Tag Archives: идиш и иврит

Жанна Чайка. Как мы собирались и приехали в Израиль (II)

(окончание; начало здесь)

Часть 3

Двери самолета открылись. «Всё, прилетели, – сообщила проводница, – всем собираться к выходу». И мы с ручной кладью идём, вот и трап. Внизу на земле несколько человек с транспарантом: «Добро пожаловать».

Ноги замерли на месте, жар сорокоградусный буквально обрушился на нас. А мы в тёплых одежках, я в турецком свитере тёплом. «Вэй, дышать нечем, мы кэн ныт хопн а утым», а позади на нас напирают другие. И в этот момент пролетело в мозгу: «Откуда приехали, там уже ничего нет, а что ждёт нас здесь, в этой чужой незнакомой стране?»

Я думаю, примерно, у всех были такие мысли, потому что выходившие из самолета враз притихли и перепуганно озирались, словно искали что-то.

Муж сестры ехидно усмехался и бурчал в спину, послушали вас, зачем, что нас здесь ждёт? Я молчала, хоть душа была, конечно, в пятках.

Нас провели в большой зал регистрации. И так получилось, что по списку мы были последние. Все прошло вроде нормально, если не считать, что маме изменили имя и вместо Фени она стала Фаня. Служащая, немного говорившая на идиш, сказала: «Ви ир от гэзын аза нумын Фэни, сы ду Фаня». Мама ответила: «Зол зайн Фаня» (пусть будет…). Я начала доказывать, но безрезультатно.

С конвертами, в которых были новые документы и чеки на «корзины», мы вышли в зал, где остались только наши баулы.

Посмотрели, посчитали, одного не хватает. Вместо него какая-то грязная торбочка. Оказывается, весь багаж всех пассажиров скинули в зале, люди разбирали, и нашу одну сумку увели. «Ищите», – сказал кто-то из сотрудников. Где, кого? «С кем вы летели?» В общем, настроение слегка подпортилось.

Подходит к нам водитель, который должен нас везти к месту назначения, то есть к дочке дяди Изи. Мы подаём конверт с адресом, садимся в микроавтобус и едем. По обе стороны дороги выжженные жёлтые поля, какой-то странный для нас пейзаж.

Зять смеётся: «Это что, Узбекистан?» Молчу, разглядываю.

Дорога казалась бесконечной. Наконец, Ашкелон. Водитель спрашивает нас на английском: «Где эта улица, где этот дом?» Вот письмо – ОК. Он кружит по улицам Ашкелона и час ищет этот дом, не находит и говорит: «Я повезу вас назад». Вэй, куда?

Я стала сама смотреть на указатели и говорю: «Вот написана эта улица, что на конверте». Он останавливается и идёт искать. Все на нервах, дети устали, да мы все тоже полуживые. Наконец, он возвращается, нашёл. Ну, слава Богу. Он выгружает нас возле дома и уезжает.

Начинаем всё поднимать на четвёртый этаж без лифта, вся лестница в нашем багаже. Звоню в дверь. Открывает дочь дяди Изи, смотрит на меня, разинув рот. Я сую ей письмо, передачу, ждём.

Она или не знала, или сделала вид: «Заходите…». Я говорю: «Твой папа сказал, ты сняла нам квартиру». Она молчит, потом: «Да, да, завтра».

Вползаем в поисках, где бы сесть. На нас смотрят, как на привидение, муж Фаишки, его родители. Оказывается, никто ни сном, ни духом. Но чёрный хлеб и сало принимается на ура.

Я негромко говорю ей в сторонке: «Можно душ, что-то деткам, чай и место, где положить их спать. Мы не хотим стеснять, мы хотим в квартиру свою». – «Завтра» – «Гит».

Пока попили чай, муж Фаишки кинул нам в салоне на пол матрасы и какие-то простыни. Мы были бесконечно рады, т. к. завтра нас ждала съёмная квартира.

Назавтра я достаю халаты, мы же должны идти в банки и в разные учреждения, на что Фаишка говорит: «Это для дома, вы что?» И даёт нам шорты.

Мы выходим в пекло, на улицу. Идём полтора часа по сумасшедшей жаре. Я спрашиваю: «Почему пешком? Нет автобуса?» – «Есть, но дорого, 2 с половиной шекеля». – «А что с квартирой?» – «Сейчас к соседу иду». – «Зачем?» – «Он советовал, это его знакомые».

В общем и вторую ночь мы спим там же на матрасах. На третий день хозяйка говорит в пять утра: «Хотите поработать? Я еду на арбузы». Мы не знали, что это, но она сказала, что в конце дня дают наличку за работу 50 шекелей, а квартиру мы посмотрим завтра.

Ын хулым! Она никакую квартиру нам не сняла и после работы повела нас к маклеру. Таких убитых квартир и домов я никогда прежде не видала. И вообще без мебели, без плиты и холодильника.

Это было вечером, а в 6 утра мы поехали на арбузы. Никогда не забуду бесконечное поле арбузов в сорок пять градусов жары. Но мы как-то выдержали несколько дней, работали и получали наличку, которую тут же тратили, т. к. хозяйка не могла нас кормить. Она вела нас сразу после работы в магазин, набирала тележку всего, мы платили, вечером это всё куда-то девалось, мы даже стеснялись особо и брать что-то.

Это был её звёздный час.

Через четыре дня мы сняли квартиру на год, с её помощью, и отдали всё, что получили, всю «корзину» за год. ВПЕРЕД! Двенадцать тысяч шекелей!

«Так все делают», – уверяла она.

Потом нам рассказал её же муж, что она с этой сделки имела свой процент. С обеих сторон. И от хозяина квартиры, и от нас…

Квартира была большая, чистая, меблированная, на первом этаже и с видом на море. Мы обрадовались. Наконец-то можно было отдохнуть и разложить вещи.

Мы любовались морем из окна, а через три дня нас обворовали. Хорошо, что ничего особо ценного не было в тех сумочках. Полиция приехала, ничего не нашла, мы вышли и ходили вокруг дома. Через пару домов нашли свои документы и сумки – конечно, без денег. Но пропали копейки, а все украшения и деньги были у меня хорошо спрятаны. Это всё произошло в первую неделю в Израиле.

Я стала узнавать у Фаишки и её подруг, у соседей, как с работой, потому что на бахче работать точно не могла. Оказалось, с работой никак. Профессора подметают улицу, на работу по уходу за стариками тоже не устроиться, только по протекции.

Муж сестры уже не смеялся, а в один день сказал: «Я еду домой». Но остался, уговорили.

Надо было стать на учёт в лишкат таасука, бюро занятости. Утром, перед открытием, я пришла пораньше и наслушалась разговоров о работе, об условиях, об отношении к олимам, о самих олимах, и когда подошла моя очередь к служащей, уже была немного в курсе.

Принимала русскоязычная: «Покажите документы, расскажите о себе». Вынимаю трудовую книжку, дипломы и другие документы, она даже не смотрит и говорит: «Я научный сотрудник из Ленинграда, музейный работник, здесь пашу за гроши».

Я молчу. Она: «Забудьте, кем вы были ТАМ, ЗДЕСЬ ВЫ НИКТО!»

Часть 4

Я всегда работала. Сначала бухгалтером, потом старшим бухгалтером, потом главбухом, всё время, вплоть до приезда в Израиль. Поэтому для меня было дико встать утром и никуда не идти. Не работать.

Раз в неделю я приходила в лишку, центр занятости. Людей всегда было просто немерено. К каждой пкиде (служащей) огромные очереди. Люди нервно ждали, что скажет сегодня пкида, куда пошлёт или не пошлёт. Если не находилось для вас работы весь месяц, то битуах леуми (отдел социальной помощи) давал пособие, «автахат ахнаса».

Ещё мы получали квартирные от банка на съём квартиры, это уже во второй год в Израиле и дальше, если не купил свою квартиру. А первый год – «корзина», и кому повезло, работа.

Я ненавидела лишку. Толпы людей, духота, обычно очередь начиналась с улицы. Работы, даже «никакие», мгновенно разметались. Для мужчин это были в лучшем случае заводы, для женщин – уборка.

Однажды нам с сестрой повезло – мы получили направление на работу в теплицу. Я обрадовалась: «В теплицу с цветами, я так люблю цветы, это так здорово!» Отказаться от работы нельзя было, иначе забирали пособие и ты оставался без денег. А тут так повезло!

По дороге, пока мы ехали в теплицу, я разглядывала всё вокруг в чудесном настроении. Приехали.

Это была частная теплица, в которой работали мужчины-тайцы, арабы и несколько русских женщин. Представьте огромный зал, металлический пол, длинные столы вдоль стен, температура в помещении очень низкая, так надо для цветов, и мы стояли в тёплых кофтах, а кто работал подольше, те в фуфайках. Это помещение для сортировки.

С восьми утра начинаем работать, арабы вывозят огромную гору цветов, которые нужно сортировать. Работать нужно быстро и осторожно, чтоб не поколоть всё, что можно. У роз, как известно, есть шипы.

Розы были мелкие, розовые и жёлтые. И пахли специфически. У нас во дворе росла чайная роза с чудесным ароматом, эти же пахли какой-то химией (потом я поняла, почему). С 11 утра до пол-двенадцатого был перерыв. Пока мы выходили поесть, тайцы убирали горы листьев и бракованных цветов, остававшихся после сортировки.

Когда мы первый раз вышли во двор обедать, было очень душно на улице. Мы поискали тень и нашли какой-то маленький караванчик. Обрадовались и развернули свои бутерброды. Минут через 5 в караванчик вошло несколько арабов, они смотрели на нас как-то странно. Мы не поняли, в чём дело, но быстренько поели и вышли. Арабы не ели, пока мы не ушли.

После обеда к нам подошёл хозяин и сказал, чтоб мы больше туда не ходили кушать, это место, где едят арабы, они там старожилы, сами себе построили укрытие, а мы можем и на улице. На что я возмутилась и сказала, что сильно жарко. Хозяин ответил: «Зэ ма еш» (это то, что есть). Нравится, не нравится, делайте, как сказано.

После обеда хозяин нас послал в теплицу. Я подумала: «Ну, наконец, я увижу цветы, которые красиво растут, цветут».

В теплице было плюс 45 и ужасно воняло чем-то так, что дышать было невозможно. Мы начали кашлять, тогда тайцы дали нам марлевые повязки, которые помогали, как мёртвому припарки. Глаза слезились, нос забивал противный запах. Оказывается, пока мы там были в теплице, сверху с крыши тайцы поливали растения раствором воды с химикатами. Распыляли. И естественно, это всё летело нам на головы. Этим и пахли розы.

Через несколько часов нас вновь отправили сортировать цветы в зал. К нам сзади подошел араб. Потом мы узнали, что он там, как бригадир. Он расспрашивал нас, откуда мы, вкидывал пару русских слов в разговор, а в итоге выдал, мол, чего вы сюда приперлись, мы здесь жили до вас, эта наша земля, едьте назад. В общем, в таком духе. Мы с сестрой начали объяснять. О еврействе, идиш и т.д. Это было похоже на пинг-понг. Он нам, мы ему.

Там ещё работали кроме нас три русские женщины, и мы обратили внимание, что тех женщин он не трогал, а только морочил голову нам. Потом мы заметили, что те женщины как то переглядываются с арабами, хохочут. Когда мы услыхали, что арабы спрашивают их о цене… Нам стало не по себе и страшно. Реально. А женщины смеялись, видимо, это было у них в порядке вещей.

После смены нам разрешили взять по букетику цветов, а женщины, подружки арабов, набрали огромные охапки. В автобусе по дороге домой, вечером, они хвалились, что продают эти цветы.

На этой работе мы проработали полтора месяца, пока меня не скрутил радикулит и я сильно простыла. И нас уволили. Зарплату нам не доплатили, с огромными усилиями позже мы забрали свои заработанные деньги.

После выздоровления я опять пришла в лишку, но никакой работы для меня не было. Я просила, показывала трудовую книжку, обьясняла, что хочу работать по специальности. Обещали курсы, а пока их не было, нас послали в ульпан, учить иврит.

Так мы начали учить иврит…

* * *

Хочу немного рассказать о себе

Я родом из Украины, с Киевщины. Выросла в еврейской семье.

Мои мама и папа учились в еврейской школе, они таращане, читали и писали на идиш, и у нас дома говорили на идиш.

Папа Йосиф Гуральник, его два брата Муся и Люсик и дедушка с бабушкой, родители папы Женя Гуральник и Мотя Гуральник

Папа и его два брата, Муся старший и Люсик младший, папа Йосиф посредине

Родители папы и его семья были по тем временам люди грамотные, детей выучили. Семья была состоятельная и очень многочисленная. Родители мамы говорили только на идиш и совсем немного на русском.

Мама папы, моя бабушка Женя Гуральник с сестрой Соней

В детстве мне не досталась любовь бабушек. Папина мама Шэйндл (Женя) умерла за 4 месяца до моего рождения, мамина мама Соня умерла, когда я была совсем маленькая.

Зато мой дедушка Герш-Лейб Срулевич Векслер или Гершл, как его все называли, отец мамы, был со мной до 18 лет. Очень весёлый, умный, сообразительный еврей, религиозный. Его мама была учительница и от неё дед выучил много всего интересного на идиш.

Еще маленькой я часто видела, как он молился. Он одевал а толыс и садился на маленький стульчик. В руках у него была толстая потрёпанная книга. Я как-то спросила: «Деда, вус ди тист?» во время его молитвы. Он приложился палец к губам и показал мне: «Не говори». После молитвы деда сказал: «Майн кынд, их об гэдовнт, мы тур ныт рэдн, вэн мы довнт» (нельзя разговаривать, когда молятся).

Деда, так я его называла, много рассказывал разных историй и очень любил меня. Я была старшая внучка. От него я услыхала множество поговорок на идиш, стихи, песни.

 

Мальчик в грузинском костюме и военный в пилотке – мой папа Йосиф Гуральник

Мой папа Йосиф Гуральник любил читать книги на идиш нам с сестрой, вслух. Он доставал по блату еврейские журналы, прятал их под пальто и приносил нам домой. Никогда не забуду, как он любил петь (он был запевалой в армии). Обожал все еврейское, был патриотом, верил в иудаизм, гэвын штарк а латышэр мэнч. Когда папы и деда не стало, я продолжала с мамой разговаривать аф идиш.

Мой папа мечтал приехать в Израиль, но у него не вышло. В начале 90-х годов я с семьёй приехала в Израиль и думала, что здесь все говорят на идиш. Оказалось, его почти никто не знает.

Вот уже 10 лет нет моей красавицы-мамы. Феничка, а фэйгэлэ её называли. И разговаривать по большому счёту мне не с кем на идиш. Я учу детей и внуков тому, что знаю.

Пишу с детства, сколько себя помню. Поэзия, проза. На русском, украинском. Печаталась, издавалась, люблю Слово и очень его уважаю. Всегда хотела писать на идиш.

Я понимаю, что мой идиш разговорный и далёк от совершенства, т.к. я не знаю грамматики, но то, что я пишу, исходит из моей души. У меня есть литературные страницы в Сети, в интернете, но там нельзя выставлять произведения на идиш.

На снимке справа старший брат папы, Муся, пропал без вести на войне. Далее жена старшего брата Ита с дочкой Аллой, дед Мотя, бабушка Женя. Сзади папа и младший брат Люсик. Алла живет в Филадельфии, ей 80 лет и у нее три сына

Я (Жанна Гуральник) и моя меньшая сестра Майя Гуральник 

Родственники в Америке, но, к сожалению, не знаю их имен и что написано там на обороте. Папа говорил, что пришло из Филадельфии

Родной брат моей мамы Фени Гуральник, Мойшэ Векслер, с женой Зиной и сыном Сашей. К сожалению, он уже умер, Саша живет в США

Я на прогулке в Ашкелоне, середина ноября 2019

Я вас люблю, от всего сердца, мои дорогие сестры и братья, идн. Представляю, как бы радовались мои близкие, если бы узнали, что я пишу на идиш. В память о них, моих любимых, замечательных, незабвенных, я пишу и буду писать на этом чудесном языке, любимом мною с рождения! Я плачу, и это слезы радости, что я могу говорить на момы лушн и сы ду мыт вымын! Зайт мир гэзынт ын штарк, майнэ тайерэ хавэрым! А гройсэр а шэйнэр данк!

Жанна Чайка (Гуральник), Белая Церковь – Ашкелон

От редактора belisrael

Присылайте семейные истории, др. материалы.

Опубликовано 02.12.2019 13:44

В. Рубинчик. Кое-что об имидже…

Звиняйте, дорогие читатели belisrael.info, а особенно любители новизны – захотелось поделиться с вами текстиком 18-летней давности. Осенью 2001 г. предложил было его газете «Берега», но хозяин «Берегов» забраковал, отметив, что слишком уж едко написано. Окей, напечатал я этот фельетон в собственной, самопальной и самостийной газетке «Анахну кан» (январь 2002 г.). Реакцию органа «широко известной еврейской организации» найдёте сразу под фельетончиком, в отсканированном виде, – как по мне, она куда смешнее, чем исходный текст. «Для нас и само слово президент ещё не очень привычно» 0_о

«Авив», июнь 2001 г., с. 2.

Вице-президенты – наша сила, наша гордость и краса!

Не так давно в живописном пансионате где-то под Минском (надо полагать, чтобы назойливые «люди с улицы» не отвлекали, да и вообще, начальству виднее) имел место очередной съезд одной широко известной еврейской организации, вот уже десять лет уверенно идущей вперёд под предводительством г-на Л. Съезд, как и все предыдущие съезды, принял целый ряд важнейших решений, за которые лично мне хочется обеими руками проголосовать, поддержав великий еврейский почин. Ну разве не замечательно, что отныне у президента оной организации, г-на Л., будет не шесть, а десять заместителей? Причём двое из них гордо понесут по жизни свое высокое звание «первых». И кто бы говорил, что первый вице-президент может быть только один, на то он и «первый», кто бы твердил что-то о Политбюро ЦК КПСС, на которое якобы стал похож Президентский совет нашей любимой организации? Попросим прикусить языки всякого рода болтунов и демагогов!

Не надо быть специалистом в политических науках, чтобы уразуметь: шести вице-президентов оказалось мало для достижения насущных наших целей. Ну не смогли они ни сохранить для евреев здание Минского объединения еврейской культуры на Интернациональной, 6, ни нормальный еврейский музей открыть, газета «Авив», опять-таки, едва не приказала долго жить… Что поделать, враги были слишком многочисленны и коварны. Так сказать, «чудовище обло, озорно, стозевно и лаяй». Но зато уж теперь, когда прирост числа вице-президентов составил 66,6(6)% по сравнению с отчётным периодом, когда мы обогнали по числу функционеров татарское, польское и украинское общества, вместе взятые, всё пойдет как по маслу. Как пару лет назад говорилось в рекламе русско-израильской партии Натана Щаранского «Исраэль ба-алия»: «Удвоим силу – умножим результат!».

Отдельные маловеры, правда, до сих пор сомневаются в эффективности съездовского решения и подают реплики вроде «не числом, а уменьем», да стoит ли их слушать! Озаботившись судьбой нашей «общины», о которой г-н Л. всегда говорит, что он её представляет, вношу конструктивное предложение – дальше прошу читать очень внимательно! К следующему съезду всех евреев, живущих в Республике Беларусь, следует назначить вице-президентами г-на Л. Ну, в крайнем случае, исполнительными директорами в его организации. А каждому вице-президенту надобно условия для работы обеспечить-подготовить… Чтобы перед белорусскими властями стыдно не было. Это же сколько денег нам заграница сразу отвалит! Кстати, и с чиновниками на местах разговаривать будет проще: представляете, приходит делегат от евреев Слуцкого, Ошмянского или Жлобинского района на приём к мэру города, а у самого на визитной карточке золотыми буквами написано: «вице-президент г-на Л.» Почёт ему и уважение!

Школ еврейских море откроем, иврит да идиш разучим, здания бывших синагог отстоим, уникальную идишскую библиотеку МОЕКа вернем читателям, настоящий еврейский музей, а не пародию на него, создадим, дом на родине Изи Харика восстановим – эх, и заживём! В Соединенных Штатах еврей по имени Джозеф Либерман, уж на что не дурак, и то не сумел стать вице-президентом. Так ведь то – капиталистическая Америка, страна контрастов. У нас же – община неограниченных возможностей, нам и десяти вице-президентов мало! Даёшь всеобщую вице-президентизацию всей страны!

Напоследок – анекдот. Он вычитан мною в каком-то сборнике анекдотов и не имеет отношения ко всему вышесказанному. Так, в голову пришло…

Муж, назначенный вице-президентом одной из фирм, похваляется перед женой. Та не выдерживает и говорит:

– Подумаешь! В нашем овощном магазине есть даже вице-президент по сливам.

Муж возмущается, звонит в овощной магазин и просит позвать вице-президента по сливам. В ответ слышит:

– Вам которого: по свежим сливам или по сушёным?

Вольф Рубинчик

«Авив», январь-февраль 2002 г., с. 20

* * *

Любопытно, что поначалу мой шутейный сценарий 2001 г., основанный на законах Паркинсона, оч-чень даже действовал. В конце 2000-х, когда евреев Синеокой сделалось раза в 2 меньше, чем на старте того же десятилетия, вице-президентов (точнее, заместителей председателя) в незабвенной организации было уже не 10, а 12, как и предсказывали шаманы из «Авива». Затем, правда, в «союз еврейских общин» пробрались какие-то ревизионисты и устроили «вице-президентопад» – или даже «вице-президентоцид»… Короче, по состоянию на осень 2019 г. в организации числится всего два зампреда, причём один из них, насколько мне известно, улетел в тёплые края. И это, конечно же, сбой системы – впрочем, у Сирила Паркинсона подобные «глюки» тоже описаны.

К чему я всё это пишу? К тому, что надо было-таки слушать Рубинчика 🙂 Ежели вы, которые на ул. В. Хоружей, 28, хотите улучшить имидж своей организации (а ведь, как будет показано ниже, хотите), то пора уж, пора всех, кто попадётся к вам в цепкие лапы руки, назначать зампредами г-на Черницкого, желательно – первыми. Иначе трудно будет поверить сентябрьским рассуждениям г-на Юдина (целого Члена «Совета общины») о том, что не раввины, а СБЕООО имеет полномочия, чтобы выступать от имени евреев Беларуси.

Чуть более серьёзно – я ни разу не голосовал ни за кого из вашей «стаи товарищей» и в ближайшее время не собираюсь этого делать, даже если (фантастика!) такая возможность подвернётся. Боюсь, что на сегодняшний день представляете вы только себя самих, ну и своих супругов/близких родственников… Осталось объяснить это тем наивным, кто ещё верит в наличие «еврейской общины Беларуси». Некоторые госслужащие, похоже, делают вид, что верят, потому и очередную вашу жалобу на самодеятельный борисовский ансамбль «Жыдовачка» не отправили в мусорную корзинку, а пустили «по инстанциям», мешая людям работать.

* * *

Непритязательная студентка Ангелина, не знавшая в июле-августе с. г., как ответить на вопрос о Куропатах (её шеф тоже не дал ответа редакции belisrael), поработала с «наиболее представительной из ныне действующих еврейских организаций в Республике Беларусь» пару месяцев – и «навострила лыжи».

Теперь союз ужесточил требования к своему «лицу», но знание белорусского языка по-прежнему не числится в списке обязательных 🙁

Итак, в организации общенационального масштаба на зарплату, которая (во всяком случае, официально) раза в полтора меньше, чем средняя по Минску, уже две недели ищут, кем бы заполнить вакансию. Чудо-кадр призван сочетать в себе функции руководящего работника, нескольких специалистов и прислуги. Азохунвэй, кто же сейчас, в отсутствие пресс-секретаря, подаёт чай & кофе председателю – неужели САМА гендиректор(ша)? А почему бы ей, в таком случае, не позаниматься заодно… «контент менеджментом информационных ресурсов»? 🙂

 

Последние (?) записи в аккаунтах союза: 25.09.2019 и 15.05.2019

Удачи в кадровых делах, ребята и девчата! Но, говоря откровенно, после нападок на «Жыдовачку» и прочих казусов одно «формирование и поддержание» вашего положительного имиджа должно стоить на порядок больше того, что обещано в объявлении. Эх, порекомендовал бы вам британского политтехнолога, лорда Белла – так он, бедняга, недавно сыграл в ящик… Не иначе как перетрудился, работая над имиджем неантисемитской Беларуси.

В. Р.

Заграничные пиарщики А. Лукашенко: Марк Котлярский (1999; тот, что с бородой) и Тимоти Белл (2008)

PS. Курьёзно, что у «Авива» – который давно не выходит на бумаге, но по-прежнему обслуживает руководство СБЕООО – в ноябре 2019 г. не усматривалось претензий к руководителю общества охраны памятников Антону Астаповичу, уверенному, что слово «жыд» и производные от него вполне допустимы в современном белорусском языке (см., к примеру, здесь запись 19.11.2019 о «тэрыторыі былых жыдоўскіх могілак»). 20.11.2019 «Авив» даже соизволил сослаться на Астаповича как на радетеля за старые еврейские захоронения. В общем, Владимир Черницкий & Co., или трусы наденьте, или крестик снимите…

Опубликовано 27.11.2019  18:54

О «первом» клезмерфесте в Минске

***

Меня попросили написать пару слов о недавнем «литвацком» клезмерфесте («Litvak Klezmer Fest», Минск, ул. Октябрьская, 7-8 ноября). Учитывая обилие видеокамер и смартфонов, его запись увидят все желающие, поэтому не знаю, насколько всё мной написанное кому-то будет интересно?

Поскольку его называют «первым», начать нужно с предыстории. Всю её я не помню и не знаю (так, руководительница «Shtrudl band» вспоминала, что Юрий Зиссер приглашал её в Минск 20 лет назад; тогда я жил за пределами Беларуси, а то, что происходило раньше, не помню). Кажется, уже в начале XXI в. я попал на какой-то еврейский концерт в минский Дом ветеранов (кстати, ту солистку, что тогда «зацепила», больше нигде не слышал, в гугле не нашел, а нынче успел забыть её имя-отчество 🙁 ). Насколько понимаю, всё это почему-то делалось как внутриеврейские мероприятия.

В 2005 году (тоже в ноябре, хотя и много позже годовщины Октябрьской революции), был проведён международный «КлезмерШок» в Доме профсоюзов (тоже за два дня; участники – «Минскер Капелие», «Добраноч», «Наеховичи», Майкл Альперт, правда, без «Brave Old World», Пол Броди, которому подыгрывали все остальные). За вход приходилось платить; танцпола не было. О количестве зрителей воспоминания мои и сестры расходятся, но организатора – Дмитрия «Зисла» Слеповича – после «КлезмерШока» накрыли такие ощущения, что второй подобный фестиваль он уже не проводил. Сам Дмитрий (пусть он меня извинит, но к «Зислу» я не привык) выступал и в Еврейском общинном доме, и в кафе (имею в виду как «Жыдовішчы», так и, кажется, безымянные выступления, вроде концерта в кафе «Весна» ДК МТЗ), и на фестивалях вроде «Вольнага паветра». На минских концертах «Серебряной свадьбы» выступали и Даниель Хан, и уже упомянутые «Наеховичи». «Kapela Brodów» привозил Польский институт; этот же институт привозил Андре Оходло (как для совместного проекта с «Minsk Klezmer Band», так и для сольного). С этим же проектом Оходло приглашал и Институт имени Гете, они же привозили «Grine Kuzine». Тот же Польский институт участвовал в проекте ансамбля «Классик-авангард» с музыкой нацменьшинств Беларуси (в т. ч. и еврейской). К некоторым из этих проектов (а также многим другим) присоединялся Алексей Жбанов.

Когда вечер еврейской музыки проходил в малом зале минского Большого театра, билетов на всех не хватило. Мягко говоря, не совсем клезмерский «M-Klezmer Band» всё-таки выбрал такое название. Как бы к ним ни относиться, летом в Минске проходили дни национальных культур, а в Гродно – фестиваль. Можно ещё вспомнить концерты приезжавших «Oy Division», Псоя Короленко и т.д. Что-то я мог забыть, о чём-то не знать. И это только музыкальные события. Если вспоминать остальные культурные (литературные, кинематографические и т.д.) события, то мой текст будет состоять только из этого предисловия!..

К чему я это всё изложил? К тому, что, во-первых, за прошедшее с 2005 года время ситуация изменилась настолько, что фестиваль делал не один Дмитрий Слепович (или любой другой имярек), а команда; и уже почти уверенно говорят, что первый не будет последним. И во-вторых, нельзя забывать тех (как Дмитрия, так и многих других, названных мной и не названных), кто помогал «кроту истории» делать свою работу!

Теперь о клезмерфесте. На первые минуты я всегда опаздывал (параллельно с «Литваком» проходил кинофестиваль «Лістапад»), поэтому я застал только что-то похожее на отчётно-показательное выступление мастер-класса Алекса Кофмана. Его рассказы для публики были не такими интересными, как те, что раньше приходилось слышать от Слеповича (жаль, что его мастер-класс перед публикой не прозвучал!), но результат впечатлил, так что это работает!

В танцевальных мастер-классах не участвовал (я «мальчик с далеко не музыкальными ушами», у меня чувство ритма хромает, и на четвёртую попытку научиться танцевать я не решился, хотя в течение фестиваля стоять на месте не получалось), поэтому буду упоминать певцов и музыкантов.

«Bareznburger Kapelye» «зажгли» сразу. Настроение от Гомельского ансамбля еврейской музыки (или их тоже заключать в кавычки?) было не таким танцевальным; музыка была – на мой вкус, естественно – даже чересчур «гладкой», но с таким вокалом (особенно женским), как у них, другая музыка невозможна! Нечто подобное можно сказать и об Ольге Гомоновой (она не столько клезмер, сколько будущая Офра Хаза), с которой начинался второй день; «зажигали» – и успешно – тогда уже «Аидише Нишоме».

«Minsk Klezmer Band» собрались впервые за десять лет, но получилось у них замечательно. Они (как и Татьяна Меламед в первый день, и Роман Гринберг, и «Shtrudl band» во второй) находятся на границе жанра (опять же, на мой вкус), но они старались не сильно выходить за пределы. «Shtrudl band» чем-то напомнили «Местачковае кабарэ» Купаловского театра.

Во время второго танцевального мастер-класса я вышел во второе помещение, где были еда, книги, сувениры (не всё вполне тематическое и продававшееся только за наличные: в Беларуси я с этим явлением встречаюсь всё реже, поэтому всё, что хотелось, купить не удалось). Если я правильно запомнил лица (у меня это очень медленный процесс) «Bareznburger Kapelye» с «примкнувшими к ним» другими участниками (кажется, и не только) устроили что-то вроде улично-переходного выступления. «Зажгли» не хуже, чем на сцене (на следующий день длинных перерывов было меньше, во время одного из них была попытка повторить, но то ли людей было меньше, то ли ещё почему, но это получилось хуже). Впрочем, с одной стороны, как уже было сказано, это был бонус, а с другой, – во второй день незапланированное выступление с не менее незапланированной подтанцовкой на свои смартфоны снимали четыре китайских студентки.

Татьяну Меламед я уже упоминал. Кроме качественного исполнения, замечательно общалась с залом. Также от неё я впервые услышал сефардские песни. Учитывая, что на фестивале звучали песни не только на идиш, ладино, но и на иврите, на будущих фестивалях географию еврейской музыки можно расширить ещё больше. Основа, конечно, должна быть местная, но вот идею «приглашённых регионов», думаю, можно рассмотреть.

Дмитрий Слепович выступал оба дня. В первый день выступление было по мотивам его этнографических видеозаписей (кто помнит, их первоначальную версию с английскими субтитрами он презентовал и продавал в Минском еврейском общинном доме). Хотя сейчас субтитры появились и на русском, но сами материалы (перемонтированные) вошли в состав спектакля театра «Фольксбине», и поэтому пока ни в каком виде, кроме как на сцене, не распространяются. Так что Наталии Головой из «Жыдовачкі», жаловавшейся на отсутствие носителей музыкального и танцевального наследия белорусских местечек, придётся выписывать заграничную командировку!

С Дмитрия на фестивале началось использование белорусского языка на сцене. О его выступлении во второй день ничего особенного сказать не могу: всякий, кто слышал Слеповича до его отъезда в Нью-Йорк (2008), отлично знает манеру, качество и всё остальное.

Чтобы закончить рассказ о первом дне, остается сказать, что для детей, кроме стола для рисования, оставшегося и на второй день, был ещё приглашен театр (правда, с не совсем еврейским репертуаром). Конферанс был не самый удачный (удивление, что люди так реагируют на песни на идише, а не на иврите; или предложение танцевать перед исполнителями не совсем танцевальной музыки). Впрочем, опыт приходит со временем, и полагаю, что к третьему фестивалю всё будет ОК. Еще я случайно услышал обсуждение первого дня, что «Габай» и «Сапожкелех» исполнялись неоднократно (на следующий день, чтобы не повторяться, русскую часть текста «Сони» украинские исполнительницы перевели на белорусский). Думаю, это можно записать в небольшой минус организаторам – впрочем, они имеют все права сказать, что на вкус и цвет… Однако то, что танцевальная музыка сменялась не сильно танцевальной (кстати, когда второй день начался без танцгруппы, её отсутствие было заметным: все сидели, как будто всё происходило в каком-нибудь ДК профсоюзов), оказалось к лучшему: иначе от такого обилия качественной музыки можно было бы и устать!

Во второй день на конферансе был Виктор Шалкевич. Разница с первым днем сразу стала заметной; впрочем, когда пошли длительные перерывы, она стала не такой заметной. Из исполнителей я ещё не назвал Геннадия и Дарью Фоминых («Kharkov Klezmer Band») и «Kapela Brodów». Из выступления тоже были замечательными, как и у всех остальных.. Ладно, почти у всех: Ольга Гомонова и «Аидише Нишоме» были чуть слабее.

Под вечер там, где в первый день для детей лицедействовал театр, для взрослых выступал Алексей Жбанов. Признавая его заслуги, клезмером я его всё-таки не считаю, поэтому честно скажу: рад, что он выступал не на основной сцене.

В общем, если кто не заметил, все недостатки настолько мелкие, а удовольствия так много, что этот фест – даже не новая славная страница, а целая брошюра в истории развития клезмерских мероприятий в Беларуси. С нетерпением жду новых проектов – причин, по которым они были бы неуспешными, просто не вижу! Может, они даже кого-нибудь вдохновят проверить, как далеко «крот истории» прорыл в других сферах белорусской жизни…

Пётр Резванов, г. Минск

*

«Дзякуй вялікі за цудоўныя эмоцыі, за добрыя твары, за падвоены аншляг на асобных канцэртах і за музыку, што робіць нас усіх крышку больш добрымі» (Зьміцер Дрыгайла, fb, 09.11.2019).

Богато иллюстрированный материал о клезмерфесте от «Радыё Рацыя» (на белорусском языке) см. здесь. А здесь – видеозапись от Елены Ляшкевич.

*

Заметки на полях

C почтением отношусь к музыкантам и иным культурным деятелям, выступившим в «ОК16» на фестивале клезмерской музыки. Вместе с тем до сих пор не понимаю, почему организаторы отказались пригласить капеллу «Жыдовачка» из города Борисова. Уверен, что «общественное мнение», на которое ссылался «старший организатор» в начале октября, по большому счёту не было против присутствия «Жыдовачкі» на фестивале наряду с дюжиной иных коллективов. Кто-то выступал «за» (даже хедлайнер Зисл Слепович), кому-то было всё равно, истерила же небольшая группа «любителей фейсбучатины». Но тем, кто боится «изменивших коннотацию» слов, повсюду выискивая «оскорбление памяти» бабушек-дедушек, пожалуй, не стоит и выходить на улицу. Например, для распродаж и скидок в Минске активно используется слово «акция» – а ведь в 1941–1943 гг. оно имело в наших краях зловещий смысл… Ну и т. д.

Если уж и бороться с употреблением слова «жыд» в белорусском языке, то не с любительского ансамбля надо было начинать. Из академического словаря (Минск: «Беларуская энцыклапедыя», 2004)

К партнёрам фестиваля в октябре присоединился «главный еврейский союз», руководителей которого Ю. Зиссер чуть больше месяца назад упрекал в «доносительстве»:

Значок «Союза бел. евр. общин» (справа) на страничке klezmerfest.by

Неясно, правда, много ли выиграл фестиваль от этой «милости» далеко не нищих «общественных деятелей» вроде Виктории Б., Елены К., Владимира Ч., Максима Ю. и других гонителей «Жыдовачкі». Вечером 9 ноября Юрий Зиссер поблагодарил всех спонсоров за «участие в недешёвом ивенте», но добавил, что «нам не хватает около 10000 рублей» (т. е. почти 5 тыс. долларов США).

Похоже, любители жалоб и ультиматумов так ничего существенного и не внесли «для покрытия затрат». Во всяком случае, несмотря на многочисленные призывы, сегодня, на вторые сутки после окончания фестиваля, посредством краудфандинга собрана по-прежнему очень cкромная сумма (780 р. из запрошенных 6000, т. е. 13%; деньги собираются с сентября 2019 г.).

Впрочем, это не главное, о чём я хотел сказать. «Litvak Klezmer Fest» наложился на попытку что-то изменить в политическом раскладе Беларуси, предпринятую 08.11.2019 не без участия популярного видеоблогера Степана С. (больше известного как Nexta, или Нехта) и его коллег. В тот день Ю. Зиссер опубликовал тревожный пост: «Не надо ходить на Площадь… Поскольку акцию все равно разгонят, по факту получится провокация, направленная на подрыв отношений Беларуси с Западом, кому это выгодно – подумайте сами». Ему резонно возразили: «Так пусть не разгоняют и с Западом всё будет ОК», «Люди имеют право выражать своё мнение!» Денис Тихоненко написал: «Другого выхода нет», на что Ю. З. съязвил: «“Другого выхода нет, только в объятья России».

В итоге на площади Свободы мирно собрались несколько сотен сторонников перемен, их не разгоняли. При чём здесь клезмерфест? Я бы тоже посчитал, что ни при чём, но сам Зиссер 09.11.2019 связал два события: «В это время на Litvak Klezmer Fest были 1500 человек». Александр Кабанов: «И? Может, в этом достижении есть и ваш вклад? 🙂» Ю. З.: «Есть. Я один из организаторов феста». От подобных заявлений лишь шаг до предположения, что клезмерфест проводился не только с обнародованными благородными целями вроде «развитие музыкальной культуры в Беларуси». С посланием «идёшь на площадь с протестом – работаешь на Россию» неплохо перекликается следующее: «деморализуешь протестующих, устраиваешь массовое зрелище в период предвыборной кампании– работаешь на Красный дом». А кому верить – действительно, «подумайте сами».

Вольф Рубинчик, г. Минск

10.11.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 10.11.2019  19:27

* * *
Дорогие друзья! Это был невероятно душевный, очень музыкально вкусный (и не музыкально тоже) праздник, закладывающий прочный фундамент для продвижения клезмерской музыки и песни на идиш в будущее. Будущее, которого хотели лишить удивительный мир идишкайта. Огромнейшее спасибо всем причастным к организации, всем чудесным музыкантам, отзывчивым и теплым зрителям, и отличному фотографу, который сохранил для нас всех момент счастья и клезмерского экстаза в Минске! И, конечно, бесконечная благодарность Юрию Анатолиевичу Зиссеру – человеку, продолжающему прекрасную традицию меценатства, на которой выживают хрупкие цветы культуры в прагматичном асфальте современного мира. (Александра Сомиш [из Band Shtrudl], 11.11.2019, “Информационный портал ШАЛОМ”).  Добавлено 12 ноября в 09:49
*
Мнение Леонида Аускерна о фестивале https://jazzquad.ru/index.pl?act=PRODUCT&id=5392
13 ноября 18:57

И. Войтовецкий об Э. Шульмане

Илья Войтовецкий

ЧЕЛОВЕК ИЗ ДОЛИНЫ СКОРБИ

Была пятница. В те ранние семидесятые пятница ещё была днём рабочим, правда, уже укороченным.

Зазвонил телефон. Это был Абрашка Цалаф, профессор Беэр-Шевского университета, учёный из Риги, работавший на кафедре высоких напряжений электрофака. (К сожалению, он умер совсем молодым, полным сил и замыслов…)

– У меня сидит специалист по проектированию железных дорог, – сказал Цалаф. – Поговори с ним, авось заинтересуешься.

У нас, тоже недавних репатриантов, была налажена система передачи прибывавших из СССР специалистов “с рук на руки”, пока кому-нибудь из нас не улыбалось счастье, и “новенький” начинал работать.

Через считанные минуты я вошёл в Абрашкин кабинет на электрофаке. Меня, кроме самого профессора, приветствовали двое: мужчина лет за пятьдесят и серьёзное юное создание (Дине было девятнадцать).

– Здравствуйте, – сказал я по-русски.

Абрашка кивнул и пожал протянутую руку, а отец и дочь (девушка была похожа на отца – статью, сухощавостью, внешней серьёзностью; позднее, познакомившись с Саррой, я увидел, что обе дочери, и Дина, и её старшая сестра Юдит, больше походят на мать) ответили:

– Шалом.

Отец прибавил:

– Шалом рав!

“Выё… – подумал я. – Бывает…” А сам спросил:

– Вы давно в Израиле?

– Йомаим, – ответил отец.*

– Ми-шилшом, – ответила дочь.**

“Выё… – опять подумал я, утверждаясь в первом впечатлении. – Оба!”

– Откуда?

– Ми-Новокузнецк.

* – Йомаим (иврит) – два дня.

** – Ми-шилшом (иврит) – с позавчера.

“Ещё как выё…!” – окончательно уверился я.

Беседа некоторое время протекала на двух языках: я, проживший в Израиле несколько лет, поработавший, повоевавший и худо-бедно обучившийся ивриту, обращался к гостям по-русски, а свеженькие репатрианты с двухдневным стажем отвечали на свободном, правда, несколько высокопарном, языке Святого писания. Например, отрицательную глагольную форму “я не…” они выражали не словосочетанием “ани ло…”, как было принято в разговорной речи, а правильным литературным оборотом “эйнэни…”, и это усиливало моё о них мнение: “выё…”. Но, вместе с тем, росло удивление: в то время, в ранних семидесятых, мне ещё не встречались люди, привезшие с собой из советского галута хотя бы мало-мальский запас ивритских слов и умение связать их в членораздельную фразу.

Не стану подробно расписывать течение нашей беседы; я продолжал обращаться к гостям по-русски – уже не из высокомерия, которое быстро улетучилось, а из-за скудости моих познаний – в сравнении с блестящим ивритом Абрашкиных гостей.

Я усадил Элиэзера и Дину в мою машину и уехал с ними к себе на железнодорожную станцию (я работал инженером Южного отделения дороги по СЦБ и связи). Рабочий день ещё не закончился, в Тель-Авиве я застал начальника проектного отдела Кальмана Слуцкого и передал телефонную трубку Элиэзеру:

– Он китаец, можете говорить с ним по-русски.

На мою реплику реакции не последовало, и беседа протекала на иврите.

Собеседники договорились: хотя штат полностью укомплектован и новые работники не требуются, всё же завтра новый репатриант подъедет в Тель-Авив в отдел проектирования, – подъедет просто так, для ознакомительной беседы, скорее, как говорится, для очистки совести; пусть примет при этом во внимание, что его возраст… незнание западных стандартов (а Израиль страна западная)… отсутствие опыта – не российского, не опыта вообще, а имеется в виду определённая конкретика…

О впечатлении, произведённом Шульманом в Тель-Авиве, я узнал от самого мэтра, от Кальмана Слуцкого. Он позвонил мне:

– Ну и калибр ты нам послал! ТАКОГО я не могу не принять, не хочу брать грех на душу. Такие на улице не валяются. Вот – написал письмо Генеральному, пусть ломает голову.

Я с облегчением вздохнул: ещё один нашёл работу, слава Богу.

(Удачи случались у меня и до того, и после, но они были, к сожалению, нечасты… Правда, в конце концов устраивались все, у нас бытовало поверье – в те благословенные времена правильное: кто хочет жить в Израиле, тот сумеет это осуществить, Израиль подобен зеркалу – какую рожу ему скорчишь, такую получишь в ответ. Формула оставалась справедливой долго, два десятилетия, до начала девяностых. А потом… потом и страна изменилась, стала совсем иной, на прежний Израиль не похожей, и алия пошла не та: не хуже, не лучше предыдущей, а – другая алия, “племя младое, незнакомое” ринулось из распадающейся империи в наши палестины. Мы пытались им помогать – по-старинке, ан не получилось – по-старинке-то. Мы растерялись – многие из нас, “ватиков”-старожилов.

Нашлись, правда, такие, кто приспособился: пооткрывали прибыльные “теплицы”, стали стричь из всевозможных Фондов, с различных ведомств ассигнования, субсидирования… – разбогатели. Всегда находятся ушлые ребятки, которым – палец в рот не клади: они безошибочно оказываются в нужном месте в точное время.)

Однако, этому нелирическому отступлению сейчас не время и тут не место. Тысячелетье у нас на дворе длится покуда ещё второе, век двадцатый, а год – одна тысяча девятьсот семьдесят… думаю, четвёртый.

Элиэзер начал работать в проектном отделе, Сарра, опытный врач, была принята в систему одной из больничных касс (опытные врачи экзамены в те времена не сдавали), девочки учились в университете: Юдит продолжила учёбу, начатую в Ленинграде – там её из ВУЗа вышибли после подачи заявления в ОВИР, а Дина поступила в Тель-Авиве на электрофак. Как мы учили в школе на уроках немецкого языка, “Ende gut, alles gut”.*

Оказалось, что это было совсем не Ende,** до Ende было ещё – далеко-далеко.

* Ende gut, alles gut. – (нем.) – Конец хорош, всё хорошо. (Конец – делу венец.)

Вот что произошло.

…В газетах появились статьи о том, что Главный раввин Армии Обороны Израиля встретился с новым репатриантом из “Сибирии”, на фотоснимках рядом с благообразным бородатым офицером с ермолкой на голове стоял Элиэзер Шульман.

Через некоторое время газеты поместили фотоснимки того же Элиэзера Шульмана рядом с Главным раввином Израиля и с сообщением о встрече и тёплой беседе.

Прошло ещё не так много времени, и на фотографиях Шульман стоял рядом с Президентом страны, а газеты расписывали… (!!!)

Я позвонил Шульманам.

– Завтра мы собираемся в Беэр-Шеву, – сказал Элиэзер, – там живут наши новокузнецкие друзья, может быть вы их знаете, Миша Беркович, врач, кандидат наук. Если хотите, созвонитесь с ними, встретимся. Запишите номер телефона.

Мы провели вместе чудный вечер. У меня появились в Беэр-Шеве новые друзья, Роза и Миша – трудно сказать, откуда: из Новокузнецка? из Черновиц? – обычная и вечная еврейская кочевая история, как у Шолом-Алейхема: “еду прямо, еду Ровно” – чтобы ввести в заблуждение противника, имя которому советская власть и её всеобъемлющая система тотального сыска…

Элиэзер Шульман родился в Бессарабии в 1923 году. Улица разговаривала по-румынски (как-никак – Румыния), по-немецки (рядом Черновцы, часть Австро-Венгерской империи), дома безраздельно господствовал идиш. А какая еврейская семья могла себе позволить не обучать детей лушн-койдешу?! Мальчику в тринадцать лет предстоит бар-мицва, девочке в двенадцать – бат-мицва, дети должны разговаривать по-древнееврейски, как же иначе, ведь – ба-шана абаа б’Ерушалаим!

(Соплеменники и сверстники бессарабских мальчиков и девочек в эти самые годы, пройдя, как сквозь строй, через пионерскую организацию, готовились к вступлению в комсомол, чтобы стать передовым резервом Партии большевиков. До сих пор – а мне уже минуло 68 и позади целая жизнь – до сих пор помню: “Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…” За что, Господи?!)

Советские дети, и еврейские в их числе, хором славили: “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!”, а юноша Элиэзер вступил в молодёжное сионистское движение “Бейтар”.

Но – с Востока пришло непрошенное “освобождение”. Шестнадцатилетний Элиэзер вошёл в подпольную группу “аф-аль-пи” (“вопреки всему”) и стал готовиться к нелегальной алие, которой помешали два события: началась Вторая мировая война и перед молодым человеком распахнулись сибирские просторы. Началась бессрочная ссылка.

Элиэзер сменил много профессий: был чернорабочим, кузнецом, трактористом – нужно было не только жить сегодня, завтра, послезавтра, нужно было выжить, выжить, во что бы то ни стало.

В посёлок по распределению мединститута прислали двух девушек, двух молодых врачей. Одну, высокую, статную, с лёгкой картавинкой и внимательными серыми глазами (как у С.Щипачёва: “Мне глаза твои забыть едва ли. / У евреек, кто-то мне сказал, / Может, только в древности бывали / Серые, как у тебя, глаза…”) заметил ссыльный поселенец. Почему она обратила на него внимание, почему выделила из толпы? – Судьба…

Одна из лагерных чиновниц, сожительница высокопоставленного офицера, по-доброму посоветовала:

– Оставь его, “мой” сказал, что его всё равно не сегодня-завтра добьют… если сам не окочурится.

Не оставила, не бросила. А в 1953-м умер Сталин.

Элиэзер закончил техникум, строил железные дороги, заведовал отделом генплана и транспорта в проектном институте в Новокузнецке – так и остался сибиряком.

Родились девочки, старшую назвали Юдит, младшую Дина. Элиэзер сказал жене:

– С девочками буду разговаривать только по-древнееврейски. Постарайся тоже.

Она старалась, заучивала странные слова.

Когда подошло время рассказывать девочкам сказки, отец решил: лучше, чем библейские сказания, литературы в мире не существует.

Взял тетрадь, ручку и сел за стол.

Печатным шрифтом, слово за словом, строчка за строчкой, справа налево он стал по памяти записывать древние тексты. Удивительно: он помнил всё!

Первым языком сибирячек Юдит и Дины был иврит, первыми сказками – легенды из еврейской истории, первыми героями стали Авраам, Исаак (нет, Ицхак, как в ТАНАХе) и Яаков, Моисей (Моше!) и Бар-Кохва, цари Саул (да нет, не Саул, а Шауль!), Давид и Шломо. Позднее девочки, по каллиграфическим записям отца, выучили “Шир hа-ширим” (“Песнь песней”) – лучшую поэтическую книгу всех времён.

На книжной полке, вместо поточной продукции социалистического реализма, высились стопки тетрадок, исписанных – от руки – древними еврейскими буковками.

Вот тогда-то и пришло к Элиэзеру озарение. Человек с техническим мышлением, привыкший к проектированию, знакомый с понятием “масштаб” и претворяющий в реальность начерченное на карте, обратил внимание на продолжительность жизни библейских персонажей. А что если промасштабировать описанные в Книге книг сроки, привести их к привычным нам величинам?

Элиэзер принялся с помощью графиков анализировать встречи, пересечения и взаимоотношения поколений, столкновение жизненных путей древних героев, заживших под карандашом исследователя нормальной человеческой жизнью. Карта времён сжалась, графики событий, приведённых к реальным размерностям, стали раскрывать одну тайну за другой.

 

Так, вместе с извлечением из памяти и изложением на бумаге древних легенд, родилось открытие.

Вот цитата:

“Элиэзер Шульман обучал Библии своих детей в тяжёлых, необычных условиях, когда они находились в далёкой сибирской ссылке. Он вычерчивал для своих детей годы и даты библейских событий в виде наглядных таблиц и графиков. В процессе изучения выяснилось, что таким путём можно найти объяснения важным явлениям, происшедшим в начале истории человечества и в начале истории еврейского народа. Элиэзер Шульман создал отличное и многостороннее справочное пособие для общедоступного и правильного восприятия начала нашего духовного и национального бытия.”

Под приведёнными словами стоит подпись: Профессор Хаим Гварьяу, Председатель Общества по исследованию Библии и Председатель Всемирного Библейского Общества.

А вот ещё цитата:

“Своими расчётами, при помощи комментариев и толкований наших учителей, да будет благословенна память о них, автор создал важный труд широкого охвата и больших размеров, так что каждый, кто изучает его, поражается величине вложенного в него труда, в особенности учитывая, что большая часть работы была сделана, когда автор находился во тьме сибирской ссылки.

Я благословляю Элиэзера Шульмана, чтобы он увидел плоды своего важного мероприятия и чтобы пришли ученики и исследователи и воспользовались его книгами для понимания порядка событий в истории нашего народа.”

Подпись: Авраам Каане Шапира, Главный раввин Израиля.

Признание пришло через десятилетия. А тогда, в Сибири, в мрачные годы советского режима, приходилось рассчитывать каждый шаг: ответственность не за себя одного, а за самых близких людей требовала мужества и осторожности.

Жизнь шла своим чередом. Рядом были разные люди: друзья-приятели, коллеги, недоброжелатели – явные и скрытые, как обычно бывает в жизни.

Некоторые евреи, с удивлением узнав, что Шульман владеет ивритом, стали просить: покажи, что это за язык, научи…

И показывал. И обучал. И, наверное, боялся.

Миша Беркович как раз из тех, кому Шульман преподавал иврит в Новокузнецке.

– Прошёл слух, что из западных областей евреи начали выезжать в Израиль. Лёня восстановил прежние связи с бессарабскими евреями и стал готовить нас к отъезду. Подавать документы в ОВИРы сибирских городов смысла никакого не было: поувольняли бы с работы, кое-кого упрятали бы за решётку, а остальным позатыкали бы рты. Лёня начал подыскивать варианты для обмена квартир. Меняли Новокузнецк на Черновцы – с доплатой, с переплатой, лишь бы уехать. А в Черновцах подавали на выезд. Там-то можно было и на лапу дать, система была уже отлажена. Шульман потратил на нашу “пересылку” несколько лет, переправил в Израиль всю группу. Сам, как настоящий капитан, покинул судно последним.

Вот такая история…

Правда, далеко ещё не вся.

Сибирское исследование Элиэзера Шульмана вышло в свет в издательстве Армии Обороны Израиля в 1981 году, за изданием последовало указание Главного армейского раввина: принять книгу в качестве учебного пособия по изучению ТАНАХа и еврейской истории во всех армейских учебных заведениях.

…Я держу в руках эту необычную, тёплую на ощупь книгу. Раскрываю её, перелистываю страницу за страницей. Мелкий разборчивый почерк – рука самого автора, так в древности летописцы записывали свои послания потомкам (издание-то – факсимильное!). Графики, диаграммы – пока чёрно-белые. Следующее издание, тоже армейское, будет в цвете, и выйдет оно не только на иврите, но и в переводах – на английский, французский, испанский, русский…

“Каждый, кто увидит, будет удивлён и поражён колоссальной работой, проделанной при создании этой книги, тем более, что работа над ней была начата в долине скорби в глубине страшной Сибири.

Да будет благословлён за труд и большую работу, и да придут ученики и напьются из чистых вод, чтобы с лёгкостью понять и познать порядок событий.”

Мордехай Элияу, Ришон ле-Цион, Главный раввин Израиля.

Через пять лет после выхода второго издания “Последовательности событий в Библии” издательство Армии Обороны Израиля выпустило ещё одну книгу Элиэзера Шульмана – исследование “Иудейской войны” Иосифа Флавия – на основании исторических фактов и глубокого их анализа. В своём исследовании сибирский узник ведёт непримиримый аргументированный спор с древним историком-вероотступником, обвиняя его в намеренной фальсификации фактов в угоду власть предержащим, как это бывало с вероотступниками во все предыдущие и – особенно! – последующие времена.

 

Элиэзер Шульман продолжал работать в проектном отделе израильской железной дороги. Раз в неделю он приезжал в Беэр-Шеву, просил меня отвезти его в пустыню. Я заранее подгонял собственные планы таким образом, чтобы в назначенный Шульманом день провести профилактические работы на какой-нибудь негевской станции, а таких в моём южном округе было несколько: в Димоне, Мамшите, Ороне, около мошава Неватим.

Шульман приезжал накануне вечером, мы допоздна засиживались в кухне, опустошали бутылку водки, мой гость – сибирская косточка, умел и любил за компанию выпить, но никогда не напивался. Он был интересным собеседником, много знал, многим интересовался, острил ненавязчиво и со вкусом, никогда не перебарщивал и над собственными остротами не смеялся, был серьёзен, а шуткам собеседника тихо и искренне улыбался.

Выезжали мы до рассвета, затемно. К месту назначения приезжали с зарёй. Элиэзер брал термос с холодной водой, сумку для проб и уходил в пустыню. Поступь его была основательной, упругой, шёл он не торопясь – походкой бывалого землепроходца, сквозь толстые линзы очков щурился на солнце, иногда приставлял ко лбу ладошку козырьком, солнечных очков не любил, не носил.

Я занимался на станции своими делами: проверял аккумуляторы, доливал привезённую с собой дистиллированную воду, замерял параметры приёмо-передатчиков, добавлял охлаждающую жидкость в радиаторы ламп-усилителей мощности, чистил волноводы, антенны…

Часа в два Шульман возвращался из пустыни. В сумке он приносил камни, в полиэтиленовых мешочках лежали пробы песка, глины, почвы.

– У вас нет знакомого химика-аналитика, кто мог бы делать анализы за небольшую оплату? – спросил как-то Шульман. – Лучше бы бесплатно, за хорошее отношение. Мне приходится платить из собственного кармана, а он не бездонный…

Такого специалиста в моём загашнике не было.

Вопрос Шульмана показался мне странным: почему он должен искать лаборанта на стороне и платить свои деньги?

– А! – махнул рукой Элиэзер. – Не хочу от НИХ одолжений.

Я не стал допытываться, от кого от НИХ, не люблю лезть человеку в душу с лишними расспросами. Тогда я ещё не знал, что дни на поездки Шульман берёт в счёт своего очередного отпуска…

Поездки повторялись с большим или меньшим постоянством в течение нескольких лет – и в июльскую-августовскую жару, и в декабрьские-январские-февральские дожди и холода.

С годами, однако, визиты Шульмана в Негев стали нерегулярными и редкими, от случая к случаю. Несколько месяцев Элиэзер не приезжал вовсе.

А потом разразился скандал.

– Что-то там с твоим Шульманом не в порядке, – сказал мне Шмуэль. – Большой тарарам – на уровне Генерального директора, весь проектный отдел стоит на ушах (“кол махлэкэт hа-тихнун омэдэт аль hа-ознаим”).

Я позвонил Шульману.

– Банда бездарей и бездельников! – взорвалась мне в ухо телефонная трубка. – Что они понимают в проектировании! Стряпают чертежи, похожие один на другой, а что потом будет с полотном, с линией, никто не хочет думать!

– Элиэзер, успокойтесь, расскажите, что произошло.

– Банда бездельников и бездарей! – повёл он с начала своё повествование. – Что они понимают в проектировании!..

– Да успокойтесь вы, в самом-то деле! Расскажите лучше, что случилось.

А случилось вот что.

Целый отдел разрабатывал проект прокладки железнодорожной линии от нынешней конечной станции Цэфа (Гадюка) в центре Негевской пустыни до самого южного порта страны, до курортного Эйлата.

Средства на строительство выделила вроде бы Канада.

Почему Канада?

А вот почему.

У этих зажравшихся заокеанских буржуёв, оказывается, чересчур много лишних денег, и они, то есть эти зажравшиеся заокеанские буржуи, уже много лет ежегодно ассигнуют какие-то невероятно крупные суммы для помощи странам третьего мира (беспредельный разгул гуманизма!). Там, в той стране третьего мира, куда поступают суммы, деньги прямиком попадают во вместительный бумажник единоличного правителя, там и задерживаются.

Обсудив создавшуюся ситьюэйшн-ситуасьён, правительство Канады решило прекратить бессмысленное подкармливание полудиких толстосумов, облачённых беспредельной властью. Вместо этого, – решили щедрые канадские кредиторы, – мы осуществим в нуждающейся стране какой-нибудь жизненно важный проект.

В качестве нуждающейся страны третьего мира щедрые канадские кредиторы избрали Израиль, а жизненно важным проектом должна была стать железнодорожная ветка, соединяющая вытянутую с севера на юг страну с Эйлатом: там и роскошные международные гостиницы, и крупный торговый порт, и… Словом, заокеанские деньги готовы были оплодотворить израильскую экономику. Нужен был проект.

– ОНИ такое напроектировали! – возмущался Элиэзер. – Опыта никакого, а самомнение из всех дыр так и прёт. Я ИМ говорю: вся ваша дорога после первого же дождя сползёт в вади. Разве так полотно прокладывают? Дожди в Негеве редкие, но бурные, борта речных русел оползневые, я вон сколько набрал проб и сделал анализов, а ОНИ – тяп-ляп, и проект готов. Ну, я и стал собственный проект варганить. ОНИ за свой проект получили сверхурочные, премиальные и назначили обсуждение под председательством Генерального. Сидит он во главе стола, слушает, а ОНИ докладывают, мозги ему засирают. Отговорила роща золотая, Генеральный поблагодарил, тут я встал, “слиха, – говорю, – прошу слова.” Он милостиво кивнул: “Говори.” Сказал я всё, что об ИХ проекте думаю и – бац! – на стол перед ним выложил мой проект: исследования почв, анализы, чертежи, пояснительная записка. Общий шок! Паралич! Коллективный! Генеральный смотрит, не знает, что сказать, он ведь в проектировании ни уха, ни рыла… Я своё сделал, теперь пусть он решает.

В конце концов Генеральный директор принял соломоново решение: отправил оба проекта – и выполненный коллективом, и детище Элиэзера Шульмана – на отзыв в проектный институт, обладающий большим опытом, кажется, в канадский. Отзыв недвусмысленно гласил: официальный проект порочен, к исполнению следует принять работу Элиэзера Шульмана.

– Когда ты это всё успел сделать? – спросил Элиэзера смирившийся с позором начальник отдела.

– Задерживался после работы, чертил, делал расчёты – ночами…

– Почему же ты не записывал сверхурочные? – начальник был искренним и доброжелательным.

Шульман взорвался:

– Крохоборы! Разбойники! Вот что вас всех интересует: сверхурочные! Вместо того чтобы страну строить!..

Думаю, что не один раз думал Кальман Слуцкий, глядя на этого сибирского каторжанина: “Почему ты не остался там, в своём дальнем медвежьем краю?” Очень уж допекал его Шульман.

В восемьдесят восьмом году Элиэзеру Шульману исполнилось шестьдесят пять лет – пенсионный возраст. Юбиляру устроили пышные проводы, наговорили хороших слов, пожеланий доброго здоровья и долгих лет жизни. Дочери были замужем, росли внуки, чего ещё человеку нужно.

К новоявленному пенсионеру обратился Генеральный директор израильской железной дороги. Он не высказывал, подобно своим подчинённым, пожеланий Шульману спокойной безмятежной старости, нет. Он обратился к виновнику торжества с неожиданным вопросом: согласен ли тот остаться в штате управления в качестве… советника Генерального директора по техническим вопросам. Наступила напряжённая тишина.

Шульман помедлил, взглянул в глаза Генеральному и ответил:

– Да, согласен… на добровольной основе. Пенсии мне на жизнь хватит.

– Не могу, – сказал Генеральный директор. – На железной дороге очень высокие требования по технике безопасности, я не могу позволить постороннему человеку, не числящемуся в штате, крутиться без страховки по территории. А страховку общественнику оформить я тоже не смогу, не имею права. Придётся зачислить тебя в штат, назначить содержание и оформить страховку, иного решения я не вижу.

После недолгого торга решили: Элиэзер Шульман будет зачислен на должность советника Генерального директора с месячным окладом в… один шекель.

Шульману выделили кабинет, в который он приходил по утрам, к восьми часам, и проводил время до конца рабочего дня. Иногда он выезжал на другие станции, приезжал и в Беэр-Шеву.

– Чем вы занимаетесь, Элиэзер? – спрашивал я.

– Работаю, – улыбался Шульман. – Перед Генеральным директором ежедневно встаёт уйма технических вопросов. Это означает, что вопросы встают не только перед ним, но и передо мной. От того, как я их решу, зависит позиция Генерального директора.

– Вам интересно?

Он ничего не ответил, лишь взглянул на меня сквозь линзы очков.

– В Сибири я спроектировал и построил тысячи километров пути. По моим путям ходят поезда – чужие поезда с чужими людьми ходят по чужой стране. А тут, у себя дома… хотя бы один километр…

Об Эйлатском проекте мы не говорили, его судьба осталась непроходящей болью Элиэзера Шульмана.

Когда советнику Генерального директора исполнилось семьдесят лет, его торжественно, уже окончательно, проводили на заслуженный отдых. Опять накрыли стол, опять говорили речи, желали здоровья и долгих лет жизни. Шульману в последний раз вручили расчётный лист на сумму в один шекель и увольнительное письмо с благодарностью за проделанную работу, подписанное Генеральным директором израильской железной дороги.

Престарелый пенсионер вышел на улицу. Слегка кружилась голова. Вокруг шумел большой город. Шульман сделал шаг вперёд – с тротуара на проезжую часть улицы. Заскрипели тормоза… удар…

Рентген показал перелом обеих ног. Страховка уже не действовала, она закончилась за несколько минут до дорожно-транспортного происшествия.

Умерла Сарра. Этот удар доканал Шульмана больше, чем удар автобуса, переломавший ноги. Сломалась жизнь.

На нервной почве пропал голос, Шульман мог только шептать. Стало трудно общаться по телефону, о приезде в Беэр-Шеву не могло быть и речи.

Всё же изредка, когда прорезался негромкий хрип, когда казалось, что можно издать членораздельный звук, Шульман звонил мне и произносил несколько слов.

Потом долго не звонил.

Потом позвонил я:

– Здравствуйте, Элиэзер.

Мне ответил чужой незнакомый голос:

– Вы ошиблись номером.

На противоположном конце линии положили трубку.

Больше я об Элиэзере Шульмане не знаю ничего.

Я не держал в руках проект железнодорожной линии на Эйлат, выполненный Элиэзером Шульманом, не знаю, что из грёз автора вошло в чертежи и пояснительную записку, а что осталось за строгими рамками проекта.

Бродя по Негевской пустыне, исследуя её рельеф, грунты, изучая погодные условия, делая расчеты, Шульман мечтал.

– Вы не представляете, сколько осадков выпадает за зимний период в Негеве, – удивлённо говорил мне Элиэзер. – Если их собрать вместе, получится небольшое море. Они и собираются вместе, стекаются небольшими струйками, речушками, вливаются в одно большое вади, наполняют его и стремительным потоком сбегают в Красное море, пополняют мировой океан. Если этот поток перегородить, построить запруду, получится водохранилище. По моему замыслу трасса пойдёт не вдоль вади, а по пустыне. Она пересечёт русло в трёх местах. Вместо строительства мостов через вади я хочу предложить плотину или даже плотины – две или три, это надо посчитать. На берегу образовавшегося водохранилища можно создать поселения, пусть люди занимаются сельским хозяйством и обслуживают железную дорогу. Солнце, вода, зелень, быстрый недорогой транспорт… Вы представляете?

Проект Элиэзера Шульмана был принят к исполнению.

Не случилось главного – исполнения.

Трасса должна была проходить через земельные участки, принадлежащие химическому комбинату Мёртвого моря. Да и основным назначением трассы было обслуживание комбината, транспортировка его продукции к портам Эйлата, Ашдода и Хайфы. Попутно, конечно, осуществлялись бы и другие, грузовые и пассажирские, перевозки, но главным клиентом оставался комбинат.

На прокладку трассы через владения промышленного гиганта требовалось согласие землевладельца.

Генеральный директор комбината Арье Шахар заупрямился: не хочу, чтобы доставка продукции моего комбината зависела не от меня, а от чужого дяди. Забастуют путейцы, машинисты, стрелочники, и вся продукция ляжет мёртвым грузом на складах. От этой железной дороги мне – одни убытки. Такая дорога мне не нужна.

В словах Шахара был, конечно, определённый резон. Выход он предлагал такой: передать владение железной дорогой комбинату, все её заботы, головные боли, неурядицы, которые постоянно возникают на государственном предприятии, Шахар готов был взять себе и, конечно, решить их – с пользой и для экономики страны, и для рабочих.

Правительство в то время не готово было отказаться от такого лакомого куска. На этом переговоры прекратились.

Канадцы махнули на евреев рукой и переадресовали деньги в другую страну, ведь – чтобы отказаться строить “на халяву”, дураков в мире, даже в третьем, отыщется немного.

Так до сих пор нет у нас железной дороги на Эйлат. Зато есть здравствующие и процветающие чиновники, решающие судьбу страны и судьбы каждого из нас – чиновники властные, самовлюблённые, неистребимые. Они одинаково отвратительны – и в нашей прошлой, и в нынешней нашей жизни. А теперь появились чиновники – от министров и депутатов до мелких клерков – и среди выходцев из той самой страны, из которой приехали когда-то мы, каждый в своё время.

Я не знаю, сохранился ли в каких-нибудь архивах проект, выполненный Элиэзером Шульманом. Знаю, что после него остались книги, написанные мелким разборчивым почерком, большая часть этого кропотливого труда выполнялась в сибирской ссылке. Остались люди, которых он обучал в Новокузнецке ивриту, которым помогал жильё во глубине сибирских руд обменивать на жилплощадь в Черновцах; этих людей он затем переправил на Землю Обетованную. У них уже выросли дети и подрастают внуки.

Эпилог

Четверг 16 июня 2005 года, приблизительно половина третьего пополудни. Я только что пришёл домой. Телефонный звонок. Поднимаю трубку.

– Могу я говорить с Ильёй Войтовецким?

Голос довольно мрачный.

– Говорите.

– Это вы?

– Да, это я.

– Меня зовут Лев Зарецкий.

– Вы не родственник Володи Зарецкого?

(Москвич Володя Зарецкий, доктор химии, в 70-71 годах один из немногих в Москве, кто свободно владел ивритом и поддерживал постоянную телефонную связь с Израилем. После репатриации много лет работал в институте им. Х.Вейцмана в Реховоте.)

– У меня нет родственников в Израиле… Я знаком с Шульманом.

– Здорово!.. А… как вы узнали, что я имею отношение к Шульману?

– Как “как”? Сегодня в “Вестях”! Как вы смели?!

– Что?

– Как вы смели писать о Шульмане в прошедшем времени?! Кто дал вам право?!

– А… Бэ… Мэ…

– Кто дал вам право писать в прошедшем времени о живом человеке?!

– Элиэзер Шульман жив?!

– Я только что разговаривал с ним по телефону!

– Лёва, дорогой, вы мне подарили счастливый день. Элиэзер Шульман жив, подумать только! Во-первых, это само по себе здорово. Во-вторых, у евреев считается, что если живого человека по ошибке считают умершим, это верный признак, что будет жить долго. Диктуйте мне номер телефона, я сейчас же ему позвоню.

Тут же я набрал номер. Элиэзер ещё ничего не знал о публикации.

– Вы будете долго-долго жить, – пообещал я ему.

– Не очень надейтесь на это и приезжайте скорее в гости, пока не поздно, – говорит абсолютно живой Шульман.

– Я заканчиваю одиннадцатую книгу, – слышу я его голос. – Десять книг уже вышли. Приезжайте, я вам их подарю.

– Непременно, в самое ближайшее время.

P.S.

В ближайшее время не получилось: было много работы, потом долго и тяжело болела дочь…

Позвонил Миша Беркович:

– Умер Шульман.

Вот и всё.

Из Fb-страницы Ильи Войтовецкого (19.12.1936 – 03.09.2015), открытой его вдовой, поэтессой и прозаиком  Викторией Орти, где она будет выкладывать материалы Ильи.

Опубликовано 17.10.2019  15:38

Падарожжы Беньяміна ІІІ (①)

Мендэле Мойхер-Сфорым

Падарожжы Беньяміна ІІІ

* * *

Мендэле-Кнігар кажа:

Хай блаславіцца і ўславіцца Творца, які загадвае сферамі ў надхмар’ях і жывунамі ў падполлях, ды крэсліць іхнюю хаду. Да кожнай былінкі прымацаваў па анёлу-ахоўніку, які падсцёбвае: “Расці давай у свет белы!”

А як такая мілота напаткала расліну, дык што ўжо казаць пра чалавецтва, людзей і адмыслова пра чалавека нашага? Ці то гаворка ідзе пра нашага дурня, што скокнуў вышэй за пупок. Ці пра горкага абалдуіна, якога вышкалілі на круцяля. Ці пра шчырага невука, што зрабіўся знянацку светачам пакалення. Яго, – будзьце пэўны, – у свой час таксама пляснуў крылом анёл, схіліўшы стаць тым, хто той ёсць цяпер. Вакол нашага чалавека ў прымусовым парадку ад рана да рана віўся карагод херувімаў, што падбадзёрваў і падсцёбваў, і нашэптваў на вушка наступнае: “Вылазь ты, абібок, з балота!”

Але не тое хацеў я сказаць. Меў намер распавесці, шаноўнае спадарства, пра выбітны ўчынак іншага нашага. Узяў ён ногі ў рукі ды пакіраваў да далёкіх краёў, што ляжаць за Імглістымі гарамі, ды здабыў сваімі падарожжамі міжнародную славу і сусветную рэпутацыю.

Усе фальшыўкі, зробленыя ў Англіі і Нямеччыне, летась бразгаталі аб “шакуючых адкрыццях”, што зрабіў Беньямін, – “гэты рэчпаспалітаўскі габрэйчык” – цягам сваёй “дзівоснай вандроўкі ў краіны Усходу”.

“Здурнець можна! – пісалі газецёнкі. – Не ўзбаімся гэтага слова – сансацыя, геры і джэнтэльмены! Уявіце, ветрам падшыты літвак, у якога ані механізьмы, ані прыладаў, адно торба за плячыма і псалтыр пад пахай, патрапіў уласнымі пяткамі ў такія мясціны, куды не ступаў бот брытанскіх першаадкрывальнікаў! Цяперака глобус дакладна чакаюць кардынальныя пертурбацыі”.

Наская прэса падхапіла гвалт і вазюкала сенсацыю цэлы год. Лічыла-парадкавала ўсіх мудрацоў ад часоў Адама да нашых дзён, каб давесці, які ж мы ўсё-ткі разумны і перадавы народ. Папавыцягвала з далёкіх паліц стосы падарожнікаў, ад Беньяміна Тудэльскага да Беньяміна ІІ, каб паводле спаконвечнай нашай завядзёнкі змяшаць запыленых папярэднікаў з гразёю. Каб сказаць: “Гляньце, тыя, іншыя – абы-што! Хеўра гультаяватых шмэндрыкаў, што вылезлі за родны парог адно каб лаўчэй пажабраваць па чужых хатах. Бо побач з нашым Нёмкам-Беньямінчыкам, праўдзівым экспедытарам, яны, не раўнуючы, як малпа побач з чалавекам!”. Пасля газетчыкі нараілі чытачам набыць ягоныя мемуары, зборнікі, падарожныя кніжыцы. І зацягнулі асанну: “Нічога падобнага вы яшчэ не чыталі!”

І вось ужо зусім наастатак у адзін голас прыпячаталі:

“Блаславёны будзе той, каторы гэтыя пярліны і дыяманты – перакладзеныя ўжо на ўсе магчымыя замежныя мовы, – перакладзе на нашу, матчыну. Бо добра і нашаму чалавеку душу падперці – пакаштаваць з борцяў мядку, які нашай пчолкай і зроблены”.

І тут я, Мендэле-Кнігар, які ўсё жыццё ўвіхаўся на ніве бескарыслівага прынашэння карысці, запаліўся горачным жаданнем. Пакуль наш братка-літаратар, у якога рукі таўсцейшыя за мае ногі, прачухаецца, прадзярэ вочы ад летаргічнага сну і перакладзе падарожжы Беньяміна, абдарыўшы чытачоў поўным зборам твораў вельмішаноўнага падарожніка… Тым часам я, не мудруючы надта, нашрайбаў кароткі пераказ.

Падпярэзаўся сваёй зброяй як даўнейшы дзяцюк перад бітвай, дарма што стары я ўжо корч – не пра вас кажучы – і, дастаўшы ўсе гэтыя пажыўныя і прыдатныя для нашых людзей скарбы, распавёў пра падарожжы на нашай мове, у нашай манеры.

Вось нібыта святы дух пляснуў мяне па плячы і загадаў: “Вылазь, Мендэле, з-за печкі! Акуні прыгаршчы ў жытніцы Беньяміна, выцягні каштоўнае зерне і спякі з вылаўленай мудрасці ласункі і пачастункі!” Дык вось, згламэздаў я пачостку – наце! Смакуйце, спадарства, запаўняйце пустоты!

Першы раздзел,

аб тым, хто такі Беньямін, адкуль ён, ды з якое прычыны яму ўроілася цёгнуцца ў далёкія далі

“Усё сваё жыццё, – гэтак апавядае сам Беньямін ІІІ, – усё жыццё я жыў у Дармаедаўцы, дзе мяне зачалі і нарадзілі, дзе я вучыўся і розумам наладоўваўся. Дзе пабраўся шлюбам – любоў ды згода – з дастойнай маёй жоначкай Зэлдай, дай ёй Бог здароўечка і да ста дваццаці”.

Дармаедаўка – невялікае мястэчка, куды не ступала нага падарожніка. Так, населены пункт. Калі патрапляе туды пахаджанін, яго абглядаюць праз вокны і цікуюць за ім праз шчыліны, чухаючы патыліцу: “Адкуль ты і навошта такі? Начорта і нахалеру табе тут? Якая мэта твайго візіту?”

Ат, без дай прычыны людзі сюдой не цёгаюцца!

Сітуацыя патрабуе разабрацца. І вось, з шумам і крыкам дармаедаўцы ідуць на сход, прамаўляюць кожны на свой глузд і лад. Размахваючы побытавай мудрасцю і жыццёвай дасведчанасцю, дармаедаўцы бяруцца ў рожкі, узброеныя дапушчэннямі і гіпотэзамі. Усчынаецца лямант і вэрхал. Дзяды і юныя падшыванцы стаяць-муляюцца, і распавядаюць байкі, які прылучыліся ў Дармаедаўцы ў сівой даўніне. Палошчуць рот жартамі, – а ўжо лепей бы яны памаўчалі.

Сталыя мужчыны хапаюць адзін аднаго за бароды і пачынаюць целяпаць. Кабеты напускаюць на твар суворасць, такую сабе міну здзеклівага дакору. Маладзіцы хіляць галовы, рукой прыкрываючы рот, і гігічуць, нібыта ў бубен бомкаюць.

Дыскусія коціцца з хаты ў хату, бы снежны ком, які па дарозе расце-пухне, пакуль не закочваецца ў сінагогу. Там патрапляе ў капцёрку за печку. У гэтае Святое святых, якое ёсць прытулкам усялякіх дынастычных таямніц ды спраў нябеснага парадку і дылем сусветнага маштабу.

У Запечкавага Камітэта ўсё на жэстачайшым кантролі: і стамбульская палітыка, і аўстрыйскі кайзер, і памеры капіталу Ротшыльда, і эканамічны баланс дзесяці зніклых каленаў, і лёс “ізраільцаў, тварам чырвоных”.

І ўсё гэта не дзеля прыбытку! Размова захапляе дармаедаўцаў, людзей чулых і спагадлівых, ажно яны кідаць на волю лёсу сваіх жонак і дзетак, ды заўзята ўцягваюцца ў дэбаты.

З памостаў гэтага аўтарытэтнага судзілішча дыскусія перакочваецца ў апошнюю інстанцыю, – на верхнюю паліцу гарадской лазні. Там ужо палымнее Страшны Суд. Узвышаюцца вярхоўныя постаці і расцякаюцца мястэчкавыя вяршкі.

Цары і каралі Ўсходу могуць стаць дагары нагамі, а потым вярнуцца ў зыходную пазіцыю, аднак аніводнай літаркі ў тутэйшым вердыкце яны не зменяць. Стамбул аднойчы чуць не праваліўся ў тартары, і, можа, так яно і здарылася б, калі б аднаго ваяўнічага элемента не трымалі сямёра. Зацюканы Ротшыльд тутсама, у дармаедаўскай лазні, ледзьве не страціў усе свае актывы ды інвестыцыі, – сто ці дзвесце мільёнаў. Яму пашэнціла: на паліцы ў той вечар панавала пачуццё паблажлівай шчодрасці, – бо, скажам шчыра, некаторыя дзеячы прыйшлі ў парылку нападпітку. Цягам адной хвілі Ротшыльду не толькі вярнулі канфіскаванае, але і прэміравалі патройным прыбыткам, накінуўшы яму на хлеб з масліцам пару мільёнаў дукатаў.

Зрэшты, самі дармаедаўцы – не пра вас кажучы – збольшага басота і горкія жабракі. Але паўтараюць, што басота яны вясёлая, жабракі – сардэчныя, незлапомныя.

Калі запытаецеся дармаедаўца:

– Добры чалавек, дзе працуеш і з чаго жывеш?

Той няўцямна ўталопіцца, муляючыся, што адказаць. І калі нутраная бура ў ім урымсціцца, то ён, крыху заікаючыся, адкажа:

– Жыву, з чаго я жыву, цікавіцеся?.. Э-эх, пытаеце, спадарства, абы-што! Госпад Бог жа ўсюды прысутны, дбае аб кожнай кузюрцы. Э-э… Будзе дзень, будзе і пажытак. М-м-м… Бог даў дзетак, дасць і на дзетак. Вось што я вам скажу, каб вы былі здаровенькія.

– Але, шаноўны, працуеце вы дзе? Якія ўмельствы ці прыбыткі маеце?

– Пахвалёны Госпад Бог, хай Ён свяціцца і ўславіцца. Я, як тут ёсцека перад вамі, такі сабе сціплы харашун, маю блаславенне ад Госпада мілажальнага – спрытныя рукі і прыемны голас! У дні святога посту прыходжу і чытаю літургію ў суседнім мястэчку. Калі трэба, магу абрэзаць немаўлятка. І дзіраўлю мацу я прафесійна, абсалютна адметным чынам. І хлопца з дзеўкай на прадмет сур’ёзных намераў магу пазнаёміць. І нерухомасць, як бачыце, ёсць – замацаванае за мной месца ў сінагозе. Дарэчы кажучы, дома ляжыць – але хай гэта застанецца паміж намі – трошкі прадукту, – такі сабе чысты спірытус на продаж. Акрамя таго, дойная каза, а яшчэ адзін заможны сваяк, які таксама часам доіцца. Госпад нам бацька ў вышынях, хай Ён блаславіцца і ўзвялічыцца, таму няма чаго бацьку гнявіць.

Ілюстрацыя Анатоля (Танхума) Каплана

Дзеля справядлівасці варта адзначыць – дармаедаўцы надта не перабіраюць. Ежку і адзежку маюць, якую маюць. Нават калі суботні лапсердак парваны і аблезлы, а яго фалды зацвэганыя ў сажу, – няма чаго гвалт падымаць. Галоўнае, ён зроблены з чыстага ядвабу, і калі сям-там вопратка і бялізна пайшла лахманамі, а дзе-нідзе бліскае пята, дык хіба мы будзем пераймацца такімі драбніцамі? Што, пята – ужо не людское цела?! Хай дурань зерыцца і рагоча.

І калі ежа – мякіна і крупнік, дык тое прыстойная вячэра. І як набіў лантух, дык няма патрэбы ў булцы з чыстай мукі і рабрынках. Але калі ўсё ж такое атрымалася дастаць – гэта каралеўскі наедак, лепш якога не існуе на ўсім белым свеце.

І вось ты стаіш перад дармаедаўцамі і спрабуеш распавесці пра рэшту сусветных кухняў і страваў – хіба толькі не пра селядзец і цымес з кампотам, – дык твае словы і назвы лунаюць па-над імі, як дзівосныя і незнаёмыя істоты. Урэшце дармаедавец пачынае строіць кпіны і сыпле досціпамі, выстаўляючы цябе паўдуркам, які зачмурыў галаву, маўляў, “грушы на вярбе растуць”, “певень лётаў-лётаў і знёс яйка”.

Аднойчы нехта прывёз у мястэчка фінік. Ад мала да вяліка дармаедаўцы пабеглі глянуць. Кінуўшы-рынуўшы ў школе кнігі і спешна загарнуўшы вучэбны матэрыял. Збягаліся, мацалі яго:

– Матухна, фінік! Апісаны яшчэ ў Святым пісьме!

Зірнулі на фінік – і вось перад дармаедаўцамі паўстае Абяцаная Зямля… “Вось мы перабавіліся праз Ярдан! Вось пячора з грабніцамі бацькі Абрагама і мацеры Рахілі. Вось Ерусалім, вось Сцяна Плачу! Цяпер падняліся мы на Аліўную гару і аб’ядаемся ў прахалоднай засені пладамі ражковага дрэва ды фінікамі. А вось сыпем у прыгаршчы пыл святой радзімы. А-а, божачкі, божачкі!..” Уздыхнулі дармаедаўцы, змахваючы залётную слёзку.

“У гэтую хвіліну, – кажа Беньямін, – усе дармаедаўцы вокамгненна як бы перанесліся ў Абяцаную зямлю, а некаторыя нават голасна звеставалі хуткі прыход Месіі. Стаялі-тапталіся, ажно пакуль не наступіла святая субота і не нахапілася цемра… А тут, у дадатак, у мястэчка прыслалі новага асэсара з жалезнай рукой. Гэты паліцыянт убачыў забароненыя ярмолкі на галовах двух мужчын і ўласнаруч сарваў іх. Аднаму адарваў пэйсы. Апоўначы затрымаў у цёмным завуголлі дваіх без пашпартоў. Канфіскаваў казла, заспетага на ядзенні саламянай страхі. Праз гэтыя карныя акцыі быў тэрмінова скліканы Запечкавы Камітэт, які спярша доўга пінаў нагамі туркаў. У гэтую чорную часіну грамада ў бажніцы звярнулася з прэтэнзіяй да вышыняў: “Дакуль?! Госпад Усёмагутны, да якога часу на зямлі будзе кіраваць чужынскі бот ды Ізмаілавы сыны?” Потым гутарка, натуральна, пераскочыла на дзесяць згубленых кален, і ўсе ўспомнілі, які прыемны лёс склаўся ў іх там, у тых далёкіх мясцінах, там… там! У ізраільцаў, тварам чырвоных, сыноў Майсеевых, якія ўзышлі на палубу і адплылі, каб выхваляцца перад тубыльцамі сваёй адвагай і магутнасцю”.

Ясная рэч, не абышлося без Эльдада з калена Данава, што паехаў у краіну Куш, за эфіёпскія горы, і падрабязна апісаў свае прыгоды. І вось менавіта ў гэтую самую хвілю мяне апанаваў дух і распалілася прага падарожжаў, якая надалей палымнела і мацнела дзень пры дні”.

Колісь Беньямін быў замкнуты ў сваім зацішку, нібыта цыпляня ў яйку або чарвяк, што пасяліўся ў хрэне. Лічыў, што за Дармаедаўкай свет перапыняецца, і жыцця няма ніякага.

“Я лічыў, што ніяк не можа быць больш багацця і дабрабыту, чым у нашага арандара, – піша Беньямін у адным са сваіх твораў. – Не можа быць хаты, большай за ягоныя харомы. А набытку – аж з горла прэ, усяго-ўсялякага! Медзяныя свяцільні – чатыры пары, медзяны семісвечнік з булдавешкай і арлом на вянцы, медзяныя рондалі – дзве штукі. Пяць медзяных патэльняў, глянцаваныя алавяныя місы, што вісяць радамі ў кухні. Тузін, а мо і больш, мельхіёравых лыжак, два срэбныя кубкі, партабака, ханукальны падсвечнік, старажытны гадзіннік-цыбуліна ў срэбным футарале на бірузовым матузку, які ў дадатак аздоблены далікатнымі шкельцамі розных колераў. Ажно два суботнія лапсердакі, а звыш усяго – дзве каровы і цялушка. І яшчэ, яшчэ незлічоныя скарбы!.. Лічыў я – няма чалавека разумнейшага і больш кемнага за рэба Айзіка-Довіда, сына рэба Арона-Ёсіля, пра якога казалі, што ў маладыя годы ён зрабіў кар’еру на калькуляцыях у прамысловых маштабах, бо гандляры і камерсанты цугам хадзілі па яго падлікі. Рэбе Айзік-Довід, – калі б стаў іншай нацыянальнасці, дык мог бы зрабіцца міністрам ва ўрадзе, сядзець праваруч кіраўніка дзяржавы… Я верыў, што няма больш прыгажосці і красамоўства, чым у Хайкла-Заікі, нашага дармаедаўскага трыбуна. І хто тут самы-самы, калі не наш местачковы фельчар, які без сумневу здольны ўваскрашаць мёртвых, бо набраўся медычных таямніц ад аднаго цыгана, каторы ў сваю чаргу быў нашчадкам старажытнаегіпецкіх святароў?!”

Зрэшты, хараство месца і манеры жыхароў набіла аскоміну. Шчыра кажучы, Беньямін быў горкім бедаком, жыў з плеч у печ. На ім ды жонцы – толькі рыззё ды латкі. Але хіба Адам і Ева ў Эдэмскім садзе разумелі, што былі голыя і босыя?

І тут гэтыя байкі пра геройствы ізраільцаў, тварам чырвоных, а таксама пра дзесяць згубленых кален працялі Беньяміна ў самае сэрца. І зрабілася яму ў мястэчку цесна. Душа трапяталася і прагнула туды… Туды! У далёкія далі. Сэрца рвалася за гарызонт, усё роўна як немаўля, што цягне свае ручкі да поўні.

Але пры чым тут, скажаце вы, фінік, асэсар, садраныя з галоваў ярмолкі і парэзаныя пэйсы? У чым уплыў чалавека, якога злавілі без пашпарту? Якая моц казла і саламянай страхі? Х-м-м. Праўда палягае ў тым, што няма каму, апрача іх, падзячыць за Беньямінавы прыгоды. Яны абудзілі дух. Дзякуючы ім гісторыя атрымала новы паварот, і Беньямін здзівіў свет цудоўным падарожжам.

Шматкроць мы бачылі ў свеце, як з лёгкаважкіх прычын выцякаюць манументальныя гісторыі. Селянін пасеяў жыта, ураджай якога млынар змалоў у муку. Частка той мукі трапіла на спіртзавод і яе перагналі ў гарэлку. З другой жа паловы тае мукі шынкарка Гітля наляпіла на закуску клёцак. А тут яшчэ, як на тое, тры тысячы гадоў назад, фінікійцы вынайшлі шкло, і гэтак патрапілі да нас на стол пляшкі і келішкі. З усяго гэтага суплёту нібыта легкаважных прычын, паўсюль, у кожным нашым шынку ці на лавачках з’явіліся “дзеячы”, якіх усе цудоўна ведаюць.

Мабыць, яскарка падарожніцтва мільгала ў Беньяміна адпачатку, але гэтая яскарка згасла б ды знікла, калі б векапомныя падзеі не распалілі, не раздзьмухалі яе. І нават калі яскарка гэтая не загасла б дашчэнту, усё ж, калі б не ўсе прыгаданыя лёсавызначаныя падзеі, яна б ледзь ліпела, і хіба што ператварыла б Беньяміна ў вадавоза ці фурмана. Шмат фурманаў ды іх памочнікаў я бачыў на гэтым свеце, што маглі стаць першаадкрывальнікамі, вандраваць самі або вяртаць падарожнікаў у межы гістарычнай радзімы… Але не тое я хацеў сказаць.

Дзякуючы апісанням дзіўных і жудасных звяроў у кнігах Эльдада з калена Данавага, сведчанням свайго папярэдніка, Беньяміна Тудэльскага, які семсот гадоў назад вырушыў на Усход, а таксама псальмам, што апяваюць хараство Ерусаліму, а яшчэ – кнізе “Цень свету”, у якой на сямі малых старонках дэталёва распісаныя сем цудаў свету, расплюшчыліся ў Беньяміна вочы і стаў ён новым чалавекам.

“З рассыпанымі на старонках кніг цудамі і дзіўнотамі, – кажа Беньямін у адным са сваіх твораў, – душа мая залунала ў надхмар’і. Госпадзе Божа ты мой! Ратуй жа! Каб жа мне пабачыць хоць сотую частку тваіх дзівосаў! Сэрца прагне за мора-ваду, розум зносіцца на крылах ветру – далёка-далёка…”

Стуль зрабілася Беньяміну ў Дармаедаўцы зацесна. Ён умацаваўся ў думцы выбрацца з мястэчка, не раўнуючы цыпляня, якое пачало цярэбіцца і вылуплівацца, каб з шалупіння выбавіцца на свет белы.

Эксперыментальны пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча

Працяг будзе…

Апублiкавана 04.09.2019  19:18

ZINGERAY КРОЧЫЦЬ ПА КРАІНЕ!

Zingeray у віцебскім музеі Марка Шагала

У межах праекта “Спеўны сход” у Віцебску [29.06.2019] прайшоў Zingeray – свята габрэйскіх песень і танцаў. У Віцебск завітаў Сяржук Доўгушаў, ініцыятар спеўных сходаў, якія папулярызуюць народную песенную культуру, музычны ансамбль Bareznburger Kapeley з Менску і танцмайстарка Наталля Голава з Барысава.

Сустрэча з габрэйскай культурай праходзіла ў знакавым месцы – у дворыку музея Марка Шагала. Гасцей прадставіла віцебская вядучая спеўных сходаў Марына Булатоўская. Яна правяла распеўку, а потым разам з гасцямі віцябляне весяліліся так, нібыта вуліца Пакроўская апынулася ў мінулым часе. Калі ў Віцебску было шмат габрэйскага насельніцтва, а мова ідыш вольна суседнічала з беларускай, польскай, літоўскай ды расейскай, кажа дырэктарка музею Ірына Воранава: – На пачатку 19-га стагоддзя габрэі складалі амаль 60% ад усяго насельніцтва горада, бо праз нас праходзіла рыса аседласці. І наш музей зацікаўлены папулярызаваць габрэйскую культуру ў супольнасці з беларускай, паказваць, што яны блізкія – бо мы заўсёды жылі побач. І мы павінны так і жыць далей.

Для большасці беларусаў габрэйская культура сёння – гэта экзотыка. Для габрэяў беларуская – таксама. Але найстарэйшы артыст габрэйскай самадзейнасці Міхал Саломенскі спадзяецца, што колішняя традыцыя ўзаемапаразумення адродзіцца: – Старыя людзі сыходзяць, моладзь нічога не ведае, шмат людзей раз’ехалася… Усе нацыі здаўна жылі тут разам, і размаўлялі габрэі на беларускай мове, і ўсе адно аднаго разумелі, і ўсё было добра. І вы бачыце, як сёння ўсё добра, гэта пачатак адраджэння традыцый, гэта проста свята!

Найбліжэйшая падобная імпрэза адбудзецца ў музейным дворыку 7 ліпеня – у дзень народзінаў Марка Шагала. Арганізатары рыхтуюць вялікую канцэртную праграму, і гледачы таксама змогуць далучацца да яе ў якасці танцораў і спевакоў.

   

Ганна Ліпка, Беларускае Радыё Рацыя Фота аўтаркі

Па стане на 05.08.2019. No comments.

***

Zingeray сабраў рэкордную колькасць удзельнікаў

Спеўны сход у Гомелі Zingeray сабраў [04.08.2019]  рэкордную колькасць удзельнікаў у параўнанні з іншымі гарадамі. Больш за 150 чалавек сабраліся каля філіяла Веткаўскага музея, каб праспяваць разам габрэйскія песні на ідыш і іўрыце, а таксама па-беларуску.

Лідар гурта Vuraj і арганізатар Спеўных сходаў Сяржук Доўгушаў распавёў пра ідэю стварэння праекта Zingeray. – Я нейкі час падарожнічаў па ЗША і там пазнаёміўся шмат з габрэямі, якія эмігравалі менавіта з Беларусі і я падумаў зрабіць адраджэнне традыцый. Беларусь – гэта краіна, дзе не толькі спявалі па-беларуску, а гэта шматкультурніцкі край, у якім можна было ў свой час пачуць і мову ідыш. І вырашылі пачаць аднаўляць гэтую традыцыю, традыцыю мястэчкаў і гарадоў і пазнаёміцца з традыцыяй габрэйскіх песень. Бібліятэкар і этнограф Алена Ведзь гаворыць, што ў ХХ стагоддзі габрэі займалі значную частку насельніцтва Беларусі.

– Таму габрэй успрымаўся як нешта сваё роднае. А габрэі знаходзіліся ў так званай мяжы аселасці. Іх гналі з Еўропы, там пачаліся якраз супрацьгабрэйскія настроі. У саму Расею не пусцілі, і мяжа аселасці праходзіла па Беларусі і па Украіне. Нават у сярэдзіне ХХ стагоддзя адукаваныя людзі былі прадстаўленыя, як правіла, габрэямі. У той жа абласной бібліятэцы ў сярэдзіне ХХ стагоддзя 90% супрацоўнікаў – гэта габрэі.

Арганізатары праекту Zingeray спадзяюцца, што Спеўныя сходы стануць традыцыйнымі ў Гомелі.

 

Беларускае Радыё Рацыя

Апублiкавана 05.08.2019 14:49

Дапаўненне

У Віцебску было дужа прэкрасна. І дзядзя Мойшэ сьпяваў сваю песьню, паклалі на матыў Йіхес быццам, і ён сам проста зайчык. І музей харошы, і атмасфернае месца. А Гомель мяне вырубіў на тыдзень… Во Бабруйск – горад мячты, Магілёў таксама харошы. (Наталля Голава, г. Барысаў)  10.09.2019  19:04

М. Дорфман. Как евреи идиш убивали

Ячейка одной из американских групп по изучению идиша

Хотите понравиться и прийтись ко двору в компании, говорящей на идише? Тогда на вопрос «говорите ли вы на идише» ни в коем случае не отвечайте: йо («да»). Невозможно для еврея вот так просто ответить. Не рекомендуется и реагировать вопросом на вопрос: ци рэд их идиш? («говорю ли я на идише?»), как вроде бы принято у евреев. Вот если вы бесхитростно заметите: алевай волтн але азой геред («чтобы все так говорили, как я»), то сразу продемонстрируете владение не только словарем, но и духом нашего языка. Ведь идиш такой язык, что стоит вам открыть рот и обязательно найдется кто-нибудь, кто скажет, что вы говорите неправильно. Поэтому смело отвечайте, что никто не только не говорит на идише, как вы, но и никогда не будет. Этот и другие советы дает Майкл Векс в своей замечательной книге «Жизнь как квеч».

«В Израильской империи еврейских букв скрывается Народная республика еврейской литературы и культуры на идише», — писал американский лингвист Гилель Галкин. Казалось, что расцвет этой республики давно в прошлом. В стремительно американизирующемся сверху и арабизирующемся снизу Израиле становится все меньше и меньше очагов культуры на идише. Когда-то идиш владел улицей даже в первом «ивритском городе» в разгар сионистской революции. Даже арабы из Яффо приняли его как универсальный язык общения со своими еврейскими соседями. Старые арабы Газы пытались говорить на идише с израильскими солдатами, занявшими сектор в ходе Шестидневной войны 1967 года.

В тель-авивском Доме писателей им. Левика до сих пор держится небольшой гарнизон Народной республики идиша. Помню, как здесь отмечали 100-летний юбилей Мордехая Цанина — легендарного основателя и редактора идишистской газеты «Лецте найес». Всю свою долгую (102 года!) жизнь Цанин был несгибаемым борцом за культурное самоопределение идиша в Израиле. Его травили, над ним издевались. Ретивые борцы за торжество иврита ловили и избивали на улицах распространителей его газеты. Среди его врагов был и всесильный Давид Бен-Гурион — первый премьер-министр Израиля.

Газета  «Лецте найес»

Вопрос о «Лецте найес» рассматривался на заседаниях правительства. Большинство тогдашних министров по-прежнему думали на своем родном языке — идише — и не спешили прямо запрещать газету. Да и зачем, если можно обложить ее непомерным налогом, как иностранные СМИ, если в школах детей штрафуют за разговоры на маме лошн, если за идиш грозит исключение из всемогущего Гистадрута, что чревато потерей работы и медицинской страховки.

В 1949 году правительство разрешило Цанину выпускать еврейскую газету один раз в неделю, да и то под надзором военной цензуры. «Если родители говорят по-немецки или по-венгерски и читают газеты на этих языках, то они выучат иврит у своих детей, — заявлял министр внутренних дел Исраэль Роках. —  Идиш — нечто другое. Он представляет неизмеримо большую опасность для иврита». Кампанию против идиша поддержал министр почт и телеграфа Иосиф Бург, представлявший национально-религиозную партию МАФДАЛ. На идеологический призыв откликнулись видные поэты Леа Гольдберг и Натан Альтерман, актер национального театра «Габима» Шимон Финкель и другие.

В Израиле выходили тогда восемь газет на иностранных языках — «Джерузалем Пост» по-английски, «Л’эко д’Исраэль» — по-французски, «Йедиот хадашот» — по-немецки, венгерская «Уй келет» и другие. Газете на идише выделили лимит бумаги, достаточный лишь на три выпуска в неделю. Попытки увеличить периодичность решительно пресекла полиция, несколько раз «наезжавшая» на редакцию. Тогда, в 1953-м, Цанин, совершенно в духе легендарного еврейского «иванушки-дурачка» Гершеле Острополера, получил лицензию на выпуск второй газеты, выходившую в дни, когда не печаталась первая. И дабы продемонстрировать, что речь идет об одном и том же издании — он печатал в них роман с продолжением — то в одной, то в другой. Читатели знали об этом и молчали. Молчали и власти, и лишь в 1957 году разрешили выход ежедневной газеты.

Зато армия, покупавшая его газету для солдат — в основном, уцелевших в Холокосте новых репатриантов — отказалась от подписки из идеологических соображений.

Цанин прожил интересную жизнь. Родился в Польше, до Второй мировой был активистом БУНДа и мечтал стать еврейским писателем. В 1940-м через СССР попал в Китай, а вскоре оказался в Палестине, где занялся коммерцией. Для владельца гостиницы Цанина еврейская газета и поэзия на идише были страстью, а не заработком. Он автор почти сорока книг — романов, стихов, воспоминаний и дневников, составитель лучшего идиш-ивритского словаря и неустанный защитник идиша от произвола израильских властей.

Мордехай Цанин в молодости и в зрелые годы

В августе 1949 года Совет по цензуре при Министерстве внутренних дел запретил все местные труппы, игравшие на идише. Исключение делалось лишь для зарубежных гастролеров, да и тем разрешалось выступать лишь в центрах абсорбции и лагерях репатриантов. Министерство образования в свою очередь выпустило грозное постановление: «Театр является второй школой, и постановки на чужих языках вредят образованию на иврите». Выдающиеся идишистские сатирики Шумахер и Дзиган, тоже объявленные вредителями, лишились работы. Они вернулись на сцену лишь несколько лет спустя, пообещав включить в репертуар «идеологически выдержанные» скетчи на иврите.

В том же 1949 году власти запретили частный театр им. Гольдфадена в Тель-Авиве, пытавшийся обойти постановление властей. Когда труппа при содействии нескольких меценатов все же стала играть вопреки запрету, то полиция разогнала спектакль и пригрозила арестовать актеров. Подобно другим гонителям идиша, израильское правительство хорошо понимало, что без школ обрекает эту культуру на смерть. Однако, даже лишив возможности учить детей родному языку, сионистский истеблишмент Израиля продолжал бояться идиша.

Идиш преследовали не только в Израиле. В конце 1960-х сионистские эмиссары убедили  ведущие еврейские организации Северной Америки свернуть в еврейских школах преподавание на идише и перейти на иврит. Иврит не стал языком еврейского народа в диаспоре в целом, и в Америке в частности. Зато идиш, который дети слышали дома, изгонялся как устаревший пережиток. Сегодня многие уверены, что кризис еврейской идентичности, переживаемый американским еврейством, — во многом следствие принятых в 1960-е годы радикальных решений.

«В еврейской языковой войне …произошла схватка между двумя культурно-политическими концепциями еврейского будущего, одна из которых представлялась катастрофически неверной. В конце концов, идишизм был радикально ампутирован из еврейской народной жизни и еврейской истории», — писал в свое время Гилель Галкин. Его не смущает, что «ампутация» проводилась сионизмом сразу после уничтожения европейского еврейства и проводилась по живому, а уцелевшие в Холокосте ощущали себя обворованными, потеряв культуру на родном языке. Координатор Фонда Спилберга на Западной Украине Юлий Штернберг рассказывал мне:

«Для вернувшихся из эвакуации во Львов в 1946 году артистов Еврейского театра главным потрясением стало исчезновение идиша со львовских улиц. Мужчины запили. Ида Каминская (великая актриса, руководитель театра) не могла избавиться от депрессии, уходила из театра и бродила по опустевшим улицам, где когда-то бурлила еврейская жизнь… И речь не только о театре. Уничтожение еврейских врачей привело к росту заболеваемости детей на 60%… падению успеваемости, обеднению языка местного населения…»

Евреи в лагере для перемещенных лиц под Мюнхеном. На баннере надпись на идише: «Мы хотим вернуться в свой дом, в Землю Израиля», 1945

Уинстону Черчиллю приписывают крылатую фразу о том, что «историю пишут победители». Развитию идиша и его широкому распространению сегодня мешают три стигмы в еврейском общественном сознании. И первое клеймо — идиш якобы слишком левый. Это в значительной мере связано с интернациональным, социальным и гуманистическим направлением традиционного идишизма, выраженного в идеологии и деятельности БУНДа.

Сегодня побежденный идишизм необычайно привлекателен для всех защитников гуманизма, прав женщин, мультикультурализма, терпимости к этническим, религиозным и сексуальным меньшинствам. Он притягателен для многих светских евреев и тех, кто не приемлет воинствующий национализм и фундаментализм, угрожающих традиционному еврейскому разнообразию.

Интерес к идишу растет в кругах левой и либеральной интеллигенции. Им импонирует традиционное миролюбие ашкеназского еврейства, выраженное известной фразой нобелевского лауреата Башевиса Зингера о том, что в идише нет слов для обозначения войны.

Активистам идиша, пытающимся попасть в мейнстрим организованного еврейства, такая поддержка кажется вредной. «В наши дни евреи (и неевреи), ратующие за дело геев и лесбиянок, за феминизм и неотроцкизм, свободно ассоциируют свои чувства несправедливости с делом идиша, — писала еще 20 лет назад профессор Гарвардского университета Рут Виссэ в консервативном журнале Commentary. — Таким образом, они совершают двойной грех. Отожествляя себя с идишем, они подрывают моральность и преемственность идишистской культуры и, превознося ценность слабости, задним числом возводят поклеп против еврейской воли жить и процветать».

Идишизму нет места в современной еврейской активности, базирующейся на трех китах: увековечении памяти о Холокосте, борьбе с антисемитизмом и поддержке Израиля.

К тому же у многих еврейских лидеров идишизм вызывает инстинктивное отторжение, а то и отвращение своей связью с эмигрантским прошлым. Успешные и состоятельные дети и внуки эмигрантов они еще не изжили комплексы и страх «быть не как все». В глубине души здесь не перестают стесняться своего еврейства.

Идиш на нью-йоркских улицах, 1920-е 

Поэтому религиозный полюс идишистского спектра тоже не устраивает современное организованное еврейство — на этот раз своей «излишней правизной». Ведь идиш еще ассоциируется с миром местечка, харедим и хасидов. Звуки идиша в Израиле неизменно вызывают у аудитории инстинктивный нервный, чуть растерянный смешок.

Еврейский истеблишмент в Америке, да и в диаспоре в целом, настроен враждебно к говорящему на идише религиозному еврейству. Среди многочисленных исследований нет ни одного, исследующего причины страха перед тем исконно еврейским, что символизирует идиш, и инстинктивного нежелания выглядеть как-то связанным с ним. Не удивительно, что большинство современных евреев предпочитают бороться за еврейство, а не быть евреями в любой из множества существующих сегодня форм.

Третья стигма связана с состоянием самого идиша. «Принято считать, — пишет Довид Кац, — что идиш «слишком мертвый» и интерес к этой культуре сродни извращенной культурной некрофилии. — Слишком левый, слишком правый, слишком мертвый — три клейма приклеились к идишу, три стигмы мешают нормальному его развитию». При этом Кац не замечает, что обозначенные им стигмы на самом деле легко превращаются в достоинства, способствующие если не ренессансу, то сохранению идишистской культуры.

Оттенок экстремизма придает идишу элитный респект, а это способно привлечь как раз лучших — как в правых, так и в левых кругах. Радикальная левизна присуща людям  молодым, творческим и ищущим. Они уже не помнят «позорной, затхлой местечковости», связанной с идишем у старших поколений. В университетских аудиториях и творческой среде сформировалась сильная группа, считающая идиш «крутым» и модным.

Не стоит бояться, что многие из этих адептов идиша весьма радикальны, а прописные еврейские истины мало о чем им говорят. Не страшно, что они солидаризуются с радикальными постмодернистскими идеями вроде неотроцкизма, квир-теории или иудо-буддизма. Не стоит отталкивать их лишь потому, что многие здесь не знают и не учат идиш, а лишь рассуждают о его красоте. Такие любители делают полезное дело. Ведь любование идишем порождает интенсивную творческую работу, попытки передать свои ценности и саму душу народа через перевод.

В то же время в ортодоксальных еврейских кругах наблюдается интересная картина идишизации. Идишем пронизан своеобразный диалект студентов религиозных учебных заведений. В Северной Америке он даже приобрел название фрумспик — от фрум (набожный, — идиш) и английского speak — речь.

Три кита, на которых сегодня стоит мир еврейской activity, стремительно теряют свою устойчивость. Антисемитизм все меньше пугает молодое поколение, выросшее в западном плюралистическом обществе. Память о Холокосте стала чем-то повседневным, вошла в школьные программы и хрестоматии, что, как известно, способно убить любую идею. Поддержка Израиля — когда-то наиболее сильный объединяющий фактор еврейского народа, теперь грозит расколоть евреев. Зато в современном многокультурном мире стигмы и слабость идишистской культуры делают ее привлекательной для молодого поколения.

Плакат на идише, Бруклин, Нью-Йорк

Нельзя сказать, что между правыми и левыми идишистами существует гармония, не говоря уж о симпатии. Они даже говорят на разных идишах. «Правые» религиозные евреи используют различные народные диалекты еврейского языка, в основном венгерский и литовский. «Левые» и университетские идишисты пользуются стандартным, но  искусственным клал-шпрех, созданным в начале XX века. Даже правописание у них разное. Но в обеих группах идиш из простонародного, презираемого «жаргона» становится маркером престижа.

Интересно, что в еврейской истории уже была аналогичная ситуация. Величайшее произведение еврейской мысли — Талмуд — создавался в течение почти 600 лет на имевшем хождение по всему Ближнему Востоку разговорном арамейском языке. Однако к VII веку, когда составление Талмуда близилось к завершению, еврейский народ перестал говорить по-арамейски. Даже библейские тексты приходилось переводить на арабский язык. Однако арамейский не исчез. Пирамида перевернулась, и из простонародного разговорного наречия арамейский стал престижным, доступным лишь ученой элите языком.

Как раз в Израиле, где решительно боролись с идишем среди широких масс, идишистская культура как код образованной элиты никогда не вызывала сопротивления. В начале 1950-х годов завершилась успехом борьба за создание кафедры идиша в Еврейском университете в Иерусалиме. Сионистский истеблишмент поддержал и идею элитного ежеквартального литературного журнала «Ди голдене кейт». Издание было основано в 1948 году и поддерживалось Гистадрутом почти полвека.

«Слишком мертвый» идиш уже не так страшен сионизму и не угрожает затаенным комплексам мечтающих «стать как все» евреев диаспоры. В сознании молодежи идиш больше не ассоциируется с местечковостью. Да и само еврейское местечко идеализируется. Его яркие типажи деклассированных «людей воздуха» утратили свой резко негативный смысл.

Должен признаться, что я сам долго был в плену идеи о неизбежном и естественном конце идиша. И верил, что это неизбежное следствие исчезновения феномена еврейского местечка, потерявшего экономический и социальный смысл. Я писал, что Холокост, сталинские погромы и культурная война сионизма против еврейской культуры на идише лишь ускорили шедший без того естественный процесс. Но позже понял, что идиш не связан с местечком, как и украинский язык не связан с селом. Идиш ушел в города где, несмотря на трудности и гонения, Международная республика идиша держала оборону. Идиш продолжает возбуждать страсти и вызывать споры. Умер-шмумер, — говорили наши деды, — главное, чтобы был здоров.

Оригинал

номер газеты: №7, июль 2019, тамуз 5779
Опубликовано 23.07.2019  19:25

«Obywatel Jidyszlandu» по-русски

Предлагаем читателям отрывки из прелюбопытной книги Иоанны Налевайко-Куликовой «Гражданин Идишленда» (Joanna Nalewajko-Kulikov. Obywatel Jidyszlandu), изданной в Варшаве в 2009 г. Собственно, это биография уроженца Волыни писателя Давида Сфарда (1905-1982), но не только: автору удалось нарисовать более широкую картину, в которой есть и «белорусские» оттенки. По нашей просьбе часть книги перевела с польского языка минчанка Инесса Ганкина, за что ей большая благодарность.

В замкнутом кругу

Евреи расселились в Волыни с незапамятных времен. Первое упоминание об их поселении относится к 1288 г. Золотым веком для них стало время между Брестской унией (когда Волынь отошла к Короне) и восстанием Хмельницкого. Вместе с соседней Подолией Волынь в XVIII веке стала одним из первых центров хасидизма. Присоединенная к России во время разделов Польши, в 1794 году Волынь вошла в состав так называемой черты оседлости.

Согласно всеобщей переписи 1897 г. в Российской империи проживало около 5 млн. евреев (46% общей численности евреев в мире), из них около 3 млн. в 15 губерниях черты оседлости, примерно 1 млн. в 10 губерниях Польши и 300 тыс. во внутренних губерниях России, в Сибири и на Кавказе. Перепись выявила 395782 еврея на Волыни, что составляло 13,21% численности жителей. Евреи были на Волыни второй по численности этнической группой – вслед за украинцами, перед поляками и немцами.

Как пишет Владимир Меджецкий (W. Mędrzecki, Województwo wołyńskie 1921–1939. Elementy przemian cywilizacyjnych, społecznych i politycznych, Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk–Łódź 1988, s. 23–24), взаимоотношения на Волыни перед Первой Мировой войной опирались на принципы, установившиеся еще перед освобождением крестьян: «Подавляющее большинство людей жило под влиянием традиционных сельских общностей, в которых контакт с миром происходил через гминного чиновника, полицейского, священника и помещика. Гордостью и высшим слоем общественной иерархии были помещики, а единственным источником влияния был аппарат государственный и церковный».

            Каменщики                                                        Ученики паркетчика – из книги

Евреи на рубеже веков Волынь  

Ситуация евреев выглядела иначе – большинство их проживало в городах, в которых 50,77% составляло еврейское население. Отличались они также более высоким, чем представители других конфессий, уровнем образования (32,8% евреев умело читать и писать, более высокий показатель был только у протестантов – 38,2%). Главным источником доходов для них были торговля и ремесло. Польское влияние на Волыни было гораздо слабее, чем в Литве и Беларуси, хотя в 1909 г. около половины земельных поместий в так называемых южных губерниях (Волынской, Подольской и Киевской) принадлежало полякам. На рубеже XIX-XX вв. произошли огромные изменения в Российской империи, отразившиеся и на жизни евреев.

Возникший в Европе рост национальных настроений и политической активности привел к появлению двух противоположных идеологий. В 1897 г. в Вильно был основан Общий еврейский союз рабочих Литвы, Польши и России («Алгемейнер идишер арбетер-бунд ин Лите, Пойлн ун Русланд»), сокращенно называемый Бунд.

Политическая активность сопровождалась развитием печати. В том же самом 1897 г. начали выходить два издания, которые на протяжении ближайших десятилетий играли важную роль на еврейской улице: «Форвертс» в Нью-Йорке и «Га-Шилоах» в Одессе. Второе, редактируемое одним из главных идеологов сионизма Ахад га-Амом, стало главным в мире изданием для еврейской интеллигенции, читающей на иврите. Также в 1897 году увидело свет первое из «Писем о старом и новом еврействе» историка Шимона Дубнова, выступавшего за культурную автономию евреев в диаспоре. Основным признаком, выделяющим евреев как отдельный народ, Дубнов полагал язык идиш.

В определенном смысле эти взгляды (культурная автономия евреев) были отголоском весны народов, которая провозгласила право на государственную независимость наций и народностей. Большую роль играли в этой связи постепенная автономизация народов в Австро-Венгерской империи, а также идущие оттуда теоретические импульсы (программы культурной автономии австрийских социал-демократов).

Нарастающий в России политический кризис и общественное брожение, привели к тому, что «еврейский народ начал выступать […] как один из народов, желающих полного равноправия – как в сфере прав личности, так и в сфере национальных свобод» (Szordykowska, Kwestia żydowska w Rosji w latach 1905–1907, BŻIH, 1984, nr 1–2 (129-130), s. 6).

В результате евреи стали главной жертвой идущей снизу фрустрации и политических игр царских властных элит. Одним из худших проявлений повсеместного российского антисемитизма стал Кишиневский погром в апреле 1903 г. (47 убитых, 600 раненых). Две основных волны погромов прокатились по черте оседлости в октябре и ноябре 1905 г. (после так называемого октябрьского манифеста), когда на протяжении шести недель в северо-западных губерниях произошло почти 690 погромов, а также в июне 1906 г. (погром в Белостоке) (A. Ascher, Anti-Jewish pogroms in the first Russian revolution, 1905–1907, in: Jews and Jewish life in Russia and the Soviet Union, ed. Y. Ro’i, Ilford 1995, p. 127–129).

Историки не нашли доказательств, что антиеврейские нападения были инспирированы из Петербурга, однако известно, что местные власти часто уклонялись от вмешательства. По мнению Авраама Ашера, погромы были спонтанной реакцией разных групп, стремившихся к сдерживанию оппозиции и возвращению старого порядка.

Атмосферу подогревали определенные политические события: война с Японией и «кровавое воскресенье» в Петербурге. В марте 1905 г. в Вильно организовался «Союз для достижения равноправия еврейского народа в России» (так называемый «Союз равноправия»), а в Первую Государственную Думу было избрано 13 депутатов-евреев.

Дебаты о «еврейской проблеме», ожившей после погрома в Белостоке, велись на многочисленных заседаниях Думы, где один из депутатов заметил: «Только у нас существует этот проклятый еврейский вопрос».

Не дошло, однако, ни до каких изменений в отношении положения евреев, зато несколько лет спустя Россию (и Европу) всколыхнуло так называемое дело Бейлиса, обвинение еврея Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего мальчика в Киеве. Несмотря на то, что суд отклонил обвинение, дело Бейлиса в глазах мира стало тем, чем какое-то время назад было дело Дрейфуса во Франции – символом антисемитизма и обскурантизма, правящих бал в царской России.

Как написал французский историк Натан Вейнсток, после 1905 г. ничто в черте оседлости не выглядело по-прежнему (N. Weinstock, Le pain de misère. Histoire du mouvement ouvrier juif en Europe, t. 1, L’empire russe jusqu’en 1914, Paris 1984, p. 21). Последствием революции и погромов была в первую очередь волна еврейской эмиграции за океан (с 1898 по 1914 г. из России выехало около 1250 тыс. евреев – в три раза больше, чем представителей других народов, живших в Российской империи). Три четверти российской еврейской эмиграции направилось в США. Революция также принесла триумф Бунду как современной еврейской политической партии (правда кратковременный). Произошло оживление еврейской культурной жизни на языке идиш, наметились первые изменения в повседневной жизни (хотя их в косной Волыни было значительно меньше, чем в Варшаве).

Наука родного языка

Рубеж XIX-XX веков принес существенные изменения в языковую ситуацию еврейского меньшинства в Империи. Евреи в диаспоре были традиционно многоязычны. Помимо древнееврейского как святого языка молитв, богослужения и религиозных занятий, они использовали местные языки, создавая собственные говоры. Последние с течением времени превращались в самостоятельные культурные языки – ладино у сефардов, идиш у ашкеназов.

Идиш как язык возник в позднем средневековье на славянско-немецком пограничье. Первоначально он трактовался как язык женщин и «похожих на женщин» (т.е. мужчин без соответствующего религиозного образования, дававшего навыки чтения и письма на древнееврейском). Но на протяжении XIX в. идиш развился в язык прессы и литературы (см. E. Geller, Jidysz – język Żydów polskich, Warszawa 1994).

Большую роль в этом развитии сыграли три писателя, признанные потом классиками идишистской литературы: Шолом-Алейхем (1859-1916), Менделе Мойхер-Сфорим (1835-1917) и Ицхок-Лейб Перец (1852-1915). Присмотревшись к фигурам этих трех классиков, можно увидеть как под увеличительным стеклом некоторые характерные тенденции общего еврейского мира.

Писатели на идиш, как правило, дебютировали на древнееврейском, а в повседневной домашней жизни часто использовали русский язык. Выбор идиша в качестве языка для творчества трактовался как обязанность «достучаться до масс и просветить их». В каком-то смысле они начинали с нуля – многовековая и очень богатая традиция еврейской литературы была традицией на древнееврейском языке. Традицию на языке идиш надо было создать.

После революции 1905 г. идиш в Российской империи начал серьезно конкурировать с древнееврейским и русским в области культурного творчества. Если в 1880-х годах в России выходила только одна газета на идише – еженедельник «Юдише фольксблат» тиражом 7 тыс. экземпляров, а театр на идише был запрещен, то после 1905 г. всё кардинально изменилось.

В 1905-1914 гг. выходило уже 12 газет и 40 журналов. Самая большая газета, «Гайнт», имела тираж 35 тыс. экземпляров. Работало больше десятка стационарных и передвижных еврейских театров, а печать книг на идише выросла в несколько раз (с 78 наименований в 1888 г. до 407 в 1912 г.). Появились типографии, которые в основном или даже исключительно печатали книги на идише.

«Этому развитию [культурному] – пишет современный исследователь Фишман – помогало формирование идеологического идишизма, который видел в идише ценности еврейского народа и имел в отношении него стремление, чтобы язык служил средством трансляции современной еврейской культуры и общественной жизни в Восточной Европе».

На организационной конференции Бунда в 1897 г. ни один из ее участников не выступал на идише. На седьмом съезде партии, в 1906 г., идиш был признан равноправным с русским, а в 1910 г. он стал официальным языком партийных мероприятий Бунда.

О трудностях, с которыми боролись первые идишисты, лучше всего свидетельствует обзор первой в истории конференции, посвященной идишу, которая проходила в Черновцах 1908 г. Инициатор конференции, доктор Натан Бирнбаум, в прошлом сионист, обращался к участникам по-немецки. Участников было 70, в том числе 55 из Галиции, один из Румынии и 14 из России – в этой последней группе были наиболее значимые имена, в том числе И. Л. Перец, Шолом Аш, Авраам Рейзен и Ноах Прилуцкий.

Шолом-Алейхем оправдывал своё отсутствие болезнью, Менделе не оправдывался вообще. В голосовании по декларации о признании идиша языком еврейского народа (наряду с древнееврейским) принимало участие не более 36 участников.

Однако сам факт, что некоторые научные доклады звучали на идише, произвел впечатление на тех участников, у которых знакомство с идишем ограничивалось до этого момента только повседневной жизнью. Как отметил Джошуа А. Фишман: «Интеллигенция учила свой родной язык, чтобы он мог исполнять новые функции, и язык утвердился в новом статусе как для масс, так для интеллигенции» (J.A. Fishman, Attracting a following to high-culture functions for a language of everyday life: the role of the Tshernovits language conference in the ‘rise of Yiddish’, in: Never say die! A thousand years of Yiddish in Jewish life and letters, ed. J.A. Fishman, The Hague–Paris–New York 1981, р. 373).

Эмансипация идиша не воздействовала на определенные круги, в первую очередь сионистские и ассимилированные, воспринимавшие этот язык как «жаргон» или «испорченный немецкий». Традиционное противопоставление его «аутентичному» еврейскому языку, или ивриту, для которого XIX век также стал временем развития, главным образом благодаря идеологии Гаскалы, или еврейского Просвещения.

В определенном смысле творчество как на идише, так и на иврите являло собой вызов для авторов. Проблема была в адаптировании для потребностей литературы языка, функционирующего только в строго ограниченных сферах жизни, что требовало создания нового словаря.

Также была задача приближения еврейских читателей к мировой литературе. Самые известные авторы занимались и переводами, например, Шауль Черниховский переводил на иврит Гомера, Лонгфелло и «Слово о полку Игореве», а Давид Фишман переводил, среди прочих, Пушкина, Байрона, Ницше, Гёте, Гейне и Оскара Уайльда.

В ивритской поэзии того времени видны влияния поэзии немецкого романтизма и русской поэзии, а также взятая из романтизма концепция поэта-пророка. «Неслучайно, – пишет Беньямин Харшав, – великая проза в конце 19 в. была на идише, а великая поэзия – на иврите» (B. Harshav, Language in time of revolution, Berkeley–Los Angeles–London 1993, р. 64).

Величайшим творцом на иврите (писавшим также на идише) был Хаим Нахман Бялик, автор поэмы «Бе-ир га-харега» («В городе резни»), написанной под воздействием Кишиневского погрома. Бялик был пророком для еврейской молодежи независимо от ее политических взглядов.

На развитие гебраистики повлияла также идеология сионизма, которая провозглашала, что иврит должен стать официальным языком еврейского государства. Иначе говоря, если деятельность Гаскалы привела к развитию гебраистики для потребностей элит, то сионизм привел к тому, что иврит попал «под крыши домов». В этом огромная заслуга российского еврея Элиэзера Перельмана, чаще известного как Элиэзер Бен-Иегуда, который поселился в Палестине и инициировал использование иврита в повседневной жизни. Когда Великобритания получила мандат для управления Палестиной в 1922 г., иврит первый раз был принят как один из трех официальных языков Палестины.

Помимо иврита и идиша, еврейский народ в Империи использовал также местные языки: как правило, государственный русский плюс язык, доминирующий в месте жительства (польский, украинский…). Уровень их знания был разным, в зависимости от уровня ассимиляции и полученного образования.

Похожая вещь происходила в Австро-Венгрии. Роман Зиманд вспоминал: «Отец, который ходил только в хедер, потому что на иешиву уже не было денег, владел пятью языками: ивритом, идишем, немецким, польским и украинским, хотя думаю, что по-украински писать не умел. Никто не считал это чем-то необычным. Предполагаю даже, что этого никто не замечал. Настоящими иностранными языками считались французский и английский. Если бы перед Первой Мировой войной отца спросили, он, наверное, ответил бы, что не знает ни одного иностранного языка» (R. Zimand, Gatunek: podróż, „Kultura”, 1983, nr 11, s. 24).

Для определенной группы еврейских культурных и политических деятелей в Российской империи главным языком, на котором они работали и творили, а порой и единственным языком творчества, был русский или польский. Так было, например, в случае Бера Борохова, Владимира Медема, Владимира Жаботинского. Жаботинский в первую очередь работал на русском языке, подобно Станиславу Мендельсону и Феликсу Перлу, у которых с самых ранних лет первым языком был польский.

Специфика многоязычности еврейской культуры в странах диаспоры (иврит-идиш-местный язык) давала народу, а в первую очередь творцам, не встречающуюся больше нигде возможность самоопределения в собственной уникальности.

Не всегда происхождение и родной язык определяли в более позднее время язык творчества писателя – например, Станислав Выгодский и Юлиан Стрыйковский воспитывались в традиционных еврейских семьях, но осознанно выбрали языком творчества польский.

Часто свою роль играли не только идеологические убеждения, но и практические задачи: если хочешь повлиять на «серые массы» еврейского народа, то надо публиковаться на идише. Впрочем, в новом столетии подрастали поколения людей, для которых идиш был уже чем-то большим, чем «вынужденное зло». Для части еврейского общества распространение идиша и устремление к нему как к народному языку открывало закрытый в значительной степени для них самих мир еврейского гетто. «Жаргон» становился элементом современной светской культуры и делал возможным как ее восприятие, так и творчество.

Опубликовано 27.06.2019  18:07 

ЛЕОНИДУ ЗУБОРЕВУ – 75! ДО 120!

БЛУЖДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ ЛЕОНИДА ЗУБОРЕВА

(рассказ музыканта и общественного деятеля о себе и других, записан в 2001-2002 гг.)

Л. И. Зуборев, р. 18.11.1943, и его книги. Фото Dz2161 отсюда

Яма

Я родился в эвакуации. Родители мои – коренные минчане, и после войны мы вернулись в Минск. Жили там, где «Яма». Там, в районе улицы Ратомской, Санитарного, Зеленого переулков жили почти все вернувшиеся после войны. Помню, как вскоре после войны открывали памятник – много собралось евреев. Помню людей с талесами. Старшие братья мне рассказывали про гетто, погромы. Он мне потом много раз снился, этот памятник: стоял во сне, как белый столб. А вообще-то место гибели евреев не было огорожено. В 1950-е гг. дети играли там в футбол. До 1967 г. все было тихо. После так называемой израильской агрессии и Шестидневной войны «Яма» стала местом сбора еврейских активистов. Первое время приходили единицы, затем десятки, сотни людей. В конце концов, стали приходить десятки тысяч людей. На 9 мая от Юбилейной площади нельзя было пройти. В начале 1970-х гг. на «Яме» начали выступать полковники Давидович, Овсищер, подполковник Альшанский. Это – наша суть, наши маяки. Но они заслуживают отдельного разговора.

Однажды, это было уже в конце 1970-х гг., меня и Шмаю Горелика вызвали в приемную ЦК партии, поставили в известность, что собираются снести памятник. Они хотели прозондировать почву – как к этому отнесутся еврейские активисты. Председатель горисполкома сказал, что вопрос уже решен: «Мы всё равно снесем этот памятник». Мы ответили, что поднимем шум. Да, еще до встречи в горисполкоме нам показали проект нового памятника. Как сейчас помню, при этом присутствовали Левин и Градов. Левин нас убеждал, что необходим новый памятник. Градов молчал. Мы стояли на своем. Собрали не одну тысячу подписей, чтобы памятник на «Яме», за который его создатели пострадали от репрессий, не трогали. Потом Овсищеру передали, что Машеров сказал людям из горисполкома: «Яўрэяў не чапаць». И «Яму» временно оставили в покое.

Еврейское общество

В Минске всегда присутствовал еврейский дух. В 1950-е гг. его воплощали бывшие артисты еврейского театра Новак, Моин, Арончик, писатели Релес, Мальтинский, художник Лазарь Ран и другие. Ран был не просто художником-евреем, как, например, Данциг, а настоящим еврейским художником. В начале 1950-х гг., когда шли гонения на космополитов, когда дело врачей было в самом разгаре, он создал цикл «Минское гетто» – это был настоящий подвиг. Его работы, кстати, Дрезденская галерея приобрела, это уже кое о чем говорит. Странно, что историк Иоффе в своей книге «Страницы истории евреев Беларуси» даже не упомянул о Л. Ране.

До войны 1967 г. обстановка была тяжелой. Почти никто публично пикнуть не смел – его бы сразу КГБ взял за воротник. Но в конце 1960-х гг. евреи Минска, да и всей Беларуси, активизировались. Первые посиделки, связанные с еврейской культурой, устраивали, если я не ошибаюсь, братья Рошали. Очень много делали Илья Гольдин и его мать Бася – устраивали седеры, Бася рассказывала о еврейской кухне, о традициях. Проявил себя Марк Курлянд, выпускник музыкального училища. Все они рано уехали в Израиль. Марк, уехавший в 1971 г., даже раввином стал. Имеет пятерых детей и 33 внуков – всем нам хороший пример. Был забавный случай, когда мы провожали отъезжающих и пели на перроне «Ам Исраэль хай» – «Народ Израиля жив». Проводник не разобрал и говорит: «Евреи! Вы уезжаете – и уезжайте, но зачем петь “Хайль”?! Это вы фашистские песни поете?!». Кое-как объяснили ему разницу между «хай» и «хайль».

Но не все ведь уезжали. Мы, остававшиеся, хотели жить в Белоруссии нормальной еврейской жизнью. 15 лет добивались, чтобы нам дали возможность открыть общество, чтобы разрешили еврейскую самодеятельность. В БССР постоянно получали отказы. В 1980 г. встречались с Иваном Антоновичем, он тогда заведовал отделом культуры в ЦК белорусской компартии. Мы со Шмаей Гореликом жаловались на городские власти, не желавшие предоставить новое помещение для синагоги (она размещалась в одноэтажной халупе на ул. Цнянской). Действия властей отражали общую ситуацию, вполне антисемитскую. Помню, я еще спросил Антоновича: «Как Вы относитесь к тому, что евреи уезжают? Вы довольны или нет?» Он ответил: «Какое же государство довольно, когда его граждане уезжают», но ничем не помог. Тогда я написал письмо Андропову. И вот пригласили меня и Шмаю Горелика на прием ко второму человеку в БССР, Бровикову. Он показал мне письмо с резолюцией Андропова, примерно такой: «Секретарю ЦК КПБ. Разобраться». Ну, и начали разбираться. Меня поразила полная некомпетентность Бровикова. Он не представлял себе ни числа, ни роли евреев в жизни республики. Кое-что пообещал – и ничего не было сделано. Лишь в 1988 г. нам разрешили открыть «общество любителей еврейской культуры» – МОЛЕК, ставший позже МОЕКом имени Изи Харика.

Блуждающие звезды

В школе меня привлекали физика, химия, но музыка – это моя страсть. Я окончил музучилище, затем – институт иностранных языков в Минске. Преподавал в ПТУ. Играл на домре, фортепиано, аккордеоне, мандолине. В начале 1970-х гг., когда пробуждался интерес к еврейской культуре, как-то сама собой возникла и еврейская самодеятельность. Я возглавил ансамбль «Блуждающие звезды», или, по-белорусски, «Блукаючыя зоркі». Сначала мы играли в узком кругу отъезжающих, потом нас стали приглашать на еврейские свадьбы. Свадьба была редкой возможностью услышать еврейскую мелодию.

Я так думаю, что за 15 лет мы обслужили свадеб триста. Иногда ездили в Бобруйск, Гомель. Но в Беларуси нам до перестройки ставили палки в колеса. Был такой ресторан «Радуга» на минской привокзальной площади. Однажды арендовали мы его, за две недели внесли аванс, приходим, а двери заперты. Якобы «санстанция» нагрянула. Утром еще ее не было, а вечером появилась!

Мне штрафы выписывали за то, что играл в синагоге на праздник Симхат-Тора. Эти штрафы платил за меня Шмая Горелик, светлая ему память (он умер в 1987 г.). Он помогал нам как мог, находил редкие тексты песен на идише и иврите. А вот в Прибалтике с еврейской самодеятельностью было проще. Она существовала легально, при домах культуры. Мы выступали в Вильнюсе, Каунасе – даже афишки сохранились. Это был, пожалуй, год 1979-й. Тогда в Вильнюсе на концерт пару тысяч человек собралось. А на наш подпольный концерт в минском кафе «Отдых» в 1980-м или 1981 году – человек 150.

Наум Баран, председатель минской иудейской религиозной общины: «Шмая Горелик? О, это был человек, преданный своему народу и своей религии. Очень беспокоился, когда в синагоге не было миньяна. Возлагал венки на Яму, даже во времена, когда это запрещалось. Однажды зашёл в синагогу еврей то ли из Климовичей, то ли из Калинковичей. Он только вышел из мест лишения свободы и не имел денег на билет домой. Тогдашний председатель общины поскупился, не дал денег, а Горелик, который был казначеем, достал пачку и отсчитал тому бедняге, сколько надо было.

Очень жаль, что могила Горелика заброшена. Он похоронен где-то на Северном кладбище. Дочь его уехала в Израиль, и позаботиться о месте захоронения некому» (записано весной 2002 г.).

* * *

Блуждающие звезды (продолжение)

В первый состав «Блуждающих звезд» вот кто входил: Леонид Школьник (солист, гитара), Савелий Пищик (гитара), Семен Фельдман (бас-гитара), Савелий Матюков (скрипка), Леонид Зуборев (орган), Боря Бейлин (ведущий гитарист). Потом подключились Фима Шимельфарб (барабан, конферанс), отличные скрипачи Аркадий Спектор и Леонид Рацимар. Солировала одно время Бэла Райкина. Горжусь, что с нами выступал бывший артист Московского еврейского театра Саша Соркин. Пел в «Блуждающих звездах» Ривкин из Кобрина. Он то с нами пел, то сам по себе. Прошу прощения, если кого-нибудь забыл. Теперь наши «звезды» разъехались – кто-то в Америке, кто-то в Израиле. Анатолий Лайхтман, например, давно живет в Израиле, имеет свой оркестр.

Л. Зуборев сидит внизу третий слева. Здесь и далее – фото из самодельного сборника «На еврейской свадьбе», о котором речь ниже

* * *

Конечно, высокого художественного уровня у нас не было. И все же в то время, 1970–1980-е гг., мы заполняли в Минске очень важную нишу. Народ изголодался по еврейской музыке. А мы исполняли и «А идише маме», и «Бубличкес», и «Хаву нагилу», и многие другие песни на идиш и иврите. Кое-что я помнил с детства. Из Израиля нам присылали записи на иврите. Очень помогал Шмая Горелик – он был у нас консультантом, художественным руководителем в своем роде. Помнится, сожалел, что цимбалистов у нас не было, ведь цимбалы, по его словам – «еврейский музыкальный инструмент»!

Первый легальный концерт в БССР мы дали уже в разгар перестройки, когда возник МОЛЕК – в начале 1989 г. Этот концерт прошел с большим успехом в Доме литератора. Его помог организовать председатель правления МОЛЕКа Данциг. Он хорошо тогда себя проявил. Но вскоре мне стало не до МОЛЕКа и не до концертов. В конце того же года я уехал в Америку. Надо было содержать семью – у меня трое детей. Брался за любую работу. Теперь живу в Нью-Йорке, работаю аудитором.

Кто как себя вел

Среди ученых-евреев активистов еврейского движения было мало. Вот Арон Скир, преподаватель из института иностранных языков, приходил в синагогу и на «Яму», даже когда было опасно. А со специалистом по истории Древней Иудеи, профессором Гилером Лифшицем получилась такая история. В первой половине 1970-х гг. его пригласили в ЦК партии. Он преподавал в Белорусском госуниверситете, знал в лицо всю партийную верхушку, когда-то учил их. Предложили ему выступить по белорусскому телевидению, «компетентно» рассказать, что такое сионизм. Ну, он и постарался: осудил «агрессию еврейской буржуазии против свободолюбивых арабских народов» и т.д. Через пару месяцев встретил меня. Его интересовало, что думают о его выступлении полковники Давидович, Овсищер, подполковник Альшанский. Я ему честно сказал: «считают Вас двурушником, предателем» (а до того мы очень уважали Лифшица). Он стал оправдываться: мол, «если бы я не выступил, я бы уже профессором в БГУ не работал…»

Я с властями особенно не конфликтовал, а вот полковники встали поперек горла и ЦК, и КГБ, и иным советским конторам. И вот в 1979 г. в «Советской Белоруссии» появляется статья инженера И. Его КГБ, по всей видимости, завербовал и подослал к Овсищеру. Этот И. вылил на Льва Петровича поток грязи – предатель, лицемер… Мне в этой статье тоже досталось: «матерый спекулянт». Потом бедняга И. не мог в глаза людям смотреть и вскоре со стыда повесился.

Вообще же, идеологический отдел ЦК и отдел по борьбе с идеологическими диверсиями КГБ всегда искали к чему придраться. В начале 1980-х гг. я составил сборник «На еврейской свадьбе». В него вошли песни из репертуара «Блуждающих звезд», не только еврейские, но и белорусские, украинские, русские, польские – те, что обычно поются на свадьбах. Размножил этот сборник на ротапринте в ста экземплярах, и он моментально разошелся. А потом вдруг в «Вечернем Минске» про меня появляется фельетон: «Шабашник от музыки». И автор Лемешонок шьет мне антисоветчину, а мой сборник называет «пособием для шабашников», «грязной антихудожественной подделкой». Сейчас вспомнить смешно, а тогда исполнение еврейской музыки и частушек вроде «Эх огурчики мои, помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике» и впрямь было крамолой. Правда, времена уже были не те – 1984 год. Меня не посадили, только уволили с работы в ПТУ. Год потом через суд восстанавливался.

А еще был такой случай. К 40-летию Победы, в 1985 г., я размножил свой перевод незаконченной малоизвестной баллады Янки Купалы «Девять осиновых кольев» (1942 г.). Там речь идет о евреях. Фашисты хотят, чтобы белорусы евреев закопали живьем, а белорусы «стоят и ни с места». Тогда немцы убивают и евреев, и белорусов. И вот 9 мая я на «Яме» раздавал листки. Меня задержала милиция, но к вечеру выпустили. А потом вызывает меня прокурор по заявлению племянницы Купалы – она работала директором музея его имени. Якобы я нарушил авторские права, переведя поэму на русский язык с белорусского без спроса наследников. Вероятно, КГБ подсказал ей написать заявление. Его мне показал прокурор Центрального района в Минске. Сказал, что отправил запрос в Институт права и оттуда пришел ответ: срок авторских прав давно истек. Симпатичный мужик был этот прокурор, белорус. Я, между прочим, показал ему письмо народного поэта Беларуси Максима Танка, одобрившего мой перевод.

Осенью 1988 г. в Доме политпросвещения состоялся первый публичный диспут сторонников и противников демократических сил в Минске. Я тогда выступил и, вместе с другими, поддержал зарождавшийся Белорусский народный фронт. Вскоре про нас, сторонников возрождения белорусской культуры, появилась ругательная статья «Пена на волне перестройки» – в том же «Вечернем Минске». И написал ее еврей Владимир Левин, корреспондент Белорусского телеграфного агенства, усиленно лизавший ж… заведующему отделом пропаганды ЦК Савелию Павлову. Этот Левин взял печально знаменитое интервью у другого Левина, Леонида, после того, как тот съездил в Израиль. В этом интервью утверждалось, например, что киббуцы – замаскированное рабство. А в начале 1990-х гг. В. Левин эмигрировал в Америку и неплохо там устроился (умер в 2016 г. – belisrael). Получил статус беженца как «пострадавший» от советской власти. И кому, скажите мне, сейчас интересно, что было в прошлом – пусть даже недавнем?

Лев Маевский, музыкант, преподаватель: «Сборником «На еврейской свадьбе» пользовались очень многие, а теперь он – реликвия. Музыканты его шутливо назвали «талмуд». Хорошо было бы его издать официально, ну, может, убрав кое-что. В Беларуси Зуборев совершил одну из первых попыток систематизировать еврейские мелодии. Я и сейчас многие вещи исполняю именно с его сборника. Вообще, Леонид – человек чрезвычайно талантливый. Всегда уважительно относился к еврейской культуре, собирал еврейские пластинки, ноты редкие. В 1970-е годы он где-то приобрёл дореволюционную Еврейскую энциклопедию”, слушал израильское радио, черпал из него свой репертуар».

Записал Вольф Рубинчик

Было опубликовано (с частичным переводом на белорусский) в минской газете «Анахну кан», №№ 5-6, 2002 – см. здесь и здесь.

Страничка Л. Зуборева на сайте Союза белорусских писателей.

Публикации Леонида на belisrael.info:

«“Еврей” или “жид”? Купала или тутэйшыя?»

«Маргаритки, Золотой Иерусалим, Прекрасная Америка»

Опубликовано 25.11.2018  19:55

От редакции belisrael. Напоминаю о важности поддержки сайта. Это необходимо не только для оплаты расходов по его содержанию и развитию, но и даст возможность достойно поощрять тех, кто давно проявил себя, тратит немало времени на подготовку интересных публикаций, а также привлечь новых авторов. Еще одним из пунктов является помощь в издании ряда книг.

Cесіль Кузніц пра Сямёна Дубнава

Ад belisrael.info. Прапануем пачатак вялікага артыкула амерыканскай даследчыцы (Cecile E. Kuznitz), перакладзены з некаторымі скарачэннямі.

Артыкул «YIVO’s “Old Friend and Teacher”: Simon Dubnow and his Relationship to the Yiddish Scientific Institute» быў надрукаваны ў гадавіку Інстытута Сямёна Дубнава («Jahrbuch des Simon-Dubnow-Instituts», або «Simon Dubnow Institute Yearbook») за 2016 г., ды застаўся практычна незаўважаным у Беларусі, на радзіме вялікага гісторыка Дубнава (1860, Мсціслаў – 1941, Рыга). Між тым праца навуковай супрацоўніцы «Bard College», як вы самі ўбачыце, багатая на каштоўныя факты.

Калі чытачы прадэманструюць рэальную цікавасць да закранутых тут сюжэтаў, то апублікуем па-беларуску і астатнюю частку артыкула. Пішыце, пішыце…

Д-р Сесіль Э. Кузніц і малады Сямён Дубнаў. Крыніцы: thejdc.convio.net і wikipedia.org

* * *

Cесіль Эстэр Кузніц

«Стары сябар і настаўнік». Сямён Дубнаў і ягоныя сувязі з Даследчым інстытутам ідыша (ІВА)

Імя Сямёна Дубнава чырвонай ніткай праходзіць скрозь усю гісторыю «Yidisher visnshaftlekher institut» – «Ідышнага навуковага інстытута», або «Даследчага інстытута ідыша», вядомага паводле сваёй англійскай абрэвіятуры YIVO (у беларускім варыянце – ІВА). Будучы першым навуковым цэнтрам па вывучэнні ідыша, гісторыі і культуры ідышамоўнага яўрэйства, ІВА вельмі шмат чэрпаў з прац Дубнава-гісторыка, гэтаксама як з яго тэорый нацыяналізму ў дыяспары. Да таго ж Дубнаў ахвотна падтрымліваў асабістыя стасункі з некаторымі заснавальнікамі ІВА, якія лічылі яго і сябрам, і настаўнікам.

Кіраўнікі інстытута часта выказвалі сваё захапленне Дубнавым. Выдаўцы другога тома «Historishe shriftn» («Гістарычных запісаў») ІВА, прысвечанага Дубнаву, менавалі яго «старым сябрам і настаўнікам, вельмі шчыльна звязаным з Даследчым інстытутам ідыша». З іншых нагодаў яго называлі «адным з заснавальнікаў» і «стаўпоў» ІВА.

Аўтарытэт Дубнава быў такі, што Якаў Ляшчынскі, кіраўнік эканамічна-статыстычнага аддзела ІВА, настойваў на тым, што канферэнцыю ІВА 1929 г. трэба адкласці, бо Дубнаў адмовіўся яе наведаць, а без яго яна, маўляў, вырачана на правал. Дубнаў таксама дзяліўся цёплымі пачуццямі – называў ІВА «наш інстытут», усхваляў яго значнасць для «інтэлектуальнага адраджэння нашага народу».

Улічваючы гэткае ўзаемнае прызнанне, беручы пад увагу цесныя прафесійныя і асабістыя стасункі гісторыка з інстытутам, можна было б чакаць, што Дубнаў пастаянна і з энтузіязмам удзельнічаў у дзейнасці ІВА. Між іншага, мовазнавец і журналіст Залман Рэйзен, адзін з кіраўнікоў ІВА, у 1934 г. пісаў пра Дубнава як пра «сузаснавальніка ІВА, які заўсёды бярэ актыўны ўдзел у працы інстытута». Аднак рэчаіснасць была крыху больш складаная. Траекторыя стасункаў Дубнава з ІВА адлюстроўвае ваганні гісторыка паміж навуковымі і грамадскімі абавязкамі, прычым і тыя, і другія служылі яўрэйскаму народу.

Закладваючы падмурак ідышнай навукі

Важнасць навуковых дасягненняў Дубнава для заснавання ІВА цяжка перабольшыць. Эліягу Чэрыкавер, кіраўнік гістарычнага аддзела інстытута, пісаў, што да высілкаў Дубнава ў ідышнай навуцы не ставала «агульнага плану, асноўнай ідэі і жывой душы».

Як Дубнаў, так і ІВА меркавалі, што мэтаскіраванае захаванне ўзораў яўрэйскай культуры – найважнейшая перадумова для таго, каб навукоўцы займаліся аналітычнымі доследамі. У 1891 г. Дубнаў апублікаваў знакаміты нарыс у расійскім часопісе «Восход», наракаючы на тое, што ўсходнееўрапейскія яўрэі не ведаюць сваёй мінуўшчыны, заклікаючы іх збіраць гістарычныя памяткі. Праз ягоны заклік многія чытачы выслалі Дубнаву каштоўныя кнігі і дакументы, частка якіх у рэшце рэшт трапіла ў архіў ІВА. У выніку гэтай ініцыятывы ІВА самастойна заняўся зборам матэрыялаў з мінуўшчыны і сучаснасці, каб забяспечыць глебу для сваёй далейшай працы. Гэты збор вёўся перадусім замлерамі (адмысловымі збіральнікамі), мужчынамі і жанчынамі, якія працавалі ад імя інстытута ў ідышамоўных супольнасцях па ўсім свеце. Дзякуючы працы замлераў народ – г. зн. маса звычайных яўрэяў – стаў актыўным удзельнікам адбудовы яўрэйскай культуры.

Нарыс Дубнава прывёў і да стварэння інстытуцыйнай базы для яўрэйскай навукі. У 1892 г. «Hevrah Mefitse Haskalah» (Таварыства для распаўсюду асветы, вядомае таксама паводле сваёй рускай абрэвіятуры ОПЕ) заснавала гісторыка-этнаграфічную камісію, якая ў 1908 г. стала Санкт-Пецярбургскім яўрэйскім гісторыка-этнаграфічным таварыствам. З 1909 да 1918 гг. гэтае таварыства фундавала «Еврейскую старину» – часопіс пра расійскую яўрэйскую гісторыю, рэдагаваны Дубнавым. Такім чынам, Дубнаў праклаў шлях для распаўсюду вынікаў яўрэйскіх даследаванняў у форме навуковых публікацый (што было адной з асноўных мэтаў дзейнасці ІВА).

Кіраўнікі ІВА пісалі, што Дубнаў, у адрозненне ад навукоўцаў ранейшых перыядаў, не разглядаў яўрэяў як «гістарычную мумію» або «рэлігійнае племя», але як «жывы народ… С. Дубнаў цалкам секулярызуе яўрэйскую гісторыю, абапірае яе на сацыяльную базу».

Традыцыйна яўрэйская гістарыяграфія засяроджвалася на рэлігійных тэкстах і постацях вялікіх знаўцаў іудаізму, але як Дубнаў, так і ІВА карысталіся «сацыяльна-эканамічным» падыходам. У рамках гэтай метадалогіі акцэнтаваўся досвед «сярэдніх яўрэяў», а не эліт, штодзённыя сацыяльныя варункі, а не інтэлектуальныя дасягненні. Падыход выпукляў ролю звычайных мужчын і жанчын як асноўных дзеючых асоб гістарычнага працэсу, што, у сваю чаргу, падмацоўвала адзін з пастулатаў Дубнава: нязменную жыццяздольнасць яўрэйскага народу ў сутыкненні з антысемітызмам і асіміляцыяй.

Збіральніцкія ініцыятывы Дубнава ды ІВА ператваралі звычайных яўрэяў у найважнейшы чыннік для стварэння яўрэйскай навукі. Нарэшце, і Дубнаў, і ІВА жадалі, каб вынікі іхніх доследаў успрымаліся далёка па-за межамі навуковага кола. Калі ІВА планаваў кнігі і часопісы для шырокай аўдыторыі, ён апісваў дубнаўскую «Сусветную гісторыю яўрэйскага народу» як «працу, што мае чыста навуковы характар, але даступную таксама шырокаму колу чытачоў; яна стане папулярнай кнігай у поўным сэнсе слова». Публікуючы працу Дубнава і стымулюючы ўласныя доследы, ІВА імкнуўся выканаць запавет гісторыка – стварыць навуку «пра народ і для народу».

Адданасць Дубнава народу і ягонае бачанне яўрэйскай гісторыі вялі навукоўца да глыбокай заангажаванасці ў справы сучаснасці. На практыцы сумяшчаць навуковую і грамадскую дзейнасць было няпроста; Дубнаў часта разрываўся паміж цягай да свайго пісьмовага стала і пакліканнем да грамадскай актыўнасці, дарма што падкрэсліваў наяўнасць грані паміж навукай і палітычнай ідэалогіяй. І ў гэтым сэнсе ён служыў мадэллю для ІВА, бо інстытут таксама імкнуўся сумяшчаць навуковую нейтральнасць з адданасцю абшчынным справам, пазбягаючы адкрытага далучэння да той ці іншай групы інтарэсаў. Як зазначыў Чэрыкавер, праца Дубнава «наводзіць масты паміж мінулым і сучаснымі праблемамі», расчышчаючы шлях для маладзейшых навукоўцаў, якія «адчуваюць сябе шчыльна звязанымі з нацыянальнымі і грамадскімі праблемамі сучаснага яўрэйскага жыцця».

Чэрыкавер працягваў: Дубнаў быў больш, чым навукоўцам, ён служыў таксама арганізатарам, настаўнікам, палітычным актывістам, тэарэтыкам, якім рухала «не так зацікаўленасць даследчыка, як апантаны пошук новай ідэалогіі». Гэтай ідэалогіяй быў нацыяналізм дыяспары, які трактаваў яўрэяў як народ без дзяржавы, што з’яўляецца мінарытарнай групай у краінах Усходняй Еўропы і змагаецца за свае правы.

У гады пасля Першай сусветнай вайны прапановы Дубнава аб дзяржаўнай падтрымцы нацыянальных меншасцей знайшлі адлюстраванне (хоць і ў цьмянай форме) у дамовах аб меншасцях, падпісаных Польшчай і іншымі краінамі рэгіёну. У міжваенны перыяд гэтыя ўмовы дазволілі кіраўнікам ІВА прасоўваць нацыянальную культуру на ідышы ў адсутнасць яўрэйскай дзяржавы. Такім чынам, калі гістарычная метадалогія Дубнава натхняла навуковую дзейнасць ІВА, яго палітычныя тэорыі дазволілі інстытуту быць нечым большым, чым сціплы даследчы цэнтр. Прыхільнікі ІВА апісвалі інстытут як нацыянальную ўстанову для народу ў дыяспары. Залман Рэйзен назваў ІВА «інтэлектуальным маяком для выгнаннікаў, якія належаць да міжнароднай ідышнай нацыі».

Сувязі, якія звязвалі Дубнава з ІВА, тычыліся не толькі да яго грамадскай кар’еры як навукоўца і палітычнага тэарэтыка – яны мелі і асабістае вымярэнне. Дубнаў пазнаёміўся з многімі будучымі кіраўнікамі ІВА за дзесяць і больш гадоў да яго заснавання. Ужо ў 1908 г. ён слухаў палымяныя прамовы ў абарону ідыша ад Нохема Штыфа, лінгвіста і літаратуразнаўцы, які пазней сфармулюе першую падрабязную праграму для ідышнага навуковага інстытута. Дубнаў і Штыф працавалі разам у «Фолькспартэй» («Народнай партыі»), якую Дубнаў заснаваў на прынцыпах нацыяналізму дыяспары (аўтанамізму).

Група яўрэйскіх інтэлектуалаў з жонкамі і дзецьмі на адпачынку. Літва, пачатак 1920-х гадоў. Уперадзе сядзяць Зэлік Калмановіч (пазначаны на фота лічбай «7»), Якаў Ляшчынскі («8»), Нохем Штыф («9»). Крыніца: yivoencyclopedia.org

У час расійскай рэвалюцыі Дубнаў жыў у Петраградзе побач з некаторымі будучымі лідэрамі інстытута. Маюцца на ўвазе Штыф, Зэлік Калмановіч (лінгвіст, які стане адным з галоўных адміністратараў ІВА і рэдактарам многіх выданняў інстытута) і Макс Вайнрайх, шматгранны даследчык, найважнейшая постаць ІВА.

Cвяткаванне «дня Іцхака-Лейбуша Пераца» ў Дзятлаве, 1937 г. У 2-м радзе бліжэй да цэнтру стаіць Залман Рэйзен (у акулярах), у 3-м радзе трэці справа – Макс Вайнрайх. Крыніца: yivoencyclopedia.org

Дубнаў у рэшце рэшт уцёк ад вайны і голаду ў Расіі, пасяліўшыся ў Берліне ў верасні 1922 г. Там ён падтрымаў праект па дакументаванні нядаўніх хваль пагромаў ва Украіне. Гэтым дакументаваннем пры ўдзеле Штыфа і Ляшчынскага займаўся Эліягу Чэрыкавер, будучы кіраўнік гістарычнага аддзелу ІВА.

Дубнаў ведаў Штыфа і Калмановіча таксама як перакладчыкаў на ідыш ягонай «Сусветнай гісторыі яўрэйскага народу». Гэтым перакладам яны заняліся ў 1909 г. і працягвалі ў 1920-я гады. Дубнаў прыгадвае спрэчкі са Штыфам, якога гісторык характарызаваў як «гарачую галаву», занадта закаханага ў свой ідышны стыль. А вось Ляшчынскі і Чэрыкавер сталі ў Берліне яго нярэдкімі гасцямі, іх Дубнаў называў «хеўрай блізкіх сяброў». Трое навукоўцаў наведвалі адзін аднаго, бавілі разам яўрэйскія святы, адпачывалі разам са сваімі жонкамі і дзецьмі, і Чэрыкавер сцвярджае: «Мы жылі як адна сям’я». Цікава, што і Ляшчынскі, і Чэрыкавер звярталіся да старэйшага Дубнава «Шымен Маркавіч», а Вайнрайх звычайна ўжываў больш пашанотны зварот «Пан прафесар Дубнаў».

Роля Дубнава ў працы ІВА

Беручы пад увагу працяглыя ўзаемаадносіны Дубнава з яго маладзейшымі калегамі, яго цэнтральную ролю ў фармаванні самой ідэі ідышнага навуковага інстытута, заснавальнікі ІВА трактавалі Дубнава як галоўнага хаўрусніка ад самага пачатку. Калі Штыф склаў свой мемарандум «Vegn a yidishn akademishn institut» («Пра ідышны акадэмічны інстытут»), у якім заклікаў стварыць орган для навуковай дзейнасці на мове ідыш, ён мог дазволіць сабе разаслаць толькі некалькі асобнікаў людзям, якіх ён лічыў патэнцыйнымі хаўруснікамі. Адным з іх, што не дзіўна, быў Дубнаў, берлінскі сусед Штыфа.

Дубнаў адказаў неўзабаве па атрыманні дакумента ў лютым 1925 г. Калі ў ягонай прынцыповай падтрымцы няможна было сумнявацца, то з практычнай падтрымкай праекта Дубнавым усё было куды менш аптымістычна: «Ідышны даследчы інстытут, вядома, патрэбны, але чаго чакаць пасля ўстаноўчага сходу або канферэнцыі ў Берліне?» Дубнаў дадаў, што аддае перавагу тэрміну «даследчы» заміж «акадэмічны». Ён пісаў: «Баюся, што мы прымем некалькі прыгожых рэзалюцый, і на гэтым усё скончыцца… Я не бачу матэрыяльнага падмурку для такога праекта». Скончыў жа Дубнаў сваё пісьмо так: «Трымайце мяне за мілю ад гэткіх праектаў», адзначыўшы, што заняты ўласнымі публікацыямі. Аднак агаварыўся: «Пазней, калі нешта канкрэтнае вылупіцца з ідэй, вы зможаце залучыць мяне для якой-небудзь працы».

Дубнаў даў гэткі ж абачлівы адказ праз некалькі месяцаў – на запрашэнне ачоліць гістарычны аддзел новага інстытута. Ён згадзіўся падтрымаць працу інстытута, але настойваў, што яго ўласныя планы выключаюць актыўны ўдзел у гэтай працы: «Дарагія браты, не ўцягвайце мяне ў арганізацыйныя клопаты… Узяць на сябе кантроль над вашым гістарычным аддзелам мне ніяк не выпадае. Магу паабяцаць толькі адно: калі будуць выходзіць Запіскі інстытута, я з радасцю адпраўлю вам артыкул нароўні з іншымі аўтарамі».

Нават пасля дзесяці гадоў існавання ІВА Дубнаў усё яшчэ вагаўся, калі яго папрасілі даць сваё імя для новай інстытуцкай ініцыятывы – аспірантуры.

Удзельнікі навуковай канферэнцыі ў ІВА, Вільня, 1935 г. На фота – С. Дубнаў (сядзіць трэці справа), Э. Чэрыкавер (сядзіць чацвёрты справа) і інш. Крыніца: yivoencyclopedia.org

Усё гэта можа падацца дзіўным, але мы мусім помніць, што ў год заснавання ІВА (1925) 65-гадовы Дубнаў быў ужо выбітным навукоўцам. Больш за тое, менавіта ў той час пачалі ажыццяўляцца яго найбольш амбітныя планы. У 1925–1929 гг. у Берліне выходзіла першае поўнае выданне ягонай «Weltgeschichte des jüdischen Volkes» («Сусветнай гісторыі яўрэйскага народу»). Апрача таго, у 1929–1931 гг. упершыню выйшла яго «Toldot ha-Hasidut» («Гісторыя хасідызму»), а ў 1934–1940 гг. публікаваліся тры тамы яго мемуараў «Книга жизни» («Кніга жыцця»). Пераклады яго кніг з’яўляліся ў той час на розных мовах. Такім чынам, для Дубнава перыяд заснавання і развіцця ІВА наклаўся на інтэнсіўную працу па ўкладанні, рэдагаванні і перакладзе яго найважнейшых работ. Зразумела, што ён не жадаў траціць час на адміністратыўныя абавязкі, якія лічыў больш прыдатнымі для маладзейшых навукоўцаў.

Як ён і абяцаў, Дубнаў стаў нярэдкім аўтарам у часопісах ІВА. Інстытут жа зрабіўся выдаўцом ідышных перакладаў многіх дубнаўскіх работ. Так, у 1931 і 1933 гг. выйшла «Geshikhte fun khasidizm» («Гісторыя хасідызму») у ідышным перакладзе Калмановіча – якраз тады, калі кніга ўпершыню з’явілася на іўрыце…

Пераклаў з амерыканскай В. Рубінчык

Арыгінал: Cecile E. Kuznitz, YIVO’s “Old Friend and Teacher”: Simon Dubnow and his Relationship to the Yiddish Scientific Institute, in: Jahrbuch des Simon-Dubnow-Institut/Simon Dubnow Institute Yearbook 15 (2016), 477–507.  

Апублiкавана 24.10.2018  08:19