афоризмами высказывания Леонида Зорина.

* * *

Скромный автор стремится не солгать. Большой — ставит целью сказать правду.

Всякий роман поэта с властью кончается плохо, и в особенности когда он кончается хорошо.

Профессия публична, а чувство интимно. Лишь у безумцев, пошедших в политику, их профессиональные чувства требуют публики и подмостков.

Мы ценим правила, а любим исключения.

Дурной человек с хорошим характером предпочтительнее, чем хороший — с дурным.

Бойтесь убежденных людей, бегите от аскетов и праведников — они никогда вас не пожалеют.

Счастье то, что не выясняют. Его чувствуют…

Драматург Леонид Зорин (у микрофона) и шахматист Михаил Ботвинник. Фото: Михаил Пазий / PhotoXPress

Ваши беды не трогают никого? Это не худшее. Они могли радовать.

Мало кто слышит крик, но все ловят шепот.

Был слишком брезглив, чтобы быть терпимым.

Нетерпимость придает мысли законченность.

Любая идея дешевле жизни. Даже идея о ценности жизни.

Для примитивных организмов трупный яд сладок.

Жизнь — это маленькие победы и окончательное поражение.

Источник

* * *

13 апреля не стало Эфраима (Ефрема) Бауха (1934, Бендеры – 2020, Петах-Тиква)

Писатель, переводчик и руководитель израильского Пен-клуба Эфраим Баух – личность легендарная. В интервью Jewish.ru (2015 г.; мы приводим отрывки – belisrael) он рассказал о русской и ивритской литературах и о мостике, который он между ними построил.

– Я родился в Молдове. Папа был блестящим юристом, знал много языков, в том числе иврит и эсперанто, учился во Франции. В начале войны он успел вывезти нас из Бендер, а сам погиб под Сталинградом. Когда после войны мы вернулись домой, мама, работавшая секретарем в банке, на скудные гроши умудрилась нанять раввина, чтобы тот меня научил читать каддиш. Но ребе был учителем еще в старых ешивах и заставлял меня заучивать целые главы из пророка Исайи. В одиннадцать я знал наизусть всю книгу Экклезиаста. Знал иврит, но скрывал это. Помню, как слушал по радио новости о создании государства Израиль. Помню, как мама вошла и сказала: «Убили Михоэлса». Настали ужасные времена, разворачивалось «дело врачей». Помню, как ввели смертную казнь. Много лет спустя, в 2003-м, я приехал на то место, где стоял наш дом. И увидел рядом с этим местом камень, на котором было написано, что именно здесь были расстреляны евреи города Бендеры. А мы даже и не знали этого, вернувшись туда после войны.

– Это правда, что вас усиленно вербовали органы?

– Да, я же отлично учился на геологическом факультете Кишиневского университета, получал сталинскую стипендию, и однажды меня пригласили на встречу. И человек с вонюче-сладкой улыбочкой начал объяснять, что я должен им «помогать». «Что, быть стукачом?» – спросил я. «Ну, зачем вы так грубо…» – ответил он. Потом они приезжали ко мне на «Победе» с занавесками на окнах, требовали, чтобы я подписал бумаги о сотрудничестве. Но я не согласился и ничего подписывать не стал. И в результате не попал в аспирантуру. Потом меня пригласили работать в газету «Молодежь Молдавии»: писал-то я с 15 лет. Когда в 1953 году меня за две книжки стихов приняли в Союз писателей, оказался в Переделкино, в Доме творчества, где попал в круг Вознесенского, Богуславской, Туровской, Межирова, Шкловского… Даже с Райкиным познакомился. Они все были поражены, узнав, что я свободно читаю на иврите. Они же помогли мне поступить на высшие литературные курсы. А брат моей жены был сионистом, они изучали иврит в одной из первых таких групп в Ленинграде, и когда случилась эта история с самолетом (см. «Самолетное дело» – Прим. ред.), их арестовали, хотя они в ней не участвовали. Он просидел в тюрьме три года. И как только вышел, тут же уехал в Израиль вместе с моими родителями. А я успел поработать на киностудии, но уже начал готовиться к отъезду.

– И что стало последним толчком?

– Думаю, «они» о моих планах знали. В 1976 году мою книгу отказались печатать, и в январе 1977 года мы с женой Аллой подали документы на выезд. Выехать удалось уже 5 июня. Это была тяжелейшая дорога, таможенники всячески издевались над нами. Только 7 июля мы пересекли границу СССР.

Помню, когда уже в Израиле вышли из самолета, была дикая жара. «Знал, что здесь жарко, но чтобы так…» – сказал я. Сразу пошел работать: издавал брошюры, газеты для советских евреев. До меня здесь уже выходил журнал «Сион», первым редактором был Давид Маркиш (писатель, сын Переца Маркиша, расстрелянного по делу Еврейского антифашистского комитета. – Прим. ред.). Но у него был недостаток – он не любил работать… Мне предложили стать редактором. Потом я занялся переводами: переводчиков тогда было крайне мало, а я переводил с листа, без подстрочника. Очень много переводил и этим зарабатывал.

– Есть ли вообще такой феномен как израильская ивритоязычная литература?

– Конечно. Литература на иврите возникла во второй половине XIX века, и надо сказать, что первые израильские писатели приехали именно из России: Бялик, Альтерман, Гольдберг, Шлёнский, Бренер. Кстати, Гольдберг перевела на иврит «Войну и мир», а Шлёнский – «Евгения Онегина». Да, иврит, на котором они говорили в России, был более громоздок. Сейчас он чище, более гибкий. И всё же основа – язык Танаха. Был период, когда влияние русской литературы и поэзии очень ощущалось. Бялик – это же просто ивритский Пушкин!

– В чем особенности стиля ивритоязычных писателей? Не излишне ли он велеречив?

– Нет, не думаю, его не сравнить с патетикой русского языка. Иврит – язык более экономный. Но вся эта литература выросла из Библии. Отсюда и стиль, и разнообразие тем. Библия ведь очень лаконична. И в литературе это ощущается. И еще… Еврей всегда на крайних позициях. И писатель – или левый, или правый. Нет середины. Взгляды совершенно полярны.

Э. Баух

– Сейчас идет новая волна репатриантов. Многие предпочитают этого не замечать, даже Дина Рубина сказала, что не видит никакой новой волны… Есть какой-то потенциал у русскоязычной литературы в Израиле?

– Волна есть, и она большая. Что же касается потенциала… Конечно, это эмигрантская литература. Да, в ней есть нечто интересное, связанное именно с Израилем. Писателям из бывшего СССР приходится нелегко, даже Дина Рубина вначале зарабатывала на жизнь мытьем полов. И в литературу вошла не здесь, а в России. И Игорь Губерман ездит по всему миру, хотя понимает, что нет для него лучше места для жизни, чем Израиль. Григорий Канович живет здесь и продолжает писать на литовском и русском.

– Плавильного котла не будет?

– Нет. Вот я ощущаю иврит как родной язык. Я издал книгу стихов на иврите. Сам перевел на иврит то, что написал на русском. И думал сначала, что полностью растворюсь в стране. Но это невозможно! Я жил в России, я впитал традиции русской классики. И не надо растворяться. Надо оставаться собой! Я приехал в 43 года, а сейчас мне 82… Я прожил две жизни. Пусть так и будет.

Источник

* * *

18 апреля скончался Александр Кабаков (1943, Новосибирск – 2020, Москва)

Александр Абрамович Кабаков родился в эвакуации. Его отец был военным инженером, так что детство писателя прошло в военных городках в Орше и в Капустином Яру, где был расположен первый советский ракетный полигон. «После этого надо было где-то учиться – и был выбран Днепропетровский университет, потому что там были ракетные специальности, а я был под большим влиянием отца… Инженер из меня вышел, впрочем, плохой, – рассказывал Кабаков в интервью Татьяне Бек. – Я долго, насколько это возможно для человека умственного труда, вел растительный образ жизни. Я долго ничего по-настоящему не умел. Начинал и бросал. Мне было скучно дописывать. Не любил работать. Был патологически ленивым. Сейчас-то я очень много работаю – работаю за то, что недоработал в молодости».

С 1972 года Кабаков профессионально занимается журналистикой, работал корреспондентом газеты «Гудок», заместителем главного редактора «Московских новостей», с 1995 года он колумнист «Коммерсанта», публиковался и в других серьезных изданиях.

Как писатель Кабаков впервые заявил о себе в 1975 году, когда начал печатать в «Литературке» юмористические рассказы. Но знаменитым Александр Абрамович проснулся только через тринадцать лет, когда вышел его роман «Невозвращенец». С тех пор он выпустил более десяти книг. Писатель представляет своего читателя как «интеллигентную горожанку, замученную училку, инженершу и ее мужа, если он есть» и считает себя очень счастливым человеком: «всё сбылось с троекратным превышением!»

А. Кабаков, 2011 (фото Д. Рожкова отсюда)

Александр Кабаков был председателем жюри премии «Русский Букер-2006». По произведениям Александра Кабакова сняты фильмы «Десять лет без права переписки» (режиссёр В. Наумов, 1990) и «Невозвращенец» (режиссёр С. Снежкин, 1991). Книги Кабакова изданы во многих странах мира, в том числе в США, Франции, Германии, Италии, Испании, во всех скандинавских странах, Японии и Китае.

Источник

См. также интервью с А. Кабаковым в журнале «Лехаим», 2010 г.

От редактора belisrael

Вспомнил и подготовил В.Р., Минск

Не забывайте о поддержке активных авторов сайта, которые тратят немало своего времени ради поддержания высокого уровня публикуемых материалов. Адреса для связи с ними приводились не раз.

Опубликовано 19.04.2020  13:25

«Аналитический шум» o COVID-19

На прошлой неделе много было разговоров о социальных последствиях пандемии COVID-19 в Беларуси (при том, что подводить итоги вроде как рано: количество заболевших продолжало расти, «очаги возгорания» в Витебске, Докшицах, Минске, Орше, Осиповичах и т. д. ещё далеко не ликвидированы…). Столичный культуролог Максим Жбанков 14.04.2020 иронизировал на сайте Белорусской ассоциации журналистов:

Вирус — тоже товар. Сегодня пандемия в топах… Идет охота на говорящие головы. Закономерно пресса пытает политиков: им по статусу положено вещать. Правда, сказать нечего. Ясно, почему цепляют врачей: им есть что сказать. Да только начальство не велит. Понятен интерес к близким несчастных жертв: приват всегда в цене.

Но самое забавное начинается, когда (как в новом проекте «Радыё Свабода») на медиасцену эпохи вируса тянут «известных беларуских интеллектуалов». Поскольку после каждого слова этой фразы можно смело ставить знак вопроса.

Да, вокруг коронавирусной напасти немало лишнего шума, но даже из него при желании можно выловить какие-то небесполезные сигналы. Понаблюдал, к примеру, за обсуждением статьи Евгения Прейгермана, директора Совета по международным отношениям «Минский диалог». Ниже, «для истории» – полный текст этой статьи, опубликованной на сайте «Нашай Нівы» (тоже 14 апреля):

Среди белорусских и зарубежных ученых встречается мнение, что в 1991 году независимость буквально свалилась на Беларусь, хотя большая часть общества и элиты не были к ней подготовлены. В течение трех десятилетий этот тезис вызывал крупные академические и политические споры. Действительно, учитывая многочисленные героические страницы белорусской истории, обидно слышать рассуждения о случайном характере государственности. Но ближайшие годы могут поставить точку в этих дискуссиях.

Беларусь накануне самого серьезного испытания своей государственности. И в это время мы имеем возможность доказать самим себе и всем вокруг, что почти 30 лет независимости не были случайными.

Мы уже вошли сразу в три кризиса, которые, судя по всему, ощутимо изменят весь мир.

Даже по отдельности каждый из них несет для Беларуси огромные вызовы. А вместе они вытолкнут страну в беспрецедентную турбулентность.

Во-первых, коронавирусный кризис. В ближайшие недели мы столкнемся с экспоненциальным ростом числа инфицированных и, к большому сожалению, со всё более страшными показателями смертности. По мере ухудшения ситуации будет нарастать давление на всю систему госуправления и повышаться эмоциональная и политическая напряженность в обществе.

Это чрезвычайно опасная ситуация для любой страны. К тому же в Беларуси мы уже имеем крайне печальный опыт того, что может произойти, когда градус эмоциональной напряженности достигает «красной зоны». Можно вспомнить хотя бы декабрь 2010 года. На сей раз такой уровень нам почти обеспечен.

Во-вторых, экономический кризис. В нынешнем положении тотальной неопределенности с определенностью можно говорить, пожалуй, лишь об одном: последствия глобальной рецессии будут болезненными для всех.

Сравнения со временами Великой депрессии, которые уже уверенно делают многие экономисты, звучат ужасно. Понятно, что некоторые страны смогут пройти этот период с меньшими экономическими потерями. Но так же понятно, что Беларуси среди них не будет. А если власти совершат серьезные ошибки, то всё для нас вообще может закончиться трагедией. Тем более что рецессия происходит на фоне технологической революции, из-за чего социальная и экономическая цена ошибки только увеличивается.

В-третьих, кризис системы международных отношений.

Этот кризис очевиден уже не первый год, и сама по себе трансформация системы международных отношений, к которой он ведет, не является чрезвычайной проблемой. По крайней мере, если государство в состоянии проводить разумную внешнюю политику. Но ведь уже очевидно, что пандемия и рецессия ощутимо ускоряют геополитическое время. Это значит, что теперь трансформация будет происходить гораздо быстрее и, соответственно, может оказаться более опасной. Особенно для таких небольших стран, как Беларусь. Потому что не только перестают работать международные договоренности и институты, но и быстро теряются бывшие ориентиры того, «что такое хорошо, а что такое плохо».

Хотя, в отличие от времен холодной войны, мы не будем находиться в эпицентре геополитического противостояния великих держав, который сейчас переместился в Азиатско-Тихоокеанский регион. И это потенциально открывает перед нами дополнительные возможности. Но воспользоваться ими мы сможем только в том случае, если выдержим давление двух других кризисов.

Так сможем ли мы выдержать и тем самым доказать, что белорусская государственность неслучайна?

Кризисы — коварные враги. Ведь победить их можно только тогда, когда победишь худшее и самое слабое в самом себе. Кризисы, по крайней мере такие глубокие, как сейчас, обязательно в каждом государстве и каждом обществе найдут самые серьезные уязвимости и концентрированно по ним ударят. По какой же уязвимости они в первую очередь будут бить в нас?

Ответ кажется очевидным — по общественно-политическому расколу.

По той самой проблеме «Менска и Минска», которая присутствует с первого дня белорусской государственности. И если в относительно спокойные времена эта проблема остается в более менее латентном состоянии, то во время кризисов она неизбежно выходит на первый план и так или иначе охватывает всё большое количество населения. В результате Беларусь сама себя подрывает изнутри, вместо того чтобы концентрировать все свои небольшие ресурсы ради преодоления кризисов. Страна становится еще более легкой добычей не только для абстрактных кризисов, но и для тех конкретных групп интересов внутри и за пределами, которые работают против белорусской государственности.

Понятно, что диагностировать этот вызов куда проще, чем найти на него эффективный ответ.

После трех десятилетий политической разобщенности и противостояния взаимное неприятие стало основой мироощущения многих по обе стороны внутриполитических баррикад. Они физически живут в одной Беларуси, а ментально — в совершенно разных.

И почти никогда между собой не пересекаются, но абсолютно уверены, что все их проблемы исключительно из-за тех, «других». Тем более что каждая сторона регулярно дает друг другу основания убеждаться в своих предвзятостях. Как власти, так и оппозиция отмечаются странными заявлениями и поступками. Как государственные, так и оппозиционные СМИ иногда публикуют просто-таки безумные и даже пакостные материалы.

Но всё же, слава богу, наша ситуация несравнима со многими другими странами, которые, например, пережили гражданские войны. И поэтому даже самые простые меры могли бы нам помочь.

Для начала было бы хорошо понять, что большинству политически неактивного общества внутреннее противостояние просто не понятно и потому не интересно. Те среди «баррикадников», кто надеется, что кризис втянет в противостояние и остальных, конечно, правы. Но ведь они как будто не понимают, что далеко не все втянутся именно на их сторону. Поэтому единственным прогнозируемым результатом будет ослабление страны, как это уже случалось. А надеяться на победу одной из сторон в условиях тройного кризиса — это как играть в русскую рулетку, где неминуемой жертвой, опять-таки, будет Беларусь.

Следует наконец-то политически повзрослеть. Одно из определений того, что значит быть взрослым, звучит так: делать то, что в твоих интересах даже тогда, когда именно этого хотят твои родители. Все эти годы многие явно важные для страны решения не принимались лишь потому, что то ли власти, то ли оппозиция считали, что они совпадали с интересами оппонентов. Кризисы — хороший повод понять, что интересы независимой Беларуси всё же важнее.

Наконец, иногда достаточно просто терпимости и сдержанности в поведении и высказываниях. Это не значит, что не нужно ставить друг перед другом неприятных и трудных вопросов или высказывать собственные мнение, которые наверняка не понравится другой стороне. Но ведь согласитесь, что делать это можно по-разному. Можно, как было до сих пор. А можно — с хотя бы минимальным уважением и пониманием, что другая сторона — это тоже Беларусь.

Если мы не осилим даже этих простых вещей, то мы с большой вероятностью провалим предстоящее испытание белорусской государственности. Тогда последствия могут быть самыми трагическими. И это не политический лозунг, а аналитический вывод, который является одновременно плохой и хорошей новостью.

Плохой, потому что многие в обществе уже очень далеко зашли в ненависти к внутренним оппонентам. А хорошей — потому что история знает множество примеров, когда именно во времена подобных исторических вызовов страны доказывали свое право на государственность.

* * *

«Комментаторы из народа» не поверили г-ну Прейгерману. Типичные отклики: «О, лукашисты уже Прейгермана выслали нас пугать. Мы эти басни слышали за 30 лет уже 20 раз. “Все мы в одной лодке”, “надо потерпеть”, “не время раскачивать лодку”. А под эти басни Беларусь опустилась на дно Европы. Сейчас одни задыхаются от пневмоний, а кто-то пьёт молочко от козочек и словоблудит. Пусть уходит!» (Василь, 14.04.2020 / 22:00). «Тьфу. Отбеливатель режима. Оказывается, это не самоизбранный брутально учинил расправу над демонстрацией 19 декабря, а просто “общий эмоциональный накал вошёл в красную зону”… Читать противно. Но я себя заставил дочитать. Выводы: никакого коронавирусного кризиса нет, есть упрямое нежелание кумира Прейгермана вводить жёсткий карантин. И именно он упустил время и каждый последующий день промедления будет стоить очень дорого. Что касается экономического кризиса, то в первую очередь он коснется стран, живущих туризмом… Мы также не зависим от трудовых мигрантов на сельхозработах, как богатые страны Европы. Так что как раз у нас не всё так должно быть плохо. А если кое-кто довел экономику до ручки, то нечего прикрываться мировым кризисом, не прокатит. Ну и, конечно, призыв сплотиться всем нам перед этими вызовами, что следует понимать так: патриоты должны вновь сплотиться вокруг своего вождя в условиях, когда с востока могут начать его “мочить”. Эээ, нет уж. Я не намерен этого делать. Если возникнет очередной виток “братских разборок”, я возьму попкорн и с интересом буду наблюдать. Для меня твой кумир, неуважаемый Прейгерман, едва не бОльшее зло, чем злобный карлик с востока. Тот по крайней мере трактором своих граждан не лечит и на парад не зовёт!!!!» (Александр, 14.04.2020 / 22:10).

Мне далековато до директорства в каких бы то ни было советах, но к аналитике некоторое отношение имел… Так вот, вряд ли следует искать параллели между событиями конца 2010 г. и тем, что происходит сейчас. Исходные данные в двух случаях разные: разгон многотысячной, но всё же ограниченной по масштабам демонстрации «за честные выборы», и экзистенциальная угроза, понятная миллионам (и в последние недели каждодневно переживаемая ими).

«Коронавирусный кризис» вовсе не обязательно ударит по «общественно-политическому расколу» (т. е. усилит его; впрочем, см. ниже о сомнениях, есть ли такой раскол в РБ). Уже сейчас можно видеть, что сторонники «Менска и Минска», БНР и БССР, etc. ситуативно объединяются вокруг реальных дел – прежде всего при сборе средств для медиков и медучреждений. Экономический кризис, «сдувание» ВВП? Но и в соседних странах будет примерно то же самое (и ни у кого не останется сил на захват соседей… :)) Стало быть, вывод о возможной утрате белорусской государственности базируется на шатких посылках и, мягко говоря, поспешен.

Как-то уже замечал, что метафора «баррикад» в современной Беларуси редко бывает плодотворной. Простите, небольшая самоцитата из текста годовой давности: «По-моему, не стоит много говорить о «расколе» в Синеокой, даром что многие [О. Манаев и др.] говорят, видимо, пытаясь заработать себе дополнительные баллы. Диагноз на «Немецкой волне» 23.03.2019 неправильно был поставлен: «стороны белорусского общества» не действуют на «уничтожение» друг друга, а большей частью томятся в своих информационных пузырях и не слышат, не желают слышать альтернативных идей. Если коротко: в трясине нет раскола, для которого нужны более-менее очерченные позиции сторон, а «исчезновение общих смыслов и ценностей, объединяющих людей в общество и нацию» называется иначе (например, аномией). Вместе с тем не преувеличивал бы масштабов и закоснелости упомянутой аномии. Независимость сама по себе задаёт рамки для совместной экономической деятельности, а последняя объективно подкрепляет общие интересы её участников».

* * *

Если Е. Прейгерман хотя бы играет в неангажированность (а может, и не играет – в пояснении к своему тексту назвал его «криком души»; правда, «крик» вышел слишком уж обтекаемый, отредактированный), то «профессор» – точнее, преподаватель провинциального американского университета Григорий Иоффе – даже не скрывает, что ему нравится А. Лукашенко и то, как в Беларуси борются с коронавирусом. Забавный получился у Г. Иоффе диалог с журналистом «РС» В. Цыганковым (перевод с бел.):

— Вы специалист по Лукашенко, встречались с ним, писали книгу о Беларуси. Могли ли вы предсказать, как он поведёт себя в этом кризисе, в отношении к эпидемии?

— Я тут никаких прогнозов не имел. Но теперь я думаю, что его политика значительно более осмысленная, чем политика в многих иных странах.

Типичный «whataboutism» 🙁 … «Спец по Лукашенко» сделал и «прогноз» в традиционном духе «кто, если не он»: «В рамках нынешних реалий, того, кто мог бы потенциально играть роль нового лидера, я пока не вижу, что это реалистично в ближайшее время. Лукашенко по–прежнему находится в хорошем физическом состоянии, и степень консолидации политической элиты вокруг него высокая». Ну, Г. Иоффе в ноябре (!) 2016 г. предсказывал и победу Хиллари Клинтон, рассуждая о Трампе: «На одном попрании политической корректности выборы не выиграешь». В общем, классный аналитик, любитель пофедутить 🙂

«Три мудреца в одном тазу»: М. Жбанков, Е. Прейгерман, Г. Иоффе

Напомню о двух интересных высказываниях Гришиного любимца (нет, не о тракторах, хоккее или козочках). Вот 12.03.2020 ситуация с коронавирусом COVID-19 обсуждалась на встрече А. Лукашенко с министром здравоохранения РБ. А. Л.: «Я понимаю, что нам удалось спокойно пройти этот период…» А 31.03.2020 во время рабочей встречи с председателем «Совета республики»: «Мы сейчас (это мои ощущения, исходя из цифрового анализа заболеваемости) находимся на пике. Я уже молю Бога, чтобы до Пасхи этот пик ушел вниз». К Пасхе – очевидно, имелось в виду 19 апреля с. г. – число заразившихся в РБ по сравнению с концом марта выросло настолько (по официальным данным, в 30 с чем-то раз), что минздрав начал отправлять «нетяжёлых» больных на домашнее лечение…

В белорусском политикуме, похоже, таки открывается «окно возможностей» – вот только те ли, кто надо, в него пролезут?

Подготовил В. Рубинчик,

Минск-город-герой, 18.04.2020

Опубликовано 19.04.2020  00:56

От редактора belisrael.

Делайте как наша читательница и авторша интересных материалов и проектов из Борисова Наталия Голова (Anna Avota)

Добавлено 19.04.2020  10:13