Category Archives: Интересные судьбы

БЕСЕДА С ИЛЬЕЙ СМИРИНЫМ (2)

(продолжение: начало)

– В последнее время, по мнению многих авторитетных гроссмейстеров и тренеров, наибольшую опасность для белых после 1. d4 представляет защита Грюнфельда. Почему шахматистам всё-таки стоит предпочесть староиндийскую защиту?

– Я не считаю, что прямо всем стоит ее предпочесть. Вот раньше, когда я начинал, многие талантливые шахматисты играли староиндийскую. Но в общем, это вопрос стиля. Этот дебют не вполне классический. Классические – ферзевый гамбит, Защита Нимцовича, новоиндийская. Одно скажу, что начинать играть староиндийскую в лет 17 это уже поздновато. Играть ее надо с детства, чтоб идеи вошли в кровь, на генном уровне, скажем так. Потому что это не тот дебют, в котором можно выучить теорию и играть.

Староиндийская – дебют стратегически рискованный,  довольно опасный для черных, тем не менее при правильной игре  он предоставляет черным (как, впрочем, и сопернику) разнообразные возможности. Что касается Грюнфельда, то я тоже его играл, но гораздо реже, чем староиндийскую. Он тоже мне подходит по стилю, единственный минус, для меня, во всяком случае, что там огромный объем теории, большое количество конкретных вариантов, и большая нагрузка на память. И если что-то забудешь, то можешь быстро проиграть, что со мной пару раз и случалось. Поэтому я его редко играю. С возрастом память ухудшается, а для староиндийской тоже, конечно, память нужна, но не в такой степени. Там все-таки игра идет больше на уровне идей. Дебют менее форсированный, менее конкретный.

– Кто помогал в написании книги?

– Я ее писал сам, но некоторые примеры вставил Якоб Агард (Jacob Aagaard). Очень опытный книгоиздатель, именно ему принадлежит идея скомпоновать материал по разделам. Разбил на 10 или 11 разделов. Сделал всю техническую работу. У меня бы это заняло очень много времени, а он сделал за недели 2.

– На английском эта книга уже разошлась?

– Примерно три тысячи экземпляров куплено за год с небольшим. Шахматный рынок очень маленький.

– А сколько он вообще издал?

– Я не знаю, но там можно допечатывать. На русском она вышла недавно, около двух месяцев назад в издательстве Андрея Елькова из Москвы. Он ее перевел. У меня не было русского текста. Я  кое-что уточнил, но основная работа – его. По-моему, русское издание даже лучше выглядит, красивее обложка, плотнее бумага.

– Каким тиражом сейчас вышло?

– По-моему, полторы тысячи. Более 500 экземпляров  уже купили. К нему же можно и обращаться по вопросу приобретения. У меня есть несколько экземпляров.

– Но в магазинах нет этой книги?

– В России наверняка есть.
На иврите она тоже должна выйти.

– А кто переводит?

– Ее издает Моше Слав. Думаю, что в наступающем году этот процесс закончится. На иврите она выйдет в несколько усеченном варианте, но тем не менее основа – 49 моих партий – останется.

– То есть он посчитал, что это заинтересует израильтян.

Не знаю, насколько это будет для него прибыльно, но тем не менее, он один из немногих, если не единственный, в Израиле, кто издает шахматные книги. В Израиле очень мало шахматных книг на иврите. Поэтому для детей, для тех, кто занимается шахматами, это было бы хорошо.

– Но журнал же выходит, как и выходил? Я его видел очень давно.

– В последние несколько лет он не выходит. На русском и английском хватает литературы, а на иврите очень мало.

– Илья, недавно закончился чемпионат мира по рапиду и блицу в Саудовской Аравии.  Туда не были допущены израильские шахматисты. Прокомментируй, пожалуйста, эту ситуацию.

– Я хотел поехать. И развернулась дискуссия. Саудовская Аравия, права человека внутри страны и т.д. Я считаю, что это не главное. Какие там права человека, это, прежде всего, их внутреннее дело. А вот то, что они не пустили шахматистов Израиля –  противоречит кодексу ФИДЕ, в котором ясно написано, что официальные первенства мира проводятся там, где допускаются все заинтересованные участники.

В теннисе была аналогичная ситуация: теннисистка Шахар Пеер играла в Абу-Даби (или в Дубаи), года 4-5 назад. Пусть не самый крупный, но довольно известный турнир. Проводится в начале года. Она попадала и должна была играть, но ей не дали визу. Что же было потом? ATP – ассоциация теннисных профессионалов, аналогичная АCP, той, которую возглавляет Сутовский, выразила организаторам резкий протест. Во-первых, они выплатили штраф Шахар Пеер в размере, по-моему, 70 тыс. долларов, точно не помню, от 50 до 100 тыс, плюс призовые, которые она не получила. И предупредили организаторов, что если подобное повторится, то этого турнира больше не будет в календаре ATP. В следующем году она играла. Учитывая, что контракт с Саудовской Аравией подписан на 3 года, то, конечно, надо обращаться в суд и решать этот вопрос. Потому, что это грубое, вопиющее нарушение прав участников и самого устава FIDE. К сожалению, у нас ACP и близко не имеет того влияния, что АТР в теннисе.

Конечно, наивно полагать, что ФИДЕ живет по своему девизу: «Gens una sumus» (Мы- одна семья), но, тем не менее, кодекс –  довольно серьезная вещь, а здесь грубое нарушение их собственных правил. Безусловно, тут финансовые интересы не столько самих участников, сколько чиновников ФИДЕ сыграли первостепенную роль. Я считаю, что если бы допустили Израиль, то Саудовская Аравия была бы приемлемым местом для проведения турнира, но должно быть обеспечено участие всех, кто на это имеет право.

– Сколько шахматистов от Израиля имели право играть?

– Подали просьбу семеро, но ФИДЕ гарантировало участие игрокам с рейтингом от 2600 и выше.  Я оценивал свои шансы получить визу процентов в 15, но это, видимо, были оптимистичные ожидания. Посмотрим, что будет в следующем году. Я надеюсь, что федерация шахмат Израиля не бросит это дело на самотек, иначе на ближайшие годы израильские шахматисты будут отрезаны от шахматной жизни такого рода. Потом ведь наверняка в той же Саудовской Аравии будут проводиться олимпиады.

– Недавно в одном из материалов на belisrael.info была высказана мысль, что и белорусам следовало бы как-то отреагировать на недопуск израильских шахматистов на чемпионат в Эр-Рияде.

– Я не думаю, что кто-то был морально обязан объявить бойкот. Были случаи, когда азербайджанцы не приезжали в Армению или наоборот. Я никак не высказывал своего мнения по этому поводу. Другое дело, что ожидал большей солидарности от еврейских участников. Но я прекрасно понимаю, что все они любят играть в шахматы, что этот турнир интересный, с большим призовым фондом. И многим из них нет никакого дела до Израиля и его проблем. Но в душе мне хотелось бы, чтоб мировое еврейство больше себя ассоциировало с Израилем. Поскольку Израиль, на мой взгляд, представляет не только израильтян, но и евреев в целом. А одна из идей создания Израиля –  невозможность повторения Холокоста, когда есть кому защищать, кому представлять евреев. Когда есть своя земля под ногами. Но это такое идеалистическое желание, а реальность бывает другой. Все это сложный вопрос, может быть тема отдельного разговора.

– Не желаешь ли обсудить конфликт с  израильской федерацией по поводу сборной?

Повторять о том, о чем говорилось немало, уже не стоит, конфликт позади. Надеюсь, что позади, хотя израильская федерация пока не в лучшей форме.

– А кто сейчас возглавляет федерацию?

 

Zvika Barkai / צבי ברקאי                                                Моше Слав

Цвика Баркаи, бывший боевой генерал, интересный человек. Лет 55-60. Я с ним недавно пообщался. В отличие от прошлого президента федерации, у меня к нему в целом хорошее, положительное отношение. Понятно, что в шахматах он новый человек, не очень хорошо разбирается в тонкостях. Но шахматы любит, старается понять наши проблемы.

У них сейчас будет ротация. Он до июня или июля, а затем Моше Слав.

Но это не главное. В израильской федерации есть так называемая «анала» –  общее управление. Вот там болото. Сама структура работы, уровень поднимаемых вопросов, оставляет, мягко говоря, желать лучшего. Конечно, там многое надо менять. Но рыба гниет с головы. Если сейчас ФИДЕ такая тухловатая организация, то понятно, что и во многих национальных федерациях будет не все гладко.

Проблема израильских шахмат в том, что особо не видно молодых, по-настоящему сильных шахматистов, кроме Набати, который реально талантлив. А ведь наше поколение, и Борис Гельфанд и я,  и Эмиль Сутовский – уже не мальчики. Это серьезная проблема – подготовка новых шахматистов. И вообще, в Израиле не самое лучшее отношение к спорту. Кроме футбола и баскетбола, да и там я не думаю, что все уж так хорошо.

– Расскажи о команде Ашдода, за которую играешь.

Ашдодская команда довольно сильна. Возглавляет ее многие годы Моше Слав  –  ее мотор и сердце. Я играю за этот клуб лет 15, больше чем за какой-либо другой. Вначале команда была средняя, постепенно усилилась, и мы в общей сложности 5 раз были чемпионами Израиля.

 

Василий Иванчук                                             Александр Моисеенко        Павел Эльянов

Команда ашдодского клуба                           Василий Иванчук, Виктор Михалевский, Илья Смирин, Эмиль Сутовский, Моше Слав, Виктор Голод, Борис Аврух, Иегуда Гринфельд

К нам поочерёдно приезжают сильные игроки из-за рубежа, в основном  из Украины:  Иванчук, Эльянов, Моисеенко и другие.
К сожалению, 3 года у нас был перерыв, когда мы не играли в европейских клубных соревнованиях. Потом удачно сыграли, поделили второе место, а в прошлом году опять пропустили. На сей раз надеемся снова поехать. Команда хорошая, дружная.

– Кстати, какое-то время играл за клуб витебчанин, гроссмейстер Андрей Ковалев. Наверняка, это произошло с твоей подачи. Перестал приезжать несколько лет назад после того, как в километре от него взорвался снаряд, пущенный из Газы? 

– Действительно, я его “сосватал”. Первый раз он приехал в 2001-м году.

Никакого отношения к падению снаряда это не имеет. Он действительно в то время был в Ашдоде, шла война, были обстрелы города, погибла женщина. Но он не из робкого десятка и отнюдь не из-за этого не играет.  Он, кстати, после того случая приезжал и два года назад играл за нас и, возможно, будет играть в будущем. В израильской лиге в каждом матче может играть только один иностранец. У нас много сильных шахматистов, хотя и Андрея Ковалёва слабым не назовёшь. Основное финансирование команда получает из ашдодского  муниципалитета..

– Живешь  в Кфар-Сабе, где много  лет существует хорошая команда, проводятся интересные турниры, а не очень давно появился новый клуб. Имеешь к нему отношение?

– Я живу недалеко от клуба и играю там периодически  в блицтурнирах и турнирах по быстрым шахматам.

Тамир Набати / Tamir Nabaty                                    Эдуард Розенталис

В Кфар-Сабе тоже сильная команда и, в частности, за неё играет израильский сборник Тамир Набати. За этот клуб играет литовский гроссмейстер Эдик Розенталис. Он фактически израильтянин, но много времени проводит и в Литве, таким образом, живёт на два дома. Директор клуба Амирам Каплан (Amiram Kaplan), бизнесмен, ранее был гендиректором израильской шахматной федерации. Сам я к этому клубу отношения не имею. Просто так получилось, что девять лет назад мы купили здесь квартиру, да и город неплохой, близко до Тель-Авива.

– Раз уж мы говорим об Израиле, интересуешься израильской политикой?

– Если и интересуюсь политикой, то прежде всего тем, что непосредственно связано с Израилем. Потому что Израиль – это единственная страна, физическому существованию которой угрожают некоторые другие страны. В отличие от остального мира, где политика – это игры, для нас – это во многом вопрос выживания.

В Израиле мне нравится свобода, это действительно свободная страна. Без чинопочитания. Как там сказано у Иосифа Бродского:

«И от Цезаря далеко, и от вьюги,

Лебезить не нужно, трусить, торопиться..»

А что недостатков много, так где их нет, а евреи вообще любят спорить друг с другом. В Израиле не любят громкие слова, патриотический угар, рвать на себе тельняшку, все это у нас не принято. Но при этом израильтяне любят свою страну по-настоящему, без громких фраз.

 И еще подкупает готовность всегда помочь. Года три назад мне понравилась такая сцена на автобусной остановке: бежит мужик и не успевает к отходящему автобусу. Тут останавливается машина и водитель говорит: «Эй, садись, мы его к следующей остановке обгоним». Не знаю, если ли еще страны, где подобное могло бы произойти. Израиль по-настоящему теплая страна, не только в смысле климата. Очень теплая по-человечески.

– А скандалы в политике?

– Ну что ж, издержки демократии. Как сказал Черчилль, демократия ужасна, но лучшего человечество пока не придумало. И мне это ближе по духу, со всеми издержками, чем то, что было в Советском Союзе.

– Давай немного сменим тему. Перейдем от израильских шахматных реалий к общешахматным темам. Каково, например, отношение к дресс-коду на соревнованиям и случаю на Кубке Мира с Антоном Ковалёвым?

– Еще один Ковалев. На них весь мир держится (Смеется). Ковалев это же и Кузнецов, и Смит по-английски.

– А по-белорусски Каваль. Правда, можно пойти дальше и вспомнить Коваленко?


– Что касается истории с Антоном Ковалевым, что тут сказать? В первых двух кругах его никто не ловил, никто не обращал внимания, как он одет. Это был уже третий круг. Короче, по-хамски повел себя Азмайпарашвили, если говорить начистоту. Он на него накричал перед партией, что делать категорически запрещено. Антон повернулся и уехал. Я бы не уехал, а сказал бы пару ласковых слов в ответ, хотя моей игре это бы, несомненно, повредило. Перед партией важна концентрация, нервная система должна быть в равновесии. И, конечно, выводить игрока из себя непосредственно перед пуском часов нельзя  ни в коем случае. То, что он уехал – его личный выбор и я его понимаю, хотя сам бы остался.


– К тому же, как многие отмечали, для канадцев шорты – это обычная одежда.

– Да, конечно. Дресс-код не самый важный вопрос в шахматах. Есть более злободневные, насущные проблемы.

– Кстати, о насущных проблемах. Твое отношение к читингу и способам борьбы с ним?

– Как-то спросили у Вуди Аллена: “Как вы относитесь к смерти?” Он ответил: «Мое отношение к смерти не изменилось, я категорически против нее». Ну, что читинг? Конечно, я против – Баба Яга всегда против. Но не так просто контролировать это дело. Если бы шахматный мир был лучше организован, как футбол или баскетбол, по структуре, логистике, в них вложили бы больше денег, то можно было бы успешно бороться с жульничеством. Сейчас пытаются что-то сделать. Осмотр на наличие электронных устройств. Но, мне кажется, это во многом профанация. Если человек решил быть жуликом, то у него есть много способов преуспеть и поймать его не так просто, мне кажется. Но был бы рад ошибиться.                                                                                                       

– И мнение о контролях времени в нынешних турнирах и соотношение между классикой, рапидом и блицем.

– Считаю, что контроль будет ускоряться. Мне кажется, что час на партию или 50 мин, плюс 30 или 20 сек. на ход, достаточно. И игра становится интереснее. Шахматы надо делать более модернизированными. С этим контролем можно было бы играть 2 партии в день. Мой прогноз, что к этому и придет. Интереснее для многих, не для всех, но для широкой публики точно, чем контроль, который есть сейчас, когда партия продолжается 4-5, а иногда и 6-7 часов. Есть в этом проблема для восприятия. Хотя, безусловно, нельзя шахматам скатываться в чистое шоу, важно соблюсти некую золотую середину.

– Вот же есть турнир имени Карпова в Пойковском, где играют по круговой системе с обычным контролем.

– Это далеко не единственный такой турнир. Я в нем играл пару раз, такие турниры, безусловно, нужны. Но быстрые шахматы и блиц становятся все более и более актуальными. Во-первых, меньше времени уходит на турнир, динамичнее. Не надо сидеть и часами готовиться к каждой партии. Но иногда надо проводить соревнования с обычным контролем тоже, не надо их вообще отвергать, во всяком случае на данной стадии.

Компьютеры вообще повлияли на шахматы. На мой взгляд, скорее негативно, хотя, безусловно, качество игры совершенствуется, но сам процесс становится более  механическим, математическим, менее творческим.

(Окончание следует)

Опубликовано 02.02.2018  01:33

БЕСЕДА С ИЛЬЕЙ СМИРИНЫМ (1)

Город Витебск известен прежде всего как родина великого художника Марка Шагала. Однако среди уроженцев Витебска немало одаренных людей, проявивших себя в разных областях. Один из них – международный гроссмейстер по шахматам Илья Смирин. Первый успех к нему пришел еще в четвертом классе, когда витебская школьная команда выиграла всесоюзный турнир «Белая ладья» в Паневежисе. Илья – чемпион Беларуси 1987 года и неоднократный чемпион Израиля, а в 2004-м, посетив родной город по приглашению Александра Сарбая, завоевал уникальный титул абсолютного чемпиона Витебской области. Почти повторил успех Михаила Ботвинника в предвоенном СССР :))

Год назад в издательстве «Quality Chess» на английском языке вышла книга Ильи Смирина «Староиндийские сражения». Она приобрела популярность и уже переведена на русский язык; ее выход оказался для нас одним из поводов, чтобы побеседовать с автором. Другим поводом стал 50-летний юбилей И. С. (12 января 2018 года). Накануне Илья согласился ответить на наши вопросы. Беседа состоялась в его уютной квартире в красивом городке Кфар-Саба, что километрах в 20 от Тель-Авива.

– Илья, откуда пошло увлечение шахматами? Это было семейным хобби? А также немного о своих предках, о «корнях».

Юлий и Майя Смирины

– В шахматы научил играть папа, Юлий Исаакович. Он преподавал в витебском техникуме физику, электротехнику и основы электроники. Мама, Майя Израилевна, работала инженером на ковровом комбинате. Они уехали в Израиль через полгода после меня: я летом 91-го, они в конце 91-го. И живут под Хайфой, в Кирьят-Яме. Папа и привел меня в шахматно-шашечный клуб, мне было тогда семь лет.

Исаак Смирин

– Особенно же я был близок с дедушкой по линии отца. Был очень умный человек, высокой степени порядочности. Он умер в 1981 г.

– Он был религиозным евреем?

– Никто в семье не был религиозен, разве что прадедушка. У меня вообще интересная история семьи. У моего дедушки было восемь братьев. Из них шестеро уехали в Палестину в 1920-е годы. Дедушка был из тех, кто остался, он был вторым по старшинству. Его звали Исаак.

Моисей Смирин

– А его старший брат Моисей Смирин стал известным историком, лауреатом Сталинской премии, членом-корреспондентом Академии наук СССР. Он занимался сравнительно нейтральными темами: историей Германии средних веков, реформацией Томаса Мюнцера. Умер в 1975 году. Я его немного помню, когда маленьким был. Еще один брат со всей семьей погиб в Холокосте, тогда ведь часть Белоруссии относилась к Польше. Что касается тех шестерых, которые уехали в Палестину – когда я приехал в 1991-м в Израиль, еще трое были живы. Один был очень похож на моего дедушку. У меня было такое странное чувство, что я снова встретил своего дедушку. Хотя, я, естественно, никогда в жизни раньше не видел его братьев.

– Они говорили по-русски?

– Да, с акцентом, но всё же прилично. К сожалению, все они уже умерли, последний лет 10 назад в возрасте 95 лет. Один из братьев погиб в войну за Независимость 1948 года. В общем, интересная история. Они все Змирины (זמירין ). Поменяли первую букву «с» на ивритскую «заин», а я решил не менять, оставить всё как есть.

– И правильно, тем более, что тебя все знали как Смирина. В 91-м году  был уже известен.

– В принципе да, узкий круг разночинцев (смеется).

– Учился в минском институте физкультуры. А шахматной специализацией тогда руководил Леонид Бондарь?

Леонид Бондарь и Тамара Головей

– Да, Леонид Алексеевич Бондарь. В тот год, когда я поступал, был прием на шашечную специализацию. Шахматы и шашки чередовались, поскольку Беларусь славилась своими всемирно известными шашистами. В числе шахматистов поступали и я с Гельфандом. Я окончил институт, но это была чистой воды проформа.

– Там некому было особо учить шахматам…

– Это было вообще не образование, это было смешно. Вот один случай. После первого курса я пошел в армию. И после армии, если честно, я не был на занятиях ни разу. Сдавал легко, готовясь перед экзаменом и вообще не посещая лекции. Но был такой предмет – политэкономия. Тут я решил всё же пойти на собеседование перед экзаменом, узнать, о чем, собственно, этот предмет, я не совсем понимал суть дела. (Это и сейчас затруднительно сказать.) Прихожу. Сидят борцы, штангисты, боксеры, вот такой контингент, и преподаватель спрашивает у одного штангиста: «Вот рынок сбыта, производство, может ли корабль быть товаром на рынке?» «Не может», – уверенно отвечает штангист. «А почему?» Ответ меня восхитил: «Корабль же большой, на рынок не поместится» 🙂

Мне понравилось, что преподаватель даже глазом не моргнул. Было видно, что он не впервые слышит такие ответы. «Это не Комаровский рынок, молодой человек, это мировой экономический рынок».

Тогда я понял, что сдам этот предмет. И я легко сдал политэкономию на 4.

– Когда понял, что шахматы могут быть заработком и, шире, делом жизни?

– Я понял, когда мне предложили сделать это интервью за хорошую плату 🙂 (смеемся вместе).

Шахматы – не самая благодарная профессия для заработка. Делом жизни?.. Мне было просто интересно играть, хотя папа хотел, чтобы я поступал в обычный институт, тем более что я закончил специализированный математический класс, и с математикой, физикой, да и гуманитарными предметами у меня всё было хорошо. Но я любил именно шахматы, а тогда престиж шахматистов был достаточно высокий. В середине 1980-х и мастера были в большом почете, а из международных гроссмейстеров в Беларуси был один Купрейчик.

– В Беларуси в течение нескольких лет вообще ведь никто не становился мастером…

– Да, тяжело было стать мастером спорта, а гроссмейстером вообще казалось заоблачной мечтой. Я, правда, еще был кандидатом в мастера, но верил в себя. И решил поступить в институт физкультуры, хоть и понимал, что это несерьезное учебное заведение. Но именно для того я туда и поступал – иметь больше свободного времени для игры, чтобы реализовать свой шахматный потенциал. И в какой-то степени мне это удалось. Потом два года в армии…

– Кстати, про армию. Служил в спортроте?

– В спортроте.

– В Уручье?

– Да. Сейчас это черта города, а тогда это было километрах в четырех от Минска. Там уже провели метро. Я там был в 2017 году, когда проходил чемпионат Европы в Минске. Подъехал, чтоб посмотреть место своей службы. Многое изменилось, но стоит воинская часть. Хотя, наверное, уже нет спортроты, но военная инфраструктура там осталась. (Надеюсь, что не выдаю секреты!)

– Кто из шахматистов еще тогда служил?

Дмитрий и Валерий Атласы. В центре Нелля Гельфанд. Фото Алены Климец.

– Братья Атласы, Дима и Валера. Валера стал гроссмейстером, они живут в Австрии. Ну, и Боря Гельфанд, вместе были в нарядах по кухне.

 

Евгений Агрест                         Таир Куняшев, Виорел Бологан, Илья Смирин и Валерий Мин

– А когда я только начинал службу, был Женя Агрест, который стал гроссмейстером, много лет живет в Швеции. Т.е. был определенный контингент. Вот Валера Мин, в прошлом году виделся с ним в Казахстане. Он сам из Казахстана, известный там тренер. Служил в обычных войсках в Беларуси, и его перевели в спортроту.

В армии было много по-настоящему смешных моментов. Из цензурных эпизодов приведу два навскидку. Как старшина сказал однажды: «Эй вы, трое, оба ко мне!». Также запомнилась его фраза: «После отбоя запрещены магнитофоны, радиоприемники и другие музыкальные инструменты».

– А кто-то помог попасть в спортроту?

Кизилов Николай Степанович, он, кстати, много хорошего сделал для шахматистов в те годы. Многих из них он туда перетаскивал, Андрея Ковалева, например. Андрей Ковалев как раз один из моих друзей с той поры.

Андрей Ковалев

– Я как раз хотел спросить о нем. Так и остался близким другом?

– Да, хотя сейчас видимся значительно реже. Мы вместе занимались шахматами, вместе ездили на турниры, он был моим секундантом и тренером в прежние времена. А когда я был подростком, Андрей был для меня уже взрослый дядя, учил «школе возмужания».

  

Иван Куль и его бронзовая команда BossaNova (Елена Заяц, Наталья Жукова, Ланита Стецко и Ольга Баделько)    Илья и Иван (Тромсе, Норвегия 2014)

– Кто еще из друзей оттуда – Ваня Куль, витебский шахматист, младше меня года на три. Мы встречаемся, когда я приезжаю в Беларусь. А недавно встретились на Крите, где был чемпионат Европы среди клубных команд. Работает программистом, живет в Минске и Витебске. Тем не менее, шахматы по-прежнему любит, создал и спонсировал женскую команду из Беларуси, назвав ее BossaNova и они заняли 3-е место на клубном кубке Европы. Такого ранее не было в истории Беларуси. Часто в последние годы виделся с Володей Полеем. С ним мы еще играли в глубоком детстве в белорусских юношеских соревнованиях.

– Что можешь рассказать о витебских шахматистах, не только гроссмейстерах, кто запомнился с юных лет? 

– Действительно, в Витебске были интересные люди.

Владлен Вакуленко (род. в 1946 – ?)

– Как шахматиста могу выделить Владлена Вакуленко, которого уже давно нет.

Андрей Ковалев, Рая Эдельсон и Григорий Иссерман (15.04.1951 – 08.03.2017)

– С Гришей Иссерманом я ездил на мой первый мастерский турнир в 83-м в Калининград. Его, к сожалению, уже тоже нет с нами (умер в Германии – ред.).

Александр Сарбай 6-й слева. Рядом с ним один из авторов интервью и редактор сайта Арон Шустин. Крайний слева Феликс Флейш, второй справа Владлен Вакуленко. Еще на фото: Валерий Акопов – Мозырь, затем Калинковичи, Леонид Линдоренко – Гомель, в дальнейшем Пинск, судьи, Ефим Шейн – Бобруйск – Иерусалим, Сергей Погар – Бобруйск. Верхний ряд: после Ф. Флейша, Сергей Румянцев – Солигорск, Геннадий Нахаенко – Бобруйск, Владимир Голубев – Могилев, Сергей Березюк – Брест, а затем Фридек-Мистек, Чехия, Владимир Железняков – Гомель, и крайний справа Валерий Булгаков – Гродно. Полуфинал ч-та БССР, Пинск, 6-24 февраля 1980 г.

– Александр Сарбай был моим тренером в детстве. Вспоминается любопытный момент, связанный с ним. Мне было лет 11-12. Он предложил сыграть в игру на 3 рубля. Сказал: «Назови число». Я назвал – допустим, 14. Он и говорит: «15. У меня больше, я выиграл».

А потом я увидел знаменитый фильм «Асса», 1987 года. С Цоем, Говорухиным, Друбич. И там был такой эпизод. Герой Говорухина говорит:

– Давай сыграем в Бангладеш.

– А как играть?

– Назови число.

– Ну, 17.

– 18, я выиграл!

В фильме это была шутка, мне же она обошлась в 3 рубля (смеется)

Психиатр Михаил Кунин, в Израиле с осени 1991

Феликс Флейш еще раньше меня переехал жить в Израиль, а Михаил Кунин несколько позже.

  

Владлен Вакуленко и Феликс Флейш                                        Феликс Флейш

Феликс Флейш приехал в 1990. Работал тренером, преподавателем информатики в школе, сейчас занимается компьютерами и работает в муниципалитете Ришон ле- Циона 

– С обоими иногда встречаюсь во время игр израильской лиги

– Дружишь ли с кем-то из нынешних молодых белорусских гроссмейстеров?

Геннадий Сагальчик, Борис Гельфанд, Елена Герасимович, Юлия Левитан, Елена Заяц, Илья Смирин, верхний ряд справа налево: Эдуард Райский, Евгений Мочалов, Михаил Шерешевский, Альберт Капенгут, Алексей Александров, Валерий Атлас.  Краматорск 1989. Молодежная спартакиада. 

– С молодыми гроссмейстерами у меня сейчас мало общего. Мне кажется, что Алексей Александров самый талантливый из белорусских шахматистов следующего после меня поколения. Вместе еще играли за одну юношескую сборную в 89-м на чемпионате СССР, заняли 3-е место. (как раз пару дней назад Алексей стал чемпионом Беларуси – belisrael.info)

– Что можешь сказать о Купрейчике, Дыдышко, Шерешевском, само собой, о Капенгуте?

– Виктор Купрейчик, конечно, был знаковой фигурой, играл очень интересно, да и по результатам явно выделялся. Яркий человек, жалко, что он недавно умер.

– Вячеслав Дыдышко был одним из сильнейших мастеров Союза. Обыгрывал и Льва Псахиса, и Андрея Соколова, когда они были на пике. Рекордсмен по количеству побед в чемпионатах Беларуси.

– Михаил Шерешевский снова вернулся к шахматам, работает в академии шахмат Крамника в Сочи.

    Альберт Капенгут c юными Борисом и Ильей                                  Капенгут,  Гомель, 1968

– Альберт Капенгут был известным теоретиком и сильным шахматистом, играл в чемпионатах СССР, тренер мой и Бориса Гельфанда. Первым моим персональным тренером был как раз Капенгут. Потому что в Витебске у меня личного тренера не было. Я читал много книг, вот это были мои главные учителя.

Андрей Ковалев, Лев Пак, Александр Сарбай

– Но Пака Льва Рувимовича, который, к сожалению, скоропостижно умер полтора года назад, можно выделить, потому что он воспитал четырех гроссмейстеров: меня, Женю Агреста, Андрея Ковалева, Раю Эйдельсон. Для Витебска очень серьезная цифра. Хотя он не был особо сильным шахматистом, но, видимо, была у него педагогическая нотка, педагогическая изюминка. Он ездил со мной на турниры, опекал по-настоящему, искренне был привязан, и я его тоже очень любил. И для меня его смерть большая потеря. В последние годы он жил в Германии. Два года назад мы виделись в Израиле.

– А был ли знаком с доктором Николаем Мисюком, многолетним председателем шахматной федерации БССР?

– Общался немножко, запомнил таким немного смешным профессором, потом сменился председатель федерации, и я его больше не видел. Был высокий человек с копной седых волос.

– Благодаря профессору Мисюку, его возможности напрямую обращаться к Машерову, и был построен Дворец шахмат…

– Да, я тоже об этом слышал, строительство завершилось в 1985-м.

– Учился с Андреем Филатовым, известным шахматным меценатом, в последние годы – президентом Российской шахматной федерации, верно?

– Да, познакомился с ним уже после армии.

– Он был кандидатом в мастера?

– Точно, кандидатом, способным шахматистом.

– В то время не проявлял еще интерес к бизнесу?

– Тогда нет. Когда мы с ним дружили в институте, никаким бизнесом он не занимался, только незадолго до моего отъезда начал двигаться в этом направлении. Скоро, кстати, выборы в Российскую Шахматную Федерацию. Надеюсь, что он будет переизбран – Андрей сделал много хорошего на благо российских шахмат.

Леонид Бондарь, Борис Гельфанд, Илья Смирин и Андрей Филатов

– И благодаря ему в мае 2012 года в Москве состоялся матч на первенство мира между Анандом и Гельфандом…

– Я выступал там в роли комментатора, как и в других турнирах, к которым Андрей «руку приложил». Именно он подтолкнул меня попробовать себя и в этом жанре.

– Кто из белорусских шахматистов всех времен был «самым-самым»?

Борис Гельфанд

– Борис Гельфанд, конечно!

– Был еще Исаак Болеславский…

Исаак Болеславский, 1960

– Он играл с Давидом Бронштейном финальный матч претендентов в 50-м для определения соперника чемпиона мира Ботвинника, и при счете 6:6 проиграл в дополнительной партии. Да, действительно, Исаак Ефремович был выдающимся шахматистом, тренером и теоретиком, но он родился не в Беларуси, а в Украине, и переехал в Минск из России уже знаменитым гроссмейстером.

Поэтому я ставлю на первое место Бориса Гельфанда – он играл матч за звание чемпиона мира и был на волоске от победы. К тому же много лет он входит в мировую шахматную элиту. Я бы также отметил Виктора Купрейчика, были еще Алексей Сокольский, Гавриил Вересов.

 – Илья, это твоя книга «Староиндийские сражения» на столе?

– Да. Книга вышла на двух языках. Я ее писал на английском. Это было довольно непросто. Я владею английским хорошо, но не скажу, чтобы свободно.

– Когда начал писать?

– Я долго ее писал, года два, были большие перерывы. Это книга о староиндийской защите, моем любимом дебюте за черных на протяжении всей карьеры. Книга, кажется, удалась – по крайней мере, отзывы о ней были очень хорошие. В «New In Chess», шахматном журнале, который выходит 6 или 7 раз в год, есть постоянная рубрика, они следят за шахматной литературой, которая выходит. И мою книжку они оценили как «любимая книжка». Есть такой английский гроссмейстер Мэттью Садлер, он сказал, что это любимая его книжка 2016 года. Ну и я считаю, что книга удачная, без ложной скромности.

– Как возникла идея написать книгу? Понятно, что давно играл этот дебют, но играют многие, а пишут – нет.

 В Чикаго с Борисом Аврухом и его дочкой Софией. Апрель 2017

– Мне всегда хотелось написать книгу. А тут мой товарищ Боря Аврух, который уже несколько лет живет в Америке, а до этого в Израиле, и мы вместе много лет играли за сборную и за один клуб, выпустил свою книгу в издательстве «Quality chess».

Якоб Агард  (Jacob Aagaard) – представитель этого издательства. И вот Боря и Якоб предложили мне тоже попробовать. Я не торопился ее писать. Обычно книгу пишут полгода, я же не спешил, делал большие паузы. Во-первых, я играл в турнирах и во-вторых, я всё же писал ее по-английски.

– Кого из шахматистов (прошлого и современников) мог бы перечислить как знатоков этого дебюта за белых и за чёрных?

– Многие чемпионы мира играли староиндийскую: Таль, Фишер, Каспаров. В репертуаре двух последних староиндийская занимала одно из главных мест. Из тех, кто не стал чемпионами мира, можно выделить выдающихся гроссмейстеров: Геллера, Бронштейна, Штейна…

– Болеславского?

– Да, забыл его назвать. Вот Геллер, Бронштейн, Болеславский – те трое, которые стояли у истоков староиндийской еще в 1940-х, и играли ее здорово. Из белорусских – Купрейчик, ярко разыгрывавший этот дебют, ну и Гельфанд, новый классик, можно сказать.

Кстати, мой друг Андрей Ковалев тоже любит староиндийскую. Сейчас он реже играет в шахматы, но это по-прежнему его основной дебют.

– В книге отдается предпочтение компьютерным анализам или же логическим обьяснениям структур, типичных манёвров?

– На компьютере я проверял тактические моменты, варианты. Я старался не делать особый упор на теорию, не обходил ее, конечно, полностью стороной, но в целом обозначал пунктиром. Старался делать упор на идее и на эстетике, на красоте возникающих позиций, которые удавалось получить. Я брал свои партии, но не только. В основе книги – 49 моих прокомментированных партий, а внутри этих партий – еще почти 100 моих, записанных просто нотацией или с совсем короткими примечаниями, а также партии других шахматистов. Вот несколько дней назад мне написала из Америки мама одной шахматистки, что партия ее дочки Наринэ Каракашан попала в книгу. А дочка ее играла в полуфинале чемпионата СССР 89-го, но в финале выступать не стала, а вышла замуж. Но ее мама была очень рада, что интересный фрагмент из партии дочки оказался в книге.

(продолжение следует)

Опубликовано 30.01.2018  04:17

Б. Гольдин. ОТЧИЙ ДОМ НА САПЕРНОЙ (2)

Окончание. Начало

БОРИС ГОЛЬДИН, член международной ассоциации журналистов

«ДОМАШНЯЯ ПРАВДА»

Был воскресный день и никто из нас никуда не торопился. До завтрака Машенька сообщила новость:

– Сегодня 1 мая и в этот праздничный день начинаем выпускать нашу домашнюю газету. Вы можете писать то,что хотите и про кого хотите.

Мое предложение выпускать домашнюю газету сестры одобрили. Идея эта не была случайной. Я только-только познакомился с  журналистикой, с работой в газете… Сестренки мною гордились: брат уже ого го! Договорились писать и о хорошем, и о плохом. Другими словами, хвалить и критиковать.

Немного истории. Тренер нашей волейбольной команды Юрий Алексеевич Никитин, журналист, работал и в спортивной газете. Я поражался, как он мог  совмещать журналистскую дeятельность с работой тренера, да еще выступать за сборные команды Ташкента и Узбекистана.

Однажды прошла встреча  с командой шахтеров Ангрена. После игры Юрий Алексеевич сказал:

–  Попробуй написать об этом.

Я очень удивился:

– Газета эта для…

–  Не волнуйся. Я уверен, что у тебя получится.

– Так я в жизни и двух слов еще не написал…

– Все когда-то начинают. Приноси прямо в редакцию.

За столом провел, наверное, целый день. И написал целых десять страниц.

Показал маме. По профессии она была бухгалтером. Но могла дать фору любому специалисту по русскому языку. Нашла орфографические ошибки, поправила стиль. С тех пор мама и была моим первым корректором и редактором. Была…

– Будь внимательней, – говорила она. – Помни, что для ученика десятого класса, любая ошибка – большoй минус.

Юрий Алексеевич представил меня коллегам-журналистам:

– Лучший игрок команды. Делает первый шаг в нашем деле…

Прочитал мое творение.

– Молодец, а ты еще волновался. Завтра эту информацию читай в номере.

Всю ночь я не мог заснуть. Рано утром у газетного киоска был первым. Купил пять номеров. Но еле-еле нашел свою публикацию. Там, в разделе “Коротко”, были напечатаны…только пара строк и моя фамилия большим черным шрифтом. Но и это было для меня настоящим праздником!

Завтрак завершили и мама сказала:

– Выпускать дома газету? Первый раз слышу такое. Что хотите, то делайте. Только у меня и так забот хватает. До зарплаты еще столько дней, а денег у нас, как кот наплакал. В эти игры я не играю и меня не критиковать.

– И меня, – добавил папа.

Поскольку идея была моей, то и ежу понятно, что и меня нельзя было ругать. Покажите мне человека, который бы любил критику?

Маша была за главного редактора, так что критика ее не касалась..

Скоро вышел первый номер домашней газеты. Пока без заголовка. Все обдумывали, как лучше назвать. Но он и так всем понравился. Тут были и цветочки, и кошечки. Рисовать все были мастера. Написали о маминых трудностях и о походе в сильный дождь в магазин. И критика была. Кого конкретно? Как вы думаете? Конечно, в адрес Галочки. Она часто смотрелась в зеркало. Маша написала, что смотреться можно, но не так часто. Гала была обижена и сказала:

– В эти игры и я с вами не играю.

Но потом обида прошла. Сестры были смелыми девочками. Я видел, что они что-то задумали и каждый день загадочно перешёптывались и таинственно смотрели в мою сторону…

Во втором номере, который вышел с названием “Домашняя  правда”, в полном объеме критика была уже в мой адрес.

Мой друг Юра Когтев писал стихи. Как-то познакомил меня с симпатичной девушкой. Сейчас не помню, как ее звали. И добавил, что она легко пишет стихи.

Мы встретились. Чудесный вечер. Лунный серп в ночном небе, сплошь усыпанном звездами: яркими и едва заметными, белыми и голубыми, красноватыми и зелеными. Звучат лирические стихи.

Они студентами были.
Они друг друга любили.
Комната в восемь метров – чем не семейный дом?!
Готовясь порой к зачетам,
Над книгою или блокнотом
Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем.
Э. Асадов

Вдруг юная поэтесса мне говорит:

– Я люблю … Юру.

Сначала я растерялся. Потом встал и спокойно сказал:

– Я рад за друга.

Утром она нашла нашу квартиру и все рассказала маме:

– Я пошутила. Мне нравится ваш сын.

Мама вежливо ответила:

– Извините. Вы обратились не по адресу.

Пришел тогда с этого свидания поздно и нечаянно всех разбудил. На критику не обиделся. Было за что. Девочки думали, что буду выражать свое негодование. Но ошиблись. Подошел к каждой и поцеловал в щечку.

Родителям были по душе наши выпуски..Часто они подсказывали интересные темы.

Первая проба пера у девочек не прошла бесследно. Когда подросла Машкенька и не стало мамы, она заняла мамино место главного корректора. Как “санитарный врач” ни одну “инфекцию” не пропустит в мои публикации. У кого еще есть такой персональный корректор?

Как-то я с Галой были на улице Навои. Мне надо было пойти в редакцию спортивного издания. По соседству находился   «штаб» газеты «Пионер Востока».

– Гала, давай зайдем в пионерскую газету, – предложил сестре.

–  Я не против.

– У тебя есть желание попробовать себя в качестве нашего автора? – спросила заведующая отделом Тамара Исмаиловна Бахрами. – Вот, Боря был активным нашим автором. Попробуй, напиши нам о том, что тебя волнует, что тебе интересно или о книгах.Читать ты любишь? Не сомневаюсь.

Тамара Исмаиловна была опытной журналисткой. Любила помогать начинающим. В свое время много работала со мной. Учила писать кратко и емко. Через много лет я её встретил на факультете журналистики университета.

Уже не помню, о чем была первая заметка моей сестры, но все её дружно поздравляли. По этому поводу купили её любимые конфеты. Потом были еще публикации и еще. Дома уже стали подумывать, может быть ей по душе будет факультет журналистики.

Однажды у Галы было хорошие настроение и она сказала:

– Скажу  правду. Мне лучше лишний раз пол вымыть, чем писать заметку. Писала для того,что бы вам приятное что-то сделать. Мне больше нравится логопедия.

ФИЗКУЛЬТ –УРА!

Я никогда не забуду один из моих дней рождения. Это было восемнадцатилетие. Наша комната имела всего 16 квадратных метров. Не разгуляешься. Родители сказали, что могу позвать кого хочу. Но где их посадить? Я пригласил только моего наставника – корреспондента газеты «Советский  спорт» по Средней Азии Константина Васильевича Дмитриева. Под его началом у меня уже вышло несколько публикаций. Он пришел со своей женой Тамарой Аванесиянц, актрисой драматического театра. Папа поднял первый тост. Мама приготовила вкусную фаршированную рыбу. Посередине  комнаты поставили стол, к нему пододвинули кровати. На эти неудобства никто не обращал внимания. Теплые слова сказали мама и мои сестренки.

– Я понимаю, – сказал Константин Васильевич. –  На руках аттестат зрелости и надо сделать свой выбор. Ты любишь  журналистику. И у тебя хорошее начало: за плечами школа молодого журналиста, практика в спортивной и молодежной газетах. Но и в спорте есть успехи. Член сборной города по волейболу. Имеешь перый разряд. Что подскажет тебе сердце, то и выбирай.

Быть в гуще жизненных событий,
Не пропустить больших открытий
И мастерски владеть пером,
А также русским языком,
Быть только честным и правдивым,
В своих оценках справедливым,
Универсал-специалистом —
Тогда зовись ты журналистом!

O. Повещенко

Я с малых лет  полюбил и физическую культуру. Попробовал себя во многих спортивных секциях, но по- настоящему увлек волейбол. Вот я и выбрал факультет физического воспитания Ташкентского педагогического института.

Я лишь учитель, сколько прений

По поводу простого званья

Я вовсе не спортивный гений

Плодящий звёздное сиянье.

Мой труд, он местного масштаба

Сырьё – прекрасный Детский пол

По детски трудный, детски слабый

Учу играть их в волейбол.

В. Сидоров

Любовь к спорту старался передать моим замечательным сестрам. По утрам стали делать  зарядку.

По порядку
Стройся в ряд!
На зарядку
Все подряд!

Агния Барто

Когда бывал на практике в пионерских лагерях в Чимганских горах, всегда  брал с собой Машеньку и Галочку. За лето они набирали много сил, энергии. Они запомнили один смешной  случай. Пионерский лагерь завода текстильного машиностроения. Раннее утро. Я – физрук, провожу общелагерную  утреннюю зарядку. Смотрю две девочки стоят и смотрят, как другие ребята «потеют».

–  Маша и Гала, здесь вам не курорт. Зарядка для всех, – говорю в микрофон.

Потом все дружно хохотали.

Гала росла болезненным ребенком. Посоветовался я со своим тренером по волейболу.

– Что делать?

– Начнет заниматься спортом – все пройдет, – сказал он.

Гала с папой часто приходили в спортивный зал Клуба текстильщиков «болеть» за меня,
когда проходили соревнования по волейболу. Это было моей мощной поддержкой. Я играл, если можно так сказать, с подъемом, часто поглядывая на трибуны, где удобно устроились мои болельщики. Сестренке волейбол очень понравился.

Да, чуть не забыл. На участке, где мы жили, была отличная волейбольная площадка. Поскольку я любил эту игру, часто вечерами проводил там свое свободное время. Игроки были разные. В основном это были молодые строители. Кто-то успел побывать в армии, кто-то только готовился. Сестры часто приходили «переживать» за меня.

– Почему тебе не попробовать, – предложил  младшей сестре.

– Попробую.

– Ты рослая. Будешь играть в нападении  –  в нашей команде это слабое место, – сказал  тренер по волейболу Валерий Кузьмин. – Уверен, что будет все нормально. Да и хворь твоя пройдет.

Так и было. Прошли годы, набралась опыта. Играла за сборную волейбольную команду Ташкентского педагогического института, за которую и я в студенческие годы выступал.

Однажды в Ташкентской школе № 160 проходило какое-то важное событие. Собрались учителя, родители и ученики.

– Сейчас перед вами выступит с показательными упражнениями наша ученица Маша Гольдина. Она  отлично учится и тренируется в секции художественной гимнастики, – сказала директор школы.

Это было не совсем обычно, чтобы перед родителями выступали ученики. Но посмотреть на гимнастку с яркими лентами, да еще упражнения под джазовую музыку, было всем интересно. Конечно, сестра постаралась на славу. Мама и папа смотрели и наслаждались ее выступлением.

В  художестввенную гимнастику Машенька попала совсем случайно. Как-то я для «Физкультурника Узбекистана» брал интервью у Лилии Юрьевны Петровой. Окончив Ленинградский институт физкультуры по специальности «художественная гимнастика», она приехала в Ташкент. Но здесь об этом виде спорта знали только понаслышке. В школе № 42 она открыла первую секцию художественной гимнастики. В конце нашей беседы спросил: «Могла бы моя сестра стать вашей ученицей ?». Она улыбнулась и сказала: «Пусть приходит».

Машеньку увлекла художественная гимнастика. На тренировках она познакомилась с девочкой Ириной Винер, которая стала чемпионкой Узбекистана и Советского Союза. У сестры результаты были скромными. Главным было то, как говорил Жан Жак Руссо: «В здоровом теле –  здоровый дух».  Она стала стройной, подтянутой, энергичной. Годы ее не изменили.

Родителям нравилось, что девочки увлечены физкультурой и спортом. Помогали и поддерживали. Тренировки  проходили в разных  концах города. Но они находили время возить наших спортсменок на занятия.

Никому же при рождении не говорят: “Ты будешь педагогом, а твое призвание – актриса.” Каждому что-то дано, но это что-то надо найти и воспитать в себе. Мама любила шутить: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Если же без шуток, то родители хорошо понимали, что чем ярче и разнообразнее наша жизнь и жизнь каждого из нас, тем больше вероятности, что мы состоимся как личности, найдем свое призвание.

Пролетели годы. Отцу, как ветерану Великой Отечественной  войны, торжественно вручили ключи от отличной  трехкомнатной квартиры на Волгоградской улице, что в Чиланзарском районе. Казалось, что это замечательно. Но мы с какой-то грустью покидали наш отчий дом на участке на Саперной улице.

К большому сожалению, уже много лет нет с нами чуткой мамы – Полины Моисеевны Рыбак, заботливого отца – Якова Григорьевича Гольдина. Но их любовь и заботу мы всегда помним.

Вспоминаю детство безмятежное
И глаза небесной чистоты,
Руки моей мамы нежные,
Голос папы и его черты.
Столько для меня вы в жизни сделали,
Чтоб смогла я человеком стать.
Наши чувства временем проверены,
И хочу за все «спасибо» вам сказать.

А. Мосунова

Прошли десятилетия, как  мы попрощались с отчим домом, где выпускали “Домашнюю газету”, пробовали себя в  спорте, делали первые шаги в журналистике, полюбили книги, учились танцевать, откуда меня призвали в армию …

Вспоминаю слова из песни Александра Галича:

Ты не часто мне снишься, мой Отчий Дом,

Золотой мой, недолгий век.

Но все то, что случится со мной потом, –

Все отсюда берет разбег!

Ныне мне и сестрам далеко за пятьдесят. У всех хорошие семья, все мы окружены заботой своих детей и сами заботимся о внуках. Мы и сейчас в отличной форме. Живу  в Калифорнии, буквально в двух шагах от Маши и в двадцати часах лету от Галы .

Вы спросите: «Как сложилась в дальнейшем наша жизнь?»

Автор  этих строк на Храмовой горе

–  Я окончил педагогический институт и факультет журналистики университета, стал  кандидатом исторических наук, доцентом Ташкентского института инженеров железнодорожного транспорта. Был членом Союза  журналистов СССР, работал в редакциях газет «Физкультурник Узбекистана», «Фрунзевец» (Туркестанского военного округа) и общественно-политического журнала «Партия турмуши» – «Партийная жизнь». Принят в члены международной ассоциации журналистов.

Сестра Марина Шейнман с мужем Евгением Шейнманом, дочерьми Яной и Юлей  Шейнман в театре (Сан Хосе, Калифорния)

Младшая сестра Галина Филярская с мужем Мишей Филярским (Хайфа)

–  С детства мне нравились, – рассказала Маша , – русский и французский языки, русская и французская литература. Больше всего увлек меня язык Оноре де Бальзака, Жан-Жака Руссо, Виктора Гюго и Александра Дюма. Поступила в Ташкентский  институт иностранных языков. Родители были счастливы. Прошли годы и там же стала преподавать французский язык. С юных лет полюбила художественную гимнастику, настольный теннис, плавание. Но почему-то шахматы больше. Даже участвовала в межвузовских соревнованиях. Увлек и компьютер. От него трудно отойти. Как и мама, люблю стоять у плиты и что-то вкусное готовить. Как и папа, стараюсь поддерживать все начинания своих удивительных внуков.

–  Волейбол был моим спутником долгое время. Защищала честь института, – поведала Гала. – Любовь к физической культуре осталась навсегда. Регулярно хожу в спортзал и вытягиваю туда мужа. Нравится путешествовать по миру. Однажды в Италии встретилась с братом и его женой. Прогулки вдоль моря мне по душе. Окончила факультет логопедии педагогического института. Мой выбор профессии родители одобрили. Опыт в ташкентских школах № 110 и 168 помог   стать отличным специалистом. В Израиле много лет проработала в этом направлении. Люблю красиво накрыть стол, готовить по  новым рецептам. Особая моя любовь – это чудесные внуки.

Опубликовано 05.01.2018  00:43

Юдит Аграчева. Волшебная мелодия

Если ангел, не ведающий ни боли, ни страха, ни восторга, запоет вместе с Рут Левин, он через минуту-другую, смутившись, отступит в глубь сцены и, посрамленный, исчезнет. Исчезнет совсем, ибо ему откроются боль, страх и восторг, с которыми ангел не справится.

Когда поет Рут, закрывая глаза или устремляя взор в никому, кроме нее, не видимое пространство, мерно раскачиваясь, словно тело ее – не тело, а легкий, тоненький проводок, соединяющий, трепеща и светясь, сушу и воду, небо и землю, жизнь и смерть – цепенеет и смирно укладывается у ног ветер, в полуобмороке утихает и обвисает листва, обрывая бег, обмирают ошалевшие облака.

– Еще? – осторожно спрашивает певица.

А ответить нельзя, и невозможно даже кивнуть, потому что воспаленное сердце пульсирует в горле.

Рут Левин

Моти Шмит, скрипач, дирижер, композитор, преподаватель музыкальной академии Рубина, близкий друг Рут Левин, уверяет, что она поет голосом исчезнувшей Атлантиды, голосом пепла, голосом памяти об уничтоженном европейском еврействе.

Рут Левин поет на идише. Еще – на иврите, французском, английском, русском. У тех, кто слышит Рут, смешиваются, возвращаясь к первоисточнику, языки, теряется ощущение времени, связь с реальностью. И никто, подсказывает душа, не держит нас здесь, на земле, и ничто не мешает подняться вслед за голосом Рут, и никого не жаль, и ничего не страшно. Лишь бы не потерять этот голос, лишь бы он не растаял, лишь бы дослушать. И тогда умереть, или вечно жить, или невечно, или – все одно, только бы пела Рут.

Лейбу Левин

Ни одна фотография Рут ни в малейшей степени не отражает игры красок, штрихов, теней постоянно меняющегося лица. То девическая стеснительность, то колдовское всеведенье, – она неузнаваема, неуловима, красива всегда неземной, то Богом, то дьяволом дарованной красотой.

Слово «папа» в рассказе Рут встречается чаще всех прочих слов. И в местоимении «я» тоже слышится «папа», и в имени сына, и в молчании, и в неожиданно детском безудержном всплеске смеха, и в дрожи тоненьких пальцев, и в быстро сбегающих вниз, по щекам, слезах, поспешно прячущихся под безупречно вычерченными скулами.

– Душа Лейбу Левина, – шепчет Моти, – переселилась в Рут.

Я смотрю на него вопросительно, но его не смущает мой взгляд. Он кивает, подтверждая им сказанное, и растерянно пожимает плечами, сообщая тем самым, что он лишь подчеркивает очевидно свершившийся факт, не смея его комментировать…

В феврале 1983 года Лейбу Левин ушел в мир иной. В тот же миг или несколько позже – через мгновение, растянувшееся на траур и скорбь, – нашему миру явилась певица Рут Левин, равных которой нет.

– Я думаю, папа хотел, чтобы я стала его продолжением, – говорит Рут, – чтобы я пела так, как пел он…

«Мой отец был художником слова, – писала Рут. – Чтец и певец на идише, композитор, он пользовался в тридцатых годах огромной популярностью в еврейских литературных кругах Румынии, в многочисленных городах и местечках, где выступал с гастролями, читая гениальные басни Штейнберга, прозу Переца, Надира, Шолом-Алейхема, стихи Хальперна, Магнера, Левика, Луцкого. Иногда стихи сами ложились на музыку, и он исполнял их как песни. До сих пор я встречаю в Израиле стариков, у которых светлеют глаза, едва я упоминаю папино имя. «А, Лейбу Левин? Это было да-а…»»

В 40-м Лейбу Левин оказался в СССР. В 41-м ушел на фронт. В 42-м, отозванный с фронта в числе бывших румынских граждан, оказался в трудармии на Урале. И в том же году – в ГУЛАГе, где по обвинению в шпионаже провел четырнадцать лет. Все родные Лейбу Левина погибли в Транснистрии.

Лейбу Левин

– Моего дедушку с маминой стороны расстреляли в 37-м, он был, кажется, меньшевиком, – вспоминает Рут. – А бабушка, жена врага народа, врач, оказалась, естественно, в лагере. Проходя мимо штабелей трупов, она обратила внимание на еле заметное шевеление. Кто-то еще дышал. Она вытащила несчастного, выходила и, освобождаясь в 44-м, оставила ему среди прочих своих вещей фотографию дочери. Спасенным был мой будущий папа. Приехав в Москву в 56-м, он женился на маме, дочери своей спасительницы. Подробности этой истории мне рассказала Нехама Лифшицайте, с которой я занимаюсь сейчас интерпретацией еврейской песни. Папа вместе с Нехамой выступал какое-то время. И она не догадывалась, что он был композитором. Папа не знал нотной грамоты. Он самозабвенно любил стихи, они у него обрамлялись мелодией и так обретали цельность… В лагере папа повторял свой репертуар, и потому только не умер. Дома он записывал свои песни на магнитофон, – аккомпанемент он выводил голосом…

Лейбу Левин вынужден был уйти со сцены вследствие лагерной травмы. Он поседел, потеряв возможность даже редких контактов со зрителями. Но дома песни звучали всегда. И всегда висел на стене групповой снимок расстрелянных еврейских деятелей культуры. И всегда, в каждом слове и каждом вздохе, звенела цифра шесть миллионов.

В 72-м Лейбу с семьей приехал в Израиль, полагая, что здесь зазвучит с новой силой, во всей красоте язык уничтоженной в СССР еврейской культуры. Но здесь идиш был не в чести, здесь презирали галут, стеснялись своих ашкеназских корней. За десять лет жизни в Израиле Лейбу Левин выступил всего десять раз.

Дочь Лейбу Левина

– Я не мыслила себя певицей, – говорит Рут. – Я всю жизнь рисовала и надеялась оформлять папины книги. В московском детстве я жила как бы в двух мирах: школа, подружки, пионерские сборы – все это казалось важным и интересным, но в то же время перед глазами был папа, который всегда сочинял стихи, всегда пел. Папины песни – они были живыми существами, населявшими дом, мир, вселенную. Я их знала в лицо, отличала их, каждую, по цвету, по мимике. Я чувствовала, что одна из них мне сейчас подмигнет, вторая – пустится в пляс, третья – заплачет, застонет. Я видела, как они затихали и теснились в момент появления новой песни.

Папа писал и мне лично стихи, смешные, веселые, на литературном, несколько вычурном, высоком русском, а я ему отвечала, тоже стихами, которые лились легко, поскольку были естественной формой общения с папой.

Возвращаясь из пионерского лагеря, я привозила новые песни. Папа слушал меня серьезно, хмурился, если его раздражала манера пения, принимался петь сам. Он не объяснял и не мог объяснить, как надо петь. Он показывал.

В Израиле я закончила семинар для преподавателей живописи и поняла, что по специальности работать не буду. Тут подвернулась любовь, а объект любви учился в Иерусалиме лингвистике. Я немедленно поступила в тот же университет и с отличием закончила французское отделение. Папа умер во время моих экзаменов.

Когда я осознала, что папы нет, я обнаружила себя в невесомости… Я оторвалась от земли и словно повисла, не чувствуя тела, не чувствуя ничего. Вокруг был густой туман, застилающий зрение, заглушающий слух. Не касаясь ногами земли, я пребывала в безвольном, безжизненном состоянии, не опускаясь, не поднимаясь, не ощущая себя, не понимая, что происходит.

Я запела, не осознавая процесса, не формулируя никакой цели. Просто пришла к учительнице вокала Зимре Орнат, исполнила несколько папиных песен. Она стала со мной заниматься, и через год мы с ней отправились с программой, посвященной творчеству Лейбу Левина, по Израилю.

Один из наших концертов проводил режиссер, актер, хореограф Биньямин Цемах, брат основателя «Габимы» Нахума Цемаха. После концерта он пригласил меня на курс идишской драмы, который он вел в Бар-Иланском университете.

Я отказалась. Через неделю что-то толкнуло меня, я пришла в Бар-Илан. Никого не нашла и ушла. Но меня охватило волнение, поначалу неясное, потом прояснившее картины детства, когда папа ставил спектакли с моим участием в драмкружке нашей немецкой спецшколы. Я вспомнила, как легко мне было на сцене, как просто – легче и проще, чем в жизни. Меня вновь подняло неведомой силой, привело в Бар-Илан, я нашла Биньямина Цемаха. Следующая картина, освещенная памятью, – роль Миреле в спектакле по пьесе Ицхака Мангера «Хоцмах-шпиль». Я играла девочку, которая ищет волшебную мелодию, завещанную ей отцом. Она находит ее, и эта мелодия ее спасает.

Я физически чувствовала, как рассеивается туман, как ко мне возвращается зрение, слух. И вот я уже стою на своих ногах, и я чувствую, что стою…

«Чем был для меня Мангер? – писала Рут. – Он был воплощением всего того, чем папа жил и дышал. Он связан для меня с папиными песнями, которые я исполняла на концертах. И всегда у меня было ощущение, что я дотрагиваюсь до чего-то особого, очень живого, горько-сладкого, как сам идиш, и пронизанного сиянием звезд, вишневым цветом и дорожной пылью. Самые простые слова расцветают у него под пером, и ты то смеешься, то плачешь и не можешь оторваться от этого чистого источника поэзии, завороженной полетом золотой павы – символа мечты о любви и красоте».

Прошли годы. Оставив театр, Рут посвятила себя только пению. В 90-м году она дала несколько гастрольных концертов в Москве и Черновцах – на той же сцене, где выступал когда-то Лейбу Левин.

– Что-то случилось во время этих концертов, – вспоминает Рут. – Я пела для тех, кто любил и помнил отца. Я чувствовала себя то продолжением папы, то им самим, то вдруг понимала, что я – уже не он, но что – я, понять еще не могла…

Рут Левин

– С тех пор я прорываю себе какой-то свой путь, – говорит Рут, – пою уже не только папины песни и не только на идише.

– Почему «прорываю»? Не случайно ли это слово?

– Нет, путь очень труден. Долгое время меня воспринимали исключительно как трагическую певицу. Я выступала только в дни траура и памяти о погибших. Это было непосильное бремя, но я не имела права избавиться от него. Лишь после встречи с концертмейстером Региной Дрикер произошел какой-то прорыв. Я вышла на другой уровень. Выступала в Америке, где записала диск, в Германии, Франции.

– Что дала эта встреча?

– Регина оказалась соратником, единомышленником. Я перестала чувствовать себя совершенно одной во власти безумия. Мамы больше нет. Моя сестра по маме и брат по отцу далеки от моих безумных идей…

– Почему же безумных, Рут?

– Потому, что я продлеваю жизнь после смерти! Я не хочу сейчас, вот так, к слову, говорить о реинкарнации, но я уверена: пока я пою – живет папа и не исчезает то, что создано им…

– Она разговаривает с отцом, – не выдержав чуть затянувшейся паузы, Моти вступил в беседу и выплеснул то, что представлялось ему крайне важным. – Признай, Рут поет совершенным, а значит, вложенным в нее Богом голосом. Не требуя никакого специального оформления, этот голос, – ты же почувствовала! – проникает в душу естественно, словно душа всегда искала именно этой формулы, именно этих тонов. Такие вибрации нельзя отработать, их искусственно вызвать нельзя. Все рациональные объяснения разбиваются о ее голос, о дар нездешнего происхождения. Поверь, она получает сигнал и воспроизводит его, без напряжения, без осмысления. Она не может знать, как следует управлять им, потому что здесь, на Земле, никто не может этого знать. Она подходит к портрету отца и получает ответы на все вопросы. А если не получает, то, плача, кричит: «Что ты от меня хочешь? Что я еще должна сделать?»

И снова я бросила на Моти взгляд, полный сомнения: не играет ли он словами, не пережимает ли с благоговейными чувствами, не переходит ли грань, за которой трагедия оборачивается фарсом?

Нет. В глазах Моти стояли слезы, рука, дрогнув, тянулась к платку.

– Это не так, – резко, сухо отчеканила Рут. – Последний раз я разговаривала с отцом десять лет тому назад. Папины интонации, папины песни – все вошло в кровь, но я уже не пытаюсь его заменить собой. Я начала петь от боли, это правда, но теперь я пою потому, что не петь не могу. Мне близка папина интерпретация, но я уже самостоятельна, независима, я уверена в том, что я делаю.

– Как так вышло, что дочь Лейбу Левина обрела уверенность, ощутила себя певицей Рут Левин?

– Не знаю. Но это случилось. У меня нет ответа, – отрезала Рут.

И стала рассказывать о том, как вела дневник, фиксируя не столько события, сколько свои ощущения. Потом пришел драматург, предложил сделать пьесу о Рут, и сделал. Пьеса Рут не понравилась, но привлекла идея. Текст был переписан, и родился музыкальный моноспектакль об идише, о Рут, о папе, о сыне Рут Левочке.

– Дело в том, – объясняла Рут, – что в папиных записях нашлись ноты «Либелиделе» – «Песенки о любви». Видимо, кто-то записал их по его просьбе. Но мне точно известно, что папа не писал музыку просто так, без стихов. Стихи найти не удалось. И вот, спектакль вышел о том, что идиш – это и есть та песенка о любви, слова которой потеряны…

Лева Левин

Рут позвонила на следующее утро после встречи, сообщила, что не рассказала самого важного.

– Биньямин Цемах, завершив уже курс в Бар-Илане, пригласил меня для участия в спектакле «Ойцрес» – «Сокровище», – неслось издалека, выпрямляя и крепко скручивая в проволочный проводок казавшиеся поначалу сумбурными, обрывочными, случайными воспоминания. – В тот период я научилась уже ходить по земле, но эта земля, – и я помнила об этом ежесекундно, – была кладбищем. Привычная к боли, тоске и безнадежной утрате, я, стиснув зубы, словно бродила между могил, уверенная, что это моя судьба – существовать в кошмаре, в пекле, в аду. Но вдруг один из актеров, игравших в том же спектакле, с удивлением меня выслушав, возразил.

Он был молод и он знал идиш с детства, он пел и играл на идише, он читал на идише, преподавал, – и он мог смеяться! Он жил легко, не чувствуя неразрывной, сжимающей сердце связи с погибшим еврейством, с исчезнувшей Атлантидой.

– Идиш – это не смерть, – убедил он меня, – это жизнь!

C cыном Левой

Шок от этих слов вывел меня из многолетнего оцепенения. Я как будто по тоненькой досточке, осторожно, не веря еще в иную форму существования, перебралась из края мертвых в край живых. Обернувшись, я не потеряла из виду мир идиша, – я просто его увидела с другой стороны.

Думаю, тогда я и стала не только дочерью своего отца, но собой, Рут Левин, у которой пять с половиной лет назад родился сын Левочка… У Левочки чистый голос, он прекрасно поет…

(журнал-газета «Мигnews», № 15, август 2000)

Опубликовано 04.01.2018  13:04

Б. Гольдин. ОТЧИЙ ДОМ НА САПЕРНОЙ (1)

БОРИС ГОЛЬДИН,

доцент, кандидат исторических наук, член международной ассоциации журналистов

Родительский дом, это место из Рая.
Где время застыло на стрелках часов.
И мама всем сердцем ошибки прощая,
Подарит тебе теплоту и любовь.
Где в детство свое ты опять окунешься,
Не будешь усталым, спешащим, седым.
Как будто воды из колодца напьешься
И станешь, как в сказке, опять молодым..
Таня Кирпиченко

         Село Константиново. Приехали мы с женой на родину великого поэта. С высокого холма видна извилистая красавица Ока.  За ней покрытые буйными травами луга. На горизонте в синей дымке темнеют знаменитые Мещёрские леса. По другую сторону села лежат бескрайние просторы полей с перелесками и деревушками.

            –  В этих   местах прошло детство Сергея Есенина, – рассказывает наш эксурсовод, – вот, что он сам пишет:

Вот моя деревня;
Вот мой дом родной;
Вот качусь я в санках
По горе крутой;

       Когда я слушал   занимательные  истории о детстве поэта,  мне  на память пришли события, связанные с моим детством, с детством моих сестёр.

    НА БЕРЕГУ ДНЕПРА

    Незадолго до войны мамин старший брат Петр прямо на свадьбе вручил молодоженам ключи от новой квартиры, которую получил как офицер Советской Армии. 

  –  Дорогие Поля и Яша, я еще не нашел, как говорят, свою половинку, – сказал он, – так что, она больше вам пригодится.

Отчий дом, все оттуда стартуем
Может, знаем его не всегда.
Мы его с детской робостью любим
Мысль о нем мы несем сквозь года.
Александр Галич

        В этой квартире на берегу могучего Днепра я родился.  Но недолго длилось наше счастье в отчем доме. В сорок первом году прямо в первые же дни войны фашисткие стервятники не оставили даже камня на камне от нашего квартала .

     Отец ушел на фронт.  Мы – в добрый солнечный Ташкент, который и приютил нас, согрел своим теплом, поделился последней лепешкой и пиалой  зеленого чая.

    Пришла долгожданная победа!  Отец вернулся. Бравый офицер с наградами на кителе. Вскоре в родильном доме № 2, рядом с Красной площадью, родилась умная и красивая сестра Машенька.

    Мы  стали “военными”. За год сменили немало гарнизонов. Жили в узбекском городе Ургенче, в туркменском Чарджоу, в каракалпакской столице Нукусе, и остановились в молодом городе Тахиаташе, что у мыса Тахиаташ на  бурной реке Амударье, где уже началось строительство Главного Туркменского канала.

 Говорят, что Бог любит троицу.  В  тридцати километрах от этого мыса, в старинном каракалпакском городе Ходжейли, где по приданию аксакалов   захоронен Адам – первый человек на земле, родилась еще одна прелестная и милая сестра Галочка.

Везде шум и суета,

Радостно гудит толпа

Человек в семье родился,

В доме нашем поселился.

А.Мосунова

 ОШИБКА ВРАЧА

Отец автора этих строк – Яков Григорьевич Гольдин

Отец – офицер, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих правительственных наград, в армии был, как говорят, на высоте.  Но в один прекрасный  день его начальник полковник Константинов нарушил почти все  инструкции по охране секретного объекта, а всю  вину свалил на капитана Гольдина. Отца уволили из армии. Это событие изменило жизнь отца и, естественно, нашу жизнь. С молодым городом Тахиа-Таш нам пришлось попрощаться.

Столица Узбекистана снова стала домом «родным».  Отец искал любую работу.  И мама с утра до ночи обивала пороги различных учреждений.  Это было послевоенное время и найти работу было далеко не легко. Мне было тогда лет  тринадцать – четырнадцать. Как-то проходя мимо управления военных строителей, которое было расположено на улице Саперной, я обратил внимание на  объявление, которое  одиноко висело на стенде: требуется старший бухгалтер. Тут же подумал, что мама –  большой специалист в этом деле, может быть у меня рука «легкая»?  К счастью, так и случилось.

–  Полина Моисеевна, как говорится, берем с руками и ногами. И еще. Мы вам выделим комнату, правда, небольшую, на участке строителей, он тут рядом, – сказал начальник отдела  кадров.

Прямо, как у известного русского драматурга Александра Островского: « Не было ни гроша, да вдруг алтын».

Вскоре и папа пришел с отличной новостью. Его берут комендантом общежития железнодорожного техникума. Но сказали, что первым делом  – медицинская комисссия.

Назавтра отец пришел домой, лег лицом к стенке, так и неподвижно лежал, думая о чем-то о своем.

– Папочка, где ты был? Ты, наверное, очень устал? – Галочка стала гладить папу.

– Да нет, – ответил он. – Я  был у врачей и очень расстроился. Они обнаружили тяжелое заболевание легких. Завтра должен явиться на повторный осмотр.

–  Яша, какой тебе поставили диагноз? – спросила мама.

–   Туберкулез. Я очень боюсь за вас. У нас же одна только комната…

Хотя мама не была медиком, а только бухгалтером, она задала очень хороший вопрос: «Тебе сделали пробу Манту?  У тебя обнаружили палочку Коха? Был ли рентген?»

–  Только рентген легких.

– На войне ты перенес тяжелое ранение.  Выжил. Сейчас ты в строю, – сказала мама, –  все поддается лечению. Уверена, что все будет хорошо.

– Это правда. Но с таким диагнозом на работу  меня никто не возьмет.

Так, в этих тяжелых переживаниях, прошла ночь и весь последующий день. Когда солнце «село» за  высокие макушки тополей, пришел папа. На лице – неописуемая радость, а в руках  –  что-то завернутое в бумагу. Мы ничего не поняли.

–  Ура! Ура! Произошло простое недоразумение. Рентгенолог не обратил внимание на  верхнюю часть спины, где  был глубокий след от ранения. Сегодня был первый мой рабочий день. Давайте отметим. Вот шоколадные  конфеты.

БАРАК

Всю ночь шел дождь. Он усиливал наш и так крепкий сон. Раннее утро. Мама накинула плащ и тихо за собой закрыла дверь.

– Женя, доброе утро. Снова деньги кончились, вот и пришла, – сказала мама.

– Полина, не волнуйся! Как всегда, когда будут – отдашь.

За прилавком продуктового магазина стояла настоящая добрая фея. Время было трудное, послевоенное. Но все, что тебе надо для жизни, можно было тут купить. Даже, если у тебя нет денег. Женя, так звали продавщицу продуктового магазина, была очень приветливой и отзывчивой. Она хорошо знала всех своих покупателей. У нее была старенькая, потрепанная тетрадь, куда она заносила имена всех своих «должников». Проценты? Какие здесь проценты? Если пришел без денег, не беда, можешь занести их в получку. Но было у нее одно условие: можешь брать что хочешь, за исключением …алкоголя.

Мама положила в авоську буханку хлеба, пачку масла, коробку  яиц, словом, все, что  было нужно. Расписалась в тетрадке.

И поспешила домой. Надо было  что-то приготовить на целый день и не опоздать на работу. Но для этого ей надо было растопить  дровами печку, которая находилась в нашей же маленькой комнате. Это было далеко не легкое дело.

Вы   смотрели художественный фильм «Барак», режиссера-постановщика Валерия Огородникова, который получил  Государственную премию СССР?  Он показал, как люди абсолютно разные по характеру и  по судьбам живут в бараке.  Заселялись на время, а получалось – навсегда.

Так вот, наша семья была очень рада тому, что хоть в таком бараке у нас появилось  свое жилье. Правда, все удобства  – во дворе и  никакого покоя. Все живут, как одна семья, вместе переживая и радости, и печали. Русские, евреи, татары, украинцы –  все под одной крышей..

 Мама, автор этих строк и сестра Маша  

– Самое лучшее время в жизни для меня , когда я уже лежу в своей постели, – любила говорить мама. Но  у нас поход в кровать каждый раз начинался с приключений.  Мама, Гала и я вместе спали на одной из самых “широких” кроватей. По-другому  было никак нельзя, – вспоминает старшая сестра Маша. –  Надо было ложиться всем в одно время. Сначала так оно и было.  Гала и я – с одной стороны, а мама  – с другой. Но вдруг  бывало кому-то  срочно приспичило: отдельного туалета  ведь не было, жили в одной комнате. Надо было, если холодно, одеться по полной программе и шагать во двор, куда даже царь пешком ходил… Все уже хорошо и пора закрывать глаза, а тут вдруг кому-то из нашей  тройки тоже надо…Но вот уже все дружно укрылись теплым одеялом. Мы с Галой начинаем шептаться, что-то интересное рассказывать друг другу. Мама раз говорит, что пора спать, другой, но не помогает. Нам о многом хотелось поболтать. Тогда приказ: одна из вас будет спать на моей стороне. Что делать? Решаем: кому перебираться.

Автор этих строк – сержант Советской Армии  

– По тем временам у Бори было прямо-таки “королевское ложе”. Он спал на нашем семейном дорожном … сундуке, – рассказывает о нашем быте Гала. – Было время, когда мы переезжали из одного гарнизона в другой, и это деревянное  многолетнее изделие играло важную роль. Только было одно «но». .. он был  с горбинкой.  После своих тренировок брат так крепко спал, что этого просто не замечал. Мне здорово повезло.  Когда Борю призвали в  армию, по решению “педсовета”  я заняла его почетное место. И  тогда мамино изречение: “самое лучшее время в жизни, когда уже лежишь у себя в постели”, себя полностью оправдало.

Мало  кто мог  похвастаться, что дома есть душ. Особенно те, кто, как мы, жили в бараке. Все ходили в баню. Нашу – мы не забудем никогда.  Она находилась в районе Туркменского базара (не знаю почему он так назывался).  До нее минут двадцать – тридцать нам надо было шагать. В  жару или мороз не имело значения. Без бани – жить никто не мог. Раз в неделю у нас были банные “походы”.  Мы делились на группы: я с папой, девочки  – с мамой. Как, правило, надо было отсидеть длинную очередь.  Был душ и тазики, которыми все использовались, наверно, более ста лет.  Никто тогда и не думал о том, что какую-то инфекцию можно подцепить в этих условиях. Однажды там маме  стало очень плохо. Еле-еле оделась и с девочками  дошла до дома.

МАМУ ВЫЗВАЛИ В ШКОЛУ

Я учился в  школе №  25. У нас ввели новый предмет – военое дело. На первом же уроке я спрятал штык от учебного автомата. Никому ни слова. Во главе с учителем все ребята искали и  – безрезультатно. Тогда я понял, что выходка была нехорошая и сказал, где он находится.

– Ваш сын играет в плохие игры, – сказал маме директор школы Аракел Никитыч. – Тут недалеко до детской комнаты милиции .

Всю обратную дорогу  мама шла, молча.  Когда подошли к бараку, она  тихо сказала:

– Зачем ты так? Жизнь и без того тяжелая.

Мне было бы легче, если бы она меня просто отругала…

Машенька как-то решила нашу первоклассницу порадовать.  Каким образом? Нет, не догадаетесь. Вечером она взяла и сделала сестренке Галочке … настоящий  яркий маникюр. Скажите, какая девочка об этом не мечтает? И сразу же все её ноготки засияли, как маленькие фонарики. Как красиво! Но радость продолжалась … только до утра. В классе обратили внимание на необычные ноготки ученицы. И на первом же уроке  учительница в её дневнике  написала одно только гневное слово: “Позор!” Маму опять вызвали в школу.

“СТУДЕНТОЧКА”

Родная, старшая сестра!
Так хочется тебя обнять,
И сидя ночью у костра
Про все на свете рассказать!
Надежда   Шеверова

Год  назад мы с младшим сыном Константином гостили у Галы в Хайфе (Израиль).

– Ты знаешь, – рассказала  сестра, – вот уже столько лет прошло, как мы жили в бараке, но до сих пор не могу смотреть на жаренную вермишель с яйцами и луком.

Вспомнила интересную историю. Маша была очень заботливой. Строго следила, чтобы я никогда не была голодной. Вот однажды пришло время обеда.

–  Галочка, мой руки и за стол, – скомандовала она… – Мама оставила нам очень вкусную вермишель с  яйцами и луком. Пальчики оближешь.

– Да, это очень вкусно.

Прошло какое-то время.  Я долго играла во дворе с девочками, пока не проголодалась.

– Маш, а Маш, что есть поесть?

– Как что?  Вермишель с  жаренным луком и яйцами.

–  Опять? Так я это уже  ела…

– Ну и что? Было вкусно? Другого ничего нет.

Что было делать?

– Ну, хорошо, – сказала и села за стол.

 

Сестра Гала – студентка педагогического института

Сестра Маша: школьница и студентка института иностранных языков

– Мы  иногда ссорились, –  вспомнила  Гала. – И Маша решила показать на деле, как меня крепко любит. Она предложила: “Давай, я  буду тебе помогать с уроками, а ты будешь  получать  пятерки.”   Я радостно закивала. Машенька  представляла  себе эту помощь    так: за меня будет делать  уроки. И правда, первое время я с радостью показывала свой дневник. Там прямо пятерка сидела на пятерке. И вдруг получаю жирный “кол” и рядом с ним красивым почерком  выведено : «Уроки надо делать самой». Я не расплакалась.  Поцеловала Машеньку и сказала маме, чтобы её не ругала, а я  буду впредь сама  всё делать.

–  И еще. И до сих пор не могу забыть песню Петра Лещенко о какой-то студенточке.

Она подошла к компьютеру, и  я услышал знакомый голос:

Студенточка. Вечерняя заря.

Под липою

В мае одну жду тебя.

Счастливы будем мы,

Задыхаясь в поцелуях.

И вдыхаю аромат твой,

И упиваюсь я мечтой.

Не помнишь ты,

Но помню я:

С тревогою

Я ожидал тебя.

На берегу пруда

Твои очи целовал я,

И пленился я навек тобой

Под серебристой луной.

Колективное фото.Студент педагогического института, автор этих строк, первый слева в первом ряду  

Слушая,  я вспомнил свою студенческую пору.  Когда шел домой, то  проходил мимо  нашего барачного окна и всегда насвистывал  эту мелодию.  Если мама или девочки были дома, то они  ставили на стол то, что  было. Хорошо знали, что после тренировок иду голодным.  Однажды  Машенька решила пошутить. Мама была дома и что-то делала. Она несколько раз прошла мимо окна, насвистывая мою «студенточку». Через пару минут стол был накрыт и тут … зашла Машенька. Был повод всем улыбнуться.

«ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУПП»

Наш  папа любил перед сном читать в кровати. Кто не любит заснуть с книжкой в руках? Так для этого ему надо было укрыться с головой, взять фонарик и, как в туристической палатке, наслаждаться чтением, пока не слипнутся глаза.

– Кстати, книги в нашей семье все любили, – вспоминает Маша. – В этом нас здорово выручала  библиотека, которая находилась, буквально, в двух шагах от дома. Работала там чудесная женщина. Большой профессионал своего дела. Она строго следила, чтобы художественная литература строго соответствовала возрасту читателя. Помню, когда мне  было двенадцать лет, хотела взять роман «Милый друг»  французского новеллиста Ги де Мопассана. В школе слышала от старших девочек, что это был  необычный автор и пишет необычные вещи.

–  Только через мой труп, – сказала библиотекарь. -Тебе еще рано читать такие вещи. Надо подрасти. Все впереди.

ПОДРУЖКИ ДАЖЕ АХНУЛИ

В то время в нашей жизни проблем было не счесть.  Одни были четко на виду, а другие – мы старались просто не замечать.

Позади школьные годы. Впереди – выпускной  вечер. У родителей  большая проблема: где взять деньги на покупку выпускного платья?

Машенька  и говорит:  “Мама и папа, не волнуйтесь, что-нибудь из своих нарядов выберу.”

– Такое событие  бывает раз в жизни, – сказала мама. –  Что-то решим.

Нашла  мама красивый белый материал и портниху, которая брала за свои труды по-божески. Машенька, как царевна, в  красивом наряде появилась на школьном празднике. Подружки  даже ахнули.

Тут пришло время решать:  что делать после окончания  школы? Многие одноклассницы, даже из богатых по тем временам семей, приняли решение: учиться и работать.

–   У нас трудные времена, – обратилась наша выпускница к родителям. – Я тоже хочу вносить свой вклад в домашний бюджет.

Но они в один голос ответили:

–  В каждой семье к этому вопросу подходят по-разному  Думай только об учебе. Машенька, считай, что твой вклад  впереди.

 

Опубликовано 03.01.2018  23:13

Михаил Гамбург и его род (ч. 2)

(окончание; начало здесь)

О других братьях Василевицких мне известно меньше.

 

Миша Василевицкий         Моя бабушка Рива Моисеевна Василевицкая (Гамбург) и прабабушка Мина Фалковна Василевицкая

Как уже упоминал, Миша Василевицкий погиб на фронте. Моя прабабушка Мина Фалковна получала пенсию за него и за погибшего Лейба.

Бабушкин брат Борис (Борух) был на фронте и остался жив. Своих детей у него не было, но он воспитывал дочь своей жены Розы. После войны они с женой еще удочерили девочку-инвалида. Трудился Борис Василевицкий рабочим на заводе в Гомеле. Как написал мой дядя Марат Василевицкий: «Это возле кинотеатра «Спартак» (если, конечно, здание сохранилось), близко к фабрике имени 8 марта, далее рядом была 6-я поликлиника (а может, она и осталась) и пройти чуть вперед – там и стоял большой дом дяди Бори… Он был рабочим человеком, хорошим в доме хозяином. Когда бы к нему домой ни приходил – он всегда что-то мастерил. Был спокойный, немногословный, очень добрый».

Гриша Василевицкий (слева) с сыновьями и женой Маней. Оборот снимка

Бабушкин брат Гриша тоже жил в Гомеле. О его жизни в годы войны я не знаю. Он также был рабочим на одном из гомельских предприятий. Умер Гриша в 1980-х годах, а его семья в начале 90-х уехала в США. Его дом в Гомеле находился по адресу ул. Тельмана, 11. Я наведался туда в 2013 г. – частный деревянный дом был уже выселен и частично разрушен, рядом возводились многоэтажные дома, этот дом тоже шел под снос. Моя бабушка Рива, приезжая после войны в Гомель, останавливалась как раз у Гриши.

Весьма причудливо (если можно использовать этот термин к тем трагическим событиям) сложилась во время войны судьба другого бабушкиного брата, Хаймеера Василевицкого. Он тоже родился и жил в Гомеле.

В самом начале войны Хаймеер оказался в немецком плену. Как и при каких обстоятельствах он туда попал, мне пока выяснить не удалось. Товарищи по несчастью его не выдали, хотя выдать еврея было, увы, в порядке вещей. В результате он оказался в лагере – по-видимому, в Германии рядом с французской границей или на оккупированной нацистами территории Франции. Лагерь то ли находился рядом, то ли был специально прикреплен к располагавшейся там части вермахта (насколько знаю, это было подразделение люфтваффе). Узники обслуживали соединение вермахта: убирали территорию, мыли туалеты, т. е. выполняли различную хозяйственную работу. Мама мне говорила, что Хаймееру пришлось даже быть билетером-контролером в немецко-фашистском кинотеатре или «доме культуры». Немецкий язык Хаймеер понимал, т. к. его родным языком был идиш, но делал вид, что не понимает. И еще опасался, что у него обнаружат результат работы моэля, и тогда – всё, крышка.

А затем он с группой товарищей сумел сбежать из лагеря. Еще раз повезло: его не поймали (как, надеюсь, и других участников побега). Он попал в ряды французских партизан, именуемых также «маки». Так до прихода союзнических войск он и был французским партизаном.

После войны Хаймеер вернулся в Гомель с трофейной мандалиной, на которой отлично играл, и знанием французского языка. Ему повезло еще раз: избежал советских репрессий и лагерей.

Дом Хаймеера находился в Новобелице: кажется, он в нем жил и до войны. Жену его звали Хая. У них было несколько детей. Мне удалось среди сохранившихся бумаг найти почтовую карточку от Хаймеера и Хаи, адресованную моей бабушке. Там значился адрес: ул. Георгия Димитрова, д. 72.

Летом 2015 г. я побывал в Новобелице и нашел этот адрес. Дома Хаймеера уже нет, на его месте построен современный коттедж, там живут другие люди. Удалось немного поговорить с пожилым хозяином соседнего дома. Он помнил Хаймеера и его семью, хорошо о нем отзывался, знал про судьбу во время войны. Сказал, что Хаймеер был очень сильный духом и ответственный человек, много тяжелого перенес в жизни, но не сломался. Обстоятельно поговорить с этим соседом мне, к сожалению, не удалось. Сказал, что у него эсэсовец выбил зубы на допросе. После войны Хаймеер был простым рабочим: сосед говорил, что Хаймеер развозил хлеб на конном фургончике. Где похоронен он и его жена Хая, пока неясно. В начале 1990-х его дети и внуки продали дом и эмигрировали в США.

Теперь о сестрах моей бабушки. Все они тоже родились и выросли в Гомеле.

Фаина и Хана были близнецами. Первый муж Фаины был военным летчиком, его фамилия – Лейкин. Он погиб на фронте. С ним у Фаины было двое дочерей – Циля (Лида) и Рая. Потом Фаина второй раз вышла замуж. Ее второго мужа звали Александр Губанов. У него в биографии есть любопытный факт, он был проводником в вагоне у Сталина. Со вторым мужем у Фаины родился третий ребенок, сын Николай. После войны они жили в подмосковном Одинцово. Однажды в детстве я видел, как он переодевал рубашку. У него на теле были шрамы – мама мне потом сказала, что это следы от ранений, полученных на фронте.

Хана Василевицкая (Лейкина)

Хана Василевицкая после войны жила с мужем в Крыму, в небольшом городке, километрах в тридцати от Феодосии и моря. У них было три сына: Игорь, Марат и Миша,

Лев Лейкин (крайний справа), рядом его жена Хана Лейкина (Василевицкая), их старший сын Игорь Лейкин, младший сын Миша, вторая слева Рива Гамбург (Василевицкая).

Что интересно, у ее мужа фамилия была тоже Лейкин, а звали его Лев. Он значительную часть войны находился в действующей армии, на фронте. В 1941 г. он точно воевал, так как участвовал в боевых действиях по обороне Москвы. Он рассказывал моей бабушке и моим родителям, что по этой причине неплохо знает южную часть Подмосковья. И еще рассказывал, что осенью 1941 года под Тулой, где располагалась их часть, они с товарищем неожиданно нарвались на немцев. Немцы их схватили и посадили на ночь в сарай. Ему с товарищем удалось или сделать подкоп, или разломать часть стенки, так что они благополучно убежали. К сожалению, подробностей не знаю.

У нас долгое время хранился полностью алюминиевый чемодан, довольно большой, пока его не украли «добрые люди» из нашего гаража. Чемодан, когда-то принадлежавший немецкому офицеру, Лев Лейкин привез с войны домой в качестве трофея и в свое время подарил моему папе. У Левы и Ханы было трое детей: Игорь, Марат и Миша.

Летом 1981 года, когда мне было десять лет, я с мамой был в Крыму, в п. Советском у наших родственников. А в 1983 г. и 1984 г. два раза был с родителями в Москве, в гостях у Фаины и ее семьи. Одним из множества детских впечатлений осталось то, что и Хана, и Фаина были во всем похожи на мою бабушку. Впрочем, это не удивительно, ведь они были родными сестрами.

Третья сестра моей бабушки – Лиза, тоже жила в Крыму, в п. Советском, там же, где семья Хана и Левы. У нее не было мужа и детей. Она трагически погибла, ее убил квартирант. Это было в 1970-х годах, когда я был совсем маленький; мои родители ездили на ее похороны.

Теперь о моей бабушке Риве Моисеевне. Насколько я знаю, она была самой младшей из детей, 1917 года рождения, и тоже родилась в Гомеле. Работать начала на Гомсельмаше инструментальщицей, затем – статистиком Белкоопсоюза (это значится в записи акта о регистрации брака от 04.06.1938 г. № 574). После замужества перешла работать на Детскую техническую станцию, к моему дедушке. Вела там кружок рукоделия (изготовление кружев, вышивка и т.п.). Рассказывала мне, что, кроме всего прочего, вышивали большой портрет «великого вождя» и одного из величайших злодеев – Сталина И. В., что по тем временам было в порядке вещей. 13 февраля 1940 г. у бабушки с дедушкой родилась моя мама Эсфирь.

Евсей Гамбург и Песя (Паша) Василевицкая и оборот снимка

После начала войны бабушка и ее родители оставались в Гомеле. Мой дедушка Евсей Гамбург, как упоминалось в ч. 1, был в армии примерно с мая 1941 г.

Моя бабушка с моей мамой на руках и со своими родителями, Моисеем Боруховичем и Миной Фалковной Василевицкими, покинули Гомель накануне оккупации города. Как известно, Гомель был оккупирован 17-19 августа 1941 г.

Прабабушка Мина Фалковна Василевицкая и оборот снимка

Мама мне рассказывала, что ее бабушка предлагала оставаться и не хотела уходить из дома. Она помнила оккупацию Гомеля немецкой армией в Первую мировую, говорила, что немцы пресекали еврейские погромы и даже защищали евреев. Насколько я понимаю, окружающим удалось убедить Мину Фалковну, что это уже «не те немцы». Гарантии достоверности нет, но я слышал от мамы, что мой дедушка сумел на час заскочить домой и сказал, чтобы немедленно уходили, а он возвращается в часть и будет с товарищами пытаться задержать продвижение немцев.

В итоге прадедушка, прабабушка и бабушка с моей мамой на руках отправились на гомельский вокзал, но уехать было невозможно. Тогда с минимумом каких-то вещей они самостоятельно двинулись из Гомеля на Ростов, как и многие другие беженцы. Надо сказать, они выбрали правильное направление: оно было единственным относительно свободным. По дороге у мамы воспалилось и очень опухло ухо – думали, она умрет. Им встретилась какая-то советская воинская часть, нашелся военврач, который смог чем-то помочь и дал какие-то лекарства для мамы. Этот военврач сказал, чтобы они быстрее уходили, так как немцы близко, и скоро начнутся боевые действия.

Мама мне говорила, что дальше они где-то плутали, слышали стрельбу и снова вышли к прежнему месту. Там были только трупы. Несколько раз чуть не нарвались на немцев. В какой-то деревне им вовремя сказали, чтобы бежали, поскольку там уже находились оккупанты. Голодали в пути, воду пили, где придется, из всяких ручьев, прудов и т.п. Ночевать приходилось «на природе», благо было ещё тепло. Но им удалось обогнать наступающий вермахт. В результате попали на станцию Морозовск Ростовской области (ныне это г. Морозовск, райцентр на северо-востоке Ростовской области, близко от Волгоградской области). В дороге дедушка сильно заболел каким-то инфекционным заболеванием, скорее всего, дизентерией, и умер в этом Морозовске, там же его и похоронили. Некоторое время прабабушка, бабушка и мама оставались в этом городке. Бабушка устроилась работать – то ли статистиком, то ли счетоводом.

Потом, в 1942 г., немцы подошли и к Морозовску. Уже втроем мои родные двинулись дальше, чтобы не попасть в лапы к гитлеровцам. Через некоторое время они добрались до г. Пугачева Саратовской области. Поселили их в каком-то полусарае, наверное, у местных жителей. Бабушка пошла работать на фабрику, выпускавшую зимнее обмундирование для армии (тулупы, полушубки, валенки). У нас дома сохранилась очень ветхая справка, о том, что Гамбург Рива Моисеевна работала на валяльной фабрике в г. Пугачев с 10 сентября 1942 г. по 23 мая 1944 г., хорошо трудилась и показала себя с положительной стороны. В течение войны мои бабушка и дедушка искали друг друга, а когда нашли, то бабушка уволилась с валяльной фабрики и вместе с моей прабабушкой и дочерью (моей мамой) отправилась к мужу в Подмосковье.

После приезда к мужу Рива Моисеевна устроилась работать продавцом в магазине, затем была заведующей магазином и проработала в торговле до пенсии.

В 1948 г. у Евсея и Ривы Гамбург родилась вторая дочь Мария (Мара), младшая сестра моей мамы. Моя прабабушка Мина Фалковна жила вместе с ними, но при этом постоянно ездила к другим своим детям – в Гомель, в Крым, в Москву. Дома говорили на идише. Прабабушка соблюдала еврейские традиции, обряды, знала молитвы наизусть.

Во время очередной поездки (в Крым, к Хане и ее семье) Мина Фалковна заболела воспалением легких, возникли проблемы с сердцем, и она умерла. Это случилось 28 декабря 1960 года, через пять с небольшим лет после смерти моего дедушки. Таким образом, моя бабушка осталась без мужа и мамы с двумя дочерьми. На вопросы родных о личной жизни отвечала, что ее любимый муж умер, и никто ей его не заменит. Хотя местные мужики пытались за ней ухаживать, она ни с кем не связывалась. После смерти мужа Рива Моисеевна замуж не выходила и, если выражаться громко и пафосно, посвятила свою жизнь воспитанию дочерей, а потом и внуков.

К сожалению, после смерти дедушки и прабабушки в семейном общении постепенно перешли с идиша на русский. Хотя бабушка до конца жизни говорила не столько на русском, сколько на некоем русифицированном белорусском языке, с особым еврейским акцентом. При этом использовала отдельные слова, а иногда и фразы на идише.

Вскоре после моего рождения бабушка достигла пенсионного возраста. Она могла бы еще поработать, но оставила работу и стала помогать моей маме в моем воспитании. Я проводил с ней массу времени, не меньше, чем с родителями, которые, естественно, работали (на советском заводе). И, разумеется, меня воспитывали не только родители, но и, не в меньшей степени, моя бабушка. Умерла она 8 августа 1998 года.

Кроме этого, от мамы и бабушки есть еще отрывочные сведения о наших родственных связях.

В Гомеле у нас была родственница (скорее всего, со стороны дедушки), которую звали Соня Злотникова. После войны она жила со своим сыном Валерой на ул. Короленко. Мне удалось выяснить, что Валера, когда вырос, был учителем музыки в Гомеле. С падением «железного занавеса» они уехали в США.

Также какие-то наши родственники (очевидно, со стороны бабушки) уехали в США либо до «октябрьской революции» 1917 г., либо в период революции и гражданской войны. Бабушка говорила, что от них приходили письма и даже посылки. Но, по-видимому, с окончанием периода НЭП в советской империи подобные вольности прикрыли, и на этом все связи оборвались.

Потомки людей, о которых было рассказано выше, в настоящее время живут в Израиле, США, Канаде, Беларуси, Украине, Германии, России. Это касается тех потомков, о которых я что-либо знаю или что-то слышал.

Отдельно и специально хочу отметить следующее. Не все потомки указанных людей сохранили свою еврейскую идентичность. Некоторая часть отказалась от нее в пользу иной идентичности. Еврейское мировоззрение, иудаизм давно выработали справедливое и правильное отношение к таким переходам; я не оригинален в этом вопросе и полностью разделяю традиционную позицию. Очень прискорбно и печально, что подобные «волшебные превращения» происходят. Надеюсь, меня нельзя отнести к категории «фокусников» и «чародеев».

В заключение хотелось бы сделать некоторые выводы. На вопрос, много ли я знаю о своих родственниках, предках, о родословной, могу ответить – мало, очень мало. О прабабушках и прадедушках есть только отрывочные сведения.

К сожалению нет фото бабушкиного брата Бориса.  Также, увы, нет фото прадедушки Василевицкого, Гамбургов – родителей и братьев, деда.

Информация, изложенная в моем материале, получена довольно несложными и очевидными способами, с относительно небольшими затратами. Представляется, что практически все подобные способы исчерпаны; я дошел до некоего «барьера». Для получения более обширной и глубокой информации необходимо перейти с «любительского» на более высокий уровень изысканий, что, в свою очередь, связано с рядом объективных трудностей…

Пока сложно сказать, насколько удастся реализовать свои желания. Надеюсь, в будущем смогу получить новую информацию о своем роде, это близкая и интересная мне тема.

Михаил Гамбург, Израиль

Опубликовано 16.12.2017  11:36

Михаил Гамбург и его род (ч.1)

История еврейского народа в целом, а также история семей и отдельных людей – один из важнейших элементов, определяющих нашу идентичность и культуру, само существование еврейского народа. Понятно, что память о прошлом представляет собой большую ценность. Увы, к настоящему времени очень многое было утрачено, и на это есть немало причин. В одних случаях дело в нашей собственной вине, в других случаях постарались окружающие народы.

Однако определенный пласт информации удалось сохранить, и сейчас еще можно зафиксировать те моменты и фрагменты, которые находятся на грани потери. Именно с этой целью я и подготовил данный материал – чтобы сохранить хотя бы какие-то воспоминания.

Воспользовавшись возможностью, предоставленной сайтом belisrael.info и его руководителем Ароном Шустиным, расскажу то не очень многое, что я знаю об истории своей семьи, своего рода.

Мои познания в истории семьи ограничиваются во временном отношении концом 19-го – началом 20-го века. Территориально сведения относятся к Беларуси и городу Гомелю. И я могу рассказать лишь о двух генеалогических линиях из множества тех, что на мне соединились. Линии эти – Гамбурги и Василевицкие.

Менее всего у меня информации по линии Гамбургов, а по Василевицким данные несколько более подробные.

Начну по порядку.

Моя мама, Гамбург Эсфира Евсеевна, родилась в 1940 году в г. Гомеле.

Её родителей, моих дедушку и бабушку, звали Гамбург Евсей Моисеевич (1915–1955) и Гамбург (Василевицкая) Рива Моисеевна (Мовшевна) (1917–1998). Оба, насколько мне известно, тоже родились в Гомеле.

Евсей Моисеевич Гамбург, Рива Моисеевна Гамбург (Василевицкая), ее мама Мина Фалковна Василевицкая, дети: моя мама слева Эсфира Евсеевна Гамбург, ее младшая сестра Мара (Мария). 
Фото начала 50-х годов, младшая Мара 1948 г.р., а в 1955 г. – дедушка умер.

Моя бабушка Рива Моисеевна, наверное это конец 50-х или начало 60-х.


Дедушка Евсей Моисеевич (слева) с семьей своего друга Гинзбурга, это конец 40-х или начало 50-х.

Евсей Моисеевич Гамбург до войны сначала работал на заводе им. Кирова, а затем был директором Детской технической станции. Увлекался фотографией и вёл фотографический кружок в этой организации. Члены кружка делали даже цветные фотографии, что по тем временам было довольно прогрессивно, принимали участие в республиканских соревнованиях и выставках. За успешную работу в 1939 г. дед был награжден именными часами.

Именные часы дедушки, чудом, наверное, сохранились, пусть и в нерабочем состоянии.

О его родителях знаю мало. По семейным рассказам, отец был или раввином, или кантором. Это вполне вероятно, так как фамилия Гамбург довольно древняя, считается, что она принадлежит раввинскому роду. Мама у моего дедушки умерла молодой, когда тот был еще ребенком. Есть информация, что на берегу Сожа у нее случился тепловой удар или инсульт. Отец Евсея впоследствии женился вторично. Наверняка в семье было много детей. Мне известно, что у Евсея был родной брат Наум и сводный брат по отцу – Хаим.

Перед войной, примерно в мае 1941 г., моего деда Евсея Моисеевича забрали на так называемые большие учебные сборы (в рамках скрытой мобилизации Красной Армии для броска на Европу). В первые месяцы войны он был ранен и впоследствии комиссован из армии. Затем в 1942 или 1943 году он оказался в маленьком шахтерском городке в паре сотен километров от Москвы – был направлен «развивать Подмосковный угольный бассейн». После войны, в конце 45-го или начале 46-го, оказался в командировке в Германии – тогда в качестве репараций массово вывозили оборудование и многое другое в СССР. В середине войны он нашел мою бабушку (с моей мамой и прабабушкой), и они приехали к нему в 1944 г. после своих скитаний.

Дед был довольно любознательным и творческим человеком. Занимался самообразованием, любил читать. Знаю, что он сделал интересно сконструированный инкубатор для цыплят с электрообогревом и часовым таймером, которым успешно пользовались дома. Продолжал заниматься фотографией. В 1948 г. у них с бабушкой родилась младшая дочь. К несчастью, в начале 50-х у него появились проблемы со здоровьем (может быть, ранение «помогло»). У деда было высокое давление, а местный лечащий врач злобно говорила ему, что он «симулянт и не хочет работать», делала прочие юдофобские выпады – видимо, таким образом тоже решила поучаствовать в эсэсэровской антисемитской кампании. Дедушкин брат Хаим устроил его в московский госпиталь, но, вероятно, было уже поздно. В этом госпитале мой дед и умер в 1955 году, он похоронен на Востряковском кладбище (участок № 39).

В 2014 г. удалось найти дом прадеда Гамбурга – в Гомельском областном архиве ЗАГСа сохранилась книга регистрации браков за 1938 г. с записью о бабушке и дедушке, там значился адрес ул. Байдукова, д. 30. Ранее это была улица Белицкая, а сейчас улица Короленко. Этот дом цел, только поделен на две части для двух хозяев. Выяснилось, что он и соседние дома были построены примерно в 1900–1914 гг.

Далее расскажу о своих родных по линии Василевицких. Моего прадедушку звали Моисей (или Мовша) Борухович Василевицкий, дату рождения я не знаю. Прабабушка Мина Фалковна Василевицкая, насколько знаю, 1882 г. р., а ее девичья фамилия мне, увы, неизвестна. Прадедушка был старше прабабушки. Он имел отношение к хозяйству Ирины Паскевич, а также я слышал от родных, что он руководил мельницей.

Хаим (Хаймеер) Василевицкий

У них было много детей, что по тем временам было нормой: сыновья Борис (Борух), Лев (Лейб), Гриша, Хаим (Хаймеер), Миша, а также сестры Фаина и Ханна (близнецы), Лиза и моя бабушка Рива. Их судьбы сложились по-разному. Миша Василевицкий погиб на фронте, больше о нем мне практически ничего неизвестно.

Лейб Василевицкий

Про другого из братьев Лейба Василевицкого мне было кое-что известно, а дополнила мои знания его внучка Марина. Часть ее письма процитирую: «мой дед Лев (Лейба) – копия Моисея Василевицкого, а мой папа Марат – копия своего отца и деда (только ему говорили, что он поменьше их ростом). Мой дед после революции работал на мельнице. Но потом вступил в партию большевиков и был одним из «25-тысячников». Насколько я понимаю, он был грамотным и образованным человеком для своего времени. Воевал в гражданскую войну в армии Котовского вначале как простой боец, а затем Котовский сделал его своим политруком, и они вместе были до конца. После наступления мира Лев был председателем сразу двух колхозов в Ельском районе на Гомельщине: “Чырвоны трактар” и “10 гадоў Кастрычнiка” (в одном из них есть музей имени Льва Моисеевича Василевицкого). Папа говорит, что, по словам его мамы Ривки (Ревекка Мордехаевна, в девичестве Кантерова), на Льва много раз покушались бандиты, но он выжил, и много раз жизнь спасал его конь. Наездник он был великолепный и вообще был физически очень сильный и выносливый (кстати, это черта всех из рода Василевицких). Затем деда перевели в Гомель на большую должность, где он и оставался вплоть до прихода немцев (был начальником “Заготзерна”). Свою семью он отправил на поезде в Сибирь. Папа говорит, что после всех злоключений (это уже отдельный рассказ) они прибыли в деревню Дуровка Тамалинского района Пензенской области. И там их поселили в доме у местных жителей. Жили там моя бабушка Ревекка (но для русского уха сложно произносимое имя, и ее все там называли Ивановна) и ее четверо детей, дочь Паша и три сына: Фоля, Марат и Серго. Кстати, все имена своим детям давал Лев. Когда родилась дочь (1922 г. р.), он решил ее назвать Паша, но бабушка, его мама, пошла и записала ее Песя Лейбовна. Был большой скандал, но Песей мою тетю никто никогда не называл, только Паша. Когда родился Фоля (1926 г. р.) – дед назвал его Феликс (в честь Феликса Дзержинского), и снова его мама записала внука по-своему – Фоля, и даже позвала моэля, и ему сделали обрезание. Снова был большой скандал. Поэтому, когда родилcя мой папа (1933 г. р.), дед пошел сам его регистрировать и назвал Марат (в честь французского революционера Жан-Поля Марата). В 1938 г. родился еще сын, и дед его назвал Серго (в честь Серго Орджоникидзе), снова сам ходил записывать.

Итак, жена и дети Льва Василевицкого оказались в эвакуации, а сам он оставался в Гомеле буквально за несколько дней до прихода немцев. По воспоминаниям, уничтожались все продукты и товары, чтобы не достались врагу, а затем открыли все магазины и призвали людей, остающихся при немцах, забрать себе всё. Всё оставшееся утопили в реке Сож. Затем он поехал искать свою семью (ведь точно было неизвестно, где они) и нашёл их. Привез много продуктов. Была огромная радость. Там же ему предложили остаться на партийной работе – в то время мало было таких опытных и образованных людей, тем более что он уже вышел из призывного возраста. Но дед считал недостойным сидеть в тылу, когда страна в опасности. Он написал Сталину три письмa и получил письмо с разрешением идти на фронт (за личной подписью Сталина!). Его направили политруком на передовую (кажется, он был еще и в офицерском звании), и 12 марта 1942 года Лев Моисеевич Василевицкий погиб под Ржевом. Мы пытались найти его могилу много лет, но ничего не вышло. Говорят, там была такая “мясорубка”, что хорошо, если его успели похоронить в общей могиле. Моему дяде Фоле на тот момент было 16 лет, и он написал письмо Сталину с просьбой разрешить ему заменить отца на фронте. Пришел положительный ответ от Сталина, и Фолю направили на передовую в составе зенитных войск. Папа помнит, как его провожали на фронт. Говорит, в то время он был такой гордый, что его папа (младшим детям мама не рассказала о гибели отца) и брат воюют. А сейчас думает: как мама его могла все это выдержать? Фоля воевал до победы и потом еще был в Германии в составе советских войск до 1951 года. Кстати, его кличка на фронте была “математик” – в школе его считали гением математики, и на фронте его способности очень пригодились. Вернувшись в Гомель, он окончил университет и до пенсии работал в школе преподавателем математики и физики. Сколько его помню, он был удивительно добрый, внимательный и очень скромный человек. Дети в школе его просто обожали. У него много учеников, которые благодаря ему сами стали учителями. Своими наградами и положением он никогда не пользовался – считал это унизительным по отношению к его товарищам, не вернувшимся с войны. Кстати, еще одна черта рода Василевицких – скромность (хотя и далеко не у всех!).

Тетя Паша всю жизнь проработала в Гомеле бухгалтером и пользовалась большим уважением. Дядя Серго, по рассказам очень талантливый, с великолепной памятью, но ленивый, учиться не хотел и работал маляром. Хотя очень любил свою работу и с упоением рассказывал, как он делает квартиры красивыми…».

Марат Василевицкий

А вот что из военного детства вспомнил сам Марат Василевицкий: «В эвакуации, где мы жили в колхозе, школы не было. Там был голод, и всё. Вернулись в Гомель благодаря маме, просто так до Гомеля не пускали – фронтовая полоса. Немцы стояли в городе Жлобин – это 60 км от Гомеля. Фашисты бомбили Гомель всё время. Нас военные прятали в бомбоубежище. Но это было намного лучше, чем пензенская деревня Дуровка, где был голод и жители села говорили: “эти эвакуированные на нашу голову наехали, сами не жрамши, и их кормить надо”. Как-то стоял я в деревне (мне уже было почти 9 лет, а приехал я в семь с половиной), а сзади один здоровый мужик говорит другому: “Вот дaвай я сейчас зарублю топором этого пацана, так все эвакуированные сами сбегут”. Второй отвечает: “Он уже получил эту долю”. Первый: “Какую долю?” – “Его отец защищал родину нашу и погиб”. Тот, который с топором, фыркнул недовольно и пошел. Я маме про это не сказал. Она была женщина боевая и не оставила бы его в покое. Об этом эпизоде жизни я никому не говорил, чтобы маму не волновать». Кстати, сам Марат Василевицкий был в свое время довольно известным журналистом в Гомеле и Беларуси.

Михаил Гамбург, Израиль

 

Окончание следует.

Опубликовано 30.11.2017  13:28

М. Зверев. Размышления разных лет

И снова – отрывки из записей Михаила (Иехиэля) Зверева, знакомого нашим читателям по публикациям о довоенных Паричах (здесь и здесь), по рассказу о своих приключениях в годы войны.

М. Зверев в конце 1980-х гг. (Минск). Он же в 2001 г. (Чикаго) с сыном Володей-Даном, жителем США

09.05.1991. В Паричах. Могила моего отца Исаака (Иче), который умер в 1936 году, не сохранилась. Часть еврейского кладбища после войны вспахали и разорили.

И я, его сын Зверев Михаил (Ехиел), взял земли из кладбища и всыпал в могилу моей мамы, второй жены отца Зверевой Ланы Ехиелевны. Похоронена в Минске на Восточном кладбище.

21.02.1994. В понедельник в метро видел певца Вуячича. Я подошёл, сказал, что песню «Идише маме» он спел неплохо, но без еврейского колорита. Он ответил: «А как могло быть иначе?» Я возразил. Больше он ничего не ответил.

В обществе (Минском объединении еврейской культуры им. Изи Харика – В. Р.) бываю, каждый вторник – клуб любителей шашек и шахмат. Обещают ходить, но люди, евреи очень инертны.

21.04.1994. Вот моя мысль о жизни. Жизнь на Земле без человека – это не жизнь. Земля пуста, она вне сознания человека. Луна без человека – это безжизненное тело, ничего там нет. Значит, именно человек создаёт жизнь на Земле, а возможно, со временем создаст и на других планетах (Марс, Юпитер и т. д.). Значит, жизнь человека связана с жизнью Земли.

04.05.1994. Евреи уезжают. Я об этом думал около 30 лет назад, думал о Родине – родине предков, но я почему-то здесь. Всё противоречит моему желанию и интересам. Странно.

Часто, видимо, это бывает как у людей, так и у целого народа.

10.05.1994. Прошла Пасха еврейская, польская и русская. Бывшие коммунисты сейчас увлекаться стали религией. Что это – неверие в себя, в народ? Идёт процесс выдвижения кандидатов в президенты республики БССР – уже выдвигаются Новиков, Кебич, Шушкевич, Лукашенко. Кто пройдёт?

На 9 мая я уехал в Бобруйск, а затем в Паричи. На этот раз у могилы и памятника погибшим евреям никого из приезжих евреев не было. Был один я и Позин Яша с Аней, брат его, Соня Горелик из Паричей. Почти все евреи уехали. У памятника был председатель местного совета д. Козловка, машина с венками и несколько человек. Народ не пришёл – ни евреи, ни белорусы.

Они возложили венки, поговорили о дне победы, и мы уехали в Паричи. Паричи, моя Родина… Я с удовольствием приезжаю. Чувствую себя здесь полным сил – душевных и физических. Я был в доме, где родился, прошёлся по огороду, саду. Дом разрушен совсем. Два-три года тому назад сгорел. Виноваты квартиранты, которые приехали с севера. Все вещи горели. Дом не восстанавливается, нет средств у хозяев Френклах (молодых – старики умерли). Они всегда были бедны, очень бедны. Дом наш моя мать не продала им, а отдала за малые деньги, которые они выплачивали несколько лет, но полностью не выплатили.

М. Зверев рядом со своим домом по ул. Маяковского и у реки (фото А. Астрауха, май 2009 г.)

Я взял землю у дома, снял номер дома 1 по ул. Маяковского, был и другой № 1 – 60-летней давности. Был на еврейском кладбище, которое в 1945-46 гг.. распахали жители соседней деревни Высокий Полк. Распахали и могилу отца моего, который умер около 1935 г. Я взял горсть земли на кладбище, чтобы условно похоронить на могиле матери, увековечить память об отце. Я это сделаю.

Кладбище в запустенье. Многие медальоны памятников повреждены, многие памятники заброшены. Уехали почти все евреи в США, Израиль, многие не приезжают совсем на могилы предков. В Паричах остались четыре смешанных белорусско-еврейских семьи. Паричи – маленький Париж, как я всегда называю. Клейнер Михаил написал «Паричский вальс». Его надо петь и танцевать. Я разговаривал со многими паричанами, с моим учителем математики Барановским Альфредом.

У ограды кладбища, на паричской улице (фото А. Астрауха, май 2009 г.)

22.05.1994. Кант говорил: «Философия может дать внутреннее удовлетворение». Я это подтверждаю. Я люблю философствовать, и она приносит удовлетворение и радость потому, что я мечтаю о хорошем будущем для себя, своих детей и людей.

И ещё жизнь прекрасна потому, что можно путешествовать. Я всю жизнь любил путешествовать: убегал из дома на целый день с друзьями, когда был маленький, убегал из детдомов, детприёмников, любил командировки, когда работал, сейчас часто езжу в Паричи, Бобруйск, Копыль. Ездил в Новосибирск. Хочу съездить в Израиль, Париж. В США я уже побывал у сына. Я очень люблю природу, люблю бродить по лесу, собирать грибы, ягоды, клюкву.

Вообще, человек большой дурак в том, что он отдаляется от природы, уничтожает её. Если современный человек не найдёт нить природы, он погибнет. Если он будет благоразумен, то он постарается найти ту середину, когда и человеку хорошо, и природе.

Мне исполнилось 65 лет. Можно сказать, что жизнь позади, но и есть ещё жизнь впереди, если жить разумно, рационально, заниматься бегом, гимнастикой, ходить в баню, не забывать жену и женщин. Забудешь женщин – жизнь мужчины закончена. Мужчина становится стариком.

09.06.1994. Был 15 дней в Копыле, с 24 мая до 7 июня. Погода была холодная, дождливая. В городе всё дорого – дороже, чем в Минске. Вскопал лопатой землю. Посеял лук, огурцы, помидоры, чеснок, морковь, бураки. Рассада дорогая.

Немного облагородил сад, двор. Нашёл, кажется, покупателя на полдома. Договорился с ФОКом (председатель Рыбак) о купле или продаже своих полдома. Но ему верить трудно.

Топил грубку, было холодно в доме. Работал с удовольствием, чувствовал и чувствую себя хорошо. Не уставал. Питался скромно… Ходил в баню – 600 р., мылся холодной водой.

Сад, огород – это прекрасно. Дом деревянный – это здоровье. Я в Копыле жил и живу почти один. Никто не помогает и не приезжает. Я чувствую себя, как в детстве, отрочестве в Паричах. Мысли чистые, читается хорошо, нет спешки в работе. Но одно сложное чувство на душе. Трудное, непонятное время. И чувство одиночества…

Дом в запустенье – как в «Вишнёвом саде». Сервант старый отдал в краеведческий музей в 1992 г. Приходила зав. музеем, попросила его для уголка еврейской семьи, что оформит актом от семьи Левиных. Но этого не сделала.

В Копыле горсовет поставил монумент погибшим евреям – половина жителей Копыля погибла в гетто от немцев, полицаев, украинцев и литовцев.

Был у одной партизанки, она находилась в гетто, но удостоверения не дают. Надо выяснить у [Феликса] Липского (в 1990-х – президент всебелорусской ассоциации евреев – бывших узников гетто и нацистских концлагерей. – В. Р.)

19.06.1994. Звонили из Казахстана насчёт полдома в Копыле. Хотят купить.

Сегодня в парке Я. Купалы справляли юбилей – 70-летие Василя Быкова. Быков за Позняка. Он в своём выступлении сказал, чтобы белорусы не проспали. Это единственный случай получить президента и независимость.

Встретил Якова Гутмана. Он опять в Беларуси, живёт уже в США. Взял телефон. Потом пошёл в баню.

19.09.1994. Землю из Паричей, с кладбища еврейского, я подсыпал в могилу матери. Надо сделать надпись: «Зверев Исаак Файвелевич, 1888 года рождения. Родился в Ковчицах. Первая семья отца погибла в 1922 году в Ковчицах». Его жену и двоих детей убили (как и многих евреев – 90 чел.) топором, когда они выходили из хлева. Их били по голове и они падали, убивали как скот. Это мне рассказал вторично Семён Ковалерчик, которому рассказала мать его. Семён сейчас на Сахалине.

8.05.2000. Еду в Паричи. Автобус Минск-Брагин. Шесть пассажиров.

Не живу в Паричах с 1946 года. Окончил 7 классов (во время войны не учился – работал, детдом, два детприёмника). Поступил в 7 класс. До войны 1941 г. кончил четыре класса.

В 1950 г. окончил Бобруйский автотехникум и был направлен в Молотовскую область, Красновишерский район, участок Сторожевая. Работал механиком. Потом ушёл служить в Советскую армию, работал на МТЗ. Мама одна жила в Паричах. Дому было много лет, нужен был ремонт, и мама дом продала еврею Френклаху, сама приехала в Минск. Не надо было это делать. Дом сгорел. Квартиранты оставили дом и уехали в гости, а печку, грубку не потушили.

В 1957 г. женился на Симе. Я её почти не знал…

Из трудовой книжки

В Паричах бываю каждый год на кладбище, где похоронены отец Исаак и сестра Мера.

Кладбище еврейское больше чем на половину разрушено, валяются камни-надгробия. Власти особенно не думают об этом.

Я узнал о своём дяде Липе, его судьбе. Он ушёл на фронт в 1941 г. – и всё. Жену, четырёх детей и моего отца расстреляли полицаи из Озаричей.

На могиле было всего 19 человек – 10 евреев, остальные школьники, учителя, и из Козловки председатель совхоза. Были возложены венки.

После Паричей у меня прилив сил. Приняли меня Палей и его жена Надя хорошо. У неё бабушка еврейка, отец поляк. Палей живёт всю жизнь в Паричах. У него сын живёт напротив. Хороший дом.

Палей был всю войну в оккупации. Живёт он зажиточно, трудяга. У него лошадь, собаки, большой двор, огород. В Паричах живёт его дочь.

Паричи уже давно не райцентр. Евреев всего двое-трое. Кролика дочь и Нёмы дочь. Они замужем за белорусами. В Козловке живёт Мацкова. Муж у неё был белорус – пьяница, умер. Сын вроде лечился. Это мои косвенные родственники. Рая Гершман была замужем за Гореликом Сименом. Он пришёл с войны без ноги. У них было 7 дочек.

2001. Если смотреть на прошлое, тяжёлые послевоенные годы, то мы думали о завтрашнем дне, но не серьёзно, потому что надо было выжить. Но какой-то оптимизм был насчёт будущего. Многие умные евреи уезжали.

Труд и слишком оптимистичная советская песня заменяли масло и мясо. Мы воспитывались на хлебе, картошке и яблоках. Мы все мечтали о счастливой жизни для всех, но не знали, что это такое.

01.02.2008. Всё сильно дорожает. 10, 20 и 50 р. – это уже даже не копейки, как прежде.

«Джойнт» уменьшает субсидии на еврейскую общину. Нам перестали для клуба «Белые и чёрные» давать печенье, сахар и чай. Хор при «Рахамиме» разваливается, ходит мало любителей. Мало выступаем. Газета «Авив» и журнал «Мишпоха» стали платными.

В ноябре мы с женой Бэлой снимались в фильме «Суд идёт». Снимала Москва – заработали 120 т. р. Дочь и сын не пишут и не звонят… Иногда собираю бутылки. Небольшой доход, но важный. Звонит мне паричанин Рудобелец. Собираю материал о Паричах. Почти каждый день гуляю в сквере Янки Купалы.

28.02.2009. С Николаем Рудобельцем встречаемся редко, но перезваниваемся. Работал начальником треста. У него сын развёлся и дочь развелась, она живёт в Санкт-Петербурге. Он поехал 13.02 туда.

Звонил на днях Позин Яша – тоже паричанин.

Вчера получил письмо по линии Красного Креста о моём дяде – Липе Кравцове. Его семье поставлен памятник в д. Любань Октябрьского района Гомельской области. Семью убили полицаи-белорусы в октябре 1941 г. Я добивался установки памятника семь лет – сначала от председателя геттовцев [Михаила] Трейстера, а потом от [Леонида] Левина. Герасимова Инна мне заявила: «Я бы не поставила».

09.05.2009. Ездил в Паричи. Договорился с [Александром] Астраухом. Выехали вдвоём в 7.00 в Паричи, на могиле погибших евреев были в 9.30 (мы первые). Собралось более 30 евреев. Поехали в деревню Любань. Встретились с сестрой Фёдора Ахроменко. Поговорили о моих погибших родственниках. Сестра Фёдора рассказала, как убили жену Липы Кравцова. Она была у семьи Ахроменко, периодически пряталась. Её убили, когда она выходила. Её настигла пуля полицая, когда она находилась у места рубки дров.

Встреча на братской могиле в Паричах 9 мая 2009 г. (фото А. Астрауха)

Детей и отца Кравцова полицаи убили (расстреляли) в их доме и забрали всё их имущество, увезли на трёх повозках. Угнали корову.

Надо обо всём этом написать подробнее…

Подготовил к публикации В.Р.

Опубликовано 24.11.2017  00:31

ИНЕССА ДВУЖИЛЬНАЯ О КОМПОЗИТОРЕ ГЕНРИХЕ ВАГНЕРЕ

Двужильная И. Ф., Гродненский государственный университет им. Я. Купалы

О роли еврейской музыки в жизни и творчестве Генриха Вагнера

Белорусская музыкальная культура всегда была явлением поликультурным. Весомый вклад в её становление и развитие внесли музыканты и композиторы разных национальностей: поляки и русские, немцы и венгры, грузины, украинцы, евреи. Пионером в области исследования музыки евреев Восточной Европы и её влияния на белорусскую музыкальную культуру выступила Н. С. Степанская, оставившая серию статей в сборнике «Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе» [1]. В центре её интересов – канторское синагогальное искусство и идишская песня [2; 3], феноменология еврейской музыки и особенности её функционирования на белорусской земле [4; 5], композиторское творчество евреев-музыкантов в контексте белорусской культуры 1-й половины ХХ в. [6]. Интерес представляют и работы учеников Н. С. Степанской: Д. Слеповича, автора публикаций и диссертации о клезмерской музыке [7], и Т. Халево, в центре внимания которой находилась музыка профессиональных композиторов-евреев 1920–1930-х годов [8].

Данная статья продолжает серию работ автора, посвящённую композиторскому творчеству бывших студентов-евреев Варшавской консерватории – М. Вайнберга, Л. Абелиовича, Э. Тырманд, Г. Вагнера, в профессиональное становление которых трагические события Второй мировой войны внесли кардинальные изменения. Цель статьи – выявить роль еврейской музыки в жизни Генриха Матусовича Вагнера (02.07.1922, Жирардув, Польша – 15.07.2000, Минск), формы её проявления в творчестве композитора.

Г. Вагнер в молодости и на склоне лет

Как и многие музыканты, стоявшие у истоков белорусской композиторской школы, Вагнер не родился в Беларуси. Несмотря на то, что республика стала для композитора второй родиной, он никогда не забывал о своих корнях – многие факты биографии, подтверждающие это, стали  известны уже после смерти Г. М. Вагнера. Дополняя друг друга, они раскрывают глубокую натуру автора, который бережно относился к культурным традициям, сформировавшим его как композитора, педагога, личность.

Реконструировать отдельные страницы жизни Вагнера позволила беседа автора статьи с композитором Эдди Моисеевной Тырманд (1917, Варшава – 2008, Минск) и музыковедом Ниной Самуиловной Степанской (1954, Минск – 2007, Холон), с дочерью композитора Галиной Генриховной Вагнер (р. 1948, Минск) и художником-реставратором, исполнителем еврейской канторской музыки Анатолием Александровичем Наливаевым (р. 1931, Рогачёв).

Генрих Вагнер родился в Жирардуве, пригороде Варшавы, где прошли детские и юношеские годы (1922–1939) в достаточно состоятельной семье скрипача[1]. Частные уроки музыки позволили мальчику в 11 лет поступить в Варшавский музыкальный институт им. С. Монюшко, а 3 года спустя – в Варшавскую консерваторию по классу фортепиано. Однако события, случившиеся в первый день осени 1939 г., кардинально изменили его жизнь.

По воспоминаниям Галины Вагнер, «летом после окончания 1-го курса вместе с группой студентов он отдыхал в районе Пинска возле границы с СССР. 1 сентября 1939 г. немецкие войска вошли в Варшаву (видимо, имеется в виду, что 1 сентября началась агрессия нацистской Германии против Польши; бои за Варшаву начались только 8 сентября, а взят город был 28.09.1939. – belisrael.info). После звонка родителям несколько человек приняли решение перейти границу. Конечно, на территории СССР их всех арестовали. Работали на лесопилке возле города Барановичи, на строительстве узкоколейки. Счастливым случаем стало неравнодушное человеческое отношение одного из командиров охраны – в каком-то клубе отец увидел фортепиано и сел играть. Этот человек не поленился, отвёз его на прослушивание в ближайшую музыкальную школу, где настояли на отправке в консерваторию в Минск. И вот тут, рассказывал отец, его поразило отношение советской власти. Несмотря на то, что ни о каком гражданстве речи и быть не могло, его взяли на учёбу, поселили в общежитие и даже выплачивали небольшую стипендию». В таком же положении оказались ещё двое студентов Варшавской консерватории – Мечислав Вайнберг и Лев Абелиович, окончившие Белорусскую государственную консерваторию по классу композиции профессора В. Золотарёва 22 июня 1941 г.

17-летний Г. Вагнер, студент Белорусской консерватории, некоторое время подрабатывал концертмейстером в филармонии, а также аккомпанировал Моше Кусевицкому (1899, Сморгонь – 1966, Нью-Йорк). Известный кантор в начале Второй мировой войны был схвачен в Варшаве гестапо. Однако польские подпольщики сумели переправить М. Кусевицкого в СССР, где в Минске он и воссоединился с семьёй. Обладатель редкого голоса – высокого баритона, он пел оперную и литургическую музыку по всему Советскому Союзу. Возможно, в 1939 – 1941 гг. и пересеклись в Минске дороги Г. Вагнера и М. Кусевицкого, следствием чего стали записи канторских молитв из репертуара М. Кусевицкого; их обработки Г. Вагнер будет делать уже после войны [9].

22 июня 1941 г. в Белорусской государственной филармонии состоялся выпускной экзамен по композиции его двух друзей – М. Вайнберга и Л. Абелиовича, а 28 июня Минск был оккупирован. К счастью, Генрих Вагнер не стал узником Минского гетто, созданного нацистами в августе 1941 г., и не разделил судьбу Михаила Крошнера, выпускника Белорусской консерватории, погибшего в гетто в июле 1942 г.

19-летний Генрих Вагнер через Москву добрался до Саратова, а затем в Душанбе. Здесь из московских и местных артистов, а также музыкантов Московской и Белорусской филармоний сформировали Первый фронтовой театр, который возглавил народный артист СССР Георгий Менглет, а его музыкальную часть – Генрих Вагнер. Обладая блистательными музыкальными способностями, он, пианист, за неделю освоил игру на аккордеоне. Прошёл с ним всю войну, выступал как аккомпаниатор и солист. После освобождения Минска в июле 1944 г. вернулся в город и вошёл как концертмейстер в концертную бригаду белорусов (в ней были певцы Н. Пигулевский, Л. Александровская, цимбалисты И. Жинович, М. Буркович) [10].

Окончание войны Г. Вагнер встретил в Минске. К сожалению, трагедия европейского еврейства не миновала и молодого человека. Родители Вагнера и его сестра стали узниками гетто Радумь (близ Варшавы), а потом были отправлены в Освенцим. Об этом Вагнер узнал через 25 лет после войны, побывав уже знаменитым композитором с концертами в Польше. Тогда же отыскался след его двух тётушек по линии отца – Евы и Берты, с которыми он вскоре встретился в Париже.

Переехать в Варшаву Вагнер мог в 1952 г., когда И. Сталин разрешил бывшим жителям Польши вернуться на родину. Тем не менее, композитор остался в БССР, которая стала для него второй родиной. В 1947 г. он женился на актрисе Белорусского драматического театра им. Я. Купалы Татьяне Алексеевой и вошёл в семью народной артистки СССР Лидии Ржецкой. В судьбе Г. Вагнера она сыграла не последнюю роль. Как вспоминает Галина Вагнер, «в послевоенные годы в консерватории после одного собрания (в рамках идеологической кампании борьбы с космополитизмом) над ним сгустились тучи: из-за того, что он был совершенно несведущим в особенностях и правилах высказываний в то время в отношении «шагающих не в ногу», да ещё выходцем из буржуазного запада, его судьба могла стать очень печальной. Ситуацию спасла его тёща, моя бабушка – Лидия Ржецкая. Ей удалось убедить кого надо, что высказывание отца – это наивность, глупость и отсутствие надлежащего социалистического воспитания».

Вероятно, после этого случая Г. Вагнеру пришлось забыть о еврействе, о котором ему напоминали не раз. Но композитор всегда помнил о своих корнях, о чём свидетельствует его творчество. В 1959 г. в Белорусской государственной филармонии прозвучала вокально-симфоническая поэма «Вечно живые» (подзаголовок «Памяти жертв фашизма»). Произведение было исполнено на III Съезде композиторов БССР в Большом зале Московской консерватории (31.03.1962), на Фестивале белорусского искусства в РСФСР в Новосибирске (24.03.1966), неоднократно – в концертном зале Белгосфилармонии и в программах Белорусского радио.

На протяжении многих лет поэма «Вечно живые» рассматривалась белорусскими музыковедами в контексте темы Великой Отечественной войны, одной из знаковых в национальной культуре. Сам же Г. М. Вагнер неоднократно подчёркивал увековечивание в поэме жертв Холокоста. Правда, делал это весьма аккуратно. Десятилетиями позже подтвердили этот факт композитор Э. М. Тырманд, семья которой погибла в Варшавском гетто, и музыковед Н. С. Степанская, в юном возрасте обратившаяся за консультацией к уже известному автору произведения. В период же работы Г. Вагнера над симфонической поэмой «Вечно живые», как и в предшествующие и последующие годы, тема Холокоста не была признана на государственном уровне, и деятели культуры вынуждены были избегать прямых высказываний и посвящений.

Сегодня, спустя многие годы, вслушиваясь в это сочинение, безусловно, отмечаешь колоссально большое влияние Д. Шостаковича, его Пятой, Седьмой, Восьмой симфоний, на которых формировались поколения советских композиторов. Наличие тем героической борьбы и музыки, характеризующей через гротескную сферу образ врага, эпизода-реквиема и светлой коды. Полифонический тип мышления, позволяющий в фактурных тематических пластах прочитывать смысловые подтексты, и существенная роль тембровой драматургии. Но в симфониях Д. Шостаковича предельно лаконичны связующие построения. У Г. Вагнера такие разделы развёрнуты, именно в них звучит авторский голос, нередко приобретая вид монолога. В поэме «Вечно живые» он связан с осмыслением роли женщины, вынесшей на своих плечах тяготы войны и скорбь утраты. Усиливает эмоциональное начало введение в исполнительский состав женского хора, в партии которого появляется тема родины (2-я тема вступления) и побочная партия (цитата белорусской народной песни «Павей, павей, ветрык»). Именно на тематическом материале побочной партии Г. Вагнер выстраивает в сонатной форме связующие построения. В интонационную канву вписываются выразительные мотивы синагогальных песнопений, которые были впитаны Вагнером на генетическом уровне [11]. В 1967 г. фрагмент из поэмы «Вечно живые» озвучивал открытие мемориального комплекса «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в городе Волгограде. Серию же произведений Г. Вагнера, посвящённых военной тематике, продолжили вокально-симфоническая поэма «Героям Бреста», опера «Тропою жизни» по «Волчьей стае» В. Быкова – с известным «Хором жителей сожжённой деревни», глубокая по смыслу музыка к фильму «Полонез Огинского» (1971 г., «Беларусьфильм»), не теряющему своей актуальности и сегодня.

В 2009 г. в Минске был издан сборник «Канторские молитвы и песни» [12], куда вошли и семь обработок Г. Вагнера. Любопытна предыстория этих произведений в творческой биографии композитора, которая для его семьи открылась только в этом году. На протяжении всей послевоенной жизни Г. М. Вагнеру приходилось существовать в двух ипостасях: в семье и на работе (в Белорусского педагогическом университете им. М. Танка и Союзе композиторов Беларуси, ответственным секретарём которого он являлся в период 1963–1973 гг.) – замкнутый, немногословный, погружённый в себя; на публике и в окружении друзей – весёлый, с потрясающим чувством юмора, который проявлялся и в артистическом даре пародировать друзей и коллег.

Родные композитора совершенно не знали о том, что Г. М. Вагнер в кругу друзей-музыкантов говорил на идише и оставался «хранителем» канторской культуры. По воспоминаниям А. Наливаева, который в 1950-е годы начал обучаться искусству канторского пения, вместе с бывшим кантором Виленской синагоги Кремером и Г. Вагнером он участвовал в полулегальных фестивалях канторской музыки в Москве [12]. Материалом для выступлений служили записанные в нотные тетради молитвы из репертуара М. Кусевицкого. В 1993 г., когда еврейская культура смогла заявить о себе открыто, в Общинном доме Минска (Минский еврейский общинный дом появился на несколько лет позже, возможно, имелось в виду Минское объединение еврейской культуры им. И.Харика. – belisrael.info) был создан ансамбль канторской музыки «Фрейгиш», который успешно выступает и в настоящее время. Основу репертуара ансамбля составили канторские молитвы и идишские песни, часть из которых и была представлена в одноименном сборнике. Сегодня эти произведения включены в исполнительский репертуар ансамблей «Ривьера» и «Гилель» (худ. руководитель М. Рассоха), наряду с другими сочинениями композиторов Беларуси, представляющих еврейскую музыку. По-еврейски колоритно, воскрешая традиции клезмерской музыки, в исполнении квартета «Ривьера» звучат «Родные напевы» Г. Вагнера – III часть из Сюиты для симфонического оркестра, которую автор переложил для скрипки и фортепиано в виде самостоятельной пьесы (Белорусское отделение музфонда СССР, № 2538). Танцевальные темы, сменяя друг друга, приводят к монологу-размышлению, в интонации которого вплетаются мелодические обороты «Чаконы» И. С. Баха. Возвращающаяся в варьированном виде танцевальная тема подготавливает и коду-монолог.

Еврейская музыка сопровождала Г. Вагнера всю жизнь. В полный голос она звучала в счастливые детские и юношеские годы, помогала во время происходящих на родине трагических событий, в кругу друзей и великих личностей (кантора Моше Кусевицкого) помнить о своей семье и адаптироваться к чужой культуре. Казалось бы, она стала фоном в послевоенные годы, когда осиротевший Г. Вагнер нашёл своё счастье в Беларуси. И всё же канторские синагогальные молитвы и идишские песни, клезмерская инструментальная музыка нашли свою нишу в жизни музыканта. Они сыграли роль второго плана, однако яркую, незабываемую, весомую. Благодаря исполнителям из Беларуси (А. Наливаеву и М. Рассохе – квартет «Ривьера») мы открыли для себя неизвестные страницы творчества Г. Вагнера, связанные с его национальными корнями.

Литература

  1. Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе: сб. ст. / под ред. Н. С. Степанской. – Минск: Бестпринт, 2006. – 348 с.
  2. Степанская, Н. Хасидская музыкальная традиция в контексте культуры евреев Беларуси / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Праблемы гісторыі і тэорыі. – Мінск, 1999. – С. 20–30.
  3. Степанская, Н. Мифология музыки и музыканта в традиционном сознании евреев и белорусов / Н. Степанская // Праздник – обряд – ритуал в славянской и еврейской культурной традиции. – М., 2004. – С. 220–232.
  4. Степанская, Н. Еврейская музыка в исполнении белорусских народных музыкантов: к проблеме переинтонирования / Н. Степанская // «Свой или Чужой? Евреи и славяне глазами друг друга». Сб. ст. – М.: Наука, 2003. – С. 424–434.
  5. Степанская, Н. Еврейская музыка как этнокультурный феномен на белорусской земле / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Пошукі і знаходкі. – Мінск, 1998. – С. 65–72.
  6. Степанская, Н. Феномен еврейского композитора в Белоруссии первой половины ХХ века / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 121–128.
  7. Халево, Т. Забытая музыка советского еврейства: Самуил Полонский / Т. Халево // Материалы XVII Междунар. конф. по иудаике: в 2 т. – М., 2010. – Т. 1. – С. 491–504.
  8. Слепович Д. Клезмерская традиция в Беларуси / Д. Слепович // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 81–88.
  9. Двужильная, И. Ф. Генрих Вагнер и канторское искусство / И. Двужильная // Весці БДАМ. – 2009. – № 14. – С. 55–59.
  10. Орлов, В. Не тот – тот Вагнер / В. Орлов // Мишпоха. – № 22. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://mishpoha.org/n22/22a30.shtml. – Дата доступа: 29.08.2015.
  11. Двужыльная, І. Ф. Генрых Матусавіч Вагнер / І. Ф. Двужыльная, С. У. Коўшык // Беларуская музычная літаратура. – Мінск, 2012. – Ч. 1. 1900–1959. – С. 144–155.
  12. Канторские молитвы и песни. – Минск: Четыре четверти, 2009. – 144 с.

РЕЗЮМЕ

В статье, построенной на воспоминаниях родственников и современников Генриха Вагнера (1922–2000), аргументированно доказывается значительная роль еврейской музыки в жизни и творчестве композитора. В научный контекст впервые вводится неизвестный ранее фактологический материал.

SUMMARY

The article built on the memories of relatives and contemporaries of Genrikh Vagner (1922–2000), convincingly proved the significant role of Jewish music in the life and works of the composer. In the scientific context for the first time is introduced previously unknown factual information.

Источник: академический сборник «Пытанні мастацтвазнаўства, этналогіі і фалькларыстыкі», вып. 19 (Мінск, 2015). С. 104–109.

[1] Известно, что Варшава 1930-х годов, когда происходило становление личности Г. Вагнера, была поистине центром еврейской культуры. Здесь функционировали еврейские театры, в синагогах пели именитые канторы, о чём в беседе вспоминала Э. Тырманд.

***

От belisrael.info. Не принижая достоинств народного артиста Беларуси – Г. М. Вагнер получил это звание в 1988 г. – хотели бы «для полноты картины» привести и мнение его старшего коллеги Дмитрия Романовича Каминского (1906 – 1989), записанное в эмиграции (Канада, 1980-е гг.). «Композитор Вагнер, Генрих Матусович. Родился в Польше, учился в Минске у Богатырёва по классу композиции, а по классу фортепиано у доцента Шершевского. Я бы не назвал Вагнера хорошим композитором. Большинство его сочинений заключается в более или менее «хлёстком наборе» тех или иных «оборотов». Писал он и симфонии, и отдельные пьесы для фортепиано, скрипки и других инструментов, – но всё это одинаково невыразительно. Мне лично его творчество никогда не нравилось, да и человек он какой-то навязчивый».

Напомним, что воспоминания Д. Р. Каминского, в целом весьма доброжелательные по отношению к сотоварищам по «музыкальному цеху», публиковались у нас в апреле 2017 г. Фрагмент о Вагнере в них тогда не попал.

Опубликовано 17.11.2017  17:50

Halina Birenbaum. Jedźcie do Treblinki (+пераклад на беларускую!)

Галіна Бірэнбаўм (нар. 1929 у Варшаве) – ізраільская паэтка, якая піша па-польску і ўваходзіць у Згуртаванне польскіх пісьменнікаў. У часы Другой сусветнай вайны была ў варшаўскім гета, пазней – у нацысцкіх канцлагерах (Майданэк, Асвенцім, Равенсбрук). У Зямлю Ізраіля выехала ў 1947 г., жыве ў Герцліі. Аўтарка зборнікаў “Надзея памірае апошняй” (1967), “Вяртанне на зямлю праайцоў” (1991), “Кожны вернуты дзень” (1998) і інш. Мае шэраг польскіх узнагарод.

На наступным тыдні яна плануе зноў быць у Польшчы.

Малюнак і фота: alchetron.com, wertheimer.info.

* * *

Halina Birenbaum

Jedźcie do Treblinki

 

Jedźcie do Treblinki

Otwórzcie oczy szeroko

Wyostrzcie słuch

Wstrzymajcie oddech

wsłuchajcie się w głosy wydobywające się tam

spod każdego ziarenka ziemi –

 

jedźcie do Treblinki

Oni czekają na was, spragnieni głosu waszego życia

znaku waszego istnienia, kroku waszych nóg

ludzkiego spojrzenia

rozumiejącego, pamiętającego

powiewu miłości na Ich prochy –

 

jedźcie do Treblinki

z własnej, wolnej woli

jedźcie do Treblinki w potędze bólu nad okropnościami

tu dokonanymi

z głębi zrozumienia i serca, które płacze, nie godzi się

wysłuchajcie Ich tam wszystkimi zmysłami

 

jedźcie do Treblinki

opowie wam tam cisza zielona, złotawa lub biała

niezliczone opowieści

o życiu wzbronionym, niemożliwym – odebranym

jedźcie do Treblinki

spójrzcie, jak czas tam stanął

grzmiące milczenie umarłych

kamieni na model ludzkich postaci w tej głuszy

jedźcie do Treblinki odczuć to przez chwilę –

 

jedźcie do Treblinki

zasadzić kwiat gorącą łzą, westchnieniem ludzkim

przy jednym z kamieni upamiętnienia zgładzonych

ich popiołami i prochem

 

Oni czekają na was w Treblince

byście przyszli, wysłuchali ich opowieści unoszących się

w tej ciszy

przynieście Im za każdym razem

wieść o trwaniu waszego życia wtedy zabronionego

o miłości ożywiającej

 

jedźcie do Treblinki poprzez wszystkie pokolenia

nie zostawiajcie Ich samotnych –

 

Галіна Бірэнбаўм

Едзьце ў Трэблінку

 

Паедзьце ў Трэблінку

Расплюшчце шырока вочы

Напружце слых

Дыханне стаіце

Услухайцеся, як там з пад кожнай пясчынкі

даносяцца галасы –

 

паедзьце ў Трэблінку

Яны чакаюць прагна голасу жыцця вашага

знаку вашага існавання, крокаў вашых ног

позірку чалавечага

які разумее ўсё і помніць

подых любові на Іх парэшткі –

 

паедзьце ў Трэблінку

па ўласнай, вольнай волі

паедзьце ў Трэблінку, боль невыносны адчуйце

ад здзейсненых тут жахаў

спазнайце розумам, сэрцам, якое плача ў нязгодзе

пачуйце Іх усімі сваімі пачуццямі –

 

Паедзьце ў Трэблінку

жаўтлявая, белая ці зялёная ціша раскажа

вам пра жыццё забароненае – адабранае;

паедзьце ў Трэблінку

зірніце, як час там спыніўся

якое грымотнае мёртвых маўчанне

як каменні ў глушы падобныя да людскіх сілуэтаў

паедзьце ў Трэблінку, адчуйце хоць на хвілю тое –

 

паедзьце ў Трэблінку

каб пасадзіць гарачай слязой, чалавечым подыхам кветку

ля аднаго каменя ў памяць забітых

ля іх попелу й парэштак

 

Яны чакаюць вас у Трэблінцы

каб вы прыйшлі паслухаць аповеды іх, што ўзносяцца

ў гэтай цішы

прыносьце ім вестку кожнага разу

як ваша цячэ жыццё, што тады было забаронена

і як любоў вас жывіць –

 

Едзьце ў Трэблінку пакаленнямі ўсімі

не пакідайце Іх у самоце

 

Пераклад з польскай Лявона Баршчэўскага

Апублiкавана 06.11.2017  21:23