Category Archives: Еврейская Беларусь

М. Круцікаў пра фестываль у Мінску

Новая п’еса пра паэта Мойшэ Кульбака паказана ў час беларуска-яўрэйскага фестывалю

Піша Міхаіл Круцікаў («Форвертс», ЗША)

Ад пачатку жніўня 2020 г. Беларусь знаходзіцца ў цэнтры ўвагі сусветных мас-медыя. Кожны дзень тысячы людзей выходзяць на вуліцы Мінска і іншых гарадоў, каб выказаць свой пратэст супраць сфальшаваных выбараў, у якіх нібыта перамог Аляксандр Лукашэнка, дыктатарскага складу кіраўнік.

Аднак апрача гэтых падзей здараюцца іншыя, таксама цікавыя і важныя – такія як беларуска-яўрэйскі фестываль, які прайшоў з 5 па 11 кастрычніка. Мерапрыемства было арганізавана мінскім цэнтрам беларуска-яўрэйскай культурнай спадчыны.

Праграма фестывалю спалучала звычайны і віртуальны фарматы. Удзельнікі маглі выбраць актыўнасці на свой густ: паслухаць падкаст з расповедам клезмера Зісла Сляповіча пра ўзаемаўплыў яўрэйскай і беларускай музыкі; наведаць гістарычныя яўрэйскія мясціны ў Мінску пры дапамозе новага аўдыёгіда; прыгатаваць беларуска-яўрэйскія прысмакі, такія як эсік-флэйш ці бульбяны кугл (інгрэдыенты для якіх можна было замовіць у мінскай інтэрнэт-краме). Да таго ж былі даступныя лекцыя пра беларуска-яўрэйскія імёны і гутарка паміж спецыялістамі ў беларуска-яўрэйскай культуры і гісторыі.

Кульмінацыяй фестывалю сталася пастаноўка новай п’есы «Груганы дыяспары», прысвечанай трагічнаму лёсу яўрэйскага паэта Мойшэ Кульбака. Назву можна перакласці і як «Крумкачы рассеяння».

Афіша, выкананая Уладзімірам Цэслерам

П’есу, пастаўленую на рускай мове, напісала маладая віцебская драматургіня Вольга Прусак (на фота), якая раней ужо заваявала шэраг важкіх прызоў за п’есы і фільмы. Пра сваю цікавасць да Кульбака Вольга піша: «Кульбак для мяне стаў адкрыццём, паваротным і знакавым, перш за ўсё ва ўспрыманні таго месца, дзе я жыву. Раптам зусім па-іншаму бачу Беларусь – апантана закахаўшыся не ў тое, што ёсць, а ў тое, што мы страцілі. Такое балючае каханне – да страчанай будучыні, да спыненай думкі, да зламанага суквецця, да здушанай песні, да традыцыі, якая жывіла беларускую культуру і ад якой мы так жорстка былі адарваныя».

Дзея п’есы адбываецца ў савецкім Менску, куды Кульбак пераехаў з польскай Вільні ў 1928 г. Неўзабаве ён зрабіўся прыкметнай постаццю ў савецкай яўрэйскай культуры. На сцэне мы бачым яго ў рэдакцыі часопіса «Штэрн» з двума яго калегамі: «чырвоным яўрэем» Ізі Харыкам і «зялёным яўрэем» Зэлікам Аксельродам (у гэтых вобразах можна пазнаць гуллівыя намёкі на жывапіс Марка Шагала). Cпачатку іх праца ідзе спорна, але з цягам часу іх настрой робіцца ўсё больш змрочным праз сталінскую тэрарыстычную палітыку. Нечакана надыходзіць горкі фінал. Кульбака і Харыка арыштоўваюць і расстрэльваюць у Менску, у кастрычніку 1937 г. Аксельрод будзе забіты ў 1941-м годзе.

Паралельна дзея разгортваецца ў свеце фантазій і мрояў. Вольга Прусак па-майстэрску спляла вобразы, матывы і фрагменты з твораў Кульбака. Істотнае месца тут займаюць розныя віды птушак, што наводзіць на думкі пра Кульбакава апавяданне «Муня-птушкавод і яго жонка Малкелэ». Гэтаксама як праставаты Муня, якога выжылі з хаты шэльма-жонка і яе хіжы каханчык, наіўны ідэаліст Кульбак спакушаецца на падманлівыя савецкія абяцанкі і потым плаціць жыццём. Выняткам сярод шчасных птушак з’яўляецца чорны груган. Гэты змрочны вобраз адкрывае і закрывае спектакль, будучы сімвалам трагічнага лёсу Кульбака. Чорны і чырвоны – дамінуючыя колеры дэкарацый, і яны кантрастуюць з рознакаляровымі птушкамі. Стыль акцёрскай гульні вагаецца паміж гратэскнай сатырай і экспрэсіянісцкай сімвалічнасцю, ён адсылае да ўяўленняў Кульбака і стылю яго ўласных твораў.

Ажыццявіць гэтую пастаноўку было вельмі няпроста. Праз пандэмію рэжысёр Уладзімір Шчэрбань не здолеў прыехаць у Мінск і кіраваў акцёрамі з Лондана. Акцёры ж у Мінску часам не былі ўпэўнены, што спакойна дабяруцца да сваёй тэатральнай студыі, таму што ў цяперашнія часы міліцыя можа схапіць людзей на вуліцы, збіць і кінуць у турму проста так, без прычыны. Калі гэтая пастаноўка задумлялася, то, напэўна, яе стваральнікі не мелі на ўвазе гістарычных паралеляў паміж эпохай савецкіх палітычных рэпрэсій і цяперашняй Беларуссю, але, калі бачыш гульню акцёраў у кастрычніку 2020 г., няможна адмежавацца ад такога параўнання.

Фота Дар’і Гарбатавай

Падобна, што «Крумкачы рассеяння» – першая тэатральная пастаноўка, якая закранае тэму сталінскага тэрору ў Беларусі. У канцы 1930-х гадоў савецкая ўлада знішчыла цвет беларускай і яўрэйскай культуры. Шэраг яўрэйскіх культурных дзеячаў, такіх як літаратурныя крытыкі Хацкель Дунец і Якаў Бранштэйн, былі апантанымі камуністамі, а іншыя, тыя ж Кульбак і Аксельрод, былі памяркоўнымі «спадарожнікамі»… Зараз маладая беларуская інтэлігенцыя імкнецца аднавіць сваю пабураную і забытую культурную спадчыну, і яўрэйская культура займае ў ёй прыстойнае месца. У наш час мажліва, напрыклад, прачытаць некаторыя творы Кульбака ў новых перакладах Сяргея Шупы.

Трэба спадзявацца, што гэтая важная праца будзе працягнута і новае пакаленне беларускіх чытачоў пазнаёміцца з усёй літвацкай галіной літаратуры на ідышы і іўрыце. Сярод іншых, заслугоўваюць гэтага знаёмства такія пісьменнікі, як Залман Шнэур, Лейб Найдус і Эльханан Воглер.

Пераклаў з ідыша В. Р.

Крыніца

* * *

УВАГА: скора на belisrael.info – поўны тэкст п’есы Вольгі ПРУСАК!

Апублiкавана 24.11.2020  22:24

Один против мирового сионизма

От belisrael. Недавно передовые круги мирового сионизма отметили столетний юбилей И. М. Шевцова (09.09.1920 – 17.01.2013). Кто таков? Почитайте Олега Кашина, узнаете…

В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли»

I

В советских литературных энциклопедиях о нем писали не на букву «Ш» (Шевцов), а на букву «П» (пасквиль), потому что членом Союза писателей он стал только на шестидесятом году жизни, после девяти напечатанных романов. Самый известный – «Тля» – был опубликован лишь однажды, в издательстве «Советская Россия» (в 2003 году вышло второе издание) и почитался за эталонный пасквиль.

Книга о борьбе русских художников-реалистов с евреями-формалистами была написана в 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, но, очевидно, будучи даже для тех времен слишком жесткой, вышла только пятнадцать лет спустя.

– «Тля» – это мой первый роман, – рассказывает Шевцов. – Его должны были выпустить сразу же, в сорок девятом, я уже подписал договор и с издательством «Молодая гвардия», и с журналом «Нева», получил авансы и там, и там, но неожиданно поменялась идеологическая обстановка, и мне пришлось положить рукопись в стол. Там она и лежала до самого шестьдесят третьего года.

Через несколько часов после знаменитого хрущевского «пидарасы!» Шевцову позвонил его друг скульптор Евгений Вучетич: «Приезжай! Тут такое происходит!» Шевцов поехал к другу. Вучетич часто вызванивал его по самым разным вопросам: мог, например, среди ночи потребовать срочно приехать, чтобы посмотреть свежим взглядом на очередную работу. Но здесь был другой случай: в мастерской скульптора собрались художники, воодушевленные поведением первого секретаря ЦК. Они тоже не любили абстракционистов, и у них в тот день был праздник.

– Вучетич сказал мне: «Ваня, у тебя же была рукопись на эту тему. Давай срочно ее издавать!» Я вернулся домой, сдул пыль с «Тли» и повез ее в «Советскую Россию». Там был новый директор – работник ЦК, очень хороший человек. Он подписал со мной договор, и книга тут же, в пожарном порядке, ушла в печать.

В первые дни после выхода романа в центральной печати вышло 14 разгромных рецензий на «Тлю». Шевцов был уволен из журнала «Москва», в котором занимал должность заместителя главного редактора, новой работы не нашел, издательства разорвали уже подписанные договоры. После «Тли» карьера успешного советского журналиста Шевцова закончилась. В 44 года он остался военным пенсионером с 84 рублями пенсии и без каких бы то ни было перспектив в жизни.

II

Началась же карьера, когда Шевцову было 15 лет. В городе Шклове комсомолец Ваня Шевцов писал для местной газеты «Прамень комунізма» небольшие заметки. Заметки редакции нравились, и однажды Ваня получил из редакции письмо с предложением стать литсотрудником «Праменя».

– Я как раз только что закончил семилетку, было лето, и я прямо босиком пришел в редакцию. Газета была белорусская, а редакция у нее – полностью еврейская. Редактор на меня так брезгливо смотрит и говорит: «Молодой человек, это мы не вам письмо писали, а вашему отцу». Я отвечаю: «Нет у меня отца, умер, когда мне год был». Похмыкали, но на работу взяли, хотя я честно предупредил, что смогу работать только до сентября, а потом поеду в Оршу поступать в техникум. И, действительно, уехал, проучился в техникуме два года, а потом произошел скандал.

В общежитии техникума стояли солдатские деревянные кровати, в кроватях гнездились кровожадные клопы. Однажды ночью Ваню укусил клоп, юноша вскочил, попытался клопа поймать, но насекомое убежало вверх по стене. Иван встал на кровати ногами, потянулся за клопом – кровать не выдержала и начала разваливаться. Чтобы не упасть, Иван ухватился за стену, а на стене висел портрет Карла Маркса. Иван упал на пол с половинкой портрета в руках. На следующий день однокашник Шевцова, некто Макович, сообщил о происшествии в записке директору техникума.

– Он писал, что я порвал портрет из антисемитских побуждений и что я однажды обозвал его, Маковича, жидом. Называл я его жидом или нет, я не помню, но портрет-то я точно случайно порвал. Но меня за это отчислили.

У Шевцова был друг, фамилия друга была Ежов. Именно Ежов предложил Ивану поехать в Минск искать правду. Поехали вместе. Пошли в республиканский Наркомпрос, секретарша наркома спросила Ежова, не родственник ли он Николаю Ивановичу («Разве это имеет значение?» – важно ответил Ежов) и попросила подождать. Пока ждали, бродили по коридорам дома правительства БССР. В том же здании несколько кабинетов занимала редакция республиканской газеты «Звязда», зашли и туда. Там разговор о родственниках повторился практически дословно, и редактор сказал, что тема несправедливого наказания «Звязду» занимает давно, и газета готова немедленно отправить в Оршу своего корреспондента, который разберется и напишет всё как есть. Действительно, через два дня в «Звязде» вышла статья «Как понимают бдительность в Орше», а Шевцов приказом наркома просвещения БССР был восстановлен в техникуме.

– Но возвращаться туда я уже не захотел, – рассказывает Шевцов. – Хотелось служить родной стране, и я поехал в Саратов поступать в бронетанковое училище.

На собеседовании перед экзаменами капитан-очкарик, рассматривая щуплого юношу, задумчиво произнес: «Танк – тяжелая штука. Одни гусеницы чего стоят. А вы такой слабенький». Шевцов парировал: «Суворов тоже был не богатырь. Вы бы и его не приняли?» – «Наверное, не принял бы», – согласился офицер и вдруг спросил: «А почему бы вам не поступить в пограничное училище? Это недалеко отсюда».

– А я просто не знал, что в Саратове учат на пограничников. Знал бы – не задумываясь пошел.

III

В погранучилище Шевцов учился два года. Не доучился, потому что на третьем курсе ему, как и еще нескольким десяткам отличников, досрочно присвоили лейтенантское звание и отправили воевать с Финляндией. На финском фронте лейтенант Шевцов провел всю войну, а 13 апреля 1940 года, когда Финляндия и СССР заключили мирный договор, Ивана назначили начальником погранзаставы на Карельском перешейке – в том самом городе Териоки, в котором Отто Куусинен несколькими месяцами раньше провозгласил Финляндию народной республикой. Прослужил там два месяца, потом перевели на Днестр – на старую советско-румынскую границу (нынешняя граница Молдовы и Приднестровья). Это было накануне предъявления Советским Союзом ультиматума Румынии о передаче Бессарабии. Вместе с 79-м погранотрядом Шевцов форсировал Днестр и вышел к Дунаю. Там и остался – на берегу Дуная была создана новая погранзастава, начальником которой сделали Шевцова.

В апреле 1941 года лейтенант Шевцов оказался под арестом. Случилось это так: он проводил учебно-боевую тревогу и забыл предупредить о ней соседние заставы. Когда на заставе Шевцова началась стрельба (никто же не знал, что стреляют холостыми), все решили, что началась война, по тревоге были подняты стоявшая на границе Чапаевская дивизия, а также Дунайская флотилия и 20 погранзастав. Начальник погранотряда присудил Шевцову за такое хулиганство 5 суток домашнего ареста, но поскольку Шевцов и жил на заставе, то командовать своими бойцами он не перестал даже арестованным. А поскольку инцидент с учебной тревогой вскрыл недостатки в согласованности действий разных родов войск, то после ареста Шевцова назначили заместителем начальника местной комендатуры по боевой подготовке. В подчинении 20-летнего офицера оказалась уже не одна застава, а целых пять.

На одной из них он и встретил 22 июня 1941 года. Первую атаку немцев пограничники Шевцова отбили. Двое немецких солдат были убиты и сброшены в Дунай, с нашей стороны жертв не было.

Продержались неделю – не Брестская крепость, конечно, но все равно достойно. Потом вместе с остальными частями отступали до Тулы, потом – четыре года в действующей армии, в разведке. Шевцов был готов рассказывать про войну, но я перебил, потому что про литературу в его случае интереснее.

IV

Как уже было сказано, газетчиком Шевцов был еще в ранней юности. Во время войны писал очерки для фронтовых газет, а через несколько месяцев после Победы написал письмо в «Красную звезду».

– Захотелось высказаться о «неприкасаемых» в советской литературе, прежде всего – о Суркове и об Эренбурге, которые, как я считал и считаю, занимали в обществе положение гораздо более высокое, чем позволяли их литературные заслуги.

Письмо опубликовали, а подполковника Шевцова пригласили в Москву – работать в «Красной звезде». В 1948 году он стал спецкором главной военной газеты, одним из четырех. Работал до 1951 года.

– А потом меня вызвали в ЦК партии и говорят: «Нам не хватает журналистов-международников, и есть мнение, что вы справитесь с этой работой». Я говорю: «Нет, спасибо, я хочу до полковника дослужиться, чтобы у меня нормальная пенсия была». Мне говорят: «Понятно», – и через два дня в редакцию приходит бумага: рекомендовать подполковника Шевцова собкором «Известий» в Софии с сохранением в рядах Вооруженных сил СССР. Подписано: Сталин, Маленков, Суслов.

Шевцов проработал в Болгарии пять лет. Писал не только о стране пребывания, но и обо всех балканских делах: о Греции, об Албании и, конечно, о Югославии…

– Мне звонят из «Известий» и говорят: «Слушай, Шевцов, ты каждый день по триста строк передаешь. Молодец, что стараешься, но мы не можем делать вид, что Балканы – это центр мира. Если хочется много писать, пиши в другие газеты и журналы, мы не против». И я писал: и в «Огонек», и в «Октябрь», и еще куда-то. Тогда же полковника мне дали.

Когда Хрущев помирился с Тито, софийский корпункт «Известий» был просто ликвидирован; впрочем, вряд ли полковник Шевцов, останься он на Балканах, смог бы писать о титовской Югославии хвалебные статьи.

Вернуться в «Красную звезду» он не смог – спецкоровская ставка была уже занята. Позвали в газету «Советский флот» заместителем главного редактора. Это была генеральская должность, но Шевцов сказал, что редактор из него никакой, и он хочет быть только спецкором. В маленькой военно-морской газете бывший спецкор «Красной звезды» и международник «Известий» сразу же стал самым уважаемым сотрудником, но вскоре закрыли и «Советский флот». Шевцова снова вызвали в ЦК и предложили новую работу.

– Мне сказали: «Редколлегия журнала „Москва“ не справилась с обязанностями, мы их всех разогнали к чертовой матери и вот вам, товарищ Шевцов, партийное задание – рекомендуем вас на должность заместителя главного редактора». Я не очень хотел туда идти, считал себя газетчиком, но Союз писателей сразу давал своим сотрудникам квартиры, а мне было уже сорок лет, и мы с женой жили в ее комнате в коммуналке. Согласился.

V

Военная пресса в конце пятидесятых – это все-таки была периферия. Толстые литературные журналы – мейнстрим. Неудивительно, что в первые же месяцы после нового назначения Шевцов оказался в центре серьезного скандала. Все началось, впрочем, с Вучетича.

– Однажды мы сидели у него в мастерской, и он мне говорит: слушай, Иван, что происходит? Мы, реалисты, чувствуем себя ненужными. Отовсюду прет формализм, еврейское засилье. Давай напишем письмо коллективное в ЦК партии. Ты напишешь, я подпишу, еще кто-нибудь подпишет – товарищи в ЦК озаботятся. Я написал письмо, принес его Вучетичу, он оставил его в мастерской на столе. И с этого стола его и утащил помощник Вучетича Шейман, такой ужасный прохиндей. Отнес своему другу в «Известия», тот отдал Аджубею, Аджубей отнес в ЦК Поспелову, у которого настоящая фамилия была – Фойгельсон.

Петр Поспелов был кандидатом в члены президиума ЦК, его непосредственной начальницей была Екатерина Фурцева, член президиума. К ней и вызвали Ивана Шевцова.

– Вызвали не только меня, но и Софронова, Кочетова, Грибачева (Анатолий Софронов, Всеволод Кочетов и Николай Грибачев – советские писатели-охранители, главные редакторы «Огонька», «Октября» и «Советского Союза» соответственно – О.К.) – мы не пересекались, с каждым разговаривали отдельно. Аджубей почему-то решил, что за письмом стоят они, хотя они даже подписывать его отказались, потому что боялись за свои журналы. И вот я захожу в кабинет к Фурцевой, там сидит Поспелов, весь красный. Екатерина Алексеевна стала меня расспрашивать про «Москву», про писательские дела, Поспелов не выдержал и перебивает: «Надо переходить к главному. Что за письмо в ЦК вы написали?» Я отвечаю: «Разве я посылал в ЦК какое-нибудь письмо?» Поспелову ответить нечего, и он начинает: «Вот, вы хотите поссорить партию с народом». Я собрался спросить, с каким именно народом, но тут Фурцева вмешалась: все нормально, работайте. Встреча окончена.

VI

Настоящий покровитель в ЦК у Шевцова появился, впрочем, именно после «Тли»: как раз тогда, когда писателя отовсюду уволили и его имя шесть лет ни разу не упоминалось в печати. Покровителя звали Дмитрий Полянский – тогда он был членом Политбюро ЦК КПСС.

– Да не покровитель, просто друг. Он сам позвонил мне после разгромных рецензий на «Тлю», пригласил к себе в Кремль (он был первым заместителем Председателя Совета министров, и кабинет у него был в Кремле). Я приехал, он обнял меня и говорит: «Великолепный роман вы написали». Подружились мы. Я стал бывать у него в Кремле дважды в неделю – просто разговаривали, спорили. Он говорит мне: «Только в одном ты, Иван, неправ. Тля – она и есть тля. Партия дунет на нее, и она рассыплется». А я ему отвечаю: «Э, нет, брат. Это они первыми дунут, и вы рассыплетесь, а не они». Потом Брежнев (не в последнюю очередь из-за дружбы со мной) Полянского вначале перевел в министры сельского хозяйства, затем отправил послом в Японию, а после в Норвегию, а потом и вовсе – на пенсию в шестьдесят с чем-то лет. Встретились мы, когда он из Осло вернулся, и говорит мне Полянский: «Ну что, Иван, прав ты был: тля победила».

Даже будучи членом Политбюро, Полянский был не настолько влиятелен, чтобы оградить своего друга Шевцова от свалившихся на него после «Тли» проблем. Единственное, чем он помог – договориться с Воениздатом и «Московским рабочим» о публикации двух новых романов Шевцова (это 1970 год – через шесть лет после «Тли»). В Воениздате в набор ушли «Любовь и ненависть», история об офицере-подводнике, конфликтующем с интеллигентами-космополитами, в «Мосрабе» – «Во имя отца и сына», семейная сага о династии литейщиков с металлургического завода (фраза «Каждому светят свои звезды» – о шестиконечных снежинках, разделявших стихотворения в журнале «Юность», – из этого романа). Обе публикации готовились в почти конспиративной обстановке.

– Я упросил директора Воениздата Александра Ивановича Копытина задержать сдачу «Любви и ненависти» в типографию, чтобы роман вышел день в день с «Отцом и сыном». Он ворчал по поводу того, что издательство терпит убытки, но я объяснил, что для меня это очень важно, ведь если один роман выйдет раньше, то поднимется шум, и второму выйти мои доброжелатели просто не дадут.

«Любовь и ненависть» Шевцов вначале хотел отдать в «Октябрь» Всеволоду Кочетову, но тот сказал ему: «Понимаешь, если роман выйдет в журнале, издательства его уже не возьмут, так что решай сам». Шевцов при этом уверен, что все дело было в романе самого Кочетова «Чего же ты хочешь?», который по тематике был близок «Любви и ненависти» и мог отвлечь читателей от кочетовского произведения.

– С Кочетовым у меня были хорошие отношения, но дружбы не было. Да и откуда ей взяться – ведь у него жена была еврейка.

VII

Заявлениям и рекомендациям о приеме Ивана Шевцова в Союз писателей нет счета, но каждый раз московская организация СП СССР отказывала романисту в приеме: вначале Валентин Катаев поставил ультиматум – мол, если примут Шевцова, из Союза выйду я, потом то же повторил Александр Борщаговский, потом – знаменитый правдист Юрий Жуков.

– На очередном собрании Жуков говорит: Шевцова принимать нельзя, он Анну Самойловну Берзер (известный в те годы литературный критик и редактор – О.К.) из «Москвы» уволил за то, что она еврейка. Я возмутился: Что значит: за то, что она еврейка? За то, что не работала ни хрена, не умела просто. Уволил. А потом Твардовский взял ее в «Новый мир» секретаршей, поставил ее подпись под двумя статьями, и ее за эти статьи приняли в Союз. А меня за девять романов не приняли!

В 1974 году по ВВС в выпуске новостей передали: «Писатель-антисемит Шевцов строит под Москвой Анти-Переделкино». Действительно, в начале семидесятых на гонорары, полученные после двух последних романов, Шевцов построил дачу под Загорском (нынешний Сергиев Посад) в поселке Семхоз, за ним потянулись его друзья-писатели: Анатолий Иванов, Петр Проскурин, Ефим Пермитин, Аркадий Первенцев и другие. Получилось действительно что-то вроде патриотического Переделкина. Председателем кооператива избрали Шевцова – единственного из дачников, у кого не было писательского членского билета.

О Петре Проскурине, авторе «Судьбы», Шевцов говорит с особенным уважением (но и с сочувствием).

– Он был очень хороший человек. Но у него была жена еврейка, и она постоянно с ним всюду ходила, ни на минуту не оставляла одного. Только за месяц до смерти он позвонил мне, сказал: «Хочу прийти к тебе один, без жены». И так мы с ним хорошо поговорили, очень откровенно, обо всем. Хороший был человек.

VIII

Антисемитом себя Иван Шевцов не считает (и, наверное, прав: у настоящего антисемита, как известно, обязательно есть друзья-евреи, которыми он гордится, а у Шевцова друзей-евреев нет и никогда не было; он даже с Вучетичем поссорился, когда узнал, что у него мать еврейка) и, по советской традиции, называет себя борцом с сионизмом. Я спросил, почему так парадоксально вышло – официальная советская идеология относилась к сионизму как, может быть, к главной враждебной идеологии, при этом самый последовательный антисионист СССР был чуть ли не диссидентом, отличаясь от обычных диссидентов только тем, что на его стороне не было мирового общественного мнения, дипломатов, журналистов, радиоголосов. Может быть, Шевцов не понял моего вопроса, но ответил он так:

– Я не был врагом советской власти. Я и в ЦК ходил – как коммунист. Например, когда Миша Алексеев бл..данул и напечатал в «Москве» (Михаил Алексеев был главным редактором журнала «Москва» в 1971-1988 годах, – О.К.) стихотворение Липкина «Союз И», в котором писал, что евреи для человечества – то же самое, что союз «и» для языка, я пришел в идеологический отдел и пожаловался на Мишу. Разве диссидент пойдет жаловаться в ЦК?

История прозвучала странно: мнеказалось, что Алексеев был хоть и меньшим, чем Шевцов, но все-таки охранителем, то есть, помимо прочего, «немного антисемитом». Что «Союз И» опубликовал именно он, для меня стало новостью.

– А чему вы удивляетесь? – смеется Шевцов. – Кочетов об Алексееве правильно сказал: «Он хороший парень, но если бы он оказался на оккупированной территории, немцы сделали бы его бургомистром».

С Алексеевым Шевцов дружил до выхода «Тли», потом перестал, и, хотя автор «Ивушки неплакучей» был зятем шевцовского друга художника Судакова, ссоре это не помешало. Не простил Шевцов и другого своего старого товарища Анатолия Софронова, у которого в «Огоньке» вышла чья-то злая статья о Шевцове, и Софронов потом врал Ивану Михайловичу, что не видел этой статьи до выхода журнала, потому что куда-то уезжал.

Леонид Леонов, которому очень понравилась «Тля» и который, как говорит Шевцов, если бы не был таким трусом, сам написал бы что-то в этом роде, после «Тли» Шевцова избегал, только за несколько лет до смерти однажды позвонил и сказал, что Шевцов ему приснился: в бурке, с саблей и на коне. Но к Леонову-писателю Шевцов относится не очень хорошо: считает, что у Леонида Максимовича была только одна стоящая вещь – «Русский лес», а остальное – заслуга Горького, сумевшего в свое время пропиарить молодого автора.

IX

Зато именно после «Тли» Шевцов подружился с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Питиримом, который в последние годы жизни часто бывал у него дома и был большим поклонником творчества Шевцова.

– Нехорошо, может быть, этим хвастаться, но когда Питирим умирал, он прижимал к груди мою книгу «В борьбе с дьяволом», – говорит писатель.

«В борьбе с дьяволом» – изданный с благословения митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева) сборник: c романом «Остров дьявола» о секретной лаборатории по производству ядов (в которой под началом сионистов работают бывшие нацистские офицеры) и очерками «Соколы» о друзьях (от Вучетича до бывшего министра печати Миронова). Пытаюсь пошутить: спрашиваю, не в этом ли издательстве выходила «Майн кампф». Шевцов серьезно отвечает:

– Нет, не в этом. Я бы никогда не стал печататься в одном издательстве с Гитлером.

X

В 1997 году Шевцов – уже к тому времени вдовец – ездил в Тамбов на юбилейную конференцию, посвященную уроженцу Тамбова Сергею Сергееву-Ценскому, биографом которого (книга «Орел смотрит на солнце») он был. Из командировки Иван Михайлович, тогда 77-летний, вернулся с новой женой – дочерью тамбовского профессора, организовывавшего конференцию. Сейчас ей что-то около сорока, совсем молодая. Шевцов наполовину парализован (уже год как не ходит, не работает, правая рука не может писать), передвигается в инвалидном кресле. Мы разговариваем, а Лариса слушает и, смущаясь (очевидно, представляет, что можно написать по итогам такого разговора), просит мужа быть сдержаннее и не зацикливаться на евреях. В каком-то из тогдашних романов Шевцова (я читал их; это уже какой-то запредельный трэш: «- Вы слышали? В Нью-Йорке неизвестным убита Татьяна Дьяченко. – Собаке собачья смерть!») герой, семидесятилетний художник, женится на юной красавице. Красавица рассказывает подругам о своем муже, подруги ахают: мол, неужели можно жить со стариком, – и она отвечает: «О да, у него такая шелковистая кожа». Вспоминаю этот эпизод, мне делается очень неловко, и я, меняя тему, спрашиваю Шевцова, какой он видит Россию своей мечты, на что она больше похожа: на СССР или, скажем, на допетровскую бородатую Русь.

Шевцов заметно теряется: – Для меня СССР и православная Русь – это одно и то же. Я православный, но я и коммунист, хотя цену и Хрущеву, и Брежневу знаю. Что говорить, если у Брежнева в Политбюро русские жены были только у Кириленко и у Долгих. Россия моей мечты… Знаете, я хочу, чтобы у нее был президент-патриот. Чтобы говорил, как Путин, но при этом и делал то, что говорит. Или чтобы как Зюганов, но только без зюгановских недостатков, которых у настоящего Зюганова слишком много.

Уточняю: то есть президентская республика? Шевцов кивает: – Да, президентская. Как у Лукашенко.

Я тоже киваю. Вижу, что России-мечты у Шевцова нет.

XI

В гостиной у Шевцовых стоит гипсовый бюст Ивана Михайловича. Спрашиваю: Вучетич? – Нет, Боря Едунов. Имя Бориса Едунова мне знакомо: у этого скульптора были хорошие отношения с властями моего родного города, и его работ у меня на родине много. Наиболее знаменита композиция «Мать-Россия» – женщина с гербом РСФСР в правой руке держит левую руку на уровне пояса, выставив вперед указательный палец, и если посмотреть сбоку, кажется, что это памятник гермафродиту. Рассказываю об этом Шевцову, и он, чтобы тоже что-то интересное рассказать напоследок, говорит: – А Сережа Бондарчук очень хотел поставить «Тлю». Говорил, что это просто готовый киносценарий, и получится очень хорошее кино. Ему не дали, конечно. Но нашей дружбе это не помешало.

Я хочу спросить, общается ли Иван Шевцов с Федором Бондарчуком, но не спрашиваю… Пожимаю парализованную правую руку, желаю здоровья.

XII

Я не понимаю, как мне относиться к этому человеку. Считать его престарелым упырем проще всего, но это совершенно не то. Пацан, который босиком пришел в районную газету, фронтовик (пусть даже он врет, что служил в разведке и на самом деле был заградотрядовцем, я бы этому не удивился), жертва действительно чудовищной травли (а те, кого травят, у меня всегда вызывают сочувствие). И прожив вот такую жизнь, никогда, очевидно, не прогибаясь, он задолго до своего нынешнего физического состояния превратился чёрт знает во что. В маньяка, помешанного на женах-еврейках и прочих щупальцах мирового сионизма.

Конечно, Иван Шевцов – классический Иван-дурак, и, пожалуй, его простодушие важнее его маниакальности. В девятнадцатом году он мог стать прекрасным рабселькором или даже знаменитым пролетарским писателем – чтобы через два десятка лет удобрить собой колымские мерзлые почвы. Но он опоздал, и шансов у него уже не было – ни на Колыму, ни на успех. Когда система отстроила себя сама, невежество, легитимированное на словах, на деле порождало сплошные неудобства. Иван-дурак не вписывался ни в суровый позднесталинский режим, ни в либеральный хрущевский, ни в унылый брежневский просто потому, что он, Иванушка, органически чужд любой системе. Тля действительно победила, и даже перестала ощущать себя тлей. Шевцов же постоянно напоминал ей об этом – но не как обличитель, а как зеркало. Вероятно, потому его инстинктивно сторонились даже соратники. Иван-дурак – самый одинокий, самый неприкаянный, самый отринутый русский герой. Поэтому, наверное, и самый любимый.

Источник (2007, с незначительными сокращениями)

Читайте также: Олег Кашин. Умер, но дожил (2013)

Опубликовано 23.11.2020  21:21

ВОСПОМИНАНИЯ О Ю. Я. ТЕПЕРЕ

«Юра, мы так не договаривались…»

Совершенно внезапно снесло с этого света одного из самых дорогих мне людей – Юру Арона (Ю-Роньку) Тепера. До сих пор отказываюсь верить… Ощущение, что мне снится какой-то скверный сон, что всё происходит в каком-то «параллельном» измерении, за гранью реальности. Рука тянется к телефону и кажется, что мы с Юрочкой сейчас созвонимся, заранее договоримся встретиться в Шабат и погулять в парке возле синагоги. А в воскресенье он придет ко мне «поковыряться» в интернете, где рассмотрит интересующие его спортивные репортажи, увидит свои публикации в Белисраэль-Инфо, мы послушаем рава Гедалью Шестака, посмотрим «Свою игру».

Самое важное о человеке – это ПАМЯТЬ. Пока жив образ, несмотря на уход физического тела, мы можем внутренне общаться. В этой связи попытаюсь ретроспективно вспомнить некоторые подробности из нашего с Юрой жизненного пересечения. Начну немножко издалека.

Отдыхая в деревне, я во время летних каникул среди своих друзей пропагандировал всякого рода игры, среди которых были и шахматы. Всё это было несколько несерьезно, на дилетантском уровне. Однако, в какой-то момент мне удалось выиграть подряд несколько партий у человека, имевшего, по его словам, первый разряд. Я, тогда, 15-летний юноша, пребывал от этого события в некой эйфории, даже ночью не смог заснуть – «мерещились» ладьи и кони. Осенью того же 1995-го года проводился матч «Ананд – Каспаров». Приехав копать картошку, не имея в доме телевизора, я бегал к соседям, чтобы отследить текущие события. Это было очень интересное творческое время.

Я увлекся шахматами и начал искать возможность как-то к ним приобщиться. Совершенно случайно (если в этой жизни может быть «совершенно случайное») обнаружился знакомый моей мамы, преподававший в минском Педагогическом университете. Через него я и познакомился с библиотекарем Юрием Яковлевичем. Он мне сразу показался не очень обычным человеком. Какой-то циничный вахтёр назвал его «бедным Йориком», что меня крайне возмутило. Впоследствии по его собственным словам я узнал, что, будучи шестилетним ребёнком, отдыхая в Крыму весной (!), прогуливаясь с отцом, он попал под камнепад и получил серьёзную травму. Это наложило отпечаток на всю его жизнь, что очень печально.

В его библиотеке, на цокольном этаже, при первой нашей встрече мы сыграли несколько партий. Естественно, на тот момент они были мною проиграны. Я никакого отношения к педуниверситету не имел (в тот момент я учился в Лицее при Консерватории), тем не менее Юра пригласил меня в свою шахматную секцию. Так мы начали встречаться. В этом кругу я познакомился со многими интересными людьми, самым ярким из которых является, пожалуй, Сергей Корчицкий.

Я параллельно буду вспоминать некоторые подробности, которые могут показаться несущественными, но о которых мнё все же хотелось бы сказать. Как-то на зимних университетских каникулах, когда почти никто не приходил, но Юрий Яковлевич всё же проводил секцию, мы с ним играли вдвоём. И тут произошла забавная каверза: его секция поначалу проводилась в кабинете тренеров спортивного зала, мы сидели тихонько и, не заметив нас, зал закрыли. Было около одиннадцати часов вечера, все ушли, а мобильных телефонов у нас ещё не было. Кстати, мобильный телефон Юра так и не завёл, ибо пребывал как бы в середине 1980-х. В результате мне пришлось вышибить дверь (где-то с третьей попытки), за что потом Юра получил втык.

В Юриной секции играли не только в обычные шахматы, но и в гексагональные. До сих пор у меня осталась подаренная им плёночная гекса-карта (но я так и не заинтересовался этой игрой).

Август 2019 г. Ю. Тепер (справа) и В. Рубинчик

Во Дворце шахмат в то время проводились ежегодные турниры, которые, кажется, назывались «Кубками Минска» и состояли из отборочного этапа и финала. На одном из них – год не припомню – участвовали мы оба. Парадоксальным образом, при очень большой разнице в мастерстве игры, мне, в некоторой степени случайно, удалось пройти в финал, а Юре тогда не повезло, он не набрал 50% и выбыл (всё случается). Я за полтора года смог в 17 лет с Юриной помощью выполнить первый разряд, до того имея лишь смутные представления о шахматах. Однако Юра впоследствии показал свой класс: в одном из последующих таких турниров занял высокое место и стал кандидатом в мастера.

Впоследствии я пригласил Юру летом отдохнуть в мою деревню, и он гостил там несколько недель. Речь идёт о селе Староселье, историческом месте возле Шклова, рядом с Копысью и Александрией, где на протяжении веков пересекались три национальности – евреи, поляки и белорусы (непонятно, кого было больше). Староселье можно отыскать даже на картах XV века. В селе сохранились некоторые артефакты еврейской культуры, которые, как мне казалось, могли быть интересны Юре. Мы посмотрели (издали) еврейское кладбище, увы, оскверненное вандалами. Юра не захотел к нему близко приближаться, поскольку там можно было увидеть оголенные кости. Я ему показал несколько деревянных построек еврейской комплекции, сводил на возвышенность, где в советское время сделали колодец, а ранее располагалась центральная синагога местечка. В целом, мы интересно провели время. При отъезде я «нагрузил» Юру яблоками, огурцами, кабачками.

В Юриной секции культивировались и различные карточные игры, из которых самой неординарной был бридж. Я поначалу как-то скептически относился ко всем этим «забавам», однако потихоньку втянулся именно в бридж. Познакомил Юру с бриджем Слава Яненко («Дядя Слава»): по Юриным воспоминаниям, это произошло в поезде, когда они возвращались с турнира по гексагональным шахматам, то ли из Польши, то ли из Венгрии. Для меня постепенно шахматы стали отходить на второй план, их «поглотил» бридж.

Вспомню забавный факт. В августе 1991 года (во время московского «путча») в Пинске проходил шахматный турнир. Юра, будучи тренером, возил туда ребят. В качестве вечернего досуга они там решили поиграть в бридж: это происходило в компании Юры, Жени Яковенко, Макса Хаджиянца и «полковника» Лаврецкого. В первый заход Юре хитро «поддались», а потом крупно обыграли, коварным способом «развели на бабло». Нужно сказать, что Юрочка был очень наивным, честным, искренним человеком, так что бридж ему не совсем подходил. В этой игре должны одновременно сочетаться психология, счёт, а отчасти интеллектуальный блеф, который был ему не свойственен.

Постепенно начала складываться наша бриджевая тусовка, основной костяк которой составляли Константинов (я), Юра, Саша Новик, Дэнни Каплин. Спустя некоторое время к нам присоединилась Аллочка Хина (Шапиро). Всё сперва происходило на непрофессиональном уровне, мы даже правил толком не знали. Тем не менее фанатели и играли в универе аж до начала первого часа ночи. Позже наша заинтересованность «вынудила» нас связаться с Белорусской федерацией бриджа. В 2001 году (могу ошибаться) мы впервые решили сыграть командой, которую, подозревая о своей неопытности и «зелёности», шутливо назвали «Чих-Пых». Юра туда уже не входил. На некоторое время судьба развела нашу компанию, но мы всё же сохранили интерес и постепенно достигли некоторых успехов в этой игре.

Наша бриджевая компания (Юра при галстуке)

Видя Юрин «вакуум» в жизни, связанный с холостячеством, я активно намекал, что хорошо бы ему войти в «какую-нибудь» религию. Он поначалу скептически относился к подобным пожеланиям, однако с Высшей подачи это всё же произошло. Всевышний его направил, и он выбрал «своё», еврейское. Он стал одним из самых искренних иудеев, старавшимся изо всех сил максимально четко соблюдать обычаи, при каждой возможности ходить на молитву. Шабат для него был просто Священным. У меня это вызывало чувство глубокого почтения.

Где-то в начале его религиозной жизни мы отдыхали в Крыму. Для соблюдающих евреев это было не очень подходящее для отдыха время – конец июля – начало августа, когда наступало 9-е Ава. В тот момент был пост и Юра, тогда ещё не обладая практикой, тем не менее стоически его выдержал. Элиэзер Степанский, рав Сендер Урицкий – эти наставники иудаизма в своё время не сходили с его уст; собственно «с них» для него все и началось.

Он сильно переживал за те драматические коллизии, которые периодически происходили в синагоге. Впоследствии, общаясь с ним на религиозные темы, я стал его называть Арон бар (!) Яков. Как он говорил, так сейчас уже никого не называют, да и в древности такое обращение касалось только еврейских мудрецов. Так я хотел подчеркнуть его искреннюю святость. Он был не совсем обычным евреем. Кто-то считал его замкнутым, однако со мной он был предельно открыт, наверно, из-за некоего духовного ассонанса. Он всегда был готов бескорыстно помочь, а сам вел своеобразный аскетический способ жизни.

Перед его попаданием в больницу я его навестил. Он уже тяжело болел, у него 4 дня подряд держалась температура – 39.6. До сих пор не могу понять, как можно было так тянуть и фактически заниматься самолечением. Я купил для него любимую им кукурузу на Комаровке, где мы иногда вместе совершали покупки; нашёл в интернете исполнение «Катюши» на иврите очень интересным еврейским составом, которое, как мне казалось, должно было повысить ему настроение, внушить определенный оптимизм, придать положительную эмоцию, просто способствовать его выздоровлению, но, увы… Увидев его в последний раз, я почувствовал нечто неладное. Он уже был «сам не свой», и было больно видеть его страдающую маму, которая на каком-то материнском уровне всё поняла. Так получилось, что он её «унёс» с собой. Он заболел пневмонией, усугубленной проклятым коронавирусом, «задохнувшись от бури дыханья». За несколько дней до его кончины я, проснувшись в холодном поту, увидел в окне его видение. Вероятно, он решил так со мной попрощаться. Был ещё один инцидент: по пути в больницу, неся Юре передачу, я жутко споткнулся, что привело меня в ужас – как будто судьба сказала, что уже ничего сделать нельзя.

ЮРАНЬКА, пока я жив, я тебя буду вечно помнить. Пока я нахожусь в этой стране, я буду регулярно навещать ваши с мамой могилы, следить за их порядком, класть камушки. Чтобы твоя душа «не заблудилась» в новом для тебя мире, я вынужден перестать скорбеть – поскольку тебе это может помешать. Я отпускаю тебя. Пусть твоя душа, а также душа твоей мамы поскорее вознесутся к ПРЕСТОЛУ ТВОРЦА.

Валерий Константинов, г. Минск

Наболевшее от Аллы

Невозможно писать о моем друге Ароне (Юре) Тепере в прошедшем времени… Я не могу это воспринять и осознать, не могу без слёз думать о нем.

Юрочка был Учителем с большой буквы, человеком энциклопедических знаний и невозможной, невероятной человечности и доброты. Он был мне по-настоящему близким и дорогим человеком, но я об этом не задумывалась. Я уже и не вспомню точно, сколько лет мы знакомы – больше 30. Юра открыл для меня мир бриджа… Не один вечер мы провели в тренировках, в разговорах… Именно благодаря Арону бен Якову я пришла в синагогу на Даумана.

Уверена: не найдется никого, кто мог бы сказать о Юре что-то не очень хорошее. Он был как бы с другой планеты, «не от мира сего» – вне денег, бизнеса, вообще чего-то материального. Не съездил по приглашениям друзей в Израиль и Германию – не хотел оставлять маму одну.

С ним всегда было интересно и тепло, ему можно было доверить наболевшее…

Юрочка, как жаль… Это не передать словами, и слёзы пока не помогают. Ты с нами… Мы никогда тебя не забудем – говорю от имени наших общих друзей, разбросанных по Земле…

Вместе со мной скорбят Вера Липник из Израиля, Рая Каплан, Тома Курдадзе.

Алла Хина (Шапиро), г. Минск

* * *

На сайте Влада Каташука узнал ужасную новость о смерти Юрия Яковлевича. Хороший он был дядька. Плотно с ним познакомился на чемпионате Беларуси 1992 г. (?) до 20-ти лет, жили с ним в одном номере в гостинице, очень много общались с ним тогда (ему было 34 года, мне 15 лет). Позже неоднократно общались во Дворце шахмат в Минске и на других шахматных соревнованиях. Крайне непростой судьбы человек в части личной жизни. Пронёс любовь к шахматам через всю свою жизнь.

Андрей Шаплыко, г. Минск

О Юре Тепере

С Юрой мы были знакомы очень давно, ещё с моих студенческих лет. Юра, дорогой наш Юрочка к тому времени уже работал в библиотеке. Нас всех связала одна общая страсть – шахматы. И не просто шахматы. Мы оба искали что-то новое, не просто всем известное, а обязательно что-то такое, чтоб голову сломать.

Так я оказалась в странном кружке, где опробовалось всё непонятное: го, каратэ, бридж, гексашахматы. В конце концов остались гексашахматы, впрочем, в бридж Юра, насколько я помню, продолжил поигрывать и после моего переезда в Германию.

Итак, гексашахматы. Это шестиугольные поля трёх цветов на доске, у каждого игрока по три слона и по девять пешек. Мы ездили играть по всем возможным турнирам: Россия, Польша, Венгрия. Тогда социалистические страны казались невероятной заграницей. Пару раз мы вместе отправлялись на рынок, чтоб продать наши полотенца и привезти какую-то электронику: телефон или даже магнитофон.

Юра не просто не пропустил ни одного соревнования, но ещё всегда участвовал в организации турниров в Минске, помогал собирать команду для поездки. Впрочем, это было для него привычно, он занимался шахматной командой педагогического института. Мы пытались разработать теорию для гексашахмат, напечатали даже собственную книжку. Юра принимал в этом деятельное участие, это точно. Может быть, он как раз и организовал печать книги, к сожалению, этого я не помню.

Но главное, что я помню, он был самый надёжный человек. Никогда и никому не отказывал в помощи. Я всегда знала, что, если надо, ему можно пожаловаться, он всегда услышит…

Я уехала, и мы «потерялись». Только приветы друг другу передавали. А сейчас уже поздно, я очень жалею, что мы с тех пор больше не встретились, что не получилось у него ко мне приехать, а я всё пыталась приспособиться к жизни в чужой стране. Так за заботами всё забылось и потерялось. Прости, Юрочка, прости, что закрутилась в заморской жизни, казалось, что всё успеется, ещё вся жизнь впереди. Прости, что не успела тебе ни разу сказать, какой ты замечательный человек, какой ты настоящий, какой ты самый лучший друг. Твоя смерть повергла меня в ужас. Никогда не думала, что ты можешь просто так уйти, казалось, ты будешь всегда и никуда не денешься, что ты будешь вечно жить, как и жил, в центре Минска и работать в библиотеке. А ты вот ушёл. А мы все остались. И мы теперь не знаем, как жить без твоей незыблемости. Ты был той единственной точкой на Земле, к которой всегда можно было приткнуться, что бы ни случилось. Теперь мы все потерялись. Катимся по этой Земле со своими заботами, проблемами и не за что больше зацепиться. Прости нас, мы поняли это очень поздно.

Юлия Гельфонд из Германии

* * *

Я памятаю Юру Тэпера (пазнаў на здымку) як бібліятэкара, кампетэнтнага і дакладнага.

Д-р Юрась Гарбінскі з Польшчы

Опубликовано 20.11.2020  16:36

Что делать? Делать-то что?

От ред. belisrael
.

Когда весной 2017 напросился приехать ко мне в июне с жонкой на 3 недели из Минска на 40-летие борец с лукой, я никак не мог предполагать, что столкнусь с циничным подлецом.

Хотя уже тогда можно было заметить его  хитрые заходы. Поэтому он никому не расскажет,  что решил съэкономить на страховке, и уже на 2-й день все могло кончиться печально с его женой, которая добравшись до моря в Тель-Авиве  так обрадовалась, что подойдя к воде подпрыгнула, и сразу завыла от боли.  И даже после того, как на пляже была оказана медпомощь, вернувшись домой плача говорила ему, что надо улетать назад. Хорошо, что все обошлось и ч-з 2 дня ожила, а если б пришлось обратиться в больницу, то никаких денег не хватило бы. Да и сам, проявляя свою “храбрость”, полез вечером в море на  диком арабском пляже возле Яффо и еле выплыл. Что смародерил многие тысячи долларов, а кроме этого писал, что уже совсем перестает работать комп и тогда я ему передал новый, который взял знакомый, летевший в Москву, а оттуда доставил в Минск. 

В дальнейшем все более проявлялась патологическая трусость того, кто спрятавшись за израильским сайтом, сидя в минской квартирке, «боролся» с диктатором и его опричниками, гордо заявляя, что никто его не заставит уехать, при этом жаловался на тяжесть жизни и годами занимался вымогательством, вытащив огромные финансы. Засыпав сайт бесконечными опусами, украл тысячи часов времени на публикацию, да еще и кроме своих присылал массу др, отысканного в сети, в большинстве своем заумного и интересного только самому «политологу». Когда же окончательно достал переустройством своей любимой Синеокой, услышав, что принес много вреда, то ответил: «у такім выпадку сайт мяне не цікавіць». А после израильской трагедии 7 октября, эта нечисть на своем канальчике с тремя десятками подписчиков, чем« гордится!, хотя среди них никто не обращает внимание на полнстью съехавшего с катушек,  показывает себя как защитника «бедных газоватов». А еще у него в почете вся израильская левотня, среди которой ставший особо известным по тысячам файлов Эпштейна, 80-летний  блевотный Барак, только потому, что тот, как и еще многие одуревшие генералы, против Нетаньягу.  И на выпрошенном компе не останавливаясь выливает помои в адрес ПМ и нынешнего правительства Израиля. Прикинувшись евреем вольфом,  когда  стало выгодно, это существо так и осталось уладзімірам паўлавічам, как он подписывает свои писульки чиновникам. Как шел к этому в материале Хронология бесконечной подлости Вольфа Рубинчика

18 февраля 2026

***

Перевёл с французско-русского на белорусско-русский название известного рассказа Тэффи, написанного аккурат сто лет назад. Правда, у нас тут не сто лет, а сто «послевыборных» дней… увы, для сторонников перемен эти дни оказались отнюдь не наполеоновскими. Видимо, чтобы без единого выстрела войти в Париж Дрозды, требуются таланты маленького корсиканца.

Вчера, 17.11.2020, появилось очередное открытое письмо под аншлагом «Хватит насилия, примите волю народа!». Переведу-ка его на русский – то ли для истории, то ли для себя…

Мы, белорусские литераторы, выказываем серьёзную обеспокоенность тем, что на протяжении последних 100 дней в нашей стране наблюдается постоянная эскалация насильственных действий со стороны силовых структур и административных назначенцев в отношении граждан, выходящих на мирные акции протеста и солидарности.

Таких масштабов массовых репрессий не знала более сорока лет ни одна из стран Европы. За эти 100 дней арестовано около тридцати тысяч человек, покалечено более четырёх тысяч человек, заведено около тысячи немотивированных уголовных дел, погибло восемь человек. В государстве игнорируются элементарные права человека. На виновных в убийствах и калечении людей не заводятся уголовные дела. Допускается избиение связанных задержанных, что запрещается всемирной юридической практикой даже в отношении военнопленных. Из уст руководства страны звучат прямые указания отчислять студентов из учебных заведений и увольнять с работы всех сотрудников, которые не согласны с государственной политикой, что является непосредственным нарушением действующей Конституции Республики Беларусь.

Эскалация насилия, расширение пространства безнаказанности, лишение белорусов базовых конституционных прав ведут к глубокому долгосрочному национальному кризису во всех сферах общественной жизни: экономического дефолта, международной изоляции, падения Беларуси на самое дно цивилизационного рейтинга.

Мы склоняем голову перед мужеством и настойчивостью белорусского народа, высказываем соболезнование всем, кто пострадал и потерял родных, и обращаемся к властям, руководителям государственных структур, чиновникам, сохранившим здравый смысл, с требованием: пока вы не обрушили страну в пропасть насилия и всеобщего кризиса, – немедленно прекратите массовые репрессии, издевательства над людьми, которые хотят перемен, признайте своё поражение и примите волю народа!

Я подписал бы эти четыре абзаца, несмотря на приблизительность «диагноза» (возможно, репрессии в Польше, начиная с 1981 г., или в Болгарии, начиная с 1984 г., не уступали по массовости и «вирулентности» нынешним белорусским). Но в Европейском гуманитарном университете были хорошие преподаватели юридических дисциплин, в т. ч. судья Конституционного суда Михаил Чудаков… Да и сам я одно время был преподом «Основ права» в Академии музыки, потому знаю разницу между задержанием и арестом. В Беларуси за 100 дней в рамках политических репрессий было задержано около 30 тыс. человек; арестованных – гораздо меньше.

Вообще говоря, большой вопрос, можно ли в нынешних условиях увещеваниями добиться чего-то от «руководителей государственных структур». Но никого из подписавших писательское обращение (уже более 150 имён, среди них – весьма уважаемые мною люди) в наивности упрекать не стану. Поскольку единого движения Сопротивления в Беларуси не просматривается, каждый делает, что может и как может… А васьки слушают да жрут 🙁

Реалистичными видятся мне размышления Андрея Федаренко, опубликованные 10.11.2020 в затюканной «Народной воле» (после конфискации тиража в «чёрную пятницу» газета полностью перешла в электронный формат)…

Как ни крути, всё движется в одном направлении – к лучшему… У нас идёт буржуазно-демократическая революция с элементами национально-освободительной. Против такой «гремучей смеси» никому не удавалось выстоять. Более того, такой сплав и в будущем приведёт к быстрому экономическому и социальному расцвету, по крайней мере на первом этапе. Дело тут в слове «элементы», ведь в целом назвать движение национально-освободительным пока нельзя. Кстати, по моему мнению, это одна из причин, почему всё так затянулось. Можно услышать и такое: русскоязычные вышли свергать русскоязычного, чтобы посадить на его место опять же русскоязычного. Остаётся надеяться, что в этот раз будет не так…

Нормальное белорусское государство нам ещё только предстоит построить. По существу, с нулевого цикла.

Похоже, сбывается мой прогноз о переходе протестов в «партизанскую фазу», сделанный 13 августа с. г. Сегодня «Салідарнасць» предостерегает об опасности «розовых очков» – я вот тоже предостерегал, но всего-то на несколько месяцев раньше. Кстати, издание чуть лукавит, отмечая: «мы размещаем разные мнения, в том числе те, которые не разделяем – в рамках свободной дискуссии и плюрализма». Не в обиду «Салідарнасці», моё мнение о памятнике Василю Быкову в Минске, не совпавшее с мыслями почтенной Лилии Кобзик, жэстачайшэ проигнорировали… «но не об этом я хотел сказать» (С)

Как бы ни было, стратегически игра гр-на Лукашенко А. Г. проиграна, и трудно согласиться с российским публицистом из «Собеседника»: «После убийства Бондаренко, избитого буквально до смерти [11.11.2020], становится понятно, что теперь с активистами протеста будут расправляться именно так – точечно, жестоко и без малейших попыток расследования… Белорусский протест либо стагнирует и постепенно исчезнет, либо переродится. В случае перерождения он вытолкнет на поверхность совсем не тех, кто хочет решить всё мирными маршами… И смерть Романа Бондаренко – тот самый рубеж, после которого оптимистических сценариев не остается».

Акция памяти Р. Бондаренко

Ну, во-первых, со всеми не расправятся – «расправлялки» не хватит (Дмитрию Быкову не помешало бы приехать к нам в Каштановку 15 ноября и посмотреть: а) сколько людей шло к народному мемориалу на площади Перемен; б) насколько провальным был их разгон силами ОМОНа и внутренних войск). Во-вторых, оптимистические сценарии всегда есть и будут – намёк на таковые содержится, между прочим, в приведенных выше сентенциях Андрея Федаренко.

Давний мой читатель и критик, минчанин Пётр Резванов, кажется, недооценивает революционный потенциал (мелкой) буржуазии в Беларуси. На днях он писал: «если верить Вере Засулич, революционность европейской буржуазии закончилась в 1848 году (российской продержалась немного дольше, но, я думаю, её можно хронологически ограничить “Выборгским воззванием”). Рыгорыч нас отбросил на полтора-два столетия назад?» В чём-то, пожалуй, отбросил (вспомним мнение политолога Владимира Пастухова о том, что ввиду белорусских событий «В европейскую историю возвращается ужасный и кошмарный XIX век с его культом революционного насилия»): рудименты феодализма в Синеокой встречаются если и не на каждом шагу, то довольно часто. С другой стороны, не обязательно воспринимать взгляды В. Засулич и других российских революционеров как догму. Да и позволительно предположить, что нынешняя «мелкая буржуазия» в Синеокой (о крупной, приближённой к «телу», сейчас «базара нет») занимает в структуре общества примерно те же позиции, которые пролетариат занимал в начале века прошлого. Грубо говоря, это статус дойной коровы, и терять нашим закредитованным, зависимым от прихотей госклерков «нэпманам» особо нечего, а приобрести они могут… ну, как минимум, право голоса.

Мне понравилась скрытая цитата из Виктора Цоя, которую сам видел на одном из флагов пл. Перемен 15.11.2020 за пару часов до уничтожения мемориала: «Те, кто молчал, перестали молчать».

Собственно, и в августе с. г. приводил эти слова: они, по-моему, отлично резюмируют происходящее.

Может быть, сейчас идёт не буржуазно-демократическая революция, а лишь подготовка к ней, но «и то хлеб». Или нет?

Под руку подвернулась книжка Анатоля Мясникова «Нацдэмы» (Минск, 1993, с предисловием Бориса Саченко). Переведу небольшой отрывок и оттуда – речь о Копыле начала ХХ в.

Вернулся из Минска на родину пильщик Фёдор Станилевич, позвал из Слуцка своего друга, каменщика Фабиана Шантыра, сблизились с местными парнями. Начали собираться вечерами, читать запрещённую литературу, обсуждать события, обмениваться мыслями…

Немногим более двух десятилетий спустя свидетель тех событий в Копыле, известный исследователь белорусской литературы Лев Клейнбарт отметит: «Новое поколение начинает своё существование именно с выступлений и дел… Уже после 9 января [1905 г.] крестьяне и евреи вместе прошли по улицам с революционными песнями, с кличами протеста… Молодёжь уже не только клеит прокламации, но и сама пишет их; не только прячет оружие, но готова применить его при первой встрече с чёрной сотней… Нет, это уже не «отцы», которые жили одними мечтами. Гартные, Станилевичи уже придерживаются той мысли, что идёт время поквитаться за всё, что веками терпели их родители и они сами…»

Разумеется, я не призываю к повторению – не войти дважды в одну реку. Но характерен тот факт, что договорились «крестьяне и евреи», хотя, казалось бы…

* * *

Печально от смерти моего давнего друга и соавтора Юрия Яковлевича Тепера (1958–2020). В последний раз виделись на Йом-Кипур… затем его свалила с ног пневмония, вызванная коронавирусом, и реанимация не помогла. Девятого ноября позвонил Валерий Константинов и поведал, что Ю. Тепер будет похоронен на Западном кладбище – с его помощью я добрался в этот загородный «дом вечности». В организации похорон участвовала община «Бейс Исроэль», душой которой был Юра (еврейское имя Арон).

Ю. Я. Тепер (фото 2019 г.)

В этом месяце ушли также видные деятели искусств Михаил Жванецкий (1934–2020), Армен Джигарханян (1935–2020), Роман Виктюк (1936–2020). Их я лично, увы, не знал…

Девяностолетний юбилей Владимира Короткевича (1930–1984), о котором всё время говорили большевики на belisrael.info, приближается cо скоростью электрички «Минск-Орша». На территории одной из столичных гостиниц 25 ноября планируется памятный вечер, где прозвучат воспоминания о В. К., а песни на его стихи исполнят известные белорусские музыканты. Организаторы из Союза белорусских писателей просят гостей быть осторожными, придерживаться масочного режима. Анонс на белорусском языке см. здесь.

 

Вольф Рубинчик, г. Минск

18.11.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 18.11.2020  16:23

מבלארוס באהבה: סיפור הגירה

שורה עליונה – המילרים שנדדו ועזבו את בלארוס. שורה תחתונה – המילרים שנשארו בבלארוס

רבקה מילר הייתה מהגרת יהודייה, אחת מאלפים רבים שהגיעו לבריטניה בתחילת המאה העשרים מרוסיה.

היא נסעה ליורקשייר בשנת 1907, והגיעה עם מעט כסף אך חלמה על עתיד מזהיר.

כמו מהגרים יהודים רבים, היא התפתתה להזדמנות לעבודה בתעשיית החייטות המשגשגת של לידס.

רבקה הלכה בעקבות שני אחיה שעזבו קודם לכן, ונמלטו מעוני, פוגרומים ואנטישמיות במולדתם.

המסע שלהם ללידס מרוסיה היה ארוך ומפרך, ונמשך 10 ימים. הם נאלצו להשאיר אחריהם מחצית ממשפחתם ברוסיה כולל הורים ובני דודים.

רבקה ואחיה מעולם לא ראו עוד את משפחתם … ואחרי מלחמת העולם השנייה, המכתבים מהבית נעצרו בפתאומיות.

יציאת מצרים

תעודת הזהות של רבקה מילר לאחר נישואיה

כ -2.5 מיליון מהגרים יהודים עזבו את מדינות רוסיה הבלטיות בין השנים 1880-1920. נמלי האל וגרימסבי היו יעדים מרכזיים עבור מאות אלפי יהודים.

רבקה מילר הייתה אחת מהן, נסעה לבדה, בת 18 ולא דיברה אנגלית, רק יידיש. במאי הקולנוע סיימון גלאס הוא נינה של רבקה מילר ומתגורר כיום בלונדון.

לראשונה בתולדות משפחתו הוא עקב אחר מסעה של רבקה בסרט תיעודי של ה- BBC בשם ‘היסטוריה בריטית מאוד – יהודי לידס’ ( 25 בפברואר 2019 , BBC Four- 21:00).

מסלולי ספנות מהבלטי להאל. התמונה התקבלה ממרכז ההיסטוריה של האל ודייוויד לואיס.

זה היה מסע שנערך על ידי אלפי מהגרים יהודים אחרים מרחבי אירופה – ליטא, לטביה, בלארוס, פולין, רוסיה ואוקראינה, שהיו אז בעיקר חלק מהארץ הרוסית, יישוב בו היהודים הורשו לחיות.

סיימון גילה שרבקה נסעה ברכבת עלית מכפר קטן בשם ואסילישקי, שנמצא כיום בבלארוס.

היא עשתה את המסע של שש שעות לוילנה שבליטא ואחר כך ללבוב שבחוף הבלטי.

מלבוב היא עלתה על ספינת קיטור להאל עם מהגרים יהודים אחרים, טיול שנמשך 5-7 ימים. התנאים על הסיפון היו מחרידים.

מהגרים יהודים – מהגרים שנסעו ליורקשייר בסביבות 1900. התמונה התקבלה ממרכז ההיסטוריה של האל

המסע מעבר לקאטגט והים הצפוני היה לעתים קרובות קשה ומהגרים יהודים רבים חלו במחלת ים.

כמעט ולא הייתה סניטציה. המהגרים הועברו לעיתים קרובות לצד סוסים שהובילו לשדה הפחם של יורקשייר.

ההפרשות מבעלי החיים דלפו לעיתים קרובות לסיפונים שמתחת, שם הוצפו מהגרים בביוב.

החיים לא היו טובים יותר כאשר המהגרים הגיעו לראשונה לבריטניה, מותשים וחסרי פרוטה.

הגעה לארץ חדשה

סוף המסע: חדר ההמתנה של המהגרים היהודים ורציף ויקטוריה בהאל היום

ההגעה לרציפים העמוסים והרועשים בהאל ודאי הייתה כמו להגיע לעולם חדש ומוזר.

כמה מהגרים האמינו בטעות שהם בניו יורק מכיוון שרבים קנו כרטיסים טרנס-אטלנטיים לארצות הברית.

כאשר אלפי מהגרים נשפכו אל האל מדי שבוע, נבנו מתקנים מיוחדים ל”עיבודם “, כולל חדר המתנה למהגרים ליד תחנת הרכבת.

רבקה מילר הגיעה לרציף ויקטוריה ונבדקה על ידי הרשויות לפני שתפסה רכבת מהגרים ללידס מתחנת האל פרגון.

כשהמהגרים הגיעו ליורקשייר, רבים ידעו מילה אחת בלבד באנגלית – לידס. העיר נתפסה כ”אל דוראדו המודרנית”.

המהגר המפורסם ביותר שלה, מייקל מארקס, עליו היה הסיפור הידוע ביותר ‘מסמרטוט למעושר’.

הוא הגיע חסר כל מבלארוס אך המשיך לייסד את אימפריית הקמעונאות M&S בלידס יחד עם תושב יורקשייר מקומי, טום ספנסר.

למרבה הצער לא קיבלנו אישור להצגת התמונה, אך תוכל למצוא אותה באתר של ה- BBC. 

ממערכת belisrael.info

הפני בזאר של מייקל מארקס בלידס. התמונה נלקחה מואן ג’ונס ומארקס אנד ספנסר מהדורה מוגבלת

מונטגיו ברטון מליטא היה סיפור הצלחה נוסף. הוא הקים חברת חייטות והמפעל בלידס הפך לגדול בעולם, וייצר חליפות מוכנות (שהביא את הביטוי ‘המונטי המלא’).

אבל עבור מהגרים אחרים החיים היו קשים יותר והיו אתגרים רבים.

החיים בליילנדס

אחיה של רבקה מילר, ישראל והנרי מילר, ודודם אברהם התיישבו בשכונת עוני ידועה לשמצה בשם ליילנדס.

זה היה המקום אליו הופנו מהגרים יהודים עם הגעתם לאנגליה. רבקה לא הייתה יוצאת מן הכלל.

תנאי הדיור היו עגומים ואנטישמיות לא הייתה נדירה. היו פרעות והפרעות נגד יהודים בליילנדס בשנת 1917.

ביתם הראשון של המילרים היה ברחוב קופנהגן בליילנדס. באישור חביב של ספריית לידס ושירותי המידע – www.leodis.net

לא עבר זמן רב עד שרבקה החלה לעבוד כמסיימת חייטים, אחת העבודות הבודדות שנפתחו ליהודים שלא דיברו כמעט אנגלית.

כעבור כמה שנים התחתנה רבקה עם מהגר אחר בשם בארנט גולדברג שהגיע ללידס מלטביה בסביבות 1897.

הם המשיכו והביאו לעולם שבעה ילדים ובסופו של דבר עברו לאזור טוב יותר בלידס שנקרא שיפסקאר. כיום זהו אחד האזורים המגוונים ביותר מבחינה אתנית של לידס ואהוד על מהגרים ופליטים.

בארנט גולדברג – בעלה של רבקה מילר

אבל שאלה חשובה אחת נשארה תמיד לרבקה. מה קרה לאביה ובני דודיה ברוסיה?

היו מכתבים וגלויות, אך אלה הפסיקו להגיע בשנת 1940 לאחר פרוץ מלחמת העולם השנייה.

באחת ההודעות האחרונות מבלארוס נכתב, “יש לנו מזל ששרדנו, כולם בחיים. תהיי תמיד בריאה ומאושרת ”.

הגלויה האחרונה

בלארוס – מסע הגילוי

בקיץ 2018, סיימון גלאס הפך לראשון במשפחתו שנסע לרוסיה כדי לגלות מה קרה למילרים.

הנמל הראשון שלו היה וילנה בליטא, שבעבר הייתה ידועה כ’ירושלים של הצפון ‘בגלל הקהילה הגדולה שלה המונה כ -110,000 יהודים.

זה היה גם המקום המוזכר בתעודת הזהות הבריטית של רבקה מילר יחד עם שעטל יהודי (כפר קטן) בשם אושנארשוק.

חיפוש ברשומות היסטוריות היה חסר תועלת … ולא ניתן היה לאתר שום מילרים.

אבל טיול בארכיון המדינה הליטאי בווילנה חשף תגלית מפתיעה – מפה של ואסילישקי, עיירה קטנה עם קשרים למשפחת מילר.

ואסילישקי היה שם שהוזכר על ידי משפחתו של סיימון לאורך השנים כמקום מגוריהם של המילרים לפני המלחמה.

כיום היא נמצאת ברפובליקה של בלארוס קרוב לגבול ליטא. זה היה אחד מהכבישים היהודיים או העיירות הקטנות ברוסיה שבהן גרו ועבדו יהודים.

שורשים משפחתיים – סיימון גלאס וההיסטוריונית רגינה קופילביץ’ עם מפת ואסילישקי

מפת ואסילישקי הייתה הרמז החיוני ביותר לפתיחת המסתורין של מה שקרה למילרים.

היא הראתה את חלקת האדמה המדויקת בה התגוררו המילרים בשנת 1941.

כיום היא עדיין עיירה כפרית שלווה. ישנם שם אותם עצי פרי הנושאים תפוחים ושזיפים כמו בזמן שהמילרים גרו שם.

אבל דבר אחד השתנה. כבר אין יהודים החיים בכפר. הרמז היחיד לחיי היהודים היה בית הכנסת לשעבר שעדיין ניצב בחלק האחורי של הכפר.

כאן תוכלו לצפות בסרטון של דקה וחצי (הנושא: סיימון גלאס מחפש את אבותיו בבלארוס)

סודות השואה

אך היו עדיין שאלות שלא נענו. מה קרה למשפחת מילר בואסילישקי?

צד אפל יותר בסיפור של משפחת מילר צץ כשסיימון פגש בכפר באישה מבוגרת שזכרה את מלחמת העולם השנייה.

תרזה ג’ינל-גולבאצקי סיפרה לו כיצד כוחות נאצים נכנסו לואסילישקי בשנת 1941.

הם כבשו את העיר והשתלטו על חיי היומיום לפני שהפנו את תשומת ליבם לדיכוי הקהילה היהודית שלה.

בית הכנסת היהודי הישן בואסילישקי

היהודים הועברו לגטו בכפר בו התגוררו בשנה לאחר מכן.

בין הלכודים בעיירה היו משפחת מילר. חייהם עמדו להשתנות לנצח.

ב- 10 במאי 1942 קצין נאצי נתן את ההוראה לאסוף את היהודים בואסילישקי. הם הועברו לפארק הקרוב למרכז הכפר.

תרזה ג’ינל-גולבאצקי גרה ממול והייתה עדה למתרחש באותו יום מבית הוריה. היא הייתה רק בת 10.

למרבה הצער לא קיבלנו אישור להצגת התמונה, אך תוכל למצוא אותה באתר של ה- BBC. 

ממערכת belisrael.info

היום שבו הגיעו הנאצים: הכפר ואסילישקי בשנת 1941. מקור התמונה סוכנות “אלאמי”

היא סיפרה לסיימון גלאס כיצד היהודים נבחרו ונלקחו בקבוצות קטנות לפארק.

למעלה מ -2,000 גברים, נשים וילדים נורו למוות לעיני כל הכפר.

הזיכרון החזק ביותר שלה הוא על ילדה צעירה בגילה עם שיער קלוע שנשארה מוטלת על עגלה.

“אני זוכרת את הילדה היפהפייה הזו, והיא הייתה על אחת העגלות האלה. והקוקו הארוך שלה יצא למעשה מהעגלה הזו. זה נתקע כל כך חזק בזיכרוני, זה היה נורא “- תרזה ג’ינל.

תרזה ג’ינל-גולבאצקי

ההרוגים הובלו לבית בכפר בו נערמו הגופות. מאוחר יותר הם הושלכו לבורות בקצה הכפר.

תרזה זוכרת את זה כיום הגרוע בחייה.

“אני זוכרת שבאותו היום, כל היהודים הובאו מהגטו. הם הונחו לשכב בשורה, כולם על האדמה … ושמענו יריות.

“זה היה כל כך עצוב – כולם היו שכנינו. הם תמיד חיו איתנו בכזאת שלווה. ”

היה רק ​​ניצול אחד, שאלה קושנר, שהסתתר בכל מיני בתים במשך חודשים, עד שנמלט לארצות הברית כדי לספר את סיפורו.

סודות אפלים: העדה תרזה ג’ינל-גולבאצקי בקהילה הקתולית שלה

לסיימון גלאס נודע כי תריסר מבני משפחת מילר היו בין ההרוגים, כולל הבני דודים של רבקה.

בוריס מילר, נגר, היה פרטיזן יהודי שנלחם נגד הנאצים. הוא היה בן 27.

כמו כן נרצחו בנימין מילר ואשתו חיה, זוג צעיר.

בין קורבנות השואה היה בן דוד נוסף, שמואל מילר, שנשלח למחנה סטאלאג 1א’ ליד קניגסברג, שם עבד.

רק שניים מהבני הדודים של מילר שרדו, אסתר ושוילמה, מכיוון שהם היגרו לארץ ישראל לפני המלחמה.

יהודי ואסילישוק

אנדרטה לזכר יהודי ואסילישקי

עבור סיימון גלאס זה היה מסע רגשי:

“לראות קבר אחים בו קבורים אנשים שחולקים את המייק אפ הגנטי שלי, זה באמת הדבר הכי נורא שחוויתי.

“הייתי באתרי שואה ובמחנות ריכוז בכל רחבי אירופה, אבל הנסיעה לואסילישקי טלטלה אותי. זה שונה כשמדובר בקרובייך. “

מבחינת צאצאי משפחת מילר בלידס, לפחות יש להם תחושה של סגירת מעגל.

“לפחות חלק מהמילרים יצאו והגיעו ללידס. לא היינו כאן היום אם רבקה מילר ואחיה היו נשארים מאחור.

“אנחנו ברי המזל.”

נכתב על ידי סו וילקינסון, מפיקה, היסטוריה בריטית מאוד.

מרוסיה ללידס: צאצאי רבקה מילר היום

אודות התוכנית

יוצר הסרטים סיימון גלאס חוקר את ‘העולם האבוד’ של היהודים ביורקשייר בראשית המאה העשרים.

 

מאות אלפי מהגרים יהודים ופליטים נסעו ממדינות רוסיה הבלטיות לנמלים בריטיים בין השנים 1880-1920.

רבים נמלטו מעוני ומרדיפות; חלקם עבדו והתיישבו בלידס. הם הגיעו עם מעט כסף, אך קיוו וחלמו על עתיד טוב יותר.

סיימון נוסע לליטא ובלארוס כדי לברר מידע נוסף על שורשיו המשפחתיים, ומה עלה בגורלם של מי שלא עשה את המסע ללידס.

במסע רגשי הוא מגלה תגליות מזעזעות על מה שקרה בזוועות מלחמת העולם השנייה.

 

תרגום מאנגלית איגור שוסטין

פורסם בתאריך 11/07/2020 23:37

 

 

 

«Балаховская неделя» 1920 года в Калинковичах

12 февраля 2018 на сайте был опубликован материал по событиям 1920 года в Калинковичах. К столетнему юбилею автор подработал статью с учетом найденных новых фактов.

На исходе серого, ненастного дня 10 ноября 1920 года во двор путевой казармы при железнодорожной станции Калинковичи (ныне дом № 1 по ул. Подольская) зашли пятеро с винтовками. На барашковых папахах – эмблема в виде черепа со скрещенными костями, на рукавах шинелей нашиты белые кресты. Месяца не прошло, как семья путевого обходчика Г.П. Сергиевича перебралась из землянки в это сравнительно благоустроенное жилье – и вот, принимай «гостей» из армии генерала Станислава Булак-Балаховича! Постояльцы заняли жилую комнату, хозяева перебрались в кухню. Это были шестидесятилетний Павел Сергиевич (отец Георгия), его жена Пелагея, их невестка тридцатилетняя Ульяна, внук Дмитрий восьми лет и трехлетняя внучка Мария. Сам же путеец и другие сочувствующие советской власти железнодорожники накануне покинули Калинковичи.

Незваные гости наказали хозяйке сварить картошки (другой еды в доме не было), расселись у стола, развязали свои вещмешки, достали оттуда хлеб, сало, консервы и пару бутылок самогона. Пока варилась картошка, в разговоре солдат прозвучало название  полесского местечка Янов за Пинском, где недавно формировалась их 3-я Волжская дивизия «Народно-добровольческой армии». Услышав название родных мест, откуда семья Сергиевичей отправилась летом 1915 года «в беженство», дед подошел к ним. Завязалась оживленная беседа, к которой из коридора внимательно прислушивался маленький Митя. Много лет спустя писатель Д.Г. Сергиевич (1912-2004) расскажет об этом в своей автобиографической повести «Давние годы» и стихотворении «Дзед і балаховец», где были такие строки:

– А вы даруйце, – кажа дзед, –

Бо я тым розумам не мыты,

Вось пагалоска ўсюды йдзе,

Што вы – звычайныя бандыты?..

Як вызверыўся той бандыт,

Схапіўся за пістолю.

А потым кажа:

– Не туды

Ты вернеш, дзед, нядолю!

О, д’ябальскі савецкі лад

Вас, цемнату, дурачыць,

Бо толькі з гадаў подлых гад

Бандытамі нас бачыць!

Мы – вызваліцелі ўсіх вас

Ад зграі бальшавіцкай,

І хто гаворыць так пра нас,

Той першы ў свеце гіцаль!

Парадак будзе! Атаман

Булак той Балаховіч

Гаворыць ад душы, не ў зман,

Усім ён унаровіць.

Кто же такие «балаховцы» и как они появились в Калинковичах? Станислав Булак-Балахович (1883-1940), происхождением из мелкой белорусской шляхты,  воевал офицером в царской армии, затем был командиром отряда в Красной армии. Не поладив с «большевиками», перешел к «белым», затем в чине генерал-поручика командовал белорусской добровольческой дивизией в составе польской армии. Маршал Ю. Пилсудский дал отчаянному вояке такую характеристику: «Не ищите в нем признаков штабного генерала. Это типичный смутьян и партизан, но безупречный солдат, и скорее умный атаман, чем командующий в европейском стиле. Не жалеет чужой жизни и чужой крови, совершенно так же, как и своей собственной».  Когда в октябре 1920 года между Польшей и советской Россией было заключено перемирие, находившийся в Варшаве эмигрантский «Русский политический комитет» во главе с Б.В. Савинковым заручился согласием польского правительства на формирование под командованием С.Н. Булак-Булаховича «Народной Добровольческой армии» (НДА) для самостоятельной борьбы с «большевиками». В нее набирали бывших российских солдат и военнопленных, вербовали молодежь Пинщины и смежных регионов. К началу ноября НДА численностью около 20 тысяч бойцоы  сосредоточилась в районе Микашевичи-Туров. В ее состав входили:

– 1-я пехотная дивизия генерал-майора Матвеева, состоявшая в основном из уроженцев Псковской и Тверской губерний.

– 2-я пехотная дивизия полковника Микоши, укомплектована белорусами и жителями Смоленщины.

– 3-я Волжская пехотная дивизия генерал-майора Ярославцева, составленная из уроженцев Казанской, Нижегородской и Самарской губерний.

– Крестьянская бригада атамана Искры-Лохвицкого, набранная в северных районах Украины.

– Кавалерийская дивизия полковника Павловского.

– Полк донских казаков полковника Духопельникова.

– Отдельный полк туземной (кавказской) кавалерии полковника Мадатьяна.

– Личная конвойная сотня командующего НДА.

– 21 артиллерийское орудие, 10 самолетов.

Личный состав этих частей в основном донашивал старую форму царской армии с теми отличиями, что на барашковых папахах были эмблемы в виде черепа со скрещенными костями, на рукавах шинелей нашиты белые кресты.

Булак-Балахович и его штаб, осень 1920 г.

Утром 6-го ноября генерал провел в Турове торжественную церемонию с богослужением за Белорусскую Народную Республику, после чего двинул свои войска на восток по обоим берегам Припяти. В направлении Калинковичей наступала группа полковника Микоши (3 тыс. штыков, 150 сабель, 8 орудий), к Мозырю рвалась группа под командованием самого С. Булак-Балаховича (6,4 тыс. штыков, 800 сабель, 6 орудий). Бригада атамана Искры-Лохвицого с частью кавалерии наносила отвлекающий удар в районе Ельск-Овруч. Этой силе противостояли более многочисленные, но разбросанные на довольно обширной территории силы «красных»: две стрелковые бригады и кавалерийский полк восточнее Турова, одна стрелковая бригада у Осиповичей и две стрелковые бригады у Мозыря. В резерве Западного фронта у Бобруйска имелись две дивизии и одна у Гомеля.

С ходу нанеся поражение выдвинутым вперед советским пехотным бригадам, части НДА  в полдень 8 ноября заняли Петриков. Утром следующего они продолжили наступление, заняв к вечеру Скрыгалов и Копаткевичи, выслав кавалерию в направлении Мозыря, Калинковичей и  Домановичей. Сухие строки архивных документов дополняют интересные и яркие воспоминания Д.Г. Сергиевича. «…Хмурым насупленным ноябрьским утром, ко мне, как обычно, зашел Жорка Субач, но без книг.

– Все, кончилась наша школа, – сказал он.

– Как так, почему?

– Балаховцы идут.

Грабить у нас было нечего. А вот то, что отец успел уйти из дому – это дало возможность избежать нашей семье больших неприятностей, если не большого горя». Так начиналась «балаховская неделя»…

10 ноября, среда.  На южном берегу Припяти войска НДА нанесли поражение защищавшей Мозырь 10-й советской дивизии и во второй половине дня захватили город. Одновременно группа полковника Жгуна (Островецкий пехотный и Туземный кавалерийский полки) переправишись утром на северный берег Припяти, без боя заняла в полдень местечко Калинковичи (части нынешних улиц Советская, Калинина, Красноармейская) и одноименное село (часть нынешней улицы Волгоградская). Оставив там свой обоз и кавказскую кавалерию, полковник Жгун повел пехоту по шоссе (ныне ул. К. Маркса) занять железнодорожную станцию с поселками при ней (ныне части улиц Октябрьская, Энгельса, Подольская). Стоявший на станции железнодорожный состав с подразделениями и штабом 10-й стрелковой дивизии буквально в последний момент, уже под огнем противника, ушел в Речицу. Саперы «балаховцев» взорвали железнодорожные пути, блокировав, таким образом, бронепоезд «красных» на участке Калинковичи-Мозырь.

Лишь утихли взрывы и стрельба на станции, как туда из-за лесного массива донеслись приглушенные звуки боя в местечке. В то время как «туземцы» полковника Мадатьяна увлеклись грабежом еврейских лавок, их внезапно атаковала отступавшая из Мозыря 29-я стрелковая бригада «красных». После короткого сопротивления кавказцы бежали, оставив в руках противника 6 пулеметов, весь обоз и около сотни пленных. Полковник Жгун прийти им на помощь не мог, так как сам подвергся атаке с одной стороны подошедшего со стороны Речицы советского пехотного батальона, а с другой – исправившего повреждения пути бронепоезда. Уже в сумерках его разгромленная группа отступила  лесами к Мозырю, но и «красные», опасаясь попасть в окружение, отошли из Калинковичей на восток.

11 ноября, четверг. В первой половине дня, получив в подкрепление Вознесенский пехотный полк из 1-й дивизии, группа полковника Жгуна опять заняла Калинковичи. «На исходе дня – вспоминал Д.Г. Сергиевич – балаховцы заняли станцию. Передовые отряды прошли мимо нашего дома по дороге на северо-восток в направлении Жлобин-Бобруйск. Другая колонна, как я потом узнал, двинулась на Речицу-Гомель. В военном городке (бывшие артиллерийские склады царской армии, находились в центральной части нынешней ул. Энгельса – В.Л.) расположилась, по меньшей мере, рота. На огромном подворье запылали костры. Что-то они там варили, жарили, пекли. А часть разбрелась по землянкам. Зашли большой группой и в наш дом. К нам, в нашу квартиру, пожаловало от той группы пять человек. На вокзальную площадь согнали десятка три жителей из близлежащих домов, и перед ними выступил сам батько Булак-Булахович. Он призывал граждан всячески содействовать его освободительной миссии и смелее налаживать новую жизнь».

12 ноября, пятница. Советское командование, придававшее большое значение Калинковичскому железнодорожному узлу, вновь направило для его взятия 29-ю стрелковую бригаду, усилив ее двумя бронепоездами из Гомеля. К 22 часам после ожесточенных уличных боев они вновь заняли станцию и местечко.

13 ноября, суббота. На рассвете основные силы «балаховцев» переправились на северный берег Припяти и заставили «красных» вновь очистить Калинковичи. Группа полковника Павловского (5 полков конницы и пехоты) повела наступление на Речицу, имея в резерве собранную у д. Гулевичи дивизию генерала Матвеева. Группа полковника Стрижевского (2 полка) двинулась на Птичь и Михновичи, группа полковника Келпша (2 полка) – на Якимовичи, дивизия полковника Микоши – в сторону Жлобина. На самом юге нынешней Гомельской области действовала Крестьянская бригада атамана Искры-Лохвицкого, занявшая местечко Лельчицы.

14 ноября, воскресенье.  В Калинковичах на видных местах вывесили манифест, гласивший: «Сего 14-го ноября я принял главнокомандование над всеми белорусскими и русскими вооруженными силами, находящимися на территории Белоруссии. Для создания Белорусской Народной армии выделить из состава Русской Народной Армии кадр из уроженцев Белоруссии. Главнокомандующий всеми вооруженными силами на территории Белорусии Генерал-майор Батька Булак-Булахович». Вербовочные пункты в национальную армию учредили на железнодорожной станции и в селе Калинковичи. Гарнизоном здесь стал Островской пехотный полк из 1-й дивизии НДА.

15 ноября, понедельник. Войска генерала Матвеева в 7 часов утра с боем заняли д. Великие Автюки, а около 16 часов, после ожесточенного боя с подразделениями советской 10-й стрелковой дивизии – д. Хобное. Группа полковника Микоши взяла Козловичи и Домановичи, но ее дальнейшее наступление к Озаричам было остановлено срочно переброшенной с севера 48-й советской стрелковой дивизией.

16 ноября, вторник. В первой половине дня группа полковника Павловского подошла с юга к Речице, которую обороняли части 10-й и 4-й советских дивизий с двумя бронепоездами. В ожесточенном бою на подступах к городу «балаховцы» имели большие потери. Почти полностью был уничтожен, попал в плен или разбежался свеженавербованный Мозырский пехотный полк.

17 ноября, среда. Этот день стал кульминацией «балаховской» эпопеи на Полесье. По личному распоряжению В.И. Ленина из Кремля сюда по железной дороге и пешим порядком спешно стягивались самые боеспособные части Западного фронта. Осознав неравенство сил, полковник Павловский отвел свою сильно поредевшую группу от Речицы в направлении на Хойники. Повторная попытка генерала Матвеева атаковать Речицу тоже не удалась, и он отступил к югу, соединившись с Павловским. Действовавшая на севере нынешнего Калинковичского района группа полковника Микоши под напором советских 48-й и 17-й стрелковых дивизия тоже начала отступление. При этом занимавший д. Козловичи 3-й батальон Минского стрелкового полка (ок. 200 чел., 3 пулемета) перешел на сторону «красных».

К вечеру 143-я бригада 48-й дивизии почти не встретив сопротивления, заняла Калинковичи, а 142-я бригада – Малые и Великие Автюки,  Юровичи. «Назначенный в местечке самим Булак-Балаховичем городской голова – читаем у Д.Г. Сергиевича –  поспешил через несколько дней скрыться в неизвестном направлении. В школу нашу мы больше не ходили – она была закрыта. Неопределенность, неуверенность, которыми были охвачены взрослые, невольно тревожили, передавались и нам, детям. Странное зрелище представляла собой станция. На железнодорожных путях не было ни одного паровоза, ни одного вагона, хоть шаром покати. Ребята поотчаяннее добрались на вокзале до дисков с телеграфными лентами. И мы получили новое небывалое занятие – забрасывали те диски на сосны и ели, и таким образом разукрашивали их теми лентами, живописно ниспадавшими к земле еще задолго до Нового года. Выглянув как-то в окно, я увидел, как, обхватывая наш дом с двух сторон, прошла цепь красноармейцев с винтовками наперевес. Только балаховцев на станции уже не было. На другой же день после прихода Красной Армии мы с Жоркой Субачем побежали в школу. Там уже было полно нашего брата. И каждому было что рассказать о днях вынужденного безделья, о том, как рвались снаряды на железнодорожных путях, о том, как балаховцы резали евреям бороды в местечке, как грабили их лавчонки и магазины и как расстреляли там трех коммунистов».

2-я пехотная дивизия НДА еще более суток вела бои за Мозырь с постоянно усиливавшимся  противником, но в 2 часа ночи 20 ноября оставила город и отступила на запад. Генерал С. Булак-Булахович с другими уцелевшими подразделениями НДА в ночь с 20 на 21 ноября прорвался из уготовленного ему советским командованием «котла» по лесной дороге между Калинковичами и Мозырем. Затем он повернул на север и в районе между деревнями Капличи и Якимовичи нанес поражение пытавшейся преградить дорогу советской 33-й Кубанской кавалерийской дивизии. Здесь «балаховская группировка» опять сменила направление движения, переправилась у д. Копцевичи через реку Птичь и ушла за польскую границу. Предприятие С. Булак-Булаховича было неудачном по причине несоразмерности его сил широкомасштабным целям похода, а также недостаточной  поддержкой со стороны местного населения, измученного и разоренного годами военного лихолетья.

Фрагмент заявления в милицию от Зямы Вольфсона, владельца одной из калинковичских лавок, ограбленного «балаховцами» (документ найден в мозырском архиве автором этой статьи)

Отношение местного населения к «балаховцам» в то время и позднее было неоднозначным: кто-то видел в них освободителей от «красного» террора и продразверстки, кто-то – обычных грабителей. Из хранящихся в мозырском зональном архиве документов видно, что местечко Калинковичи и железнодорожная станция тогда сильно пострадали (в основном не от боевых действий, а от разбоя). В ходе грабежей от рук «балаховцев» тогда погибли несколько десятков мирных жителей (большинство – представители здешней еврейской общины). При том известно, что сам С.Н. Булак-Балахович преследовал мародеров и грабителей, отдавал их под суд, лично расстрелял за учиненный погром взводного командира Савицкого, поручиков Смирнова и Андреева. После оккупации Польши в 1939 году немецкими войсками генерал продолжал подпольную борьбу и был убит в Варшаве 10 мая 1940 года в перестрелке с немецким патрулём. Для какой-то части белорусской молодежи этот храбрый, с прекрасной строевой выправкой, генерал и элитный белорусский эскадрон его личной охраны надолго стали образцом для подражания. В конце 20-х годов газета «Чырвоная змена» даже напечатала статью о действовавшей на Гомельщине конной молодежной хулиганской шайке, врывавшейся по ночам в деревни с кличем «Гей, батька Балахович!».

     Удивительной судьбе нашего талантливого земляка Д.Г. Сергиевича посвящена книга «Тры жыцці Змітра Віталіна» (Мазыр, 2012). Жизнь его школьного товарища Г.Л. Субача (1910-1952) была короче и трагичнее. Закончил военное училище, был на фронте летчиком-истребителем с первого дня Великой Отечественной войны. В 1942 году его самолет подбили, раненый летчик попал в немецкий плен. В 1945 году был освобожден и отправлен уже в советский лагерь. Вскоре,  удостоверившись в невиновности, Георгия освободили. Он вернулся на улицу Липневскую (ныне Сомова) в Калинковичи, работал в депо, и успел еще до своей безвременной кончины повидаться с другом Дмитрием, приехавшим в отпуск из Австрии офицером, военным журналистом.

В.А. Лякин

Опубликовано 02.11.2020  14:00

Из Беларуси с любовью: история одной эмиграции

Верхний ряд – Миллеры, уехавшие из Беларуси. Нижний ряд – Миллеры, оставшиеся в Беларуси

Ривка (Ребекка) Миллер была еврейской эмигранткой – одной из многих тысяч, добравшихся до Великобритании в начале 1900-х годов из Российской империи. Она поехала в Йоркшир в 1907 году, прибыв сюда с маленькой суммой денег, но с мечтами о лучшем будущем. Как и многих еврейских иммигрантов, её привлекали перспективы работы в быстро развивавшейся швейной промышленности Лидса.

Ривка отправилась вслед за двумя своими братьями, которые эмигрировали ранее, спасаясь от бедности, погромов и антисемитизма на своей родине.

Их путешествие в Лидс из Российской империи было долгим и трудным – оно заняло 10 дней. Миллеры были вынуждены оставить в России половину своих родственников, в том числе родителей и кузенов.

Ривке и её братьям больше не суждено было увидеть свою семью… а когда началась Вторая мировая война, поступление писем с их родины резко прервалось.

Исход

Удостоверение личности Ребекки Миллер после её замужества

Около 2,5 миллионов еврейских мигрантов покинули западную часть Российской империи между 1880 и 1920 годами. Порты Халл и Гримсби были основными пунктами назначения для сотен тысяч евреев.

Ребекка Миллер была одной из этих эмигрантов. Она отправилась в путь одна, ей было 18 лет, и она не владела английским языком, а только идишем. Правнук Ребекки Миллер Саймон Гласс ныне живет в Лондоне, он кинорежиссёр. Впервые в истории своей семьи он проследил путь Ребекки в документальном фильме BBC под названием «Очень британская история. Евреи Лидса» (показывался по 4-му каналу Би-би-си 25 февраля 2019 г. с 21:00).

Маршруты кораблей, выходивших из портов Балтийского моря в Халл. Источники: Центр истории Халла и Дэвид Льюис

Такое путешествие совершали тысячи иных еврейских мигрантов со всей Европы – из Литвы, Латвии, Беларуси, Польши, России и Украины. В то время указанные земли составляли большую часть «черты оседлости» Российской империи, где евреям разрешалось жить.

Саймон обнаружил, что Ребекка выехала по железной дороге из небольшого местечка под названием Василишки, которое сейчас находится в Беларуси. Она шесть часов ехала сначала в Вильно (Литва), а затем в Либаву (Латвия), на побережье Балтийского моря. В Либаве она вместе с другими еврейскими мигрантами села на пароход до Халла, и путешествие длилось 5-7 дней. Условия на борту были ужасающими.

Еврейские мигранты на пути в Йоркшир, приблизительно 1900 г. Источник: Центр истории Халла

Переход через пролив Каттегат и Северное море нередко часто был тяжёлым, и многие еврейские мигранты страдали от морской болезни.

Практически не cоблюдались санитарные нормы. Людей часто перевозили вместе с лошадьми, направлявшимися на угольные шахты Йоркшира. Экскременты животных нередко просачивались на нижние палубы, где мигранты вязли в грязи.

Жизнь вряд ли казалась много лучшей по прибытии мигрантов в Великобританию – ведь они были измучены путешествием и без гроша в кармане.

Прибытие на новую землю

Конец путешествия. Зал ожидания для еврейских иммигрантов и док Виктории в нынешнем Халле

Прибытие в оживленные и шумные доки Халла, должно быть, походило на попадание в странный новый мир. Некоторые мигранты ошибочно полагали, что они в Нью-Йорке, так как многие из них предварительно покупали трансатлантические билеты в США.

Поскольку еженедельно в Халл «вливались» тысячи людей, были построены специальные помещения для их «обработки», в том числе зал ожидания для иммигрантов рядом с железнодорожной станцией.

Ребекка Миллер высадилась в доке Виктории и была подвергнута проверке со стороны властей, а затем села на поезд с мигрантами, отправлявшийся в Лидс от станции Халл-Парагон.

Среди иммигрантов, прибывавших в Йоркшир, многие знали по-английски только одно слово – «Лидс». Город воспринимался как современный Эльдорадо.

Самая известная история иммигранта, поднявшегося «из грязи в князи», связана с именем Майкла Маркса. Он приехал из Беларуси без гроша в кармане, но со временем вместе с йоркширцем Томом Спенсером основал в Лидсе розничную империю M&S.

К сожалению, мы не получили право перепечатать этот снимок, но вы можете найти его на странице BBC. – belisrael.info

Дешёвый базар («всё за пенни») Майкла Маркса в Лидсе. Источники: Ван Джонс, Маркс энд Спенсер Лтд.

Еще одна история успеха принадлежит Монтегю Бартона (Моше Осинскому), приехавшему из Литвы. Он основал ателье по пошиву одежды, а позже его фабрика в Лидсе стала крупнейшей в мире по производству готовых костюмов (откуда родилась фраза «полный Монти»).

Но жизнь других мигрантов была тяжелее, перед ними стояло множество вызовов.

Жизнь в Лейландсе

Братья Ребекки Миллер, Израиль и Генри Миллер, а также их дядя Авраам, поселились в печально известных трущобах под названием Лейландс. Это было место, куда направлялись многие еврейские мигранты по прибытии в Англию, и Ребекка не была исключением.

Жилищные условия оставляли желать много лучшего, да и антисемитизм в этой местности не был редкостью. Так, в 1917 году в Лейландсе произошли антиеврейские бунты и волнения.

Первое жильё Миллеров находилось на Копенгаген-стрит в Лейландсе. Фото репродуцируется с любезного согласия библиотечно-информационной службы г. Лидса (www.leodis.net)

Вскоре Ребекка начала работать отделочницей у портного – это была одна из немногих работ, доступных евреям, которые почти (или совсем) не разговаривали по-английски.

Несколько лет спустя Ребекка вышла замуж за товарища по иммигрантской доле Барнета Гольдберга, прибывшего в Лидс из Латвии примерно в 1897 г. У них было семеро детей – в конце концов, они перебрались в лучший район Лидса под названием Шипскар. Cегодня это один из самых разнообразных в этническом плане районов, популярный у мигрантов и беженцев.

Барнет Голдберг – муж Ребекки Миллер

Но у Ребекки всегда оставался один важный вопрос. Что случилось с её отцом и двоюродными братьями, оставшимися в Российской империи?

Приходили письма и открытки, но всё оборвалось в 1940 году, когда началась Вторая мировая война.

В одном из последних сообщений из Беларуси говорилось: «Нам повезло, что мы выжили, все живы. Будьте всегда здоровы и счастливы».

Последняя открытка

Беларусь. Путешествие, полное открытий

Летом 2018 года Саймон Гласс стал первым из членов своей семьи, поехавшим на территорию бывшей Российской империи, чтобы узнать, что случилось с Миллерами.

Его первым «причалом» стал Вильнюс в Литве – город, когда-то известный как «Северный Иерусалим» благодаря большой общине, насчитывавшей около 110 000 евреев.

Этот город, кроме прочего, упоминался в британском удостоверении личности Ребекки Миллер наряду с еврейским штетлом под названием Oschnarshok (возможно, так британский чиновник передал топоним «Ошнаровичи» – перев.).

Поиск исторических записей оказался безрезультатным… cведений о Миллерах не удалось найти. Но поездка в Литовский государственный архив в Вильнюсе завершилась удивительной находкой – картой Василишек, маленького местечка, связанного с семьей Миллеров.

Семья Саймона упоминала Василишки на протяжении многих лет как место, где Миллеры жили до войны. Сегодня этот населённый пункт находится в Республике Беларусь недалеко от границы с Литвой. Это был один из многих еврейских штетлов (местечек) в Российской империи, где жили и работали евреи.

Семейные корни. Саймон Гласс и историк Регина Копилевич с картой Василишек

Карта Василишек была очень важным ключом к разгадке того, что случилось с Миллерами. На ней был указан точный участок земли, где Миллеры жили в 1941 году. Сегодня это все ещё тихий сельский закуток. Здесь растут всё те же фруктовые деревья, яблоки и сливы, как в ту пору, когда здесь жили Миллеры.

Но изменилось одно. В селе больше нет евреев. Единственное напоминание о еврейской жизни – бывшая синагога, которая до сих пор стоит в глубине деревни.

Здесь вы можете посмотреть видео на полторы минуты (тема: С. Гласс ищет своих предков в Беларуси)

Тайны Холокоста

Что же случилось с семьей Миллеров в Василишках? Тёмная сторона семейной истории Миллера проявилась, когда Саймон встретил пожилую женщину, живущую в деревне. Эта женщина, Тереса Гинель-Гульбацкая, помнила Вторую мировую войну и рассказала ему, как нацистские войска вторглись в Василишки в 1941 году. Они заняли местечко и взяли под контроль повседневную жизнь, а затем занялись разгромом еврейской общины.

Старая еврейская синагога в Василишках

Евреев загнали в гетто местечка, где они прожили следующий год. Среди тех, кто оказался в ловушке, была семья Миллер. Их жизнь изменилась навсегда.

10 мая 1942 года нацистский офицер отдал приказ об аресте евреев в Василишках. Их отвели в парк недалеко от центра местечка.

Тереза Гинель-Гульбацки жила напротив и была очевидицей. Она видела происходившее из дома своих родителей. Ей было всего 10 лет.

К сожалению, мы не получили право перепечатать этот снимок, но вы можете найти его на странице BBC. – belisrael.info

Вступление гитлеровцев в местечко Василишки,1941 г. Источник: агентство «Алами»

Она рассказала Саймону Глассу, как евреев отбирали и небольшими группами отводили в парк.

Более 2000 мужчин, женщин и детей были застрелены на виду у деревни.

Ее самое сильное воспоминание – это девочка её возраста с заплетенными волосами, которую оставили лежать в телеге.

«Я помню эту красивую девочку, и она была на одном из этих возов. И ее длинный “конский хвост” свешивался с этого воза. Это врезалось мне в память, это было так ужасно», – говорит Тереса Гинель.

Тереса Гинель-Гульбацкая

Трупы отвозили и складывали в одном из домов местечка. Позже их закопали в ямах на окраине Василишек.

Тереса вспоминает тот день как худший в своей жизни.

«Помню, в тот день всех евреев вывезли из гетто. Их заставили лечь в ряд, все легли на землю… и мы услышали выстрелы. Это было так горько – все они были нашими соседями. Они всегда мирно жили с нами».

Выжил тогда только один человек, Шейл (Шауль) Кушнер. Месяцами он прятался по хатам, а позже добрался до США, где и рассказал о своей судьбе.

Очевидица бойни Тереса Гинель-Гульбацкая на своём католическом причастии

Саймон Гласс узнал, что среди погибших была дюжина членов семьи Миллера, включая кузенов Ребекки. Так, Борис Миллер, плотник, был партизаном-евреем, сражавшимся против нацистов. Ему было 27 лет. Также была убита молодая пара – Беньямин Миллер и его жена Хая.

Среди жертв Холокоста был ещё один двоюродный брат, Шмуэль Миллер, которого отправили на принудительные работы в лагерь «Шталаг 1А» близ Кёнигсберга.

Избежали смерти лишь двое из кузенов Ривки Миллер, Эстер и Шлойме, потому что они уехали в Палестину до войны.

Теперь Миллеры, оставшиеся в Беларуси, похоронены в братской могиле на окраине Василишек. Их бывшие соседи-католики в 1990-х годах установили памятник, чтобы увековечить своих еврейских друзей.

Памятник евреям Василишек

Для Саймона Гласса эта поездка стала очень волнующей: «Увидеть массовую могилу, в которой похоронены генетически близкие мне люди, – поистине самое ужасное из того, что я когда-либо испытывал. Я посещал места Холокоста и бывшие концлагеря по всей Европе, но поездка в Василишки потрясла меня. Когда знаешь, что здесь лежат твои родственники, это ощущается по-другому».

Что до потомков семьи Миллер, живущих в Лидсе, они, по крайней мере, чувствуют себя в безопасности: «По крайней мере, некоторые из Миллеров выбрались из Российской империи и приехали в Лидс. Нас бы не было здесь сегодня, если бы Ребекка Миллер и её братья остались там. Мы счастливчики».

Автор текста – Сью Уилкинсон (Sue Wilkinson), ассистент продюсера сериала «Очень британская история». Впервые статья была опубликована на сайте ВВС.

От России до Лидса: потомки Ребекки Миллер сегодня

О проекте

Кинорежиссер Саймон Гласс (на фото ниже) исследует «затерянный мир» евреев Йоркшира в начале ХХ века.

Сотни тысяч еврейских мигрантов и беженцев отправлялись из балтийских портов Российской империи в британские порты между 1880 и 1920 гг. Многие спасались от бедности и преследований; некоторые поселились в Лидсе и работали там. Они приезжали с небольшими деньгами, но надеялись на большее и мечтали о лучшем будущем.

И вот Саймон едет в Литву и Беларусь, чтобы больше узнать о своих семейных корнях, а также о том, что случилось с теми, кто не приехал в Лидс. Во время волнующего путешествия он узнаёт подробности ужасов Второй мировой войны, делает для себя шокирующие открытия.

Познакомьтесь с фильмом «Евреи Лидса» из цикла «Очень британская история» по этой ссылке

Перевод с английского: belisrael.info

Источник

Опубликовано 26.10.2020  19:33

«Долой самодержавие!»: как в Беларуси за демократию сражались

Пишет Юрий Глушаков («Новы час», 23.10.2020)

В октябре 1905 года, 115 лет назад, русский царь Николай II под давлением революции был вынужден объявить «Манифест» о гражданских свободах и выборах в Государственную Думу.

Карикатура 1905 года. Фото img01litfund.ru

Лето 1905 года выдалось жарким, прежде всего в политическом смысле. Не успели утихнуть революционные волны, вызванные июньским восстанием на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», как разразилась забастовка в Лодзи. Вскоре она переросла в вооруженное восстание и баррикадные бои рабочих, сражавшихся с полицией. Неспокойно было и в Беларуси, которую царские власти пренебрежительно называли «Северо-Западным краем».

Митинг в Лодзи, 1905 год

Уже в конце мая 1905 года в Гомеле прошла однодневная забастовка против погрома в Житомире. В Гомеле казаки застрелили 17-летнего рабочего во время разгона людей на «бирже труда» на улице Ковальской (ныне Интернациональная). В тот же день неизвестные стреляли в гомельского полицмейстера, но неудачно. Ранения получил пристав Дашкевич. 20 июня прошла многолюдная демонстрация – солдаты и офицеры 160-го абхазского пехотного полка выразили солидарность с манифестантами. Демонстрации шли одна за другой. Например, 12 июля 4000 рабочих протестовали против телесных наказаний, применённых против жителей деревни Дятловичи.

В ответ власти ввели в Гомель казаков и «дикие» подразделения черкесов. Начались массовые облавы, аресты и избиения людей, в том числе случайных прохожих. Резиновых дубинок тогда еще не знали – с протестующими расправлялись при помощи нагаек, шашек, прикладов, да и просто кулаков и сапогов. Несколько человек получили огнестрельные ранения.

Черкесы разгоняют демонстрацию в Кракове

Массовые демонстрации и аграрные волнения охватили тогда всю Беларусь. Забастовки, демонстрации и различные акции проходили в Минске, Гродно, Могилеве, Бресте, Витебске, Мозыре, Бобруйске и многих других городах. В июне 1905 г. началась всеобщая забастовка в Белостоке Гродненской губернии. Её организовала местная группа анархистов-коммунистов. Но 29 июня произошла трагедия. По некоторым данным, провокатор обстрелял патруль. По другой версии, анархист Арон Елин (Гелинкер) бросил бомбу в помощника полицмейстера Глобского и группу полицейских. Как бы то ни было, в ответ полиция и войска начали кровавую зачистку в центре Белостока, задерживая и безжалостно избивая всех прохожих. Всего было убито 13 горожан, при этом один городовой Павел застрелил шесть человек.

Помимо общероссийских социалистических партий, еврейских и польских социалистов, в Беларуси действовала и Белорусская социалистическая грамада. БСГ выступала за социальное и национальное освобождение белорусских рабочих. Во многом ориентируясь на революционное народничество, БСГ создала Белорусский крестьянский союз. При нем формировались отряды крестьянской самообороны. Летом 1905 года Белорусская социалистическая грамада готовила всеобщую крестьянскую забастовку, листовка «Ко всем дворовым работникам и работницам…» была напечатана тиражом 10 тысяч экземпляров. Батраков, которые в основном работали за еду у хозяев, призывали предъявлять такие требования – мясо 2-3 раза в неделю, молоко – каждый вечер. Таковы были реалии жизни простых людей в Российской империи, «которую мы потеряли».

Цензура посредством недвижимости

Поднимающийся вал революции вынудил даже замшелое самодержавие пойти на уступки обществу. 19 августа 1905 г. было объявлено о созыве «законосовещательной» Государственной думы. Она получила название «Булыгинская» по имени главы МВД Александра Булыгина, подготовившего этот проект. В то время центральные органы представительной власти в Российской империи вообще отсутствовали: монархическая власть опиралась исключительно на жесткую «вертикаль» исполнительной власти.

А. Булыгин

Царь Николай II обладал колоссальными полномочиями. Он единолично назначал правительство и губернаторов, только перед ним отчитывались все высшие должностные лица. Самым важным из министерств было министерство внутренних дел, в ведении которого находились не только общая и политическая полиция плюс жандармерия, но и местные органы власти. Государственный совет был призван играть символическую представительную роль. Однако его члены никем не избирались, а назначались лично царём – обычно пожизненно, из числа земельной аристократии и других «высших чинов». При этом полномочия Государственного совета ограничивались совещательными функциями при «государе императоре».

Конечно, на самом деле Николай Романов правил не один. Слабовольный и недальновидный царь большую часть ответственности за управление страной перекладывал на своих подчиненных, а его собственные решения сильно зависели от мнения царицы и ее ближайшего окружения. Но тем более, при формально неограниченном самодержавии, вся страна становилась игрушкой в руках сановников и просто авантюристов, сумевших пробиться к престолу. Самым вопиющим примером фаворитизма и мошенничества стала в дальнейшем незабвенная «распутинщина».

Царь Николай II

В Российской империи избирались только городские думы и земские собрания. Но даже выборы местного самоуправления не были ни демократическими, ни свободными. Выборы жёстко обставлялись имущественными и классовыми ограничениями. Депутаты избирались по «куриям» – от крупных землевладельцев, от сельских общин и т. д. Необходимым условием для избрания было наличие определенной недвижимости, при этом права избранных были исключительно номинальными. В городской думе «нехристиане» не могли составлять более пятой части депутатов, в то время как евреи составляли более половины населения городов и местечек. В белорусских губерниях, которые после восстания 1863 г. находились под подозрением, царь в описанное нами время так и не позволил учреждение земств.

Не менее ограничительная система была заложена и в проекте «Булыгинской думы». Полностью отстранялись от выборов рабочие и крестьяне, не имевшие достаточного имущественного ценза. Студенты и солдаты также лишались права голоса, да и женщинам по-прежнему не разрешали голосовать. Из 143 миллионов жителей Российской Империи только 4 миллиона самых богатых получили бы избирательное право. Те же крестьяне, кто преодолевал имущественный порог, должны были отсеивать своих депутатов по 4-ступенчатой избирательной системе! Даже дворянство и буржуазия были лишены прямых выборов – для них предусматривалась двухуровневая система. И в итоге эта пирамида снова оказывалась не полноценным парламентом, а всего лишь «законосовещательным» органом. Единственный плюс заключался в том, что в законе впервые говорилось о «тайном голосовании». Но по сути «Булыгинская дума» никак не ограничивала власть царя и бюрократии, стоявшей за его престолом.

Но планы половинчатой «конституционной реформы» царизма скорректировало освободительное движение, продолжавшее нарастать.

«За нашу и вашу свободу!»

В обществе проект Булыгина практически никого не удовлетворил, и вскоре поднялась новая революционная волна. Сильнейший удар самодержавию нанесли рабочие, организовавшие всеобщую забастовку. Белорусские рабочие стояли в авангарде этой борьбы.

25 сентября бастовали 1200 рабочих брестских мастерских в Москве. 7 октября Всероссийский союз железнодорожников (ВСЖ), находившийся под влиянием партии эсеров, призвал к общероссийской забастовке. По телеграфным проводам и стальной магистрали протестный импульс быстро передался в разные части Российской империи. 11 октября в Гомеле прошел митинг железнодорожников, в котором приняли участие 10 тысяч человек. 12 октября прекратилось движение на Полесской и Либово-Роменской железных дорогах. 13 октября коалиционный комитет в Гомеле призвал к всеобщей забастовке. Электростанция перестала работать, вокзал погрузился во тьму. Либавский поезд ушел в тот день под конвоем войск.

Октябрьская стачка. Иллюстрация с pbs.twimg.com

К середине октября забастовали железнодорожники Минска, Гомеля, Бреста и других белорусских станций. К забастовке присоединились профсоюзы врачей, конторских служащих и представителей других профессий. А 14 октября заявил о поддержке всеобщей забастовки «Союз союзов» – объединение ряда профсоюзов страны, которые существовали, как правило, нелегально или полулегально. Жители Российской империи не имели права свободно объединяться в союзы, в том числе профессиональные.

Власти отчаянно пытались подавить народное движение репрессиями. 6 октября в Минске полиция устроила массовое избиение после митинга в синагоге. Пострадали более 100 человек, 8 из них получили тяжелые ранения. 6 октября неизвестные устроили несколько терактов против полицейских.

Всероссийская политическая забастовка приобрела огромную популярность благодаря сочетанию экономических и политических требований. Сознательные рабочие, поднявшиеся на борьбу, требовали созыва Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, тайного и свободного избирательного права. При этом забастовочные комитеты требовали введения 8-часового рабочего дня, признания со стороны администрации рабочих депутатов, без согласия которых люди не могли быть уволены, повышения заработной платы, выплаты пособий по болезни, отмены штрафов, запрета женщинам выполнять мужскую работу и освобождения беременных от работы на 4 недели до родов и 6 недель после родов с выплатой зарплаты, открытием яслей, оплачиваемых отпусков, открытия библиотек на предприятиях. Забастовщики также требовали передать народу всю землю в общественное уравнительное пользование.

Анархия прoтив демократии

Всеобщую забастовку в Беларуси поддержали как социалистические партии – социал-демократы, эсеры, Белорусская социалистическая Грамада, Бунд, Поалей-Цион, Польская социалистическая партия (ПCП) и другие, так и либералы – конституционные демократы из «Партии народной свободы». Но не всё было просто. Несмотря на общий рост борьбы за демократию, часть радикалов была недовольна этим энтузиазмом. Речь об анархистах-коммунистах, первые группы которых в Российской империи появились в Гродненской губернии. Цитаделью анархистского движения был Белосток, где сторонники безвластия имели огромное влияние на рабочих. Но после того, как местный пролетариат присоединился к всероссийской политической стачке, лидеры движения под чёрным флагом чуть ли не хватались за голову со словами: «Всё пропало!»

Дело в том, что анархисты того времени не признавали никаких компромиссов, считая и либеральную республику, и самодержавную монархию практически одним злом. Для этих крайних радикалов любое государство и любая форма капитализма были неприемлемы. А то, что массы снова последовали за политическими «властническими» партиями, которые поманили их демократическими лозунгами, это «экстремистское крыло» анархизма восприняло чуть ли не как личное поражение.

Некоторым утешением для анархистов-коммунистов стало то, что они сумели включить в требования белостокских забастовщиков и многие экономические моменты. Но вскоре «чернофлажники» задумали дать более обстоятельный ответ «буржуазному минимализму и демократизму». При всём своем пылком темпераменте анархисты-коммунисты были в некоторых отношениях реалистами и оценивали революцию, происходившую на их глазах, как буржуазно-демократическую. Но чтобы не «утонуть бесследно в огромной демократической волне», анархисты этого лагеря намеревались обострить борьбу не только с государством, но и с буржуазией.

Однако насчёт того, что противопоставить демократической эйфории, мнения анархистов разделились. Самая крайняя фракция выступила за «антибуржуазный террор». С ней спорили так называемые «коммунары» – они не соглашались с тактикой индивидуального террора. «Целой исторической полосе нельзя противопоставить индивидуальный протест отдельных покушений», – писал в органе анархистов-«чернофлажников» «Бунтарь» некто «Леонид Виленский».

Тактика же «коммунаров» предполагалась такая: «Пройдёт революция, – говорили они («коммунары» – Ю. Г.), – и образами героев-борцов, кровью погибших жертв, крестами братских могил на многие, долгие годы осветит в глазах масс демократический флаг. Для них это будет что-то дорогое и выстраданное. Враждебно и холодно встретят тогда массы любую критику демократии. Им это покажется кощунственным. И необходимо сейчас, на большом фоне демократии, создать хотя бы одну точку, враждебную всей картине. Пусть это будет лишь точка, пусть она вспыхнет и погаснет, но след останется. Многомиллионные массы заметят её и сохранят в своих умах как нечто идущее вразрез с идеями и лозунгами демократии. Таким пунктом может быть только массовый анархический акт – попытка восстания во имя анархической коммуны».

При этом попытка заранее обрекалась на поражение и жертвы, но должна была быть сделана в пропагандистских целях. Однако «чернофлажникам» не удалось создать хотя бы временную «военно-революционную коммуну» в Белостоке и других городах, приступив к внедрению там анархо-коммунизма. Группы анархистов, готовившие подобные выступления, были арестованы полицией, вероятно – не без помощи провокаторов.

Сторонники традиционного анархизма в духе идей князя Кропоткина считали такие попытки «вспышкопускательством». Сам Кропоткин призывал не злоупотреблять насилием даже ради революции и делал упор на пропаганду идей будущей свободной безгосударственной системы анархических коммун. Позже он предположил, что анархические инициативы смогут развиваться и в республиканском государстве в русле так называемого «демократического федерализма». Осенью 1905 г. белорусские сторонники Кропоткина и близкого к нему органа «Хлеб и Воля» провели съезд в Вильно. Его организатором стал уроженец Витебской губернии столяр Илья Гейцман («Хаим Лондонский»), до того дважды бежавший с военной службы.

Объявление Манифеста 17 октября

«Царь испугался, издал манифест: мёртвым – свобода, живых – под арест»

Но что бы ни писали анархисты, массы действительно жаждали политической воли и той социальной справедливости, которая могла быть реализована хотя бы в рамках этой воли. Беларусь, как и вся Российская Империя, была охвачена всеобщей забастовкой, везде шли демонстрации и столкновения с царской полицией. Всего во всероссийской политической стачке приняло участие около 2 миллионов человек. Железнодорожное сообщение было остановлено практически везде. Сотрудники телеграфно-почтовых контор и телефонных станций объявили о прекращении работы. Бастовали не только рабочие, но и учителя, инженеры, врачи, юристы, суды, сотрудники банков, министерств и других государственных учреждений. К забастовке присоединились даже артисты императорских театров. В Петербурге не работало электрическое и газовое освещение, столица погрузилась во тьму.

И самодержавие заколебалось. 17 октября 1905 года был провозглашен «Манифест» Николая II. Уже в первой строчке самодержец признал, что фактически идёт навстречу народу под давлением «смут и волнений в столицах и во многих местностях». Отсюда «наше сердце преисполнено великой и тяжелой скорбью». Требуя, как и прежде, жестокого подавления беспорядков, царь вынужден был в целях примирения: «1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов. 2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу (речь о «Булыгинской Думе» – Ю. Г.), привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив этим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку». С тех пор ни один закон не имел силы без одобрения «выбранных от народа», да и Государственной Думе было дано некое туманное право «действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от НАС властей».

Примечательно, что «Манифест» был о вовлечении в выборы всего населения, ранее лишенного избирательного права. Правда – «в мере возможности». Но напуганный революцией царь пообещал в будущем и введение общего избирательного права. Если подходить к этой формуле буквально, то ни в одной европейской стране избиратели не имели такого права.

Также Манифест 17 октября отменил фактические запреты на издания на белорусском и украинском языках. В следующем, 1906-м году, вышла первая газета на белорусском языке – «Наша Доля».

Погром

Но, как говорится, «гладко было на бумаге…» С одной стороны, местные власти и сам министр внутренних дел ничего не знали о «Манифесте», который был подготовлен тайно, и прочли о нём только в газетах. Судя по всему, либералы в правительстве во главе с премьер-министром Сергеем Витте, опасаясь вмешательства консервативных кругов, скрывали подготовку документа. Растерянностью властей воспользовались демократическими силами, и многочисленные радостные демонстранты заполнили улицы городов. Но реакция, не без санкции самого Николая II, ответила на «дарование свободы» жестоким террором.

18 октября на площади у Виленского вокзала в Минске собрался массовый митинг, организованный железнодорожным стачечным комитетом во главе со служащими Либаво-Роменской дороги Павлом Жабой и Петром Гамзахурди. По линии министерства путей сообщения они одними из первых получили полный текст царского «Манифеста» и зачитали его присутствующим. После переговоров с минским губернатором Павлом Курловым митинг был дозволен. А из Пищаловского замка выпустили часть политзаключенных, которые сразу присоединились к присутствующим.

Однако власти решили, что такой «разгул свободы» даровать нельзя. Когда мирные участники санкционированного «массового мероприятия» начали расходиться, по ним открыли огонь войска и полиция. Винтовочные залпы с близкого расстояния буквально косили людей. Среди прочих была убита эсерка Роза Шабад, стоявшая с красным флагом. Полиция продолжила расправу над людьми, пытавшимися спрятаться на близлежащих улицах. Всего погиб 51 человек, еще больше получили ранения. Данные медицинской комиссии показали, что большинство убитых получили пули в спину или затылок.

Жертвы погромов

В других случаях полиция привлекала боевиков из националистического «Союза русского народа» к нападениям на демократические и рабочие организации. «Черная сотня» громила и убивала евреев, а там, где их не было – интеллигентов и других «подозрительных». Погромы и массовые убийства прошли в Речице, Орше и других городах.

В октябре 1905 года отряд местной самообороны во главе с Лейбом Рожендом («Лейба-страдалец») выехал из Гомеля в Речицу, чтобы предотвратить погром. Рабочий Роженд отличался огромной физической силой и был опасен для местных черносотенцев. Но на станции Лейба допустил ошибку – купил билеты сразу для всех дружинников. Гомельскую самооборону в Речице уже поджидала засада. Призванные из запаса военнообязанные вместе с «чёрной сотней» расстреляли из винтовок гомельских дружинников по дороге с вокзала в город. Раненых добивали топорами и прикладами. Одному из самооборонцев отсекли ногу, и на фото этой ужасной бойни её можно видеть рядом с трупами.

Однако в Гомеле «чёрная сотня» не решилась устроить погром по случаю дарования «свобод». Гомельские железнодорожники сформировали в стачечном комитете рабочую дружину из 300 человек. И объявили о твёрдом намерении защитить безопасность граждан.

Противостояние между силами революции и реакции продолжалось ещё долго. Когда монархии удалось временно потеснить демократическое и социальное движение, царь быстро забыл об «общем избирательном праве». Выборы в следующие Госдумы проводились на основе того же сословного-имущественного ценза, женщины и малообеспеченные к выборам по-прежнему не допускались. Избирательные кампании часто сопровождались массовыми арестами избирателей, представителей интеллигенции и всех недовольных. Капризный самодержец неоднократно разгонял неудобных для него депутатов. И в конечном счёте нежелание царизма идти по пути постепенных преобразований привело его к гибели.

Но даже сразу после поражения первой революции, при помощи всех войск, полиции и «чёрной сотни», не все её достижения удалось ликвидировать или свести к формальности.

И сегодня всеобщая забастовка в октябре 1905 года для нас не просто история. По большому счету, 8-часовой рабочий день, право на объединение в профсоюзы, на оплачиваемый отпуск и больничный, на декретный отпуск, равноправие женщин и многие другие социальные завоевания – всё это родом из 1905 г. Как, впрочем, и парламентская демократия, и всеобщее избирательное право, и признание белорусского языка и национальной культуры. Что-то из названного работает хорошо и давно стало для нас привычным, что-то до сих пор остаётся пустым звуком. Но ведь история и жизнь общества – не застывшая данность, а динамичный и сложный процесс постоянной борьбы различных социальных сил и их идей. Вечное противостояние мракобесия и насилия – и свободы и справедливости.

Перевод с белорусского belisrael

Источник

Опубликовано 23.10.2020  21:19

Владимир Лякин. Пивная история из времен НЭПа

В Мозырском зональном архиве (фонд 67, опись 1, дело 170) уже более девяноста лет хранится небольшая серая папка с 15-ю машинописных и рукописных листков, освещающих любопытный эпизод калинковичской жизни времен «новой экономической политики» (НЭПа). Она была принята по предложению В.И. Ленина на 10-м съезде РКП(б) в марте 1921 года с целью вывода страны из тяжелейшего положения послевоенной разрухи, усугубленной к тому же коммунистическим экспериментом по отмене товарно-денежных отношений. В сельском хозяйстве «продразверстка», мало отличимая от обычного грабежа, была заменена более либеральным «продналогом», составлявшим десятую часть собранного крестьянином урожая. С 1924 года его собирали в денежном эквиваленте, равном 5% с одного двора, причем середняки и бедняки пользовались льготами. После выплаты налога хлеборобу разрешалось продавать излишки выращенного, и в Калинковичи, как в прежние времена, из окрестных деревень потянулись груженые крестьянские возы, по субботам и воскресеньям зашумел многолюдьем базар на улице Почтовой, переименованной уже в Советскую (сейчас на этом месте ресторан «Припять» и многоквартирный дом №116). Ручные и карманные часы были тогда редкостью, торговля в лавках и на рынке с возов  начиналась в 09.00 по свистку милиционера и заканчивалась по такому же свистку в 18.00. Нарушителям расписания грозил штраф в 5 рублей. В июле 1925 года местечко обрело статус города, здесь проживали около 3-х тысяч человек. Жизнь зримо налаживалась, белорусская промышленность, торговля и  сельское хозяйство  достигли довоенного уровня. В обращении совершенно обесценившиеся «совзнаки» заменила твердая валюта с названием «червонец» (эквивалент 7,74 гр. чистого золота), а также государственные казначейские билеты стоимостью 1, 3, 5 руб. золотом, разменная серебряная и медная монеты. Средняя зарплата калинковичского железнодорожного рабочего и совслужащего составляла в середине 20-х годов 50-60 рублей, а крестьянин видел денежную купюру, только если смог что-то продать. Между тем за пастьбу на выгоне 1 головы крупного рогатого скота нужно было заплатить 1 рубль налога в год, мелкого – 50 копеек. За копку глины и сбор мха для строительных работ – 50 копеек за воз, для сбора ягод и грибов в лесу нужно было купить специальный билет стоимостью 50 копеек на сезон. Булка хлеба стоила 20 копеек, килограмм сахара – 80 копеек, килограмм говядины – 68 копеек, килограмм сливочного масла – 1 рубль 86 копеек, метр ситца – 52 копейки, пара сапог – 17 рублей. Годом ранее действующий с военного времени «сухой закон» был отменен (при сохранении государственной монополии на производство и торговлю спиртным). На калинковичском рынке открылась лавка «Госспирта», где продавали 30-градусную водку  «Советская» стоимостью 1 рубль за поллитровую бутылку. Пьющая часть населения, обрадованная и одновременно обозленная (советская водка была на четверть слабее и вчетверо дороже царской) немедленно окрестила ее «рыковкой», по фамилии председателя Совнаркома СССР А. Рыкова.

Алексей Рыков

При НЭПе существовали три вида торговли: частная, кооперативная и государственная, которые активно конкурировали между собой за покупателя. К этому времени в Калинковичах имелись две государственные лавки – хлебная и «Госспирта», универсальный магазин потребкооперации, а также принадлежавшие еврейским торговцам 36 частных лавок. Калинковичский горисполком, возглавляемый бывшим политруком Красной армии тридцатилетним  Иосифом Александровичем  Бублисом, постановил запретить продажу водки по воскресеньям и праздничным дням, сделать понедельник выходным днем для государственных и кооперативных торговых точек, а для «частников» – субботу. Последних (С. Безуевский, Ш. Баргман, М. Медведник, Р. Карасик, Л. Коган, Ю. Комиссарчик, Б. Рабинович и др.) в обиходе именовали «нэпманами». Торговое заведение 54-летнего Берки Шлемовича Рабиновича официально называлось «гастрономическо-пивной лавкой» и находилось на углу улиц Советская и Калинина (ныне здесь кирпичное здание парикмахерской). В 1925 году он приобрел патент на торговлю алкогольными напитками и перестроил часть своего большого деревянного торгового здания под пивную. Там для потребления на месте и на вынос реализовывалось доставляемое из Мозыря пиво двух видов: «Баварское» и «Пельзенское».

советская пивная 1926 г.

Дело шло неплохо, но хозяин пивной мечтал о большем. Наверное, «нэпману» удалось найти подход к нужным людям, и 26 декабря 1926 года Калинковичский горисполком, рассмотрев его прошение, постановил «…разрешить Б.Ш. Рабиновичу торговать в субботу, считая для него выходным днем понедельник». Теперь пивная была битком забита продавшими на рынке свой товар крестьянами, захаживали сюда по субботам и другие любители хмельного напитка, даже получившие увольнительную служивые из недавно переведенного сюда 109-го стрелкового полка. Пьющая публика частенько действовала по  принципу «пиво без водки – деньги на ветер», т.е. приносила с собой самогон или негласно приобретала тут же по сходной цене «хлебное вино» (старое название водки), лицензию на розничную продажу которой Б. Рабинович тоже имел. В казенной лавке «Госспирта» покупателей заметно убавилось, что насторожило ее заведующего 37-летнего Льва Мовшевича Литвака, члена ВКП(б)Б, показания которого тоже подшиты в деле. Не найдя, по-видимому, управу на конкурента в горисполкоме, он обратился к общественности, а именно к проживавшему в Калинковичах внештатному корреспонденту газеты «Савецкая вёска» М.И. Атласу. 18-го февраля 1927 года в Мозырский окружной финансовый отдел поступило заявление на 2-х листах за его подписью. «Прошу принять меры – говорилось там – к изжитию нижеследующих преступных фактов в имеющейся в нашем городе пиво-распивочной и водочно-выносной частной лавке, хозяином каковой является Б.Ш. Рабинович». Далее перечислялись эти преступления:

  1. Имея просроченный патент водочной торговли только на вынос, доставляет ее через боковую дверь в пивную, где реализует для употребления на месте.
  2. Торгует спиртным в субботу, хотя по законодательству в этот день частные лавки должны быть закрыты.
  3. Продает «хлебное вино» по воскресеньям и в праздники, когда торговля спиртным категорически запрещена.

«Выходит, что для Рабиновича – констатировал местный активист – не существует никаких законов. Не потому ли это, что к нему заходят выпить все люди, которые должны смотреть за порядком в торговле?». Жалобе дали ход, и, обрастая резолюциями разных начальников, она очутилась в начале марта на столе начальника калинковичской районной милиции 32-летнего представителя Петроградского пролетариата  Федора Сергеевича Шаркова (впоследствии возглавит горисполком). Тот поручил провести разбирательство по жалобе М.И. Атласа участковому милиционеру В. Жеребцову, установив ему недельный срок. 10-го марта милиционер предоставил начальству рапорт по существу дела. «Доношу, – говорилось в нем, что мною было проведено наблюдение за пивной Рабиновича. Но застать там распивающих русскую горькую не приходилось, а поэтому мною отобрана подписка от гр-на Рабиновича с обязательством, чтобы последний не продавал водку гражданам внутри пивной и не разрешал им распивать таковую». К рапорту прилагалась и сама подписка Б. Рабиновича с обязательством «…не продавать и никому не разрешать распитие в помещении моей пивной русской горькой, и в случае нарушения данной подписки отвечаю перед законом СССР». Опытного Ф.С. Шаркова эти отписки не устроили, он поручил участковому провести дознание более тщательно и допросить нэпмана с составлением официального протокола. Повторный допрос происходил 29 марта и не дал ничего нового. Берка твердо стоял на своем, ссылался на официальное разрешение горисполкома и, видимо, рассчитывал на покровительство важных персон. «Относительно того, – читаем в протоколе, – что из моей лавки имеется дверь в помещение, где производится распитие пива, то должен сказать, это потому, что у меня торговля пивом распивочно и на вынос, а через дверь подается закуска к пиву из комнат, где она готовится, и вход в которые расположен в центре торгового помещения. В отношении продажи хлебного вина по воскресеньям и праздничным дням должен сказать, что в таковые дни много его не продавалось, поскольку было на этот счет распоряжение. Я всецело его придерживался и брал пример с лавки «Госспирта», которая торгует и по воскресным дням. Что же касается того, что в моей лавке происходит распитие хлебного вина, то должен сказать, что этого не разрешаю и никогда не бывает. Возможно, что во время моего отсутствия, когда за столом посетители пьют пиво, кто-нибудь из кармана и вынет, то уследить этого не могу. И даже было несколько случаев, что заставал крестьян пьющих горькую, принесенную с собой, и они выгонялись из помещения. Ко мне в пивную заходят все без исключения, также и должностные лица, кои пьют пиво и закусывают, и чтобы они распивали также хлебное вино, случаев не было».

Еще раз просмотрев собранные по этому делу, Ф.С. Шарков сделал 30 марта официальный запрос в Мозырский окружной финансовый отдел «…допустимо ли согласно существующему положению, чтобы из помещения бакалейно-гастрономической торговли была входная дверь в помещение пивной, где производится продажа пива на вынос и распивочно». В полученном вскоре ответе сообщалось, что согласно циркуляра от 24.03.1926 г. вход в торговое помещение с улицы должен располагаться по центру здания, и оно не может непосредственно соединятся с другими торговыми предприятиями. Повлияло, наверное, и мнение посещавших пивную авторитетных товарищей. В  итоге милиционер В. Жеребцов подготовил 18 мая окончательное заключение по делу Б. Рабиновича с предложением о его прекращении за недоказанностью вменяемых торговцу обвинений. Постановлением от 26 июня 1927 года следователь 2-го участка Мозырского округа (подпись неразборчива) оно было прекращено за отсутствием состава преступления, папку с протоколами и прочими бумагами сдали в архив. Вздохнувший было спокойно нэпман и не подозревал, что это лишь  начало его злоключений. Из более поздних архивных документов известно, что в той же пивной милиционеры задержали «залетную птицу» из Одессы, некоего М.Ф. Казуновича. Следствие установило, что документы поддельные, а их обладатель – это украинский вор-«карманник» М.Н. Квитько. При обыске снимаемой им в Калинковичах квартире нашли револьвер «Наган» и пистолет «Браунинг» с патронами. К делу подключилась окружная милиция, в итоге разоблачили целую банду «гастролеров» во главе с хорошо известным одесскому уголовному розыску Мовшей Шмуклером, состоявшим когда-то в подручных у легендарного налетчика, самого Мишки Япончика!

В жизни страны назревали серьезные перемены, к концу 20-х годов НЭП свернули, партийно-государственное руководство СССР взяло курс «рывка в социализм». Лавка и пивная Б. Рабиновича, как и другие частные торговые точки, были национализированы, затем взялись и за самих нэпманов. 28-го декабря 1929 года было принято совместное решение Калинковичского райисполкома и Калинковичского горсовета «О муниципализации жилфонда враждебного элемента», по которому все они лишались своих домов. Пройдет 60 лет, прежде чем здесь вновь появятся частные торговые заведения, но теперь их владельцев называют не нэпманами, а предпринимателями.

В.А. Лякин, краевед

Опубликовано 22.10.2020  20:30

З Беларусі з любоўю: гісторыя адной эміграцыі

Верхні шэраг – Мілеры, якія эмігравалі, пакінуўшы Беларусь. Ніжні шэраг – Мілеры, якія засталіся ў Беларусі

Рыўка Мілер была яўрэйкай-імігранткай – адной з многіх тысяч, якія прыбылі ў Брытанію з Расіі на пачатку 1900-х гадоў. Яна паехала ў Ёркшыр у 1907 г. з маленькай сумай грошай, але з марамі пра лепшую будучыню. Як і многіх мігрантаў-яўрэяў, яе спакусілі спадзевы на працу ў галіне пашыву адзення, якая актыўна развівалася ў Лідсе.

Рыўка пайшла шляхам двух сваіх братоў, якія эмігравалі раней, уцякаючы ад галечы, пагромаў і антысемітызму на радзіме.

Іхняе падарожжа ў Лідс з Расіі было доўгім і цяжкім, яно заняло 10 дзён. Ім выпала пакінуць у Расійскай імперыі палову сваіх родзічаў, у тым ліку бацькоў і кузэнаў.

Рыўцы і яе братам больш ніколі не давялося ўбачыць сваіх родзічаў… а калі пачалася Другая сусветная вайна, то і лісты з іх радзімы раптоўна перасталі прыходзіць.

Выхад

Пасведчанне асобы Рыўкі Мілер, запоўненае пасля яе шлюбу

Каля 2,5 мільёнаў яўрэяў-мігрантаў пакінулі заходнюю частку Расіі паміж 1880 і 1920 гг. Для соцень тысяч яўрэяў пунктамі прыбыцця был порты Хал і Грымсбі. Рыўка Мілер стала часткай гэтай іміграцыйнай плыні – яна ехала адна, ёй было 18 гадоў. Яна не ведала англійскай мовы, толькі ідыш.

Цяпер у Лондане жыве прапраўнук Рыўкі Сайман Глас, ён кінарэжысёр. Упершыню ў гісторыі сваёй сям’і ён прасачыў падарожжа Рыўкі ў дакументальным фільме, названым “Вельмі брытанская гісторыя. Яўрэі Лідса”. Фільм дэманстраваўся на канале BBC-4 увечары 25 лютага 2019 г.

Маршруты караблёў, якія выходзілі з Балтыйскага мора ў Хал (крыніцы: цэнтр гісторыі Хала і Дэвід Льюіс)

Такое падарожжа здзяйснялі тысячы іншых мігрантаў-яўрэяў з Еўропы – з Літвы, Латвіі, Беларусі, Польшчы, Расіі і Украіны. У той час названыя землі складалі большую частку расійскай «рысы аселасці», дзе яўрэям дазвалялася жыць.

Сайман выявіў, што Рыўка спярша ехала на цягніку з маленькага мястэчка пад назвай Васілішкі, якое цяпер знаходзіцца на тэрыторыі Рэспублікі Беларусь. Шэсць гадзін яна дабіралася да Вільні (цяпер Вільнюс у Літве), а потым – да Лібавы на беразе Балтыкі. У Лібаве (цяпер – Ліепая ў Латвіі) яна села на параход, які выпраўляўся ў Хал. На ім плылі і іншыя мігранты-яўрэі, падарожжа доўжылася 5-7 дзён. Умовы на борце былі жахлівыя.

Яўрэйскія мігранты, якія плывуць у Ёркшыр прыкладна ў 1900 г. (крыніца: цэнтр гісторыі Хала)

Асабліва цяжка пераносіўся пераход цераз праліў Катэгат і Паўночнае мора. Многія мігранты цярпелі ад морскай хваробы.

Практычна не выконваліся санітарныя нормы. Мігрантаў часцяком везлі разам з коньмі, якія перапраўляліся на шахтныя палі ў Ёркшыры. Экскрэменты жывёлаў нярэдка праточваліся на палубы, дзе плылі людзі, і апошнія грузлі ў адкідах.

Жыццё не выглядала значна лепшым тады, калі мігранты, нарэшце, прыбывалі ў Брытанію – змораныя, без грошай.

Прыбыццё ў новы край

Канец падарожжа. Зала чакання для яўрэйскіх імігрантаў і док Вікторыі ў сучасным Хале

Прыбыццё ў мітуслівыя, тлумныя докі Хала ўспрымалася як з’яўленне ў новым дзіўным свеце.

Некаторыя мігранты памылкова лічылі, што апынуліся ў Нью-Ёрку, бо многія перад гэтым набывалі квіткі на трансатлантычнае падарожжа ў Злучаныя штаты.

Паколькі тысячы мігрантаў траплялі ў Хал кожны тыдзень, былі ўзведзены адмысловыя пабудовы, каб іх “апрацоўваць”, у тым ліку Зала чакання для імігрантаў побач з чыгуначнай станцыяй.

Рыўка Мілер сышла з карабля ў доку Вікторыі. Перш чым яна села на “мігранцкі” цягнік да Лідса, які выпраўляўся са станцыі “Хал Параган”, яе дапыталі прадстаўнікі ўлады.

Многія з мігрантаў, якія прыбывалі ў Ёркшыр, ведалі па-англійску толькі адно слова – “Лідс”. Горад бачыўся імі як сучаснае Эльдарада.

Найбольш вядомы прыклад таго, як бедны імігрант зрабіўся багатыром, – гісторыя Майкла Маркса. Ён прыбыў з Беларусі без грошай, але здолеў заснаваць у Лідсе гандлёвую імперыю “M&S” з жыхаром Ёркшыра Томам Спэнсерам.

(здымак, які забаронена перадрукоўваць – belisrael.info)

Распродаж-базар, які Майкл Маркс наладзіў неўзабаве па прыездзе (кожная рэч – за грош). Крыніца: Marks and Spencer Limited

Яшчэ адзін прыклад поспеху – гісторыя Мантэгю Бартана (Машэ Асінскага) з Літвы. Ён заснаваў кравецкае прадпрыемства, а ў выніку яго фабрыка ў Лідсе, якая вырабляла гатовыя касцюмы, зрабілася буйнейшай у свеце (дзякуючы ёй пашырыўся выраз «поўны Монці»).

Аднак у іншых імігрантаў жыццё было цяжэйшае, перад імі стаяла многа няпростых задач.

Жыццё ў Лейландсе

Браты Рыўкі Мілер, Ізраіль і Генры Мілеры, а таксама іх дзядзька Аўрам, пасяліліся ў сумнавядомых трушчобах, якія зваліся Лейландс. Гэта было месца, куды накіроўваліся яўрэйскія мігранты па іх прыбыцці ў Англію. Рыўка не была выняткам.

Умовы пражывання былі кепскія, дый сустракаліся выпадкі антысемітызму. Так, у Лейландсе адбываліся антыяўрэйскія бунты і хваляванні ў 1917 г.

Першае жытло Мілераў было на Капенгаген-стрыт у Лейландсе. Фота перадрукоўваецца з ласкавай згоды бібліятэчна-інфармацыйнай службы Лідса (www.leodis.net)

Неўзабаве Рыўка пачала працаваць аддзелачніцай у краўца – гэта была адна з нямногіх работ, даступных яўрэям, якія амаль не размаўлялі па-англійску (або зусім не размаўлялі).

Праз некалькі гадоў Рыўка выйшла замуж за таварыша па імігранцкай долі Барнета Гольдберга, які прыбыў у Лідс з Латвіі прыкладна ў 1897 г. У іх было сем дзяцей – у рэшце рэшт яны перабраліся ў лепшы раён Лідса, званы Шыпскар. Сёння гэта адзін з найбольш разнастайных у этнічным плане раёнаў, папулярны ў мігрантаў і бежанцаў.

Барнет Гольдберг – муж Рыўкі Мілер

Але адно важнае пытанне заўсёды турбавала Рыўку. Што здарылася з яе бацькам і кузэнамі, пакінутымі ў Расійскай імперыі? Ад іх прыходзілі лісты і паштоўкі, але перапіска спынілася ў 1940 г., калі распачалася Другая сусветная вайна.

У адным з апошніх пасланняў з Беларусі гаварылася: «Мы рады, што перажылі гэты час, мы ўсе жывыя. Будзьце заўсёды здаровыя і шчаслівыя».

Апошняя паштоўка, адпраўленая з Астрыны (цяпер – Шчучынскі раён Беларусі)

Беларусь – падарожжа, поўнае адкрыццяў

Улетку 2018 г. Сайман Глас стаў першым у сваёй сям’і, хто выправіўся на тэрыторыю былой Расійскай імперыі, каб даведацца, што здарылася з Мілерамі.

Яго першай кропкай прыцягнення быў Вільнюс, некалі вядомы як “Паўночны Іерусалім” праз тое, што там жыла вялізная абшчына – каля 110 тыс. яўрэяў. Таксама гэта было месца, згаданае на брытанскім пасведчанні асобы Рыўкі Мілер, разам з назвай яўрэйскага мястэчка Oschnarshok (магчыма, так чыноўнік перадаў тапонім “Ашнаровічы” – перакл.)

Пошук гістарычных дакументаў не даў поспеху… нікога з Мілераў не ўдалося выявіць. Але наведванне Літоўскага гістарычнага архіва дазволіла здзейсніць адкрыцце – знайсці карту Васілішак, мястэчка, звязанага з лёсам сям’і Мілераў.

Васілішкі згадваліся ў сям’і Саймана шмат гадоў як месца, дзе Мілеры жылі да вайны. Зараз гэта вёска ў Рэспубліцы Беларусь недалёка ад мяжы з Літвой. Васілішкі былі адным з многіх яўрэйскіх мястэчак Расійскай імперыі, дзе жылі і працавалі яўрэі.

Сямейныя карані – Сайман Глас і гісторык Рэгіна Капілевіч з картай Васілішак

Карта Васілішак была важным ключом для раскрыцця таямніцу таго, што здарылая з Мілерамі. На карце дакладна паказаны ўчастак зямлі, дзе Мілеры жылі ў 1941 г.

Цяпер на гэтым месцы ціхі вясковы закутак. Там растуць тыя ж яблыкі ды слівы, як у часы Мілераў. Але ёсць і важная змена: у вёсцы больш няма яўрэяў. Адзінае сведчанне пра колішнюю іх прысутнасць – былая сінагога, якая дагэтуль стаіць у глыбіні вёсцы.

Тут можна паглядзець ролік на паўтары мінуты (тэма: С. Глас шукае сваіх продкаў у Беларусі)

Таямніцы Халакоста

Але заставаліся пытанні без адказу. Што здарылася з сям’ёй Мілераў у Васілішках?

Змрочны бок гісторыі выйшаў вонкі, калі Сайман сустрэў у вёсцы пажылую жанчыну, якая помніла Другую сусветную.

Тарэса Гінель-Гульбацкая распавяла яму, як нацысцкія войскі ўвайшлі ў Васілішкі ў 1941 г. Яны занялі мястэчка і пачалі кантраляваць жыццё жыхароў, а потым заняліся знішчэннем яўрэйскай супольнасці.

Старая сінагога ў Васілішках

Яўрэяў загналі ў гета, дзе яны жылі наступны год. Сярод тых, хто трапіў у пастку, была і сям’я Мілераў. Іх жыццё непапраўна і назаўжды змяніла сваю хаду.

10 мая 1942 г. нейкі нацысцкі афіцэр аддаў загад сабраць васілішкаўскіх яўрэяў. Іх сагналі ў парк недалёка ад цэнтра вёскі.

Тарэса Гінель-Гульбацкая жыла насупраць і бачыла тое, што адбывалася ў той дзень, з дома сваіх бацькоў. Ёй было тады толькі 10 гадоў.

(здымак, які забаронена перадрукоўваць – belisrael.info)

Уступленне нацыстаў у Васілішкі, 1941 г. Крыніца: агенцтва Аламі (Alamy)

Яна распавяла Сайману Гласу, як яўрэяў выцягвалі і выводзілі маленькімі групамі ў парк.

Больш за 2000 мужчын, жанчын і дзяцей былі расстраляны на вачах у вёскі.

Больш за ўсё Тарэза запомніла, як дзяўчынку з косамі (яе аднагодку) паклалі на воз.

“Я помню гэтую прыгожую дзяўчынку, і яна ляжала на адным з тых вазоў, і яе доўгія косы звісалі адтуль. Гэта настолькі ўрэзалася мне ў памяць, гэта было настолькі жахліва”, – кажа Тарэса Гінель.

Тарэса Гінель-Гульбацкая

Трупы вывозілі ў адзін з местачковых будынкаў, дзе іх складвалі. Пазней іх закапалі ў ямах на ўскрайку вёскі.

Тарэса ўспамінае той дзень як найгоршы ў сваім жыцці.

“Я помню, як у той дзень усіх яўрэяў звезлі з гета. Іх прымусілі легчы на зямлю радам, усіх… і мы чулі стрэлы. Гэта было так горка – гэта ўсё былі нашы суседзі. Яны заўсёды мірна жылі побач з намі”.

Выжыў толькі адзін чалавек, Шэйл (Шауль) Кушнер, які хаваўся па хатах месяцамі, а потым з’ехаў у ЗША і распавёў там пра свой лёс.

Відавочца забойстваў Тарэса Гінель-Гульбацкая ў час каталіцкай камуніі

Сайман даведаўся, што тузін членаў сям’і Мілераў быў сярод забітых – у тым ліку і кузэны Рыўкі.

Барыс Мілер, цясляр, быў яўрэйскім партызанам і змагаўся супраць нацыстаў. Яму было 27 гадоў.

Таксама забітыя былі маладыя сужэнцы – Беньямін Мілер і яго жонка Хая.

Сярод ахвяраў Халакоста быў яшчэ адзін стрыечны брат Рыўкі – Шмуэль Мілер, якога адправілі на прымусовыя працы ў лагер “Шталаг 1А” недалёка ад Кёнігсберга.

Толькі двое кузэнаў Рыўкі Мілер, Эстэр і Шлойме, уніклі смерці, бо яны з’ехалі ў Палестыну да вайны.

Цяпер Мілеры, якія засталіся ў Беларусі, ляжаць пахаваныя ў брацкай магіле на канцы вёскі. Іх былыя суседзі-каталікі пабудавалі ў 1990-х гадах помнік, каб увекавечыць сваіх яўрэйскіх сяброў.

Помнік яўрэям Васілішак

Саймана Гласа гэтае падарожжа вельмі ўсхвалявала:

“Убачыць калектыўную магілу, дзе ляжаць мае продкі – пэўна, самае жахлівае, што са мною здаралася. Я быў у многіх еўрапейскіх месцах, звязаных з Халакостам, і ў канцэнтрацыйных лагерах, але падарожжа ў Васілішкі скаланула мяне. Калі ідзецца пра тваіх родзічаў, адчуваеш зусім іншае”.

Што тычыць нашчадкаў сям’і Мілераў у Лідсе, яны, прынамсі, маюць адчуванне спакойнага жыцця.

“Ну, хоць некаторыя з Мілераў пакінулі свой край і прыбылі ў Лідс. Нас бы тут не было сёння, калі б Рыўка Мілер і яе браты засталіся ў Расійскай імперыі. Нам пашанцавала”.

Аўтарка матэрыяла – С’ю Вілкінсан (Sue Wilkinson), асістэнтка прадзюсера ў серыяле “Вельмі брытанская гісторыя”. Упершыню артыкул быў апублікаваны на сайце BBC.

З Расійскай імперыі ў Лідс. Нашчадкі Рыўкі Мілер у наш час

Аб праекце

Кінарэжысёр Сайман Глас (на фота ніжэй) даследуе “страчаны свет” яўрэяў Ёркшыра пачатку ХХ стагоддзя. Тысячы яўрэйскіх мігрантаў і бежанцаў выпраўляліся з балтыйскіх портаў Расіі ў брытанскія порты паміж 1880 і 1920 гг. Многія ўцякалі ад галечы і цкавання; некаторыя працавалі і пасяліліся ў Лідсе. Калі яны прыязджалі, у іх было мала грошай, але яны спадзяваліся і марылі пра лепшую будучыню.

Сайман едзе ў Літву і Беларусь, каб даведацца больш пра свае сямейныя карані, пра лёс тых, хто не выправіўся ў Лідс. У час хвалюючага падарожжа ён высвятляе падрабязнасці жахаў Другой сусветнай вайны, робячы для сябе шакуючыя адкрыцці.

Шукайце фільм “Яўрэі Лідса” з цыкла “Вельмі брытанская гісторыя” па гэтай спасылцы

Пераклаў з англійскай В. Р.

Крыніца

Апублiкавана 20.10.2020  20:34