Category Archives: Интересные судьбы

Диалог о Мае Данциге и не только

Первые два материала о народном художнике Беларуси (в переводе на русский) см. здесь и здесь. Появившись сперва на белорусском языке весной 2018 г., они вызвали некоторый резонанс… Мы завершаем цикл, публикуя диалог авторов этих материалов, политолога Вольфа Рубинчика и художника Андрея Дубинина (оба живут в Минске).

В. Р. Начну беседу на правах инициатора этого цикла. Ты поделился рядом эпизодов, которые так или иначе раскрывают личность Мая Вольфовича Данцига – многолетнего преподавателя, а на склоне лет заведующего кафедрой Белорусской академии искусств (до 1991 г. академия называлась институтом). Его племянница Элла Эсфирь Гатов, которая с начала 1990-х живёт в Америке, посчитала такой подход достойным внимания. Но как бы ты резюмировал впечатления от встреч с Маем Данцигом – художником и педагогом?

А. Д. Он был независим от чужих вкусов – даже в эпоху «застоя» о том, что ему нравилось, мог сказать, что ему нравится. Остальные преподаватели-художники были у нас немного вялые, а он умел создать экзальтацию внутри себя.

В. Р. И тебе, и мне Май Данциг в своё время старался помочь – может, не всегда успешно, однако мы сохранили ему признательность. И тебе, и мне не нравится «сиропное искусствоведение», когда народный художник, или там лауреат Государственной премии, априори прав во всём. Но именно твоя статья «Буйніцы і драбніцы» («Крупности и дробности») повлекла за собой живую дискуссию в интернете и критику – в частности, на фейсбучной страничке редактора belisrael.info… Ты ждал этого?

А. Д. Безусловно. Я же не претендую на истину в последней инстанции и только приветствую замечания, если они корректны по форме. Кажется, все мои оппоненты вели себя корректно.

В. Р. Например, Ася Абельская (Asya Abelsky, дочь художника Хаима Лившица) откликнулась так: «Автор, Андрей Дубинин, пытается поднять слишком большой вес. Тема Великой отечественной войны, особенно партизанской, очень национализированна (политизированна? – В. Р.) в Беларуси советского времени. Здесь художник оказался в плену. Но зачем такую чудесную работу, как “Солнечный день”, заталкивать в партизаны? И я совсем не согласна с тезисом: “…выводит форму на грань утраты предметности”. По-моему, как раз это Маю Данцигу не присуще». А по-моему, ты метко дал понять, что девушка на картине «Солнечный день» (1966) ассоциируется с партизанкой – она обвешана прищепками, словно патронами 🙂

А. Д. Зачастую Май Вольфович чрезмерно увлекался формой и размерами. Видимо, в какой-то момент он почувствовал, что монументальная эпоха требует соответствующего большого формата, и не нашлось никого, кто бы его отговорил. Что касается идеологического «плена», то, в конце концов, художник сам выбрал свой путь – от «праздничных», в чём-то необычных для БССР работ конца 1950-х – первой половины 1960-х, до…

М. Данциг, «Ленинская “Искра”» (1970); «Тревога» (1971)

В. Р. …и до примитивных портретов таких партийных деятелей, как Суслов и Косыгин 🙁

А. Д. Большую часть его картин я действительно не могу принять, и его видение «Великой отечественной» мне не близко. Великие художники потому и великие, что во все времена чувствовали не-героичность любой войны. Название серии офортов «Les Misères et les Malheurs de la Guerre» Жака Калло в переводе звучит как «Страдания и несчастья войны». Он их сделал в 1632–33 гг. Свою серию «Бедствия войны» (исп. «Los Desastres de la Guerra») из 82 гравюр почти через 200 лет после Калло создал Франсиско Гойя (в период между 1810 и 1820 гг.)…

Но, полагаю, не стоит и клеймить Мая Данцига за конъюнктурность. Если от живописца останется даже пара картин, это уже успех. Сказать нечто новое в искусстве очень трудно, да и не это является задачей художника. Он не говорит «новое» – он говорит то, что не может в себе удержать. Искусство – «вещь в себе»… Пейзаж с мостом через железную дорогу (1967) – шедевр, и он останется. Данцига считаю большой фигурой в белорусском искусстве.

В. Р. На поколении Данцига объективно лежал (да и лежит) отпечаток войны и своеобразного воспитания, о котором Борис Гребенщиков пел: «Нас учили не жить, / Нас учили умирать стоя»… Может, поэтому М. Д. склонялся к поиску врагов и в «еврейском движении» конца ХХ века? Дополняя статью «Май Данциг как “еврейский начальник”», приведу одну цитату из его интервью 1998 г., где говорилось о Минском обществе еврейской культуры: «С самого начала мы взяли за правило всеми средствами бороться против экстремизма – как внутреннего, так и внешнего… Разного рода выскочкам, людям с неуемным славолюбием и патологической жаждой власти мы поставили надёжный заслон». Оглядываясь на события 2001 г., когда МОЕК бесславно выселили из дома по Интернациональной, 6, а Данциг ушёл в отставку, опять же сошлюсь на Гребенщикова: «По новым данным разведки, / Мы воевали сами с собой».

А. Д. Об участии Данцига в этом «движении» знаю меньше. К нему обратились «инстанции», и он почувствовал, что подходит на роль «генерального секретаря МОЕКа»?

В. Р. Не только еврейские активисты 1980-х годов, а и сам художник подтверждает, что так и было. Взять то самое интервью газете «Белоруссия» 1998 г.: «Прежде чем я возглавил эту организацию, со мной довольно много и серьёзно разговаривали в ЦК КПБ и обкоме партии».

А. Д. В начале 1990-х мы, художники-идишисты, собирались на Интернациональной, но Данцига там я редко видел. К нам приходила Алла Левина – она была в восторге, она в нас «влюбилась». Ну, когда хор молодых парней выводит «Зог же, ребеню», то, конечно… На заседания МОЕКа нас не приглашали, мы были там «неизвестно кто». Помимо песен, мы посещали занятия Гирша Релеса – была мечта научиться разговаривать на идише. Правда, мне показалось, что Релес не мечтал нас научить, просто «отрабатывал номер». Мы надеялись, что он будет вести занятия на идише, а он вёл на русском. Тёточкам, которые приходили к Релесу, по-моему, больше хотелось в Вильнюс съездить, потому что это всё оплачивалось. Хотя и в Вильнюсе курсы не всегда были содержательны.

Вернусь к истории с художественной выставкой в Минске, которой предлагалось дать гордое название «От Марка до Мая». В интернете высказывались мысли, что Лариса Финкельштейн на радио «Культура» ошиблась, что такого названия хотел не Данциг, а Юрий Хащеватский…

В. Р. Известный режиссёр рано покинул МОЕК из-за конфликта с Данцигом. Бывший член правления писал в открытом письме от 20.01.1997, что уже на второй год убедился: руководство организации «занимает соглашательскую позицию»… Так что в 1990-х Ю. Х. вряд ли мог бы выступить с лозунгом «От Марка до Мая», а вот «руку» художника, самолюбивого аж до детской наивности, я легко узнаю.

А. Д. К тому же есть свидетельство искусствоведа, опубликованное в минской газете «Авив» при жизни Мая Вольфовича (декабрь 2002 г.): «Именно сам Данциг придумал назвать выставку произведений художников-евреев двух веков “От Марка Шагала до Мая Данцига”».

В. Р. Да, редакция издания Союза белорусских еврейских объединений и общин, организации, в которой Данциг, как и «правая рука» по МОЕКу Яков Басин (в 2001 г. перенял председательскую должность), занимали должности вице-президентов, в данном случае не стала бы напускать «дым без огня». Специально проверил – опровержения слов Л. Финкельштейн в «Авиве» не было.

А. Д. Но дело в другом. Мне до сих пор грустно от того, что в советское время Данциг был «закрыт» для еврейских тем, мало интересовался собственными корнями.

В. Р. А вот д-р Зина Гимпелевич, канадская исследовательница литературы (эмигрировала из Беларуси в конце 1970-х), написала в фейсбуке, что «корни творчества Данцига легко прослеживаются в творческой интернациональной группе так называемого французского изобразительного искусства… Немного более трети этого направления модернистов были выходцами из исторической Беларуси. Большинство учились у Пэна и в Вильно, а меньшинство – в Минске… Кстати, у Данцига достаточно типично еврейских лиц, напоминающих портреты Юдовина и Пэна, даже в “партизанских” работах». Что скажешь на это?

А. Д. Уважаю мнение З. Гимпелевич, но согласиться с ним трудно. На моей памяти Май Данциг никак не определялся как еврейский художник или еврейский деятель – считал себя «просто» художником, может быть, советским… Его мастерская на улице Сурганова находилась точно под нашей, реставраторской, и в 1980–1990-х годах мы не раз пересекались. Почти никто в то время не носил маген-довид или кипу, но можно было иначе проявить свою еврейскость. Май Вольфович никогда не пробовал пошутить с какими-нибудь еврейскими словечками, не вставлял их в речь. Подпевать нам никогда не брался – только изредка мог сказать «Ребята, молодцы, а данк»… И «еврейские мотивы» в подсоветском творчестве Данцига если и присутствуют, то очень уж имплицитно. О неожиданном «алефе» в картине с мостом я упомянул…

В. Р. Тем не менее надо признать, что в постсоветское время Май Данциг не чурался тех мотивов. Взять его работу, опубликованную на первой странице вышеупомянутой газеты «Авив» за октябрь 1993 г. и посвящённую жертвам Минского гетто:

А. Д. Сколько копий было сломано вокруг «еврейских» полотен Михаила Савицкого! Как бы к нему ни относились, но художник (не единственный ли в БССР после Лейзера Рана?) выразил свои идеи и представления об этой проблеме. И мне очень не хватает решения подобных тем в творчестве Данцига. Одна из немногочисленных работ – графический лист, посвящённый Минскому гетто, для газеты «Авив». Экспрессивно скомпонованный вид – здания гетто, над которыми небо перечёркнуто, посечено колючей проволокой, где колючки можно прочесть как замену звёздному небу (какое время – такие и «звёздочки»…) Необычно большой талес – как покрывало, как погребальный саван, как предчувствие близкой кончины. И когда взгляд попадает на скрипочку, что лежит на земле, начинаешь слышать щемящий напев, «нигун эйл-молэ-рахамим» (поминальная молитва). Это удачное графическое произведение, очень выразительное благодаря своей лапидарности, отсутствию цветов. Но всё равно как большую лакуну в творчестве мастера я буду ощущать отсутствие больших полотен по таким темам, как «Минская Яма», «Погром», «Гетто»… Должен сразу добавить, что, возможно, большие претензии такого рода я бы высказал белорусским художникам-неевреям. Считаю, что здесь есть большая неозвученная, а может, и неотрефлексированная проблема (замалчивание трагедий наших соотечественников)…

В. Р. Премного благодарен за беседу! А уважаемых читателей приглашаю взглянуть, как газета «Авив» писала о М. Данциге в мае 2000 г. и октябре 2005 г.

Впервые беседа была опубликована на белорусском языке 15.04.2018. Перевод – belisrael, 2020 г.

Из откликов на публикацию 2018 г.

Ella Esfir Gatov (в израильско-белорусской группе fb): «Мнения собеседников подчас так же далеки от истины, как утверждение, что М. Савицкий раскрывал “еврейскую тему” в Белорусском искусстве…»

Ганкина Инесса: «Интересный получился разговор про Мая Данцига и не только. Наша недавняя история с её судьбами, лицами и событиями нуждается в осмыслении».

Asya Abelsky: «Замечательная статья. Спасибо большое, Аарон, за публикацию. Я во многом согласна с обоими в этом диалоге, ведь Май был другом моего отца и часто бывал у нас. Вслед за А. Д. можно только повторить, что «если от живописца останется даже пару картин, это уже успех”. И, как известно, многие работы Мая Данцига уже заняли достойное место в разных музеях мира.

Думаю, А. Д. знает, какой идеологический пресс испытывали художники – этнические евреи. Можно сказать, что они были дважды “у времени в плену”.

Пейзаж “Мой город древний, молодой” Мая Данцига, где на переднем плане (хотя она в самом углу) знаменитая Холодная синагога, считаю полной реабилитацией. Данцига заставляли убрать с картины Синагогу. К чести художника, он этого не сделал».

Послесловие 2020 года

Приятно было получить отклики, в том числе и содержательные размышления Аси Абельской, но я до сих пор не уверен, что изображение в 1972 г. Холодной синагоги (которую несведущему зрителю надо ещё заметить и опознать…) было чем-то из ряда вон выходящим. Если бы Май Вольфович, будучи ко времени её сноса заметным художником и «общественником», во весь голос заступился перед властями за памятник еврейской и белорусской истории, – другое дело. Кстати, насколько я помню по МОЕКу 1990-х годов, М. Данциг всегда отзывался об иудаизме и верующих евреях, мягко говоря, без энтузиазма.

Мне трудно себе представить, какой «большой босс» мог (пытаться) заставить художника закрасить изображение синагоги. Культовые здания на картинах в 1970-е годы никому уж особо не мешали – период «воинствующего безбожия» (1920–30-е гг.) в СССР давно прошёл. Так, старший товарищ Данцига Виталий Цвирко, член КПСС с 1953 г., не раз рисовал церкви… Например:

В. Цвирко, «Зимний вечер» (1974). Источник

В общем, боюсь, что «гражданская позиция» художника в данном случае – городская легенда. Тем более странно читать рассказы о том, что в брежневское время он «не боялся протестовать против уничтожения старого Минска» – на «Радыё Свабода» желаемое явно выдаётся за действительное. Если в архивах найдётся какое-нибудь письмо Данцига против сноса Холодной синагоги (либо кладбища на улице Сухой), направленное генсеку ЦК КПСС, первому секретарю ЦК КПБ или хотя бы их помощникам, я изменю своё мнение.

Любопытно, что в 2002 г., когда в газете «Анахну кан» я слегка покритиковал М. Данцига за пассивность в истории со сносом синагоги на ул. Димитрова, 3 (сентябрь 2001 г.), в «Авиве» появилась отповедь: мол, на рубеже 1980–90-х гг. Данциг протестовал против антисемитизма в Беларуси. Приятель Мая Вольфовича по МОЕКу писал: «Вот когда было страшно! Вот когда перед ним могли поставить барьеры, которые не позволили бы ему достичь теперешних высот…» Между тем 30 лет назад, накануне распада СССР, для подписания петиций и телеграмм на «высочайшее имя» уже не требовалось великой смелости. Кое-что об этом можно узнать из материала Семёна Чарного (2004).

Не будем искать «чёрную кошку в тёмной комнате» и примем как данность то, что Май Вольфович, при всей живости его характера, к диссидентству никогда не тяготел (впрочем, он и сам в этом признавался). Наверно, и по этой причине его любил и любит официоз. К 90-летию со дня его рождения агентство БелТА выпустило «досье» – установочную статью о жизненном пути М. В. Данцига, а газета администрации президента – довольно ходульный текст Ю. Андреевой, где данциговский социалистический реализм обернулся магическим…

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 29.04.2020  11:31

СТАЛИНГРАД В НОТР-ДАМЕ

Бой за Нотр-Дам спас Иерусалим в 1948 г. от полной оккупации арабами, и год спустя позволил официально сделать его нашей столицей. Речь идет не о парижском соборе, сгоревшем год назад – а о «Французском госпитале» и приюте католических паломников напротив Старого Города, ставшем в мае 1948 г. израильским «Сталинградом».

Тем более удивительно, что мало кто помнит этот самый решающий бой за наш главный город. И то, что одну из главных «ролей» в этом бою сыграл 16-летний хареди, потомок рабби Алтера – основателя Гурского хасидизма, и боец роты «Йонатан» иерусалимской ГАДНА (“Гдуд Ноар” – подразделений подготовки подростков к военной службе)…

13 мая 1948 г., за сутки до провозглашения независимости, пал Гуш Эцион, и его оставшиеся в живых защитники были вырезаны арабами. Силы Иорданского легиона, атаковавшие Гуш, освободились и могли присоединиться к легионерам, осаждавшим Старый Город Иерусалима. Его положение было критическим. Поэтому когда 15 мая, в первый же день существования Израиля, иракские (!) части захватили огромное здание Нотр-Дам-де-Франс, стало ясно, что последует атака на Западный Иерусалим и ее уже будет не отбить…

Поэтому бойцы ЛЕХИ в рамках операции «Трезубец» по захвату центра города выбили иракцев из Нотр-Дама, и заняли в нем оборону. Понимая стратегическую ценность комплекса, английское командование Легиона вызвало подкрепление из района Шомрона, и начало атаку. Бой продолжался несколько дней, включая рукопашные бои внутри здания от комнаты к комнате…А комнат в здании было более 400.

20 мая Легион начал самую массированную атаку на Нотр-Дам. Колонна бронемашин прорвалась во внутренний двор – и тут в самый критический момент Мордехай Ротенберг метким броском поджег бутылкой с зажигательной смесью головную машину. Она застряла посреди узкого проезда, и остальным пришлось отступить.

Рукопашные бои за Нотр-Дам продолжались еще несколько дней. Туда были переброшены части Хаганы под командованием Ицхака Александрони, Йехуды Петрушки и Нахума Бен-Хура (будущего основателя израильской пластической хирургии). В самый критический момент, боясь не выдержать очередную атаку, бойцы Хаганы вызвали «огонь на себя» – запросив поддержку у расчета миномета «Давидка». К счастью, все три снаряда легли точно в тылу легионеров во время их перегруппировки, и нанесли им тяжелые потери. Легион отступил, потеряв около сотни убитыми и множество раненых. Потери Хаганы и ЛЕХИ составили 23 человека.

Но Нотр-Дам остался в наших руках, и служил наблюдательным пунктом ЦАХАЛа до освобождения Старого Города в 1967 году.  Мордехай Ротенберг долгое время не признавался, что это именно он уничтожил тот броневик – хотя сожженная машина стала символом защиты Иерусалима, и простояла там все годы до Шестидневной войны.

Папский центр «Нотр-Дам» в Иерусалиме

И только после гибели его сына-десантника Боаза в 1988 г., Ротенберг случайно встретил Реувена Кастеля, тоже сражавшегося в Нотр-Даме, который узнал его и подтвердил, что он – тот самый мальчишка, спасший Иерусалим в 1948 г. Сам Кастель был одним из уцелевших в Хевронской резне в 1929 г…

Мордехай Ротенберг стал профессором социологии и еврейской психологии в Иерусалимском университете, и лауреатом Премии Израиля.

Да будет благословенна память всех, кто погиб, спасая Израиль.

Михаил Лобовиков Оригинал

Опубликовано 28.04.2020  19:03

Май Данциг – крупности и дробности

Пишет художник Андрей Дубинин

Близость событий часто делает из дробностей крупности, которые перспективой времени расставляются по своим местам.

* * *

Видимо, самая совершенная с формальной точки зрения картина Мая Данцига – пейзаж «Мой Минск», сделанный им в 1967 г. (год празднования 900-летнего юбилея Минска), очень выразительный и запоминающийся вид. Диагональный скок моста, который читается спиной самого Города, что с граничной натугой удерживает тяжесть истории (кирпичины строений разных времён) и судьбы (тяжёлое, суровое небо), и пытается, наконец, выпрямиться.

Сколько ни смотрю на этот пейзаж, приходит в голову пластическая перекличка с другой картиной другого художника – «Портрет композитора Кара Караева» Таира Салахова (р. в 1928 г.). Я думаю, что М. Данциг когда-то был очень впечатлён этим портретом – он перекликался с художническим и человеческим темпераментом Данцига по контрастности цветов, по динамизму композиции. Представляю себе, как он любовался, прижмуривал глаза, откидывая голову в сторону и назад.

Т. Салахов, «Портрет композитора Кара Караева» (1960); М. Данциг, «Мой Минск» (1967)

Не слишком ли рискованное это сближение? Формальная схожесть композиции для меня очевидна, но это малое оправдание, субъективное. Время, когда написаны эти произведения – 1960 и 1967 гг. – время послесталинское. Дух времени находил своё воплощение в разных произведениях, доходя до знака, как в портрете Кара Караева, где чёрную полосу перескакивает-перелетает белая дуга надежды. Метафизика времени придаёт незаурядную силу и напряжение портрету, который я вообще прочёл бы как Реквием пережитому страной, то, что Шостакович выразил Восьмой симфонией. Таким пониманием метафизики формы я и объединяю эти картины.

Ещё одна интересная ассоциация: человеку, знакомому с алфавитом идиша или иврита, должна видеться первая буква «алеф» – אַ в формальной схеме композиции пейзажа. Как говорится, ты его в дверь, а он в окно. Это о еврейскости Данцига, которую он никогда не акцентировал.

* * *

Первое моё очное знакомство с Маем Вольфовичем – это просмотр работ в театрально-художественном институте (нынешней академии искусств), на первом курсе отделения станковой живописи. Первым заданием первокурсников было написание натюрморта. В маленькую мастерскую ввалилась почти вся кафедра – заведующий, профессора, преподаватели. Этюды натюрмортов (подготовительные эскизы) и сами натюрморты были расставлены полукругом к свету из окон. Данциг почти сразу подошёл к моему маленькому этюду и взял в руки, чтобы лучше рассмотреть.

А. Дубинин, «Этюд» (1981), холст, масло, 43Х41 см

Краткий диалог:

– Чей этюд?

– Мой.

– Хороший этюд.

Это меня весьма утешило и подкрепило – самого младшего и слабого в группе. Но интереснее здесь очень живая, непосредственная, почти детская реакция авторитетного художника – удивиться картине другого, подойти и полюбоваться. Такой необычный – до тактильного – контакт с мастером очень впечатлял, и этим Данциг был непохож на других наших преподавателей. Благодаря этому я научился понимать и сами картины художника. Этюд был написан экспрессивно, не кистью, а большим мастихином, без заглаживания и шлифовки – до таких мелких деталей, как рябины или перчики на шнурке. Эта раскрытость техники, что выводит форму на грань утраты предметности – как раз присуща была самому художественному почерку Данцига.

* * *

С каким смаком он иногда брался «править» сделанное студентом – спиной и плечами поводил, как бы обозначая и расширяя пространство вокруг себя. Тогда просил «поправляемого» гуще надавить краски из тюбиков, да белил побольше (напоминало некий кулинарный процесс, где ингредиенты должны быть представлены с горкой). Выбиралась самая большая кисть, и Данциг начинал «квасить», мазать краской по сонной картине. Завораживали витальность события, очевидное наслаждение художника от нагромождения толстых слоёв краски – из-за своего веса она чуть ли не срывалась с поверхности полотна.

* * *

Можно ли сказать что-то существенно важное, чтобы подобрать ключи к такой крупной фигуре белорусского искусства, как Май Данциг?

Доминирующей темой его произведений осталась война, точнее, ВОВ – «Великая отечественная война».

М. Данциг, «Партизанская свадьба» (1968)

М. Данциг, «Беларусь – мать партизанская» (1967)

М. Данциг, «Партизанская баллада» (1969); «Легенда о Беларуси» (1974)

М. Данциг, «И помнит мир спасённый…» (1985), 3,5х7 м

Сразу процитирую Валентина Акудовича: «Критерий войны как Великой Отечественной значительно сужает и просто-таки нахально упрощает это невероятно трагической событие, сводя его к одномерному противостоянию: “свои” – “чужие”. И вдобавок придаёт войне благородный смысл, которого у неё не было и быть не могло.

Там, где война, там нет благородства (вне частно-конкретной ситуации). В грязи и крови пачкаются все. Там, где война, там нет героев и антигероев, есть лишь мученики и жертвы…

Война – это язычество, война – это возвращение человека в удушливое лоно первобога, жестокого и мстительного».

Офорты Гойи из серии «Бедствия войны» (сравните названия) показывают такое глубинное понимание войны. Двести лет назад:

Ф. Гойя, лист 18, «Хоронить и молчать»; лист 30, «Жертвы войны»

Ф. Гойя, лист 9, «Они не хотят»; лист 5, «Они стали, как дикие звери»

* * *

Время, в которое формировался Данциг, называется «Оттепель»; это конец 1950-х – начало 60-х годов ХХ в.

Приведу мысль Бориса Парамонова: «He принято говорить что-либо негативное об этом времени, ставшем последним советским мифом, – дажe невозможно. Однако негативное суждение невозможно потому, что негатива, как, впрочем, и позитива, у этого времени не было. Самого этого понятия не было. Это некая культурно-историческая пустота, нуль, зияние, хаос. Пятнадцать лет с 1953 до 1968-го страна существовала в некоем междумирье… Эпоха не имела собственного содержания – вот мой тезис. Я не хочу повторять общеизвестное об этих годах, о разоблачении культа Сталина и освобождении политзаключенных. Это было, и это немало, но говоря о внутренней пустоте этой эпохи , я имею в виду ее, как ни странно это звучит, идейную, то есть культурную пустоту. Если не пустота, то уж точно топтание на месте. И это топтание выдавалось за “восстановление ленинских норм партийной и государственной жизни”. Вот это и было пустотой и ложью. Ложь этих лет – в попытке реставрации коммунистического мифа, легенды о хорошем коммунизме. Человека со вкусом тошнит от выражения “дети ХХ съезда”… Стало казаться, что эта система способна к некоей эволюции в лучшую сторону... Эпоха была не тем, за что она себя выдавала».

Оптика, взятая Данцигом (и другими белорусскими художниками) для показа «ВОВ», была сомнительной. Целый ряд художников той поры соревновались в своего рода «глорификации» войны – «нашей, народной, справедливой» и т. д. Создавались не картины, углубляющие тему, а какие-то заголовки для передовицы «Партизанская свадьба» – что-то вроде «Партизаны Гомельщины сыграли уже шестую свадьбу, несмотря на режим оккупации», или «Новый урожай», где комбайнёры принесли сноп колосьев к обелиску со звездой. Чтобы почувствовать фальшивость взятого тона, достаточно представить себе, что на обелиске написано: «На этом месте уничтожено 2600 человек». И я не о том, что такое невозможно; картина в первую очередь – формальные средства возможного. Только средства выбраны не те, иллюстративная риторика на основании оксюморона – как иначе назвать «Партизанскую свадьбу», любовь на войне, этакий «горячий снег». Вот как может выглядеть такой метод: идёт художник, чистая душа, острый глаз, смотрит – молодая, красивая девушка развешивает бельё сушиться. Прищепкой сжимает сердце от благости, и картина пишется.

М. Данциг, «Солнечный день» (1966)

Сюжет отлично адаптируется для «партизанской» темы – связку прищепок заменить на пулемётную ленту, в углу поставить пулемёт, и назвать: «Партизанские будни. Банный день в отряде». Но это вне художественного метода.

* * *

На отделении станковой живописи есть такой предмет – композиция. На занятиях по композиции студент должен научиться «сочинять» картину. На 4-м курсе я перешёл в мастерскую к профессорам Крохолеву и Данцигу. На первом же занятии, что-то вымучив на заданную тему, я принёс эскиз Маю Вольфовичу. Он, быстро взглянув на лист, обычным своим бодрым тоном сказал: «Андрей, подвигай фигуры!» Я был ошеломлён – т. к. это не профессиональный разговор, когда возможно обсуждение построения сюжета, того, какими композиционными средствами его обрабатывать и т. д. Осталось смутное удивление – а как же художник создаёт свои огромные картины, если он не может справиться с такой мелочью? Не хочет или не умеет?

Больше никаких серьёзных обсуждений композиционной работы у нас на курсе не велось, вплоть до окончания института.

* * *

Онтологическая связь между композициями Салахова и Данцига такая же, как, скажем, между гравюрой Гойи и «Герникой» Пикассо. ХХ век показал, что барьер «индивидуума» как «не-делимого» (лат. individere) преодолён. Человек легко «поделился» на шкуру для абажуров, и в этом же веке «атом» – «не-разрезаемый» (греч. a-tomos – «нерезанный») легко «разрезался» в ядерном синтезе атомных взрывов. Мир Демокрита (с атомом в основе) и гуманистов Возрождения (с индивидуумом в основе) был физически и филологически преодолён.

Ф. Гойя, «Бедствия войны», лист 39, «Славный подвиг!»

Ниже – ещё одна гравюра Гойи, изображение того, как звериное перешло барьер и начало крошить людей. Рядом я привожу картину «Герника» П. Пикассо – они для меня очень близки, и не потому, что был какой-то плагиат (я усматриваю здесь даже зеркальную симметрию). Я думаю, правильное ощущение великих художников помогает изображению сущности того, что происходит. Бык, воплощающий собой животное, хтоническое в природе человека, и осколки этого «неделимого» – фрагменты «гуманного» организма и гуманизма, решённые в живописной технике ХХ в. (кубизм).

Франсиско Гойя, лист 21 из серии «Тавромахия», «Смерть алькальда из Торрехона», 1815–1816

Пабло Пикассо, «Герника», 1937

Приведу некоторые трактовки нарисованного на картине «Герника»: «Множество разногласий вызвала изображённая в левом верхнем углу картины голова быка — это персонаж, который смотрит на всё происходящее вокруг абсолютно безразлично, его взгляд устремлён в никуда. Он не сочувствует участникам картины, не может понять всего ужаса происходящего. Некоторые искусствоведы считают, что это олицетворение фашизма и всего мирового зла. Именно быку лошадь, находящаяся в центре, адресует свои последние “проклятья”, но бык не замечает её, как и не замечает всего, что происходит вокруг. Другие исследователи, например Н. А. Дмитриева, предполагают, что бык — символ глухоты, непонимания, неведения».

Это всё – не об Испании и не о партизанском движении ВОВ, их роднит нечто более глубинное. Тот, кто читал «Дневник писателя», знает, как много внимания уделил Достоевский тогдашним турецким зверствам, вроде сдирания шкуры с пленных славян. Но вот что он пишет в одном из разделов «Дневника» от февраля 1877 года: «…если не сдирают здесь на Невском кожу с отцов в глазах их детей, то разве только случайно, так сказать, по не зависящим от публики обстоятельствам, ну и, разумеется, потому еще, что городовые стоят… слова мои я разумею буквально… И вот про это-то сдирание я и утверждаю, что если его нет на Невском, то разве случайно… и, главное, потому, что пока ещё запрещено, а что за нами, может быть, дело бы и не стало, несмотря на всю нашу цивилизацию».

По словам Б. Парамонова, «вот тут начинается настоящий Достоевский, подлинный, – когда он от вопросов идеологических и политических переходит к вопросам, так сказать, антропологическим… Что имел в виду Достоевский, говоря о сдирании кожи на Невском проспекте? Речь шла о темных глубинах всякой человеческой души… Это не турки на Балканах зверствуют, а мы, – хочет сказать Достоевский: вернее – мы и есть эти самые турки. Достоевский… знает, что этот внутренний турок – сам человек, подноготная его, его психологическое подполье. А уж кто разбирался в подполье лучше Достоевского!»

Ф. Гойя, «Шабаш», 1821–1823 гг.

Вот это и есть настоящим сюжетом взятой темы. Можно ли это верифицировать творчеством Данцига? Да, но единственная поправка – это будет не наш Данциг, не Май Вольфович, а российский Данциг Сергеевич Балдаев.

* * *

Случай, засвидетельствованный Ларисой Финкельштейн. На заседании по подготовке первой выставки работ Марка Шагала в Беларуси поднялся Май Вольфович и сказал:

– Предлагаю назвать выставку «От Марка до Мая».

* * *

Пейзаж с Холодной синагогой – этo не композиция уже, а позиция; если хотите, человеческая и этическая позиция Данцига. Он свою еврейскость поставил не «во главу угла», но припрятал в углу.

М. Данциг, «Мой город древний, молодой» (1972). Для сравнения приведен зеркально повёрнутый «Мой Минск» (1967).

Итак, пять лет спустя Данциг снова использует схему картины «Мой Минск» (в свою очередь инспирированную строением и настроением салаховского портрета). Не имея принципиальных композиционных находок, пытается повторить творчески удачную картину – та же диагонально поставленная дуга (выгнутый мост – прогнутая улица), которую накрест пересекает дорога-мост, такой же высокий горизонт городского пейзажа, масштабность. Немного изменился свет – на более тёплый. Решения Данцига часто исходят из «аранжировок», из переводов на свой художественный язык (мы видели, как искренне, по-детски непосредственно, не обращая внимания на условности, маэстро умеет реагировать на искусство) тех произведений других художников, которые его впечатляли.

М. Данциг, «Навстречу жизни» (1958), 160х319,5 см; «Новосёлы» (1962), 200х200 см

М. Данциг, «Девушка на балконе» (1965), 80х110 cм; «Палитра новостройки» (1979), 200x220 cм

Это и дипломная работа – выпускники, утром идущие чистой дорогой (сюжет тогдашнего искусства, набивший оскомину), и разобранный выше «Мой Минск». «Новосёлы» показывает молодую пару, которая забилась в угол перед новым, необжитым полом – в него вглядываются, как в экран будущей жизни. Эта картина стала не первой на указанную тему, но одним из лучших художественных решений.

Многочисленные новостройки с малярами, комнаты с вёдрами красок перед работой. Вот здесь и формулируется личное призвание и художественное задание художника – удивление новизне, умение посмотреть на вещи «новыми» глазами, «незамыленным взглядом», как говорят художники. В «малярно-новостроечной» серии тема новизны, свежести сопряглась с жизненным тонусом художника – его тягой, умением и потребностью удивляться (так и подмывает сказать «по-детски» – ведь как ещё относиться к простодушному предложению назвать выставку «От Марка до Мая»).

Отдельно отмечу картину «Девушка на балконе». Здесь художник увидел и почувствовал художественную форму происходящего. Краски в вёдрах и банках – и картина словно появляется из их смеси. Смешение художественного и материального мира – это игра с приёмом (кубисты хорошо поиграли с этим – см., например, «Сухие краски» Петра Кончаловского), которую художник всё же не сумел углубить, найдя метафизический грунт. Это не было интересно Данцигу, не было его «modus operandi». Он копировал внешне такие приёмы, как и коллажи – вклеенные фрагменты газет и журналов. А задача чисто художественная – показать искусственность, ненастоящесть искусства, показать физически тот стык, где краска начинает работать как цвет, который и выявляет «предметность» предмета.

«Новосёлы», «Мой Минск», «Девушка на балконе» – эти картины, по моему мнению, лучшие в творчестве М. Данцига, ибо в них художник создал соизмеримое своему таланту пространство, именно они адекватны его творческому методу и масштабу. Такие художественные наработки достойны художественного таланта Мая Вольфовича Данцига.

Андрей Дубинин, г. Минск (для belisrael.info)

Публикация на белорусском – 28.03.2018. Перевод редакции

Опубликовано 28.04.2020  17:05

Май Данциг, «еврейский начальник»

От ред. По случаю 90-летия со дня рождения М. В. Данцига и учитывая, что юбилейный материал в газете «СБ. Беларусь сегодня» не раскрывает всех граней этой личности, публикуем перевод с белорусского языка статьи, которая впервые появилась на belisrael.info в марте 2018 г. (В. Рубинчик немного дополнил свою работу в апреле 2020 г.). См. на нашем сайте также подборку 2017 г.: МАЙ ДАНЦЫГ (1930–2017)

 ***

Май Данциг как «еврейский начальник»

Уже почти родились все листы,

И завтра Май займёт свои посты.

(Юлий Таубин, «Таврида»)

С марта 2017 г. Мая Вольфовича нет в этом мире (в иной мир он не верил, но, надеюсь, ему там хорошо). Я не был его приятелем, но в 1994–2001 гг. видел и слышал Данцига на улице Интернациональной, 6 чуть ли не каждую неделю. Напомню – по этому адресу примерно 10 лет действовало Минское общество еврейской культуры имени Изи Харика (МОЕК).

В МОЕК я пришёл осенью 1993 г., когда учился в выпускном классе и на многое не претендовал. Помогал в библиотечных делах, иногда выполнял поручения «начальства» – короче, был волонтёром. Распрощался с организацией летом 2001 г. без всяких справок и записей в трудовой книжке. По правде говоря, посещал организацию прежде всего ради библиотекарши Дины Звуловны Харик, т. к. она нуждалась в поддержке – моральной, а случалось, и физической. Взамен получал душевное тепло, завязывал знакомства… Некоторые не угасли до сих пор.

Сначала отношения с М. В. Данцигом были ровные, корректные – председатель выглядел энергичным весельчаком. Он не очень обращал внимание на то, как я копался в библиотеке, но летом 1994 г. подписал мне рекомендацию для поступления на библиотечный факультет университета культуры. Впрочем, когда на экзаменах мне не хватило балла, то от дальнейших хлопот профессор академии искусств воздержался. Осенью 1994 г. независимо от МОЕКа (но при поддержке своей школьной учительницы французского языка Валентины Лопатнёвой) я поступил в Европейский гуманитарный университет, и с того времени отношения с Данцигом… не улучшались. Но я на его «милость» больше и не рассчитывал: по-прежнему приезжал на Интернациональную 2-3 раза в неделю, консультировал гостей библиотеки, оформлял заказы, расставлял книги… Изредка готовил выставки, ездил за литературой в посольство Израиля или в представительство «Джойнта».

Некоторое время в середине 1990-х я посещал воскресные курсы идиша и лекции по идишской литературе, которые вели, соответственно, Абрам Жениховский и Гирш Релес (с ними отношения складывались лучше). Устраивались в читальном зале библиотеки также лекции иных еврейских деятелей, прежде всего Якова Басина: что-то интересовало больше, что-то меньше. Хотел или нет, приходилось слушать, т. к. проходили они во время работы библиотеки.

В тот же «исторический период» (середина 1990-х) МОЕК сдавал читальный зал под уроки иврита, за которые отвечал «Сохнут» (офис его находился наверху; там же работал ульпан, но, видимо, места не хватало). Случались пикировки с учительницами, которым, естественно, мешало то, что во время занятий читатели библиотеки шагали через комнату. Особенно возмущалась израильтянка Анат Лифшиц… Когда не было занятий, то в этой же комнате репетировал детский хор – кажется, тоже сохнутовский. Именно во время одной из репетиций я заметил, что удалец и весельчак Данциг может быть, мягко говоря, не очень вежливым человеком. Из-за какой-то мелочи он раскричался на детей, а затем и на руководительницу хора… И позже Май Вольфович стремился показать, кто в округе хозяин. Однажды позвал меня в «секретариат» (комнатку справа от входа) и сообщил, что «Сохнут» ищет сторожа»; мол, устройся, «нам там нужен свой человек». Я отказался; разговор продолжения не имел.

Вот ещё характерный эпизод. Немного читателей посещало библиотеку МОЕКа; по картотеке было свыше 100, а постоянных, может, 15-20. Один из них признался Дине Звуловне, что потерял книгу (хорошо помню – не из ценных). Обычно в таких случаях мы искали компромисс – но угораздило же в ту минуту оказаться рядом Данцигу! Крик, скандал… Читатель ушёл и больше не приходил.

Весной 1998 г., когда отмечалось 100-летие со дня рождения Изи Харика, Данциг накричал уже на Дину Звуловну – при мне и даже при женщинах из родного местечка Харика, приехавших на юбилей. Позже я попробовал тет-а-тет объяснить, что… не следует так делать. В какой-то момент задал ему вопрос: «Неужели вы исповедуете принцип «Я начальник – ты дурак»?» Он бросил в ответ: «Да, я начальник, а ты – дурак и хамло!»

Мне хотелось проститься с МОЕКом, но жалел вдову поэта (ей было сильно за 80). Ходил на Интернациональную и дальше, даром что видел – общество хиреет, с каждым годом его посещает всё меньше любителей… Особенно с конца 1990-х, когда старый артист-идишист Моисей Абрамович Свирновский и его «капелла» перебрались в «Хэсед Рахамим» – там и условия для репетиций были более адекватные, и творческих людей лучше поощряли. Шахматно-шашечный клуб «Белые и чёрные» переехал в район станции метро «Восход» ещё раньше.

В 2000 г., после поступления в аспирантуру, я «дорос» до того, что заместительница Данцига попросила прочесть посетителям МОЕКа несколько лекций. Приходили и те, кого обычно на Интернациональной не было видно. Ясно, всё это делалось с санкции «самого» – он мне и деньги отсчитывал (пожалуй, доллар-два за лекцию, а их состоялось пять или шесть). Может, и зря я их брал: позже, летом 2001 г., этими деньгами меня публично попрекали, когда я стал задавать руководству неудобные вопросы.

О конфликте 2001 г., связанном с выселением МОЕКа, написано немало – хотя бы в газетах «Анахну кан», «Берега», «Авив», да и в моей книжке «На яўрэйскія тэмы» (Минск, 2011). Кто-то обвинял городские власти, которые «неожиданно» подняли арендную плату за помещение, кто-то – «Джойнт», отказавшийся платить в несколько раз больше и предложивший МОЕКу место в тогда ещё не открытом Общинном доме на ул. В. Хоружей, кто-то – союз еврейских объединений во главе с Леонидом Левиным… Небезосновательно упрекая за пассивность руководство названного союза, надо учитывать, что М. Данциг много лет был там вице-президентом. Правда, после того, как «банда четырёх» (Басин, Гальперин, Данциг, Нордштейн) в середине 1990-х пыталась сбросить Левина с должности, вряд ли Леонид Менделевич доверял своему заместителю… Скорее держал его для «витрины», как руководителя первой «светской» еврейской организации в позднесоветской Беларуси (МОЕК образовался осенью 1988 г.; сперва действовал под эгидой Белорусского фонда культуры).

«Антилевинские» интриги плелись в 1994-95 гг. на Интернациональной даже в моём присутствии. Конечно, в 17-18 лет меня интересовали преимущественно иные вопросы… Припоминаю, не в восторге был от левинской Soviet-style демагогии, но и «демократическая» альтернатива, обрисованная на полосах газеты «Авив хадаш» (редактор – Нордштейн, помощники – Басин, Данциг), не привлекала. Напрягали как особенности поведения Данцига, пожалуй, не менее склонного к «культу личности», чем тот самый Левин, так и равнодушие председателя общества еврейской культуры к языку идиш. Дина Харик приглашала его подучить язык на курсах, однако М. Д. всегда отнекивался; он знал несколько слов и полагал, что хватит. Я не удивился, когда в 2002 г. Александр Астраух, один из белорусских реставраторов-идишистов, сказал в интервью о начале 1980-х: «Художник Май Данциг, мой учитель, знал, что мы учим идиш, но для него эта тема была абсолютно закрытая».

Примерно в 2001 г. от Леонида Зуборева я узнал, что осенью 1988 г. художника на должность руководителя общества еврейской культуры привёл, фактически, горком партии. О том же Л. З. написал в своей статье 2013 г.: «Данцига активисты впервые услышали на учредительном собрании. До этого никогда ни на одном еврейском мероприятии Данцига никто не видел…» Но г-н Зуборев не очень грустил, что стал на том собрании лишь заместителем, а не председателем: «Надо признать, что Данциг, хотя и отрабатывал что-то обещанное, может быть, квартиру или мастерскую, но старался честно. Делал все хорошо, добросовестно и со всеми ладил». Полагаю, активисты, стоявшие у истоков МОЕКа, но вскоре покинувшие его (Феликс Хаймович, Юрий Хащеватский…), с этим не согласятся. Ещё один тогдашний претендент на лидерство в МОЕКе, инженер Яков Гутман, в 2017 г. высказался так: «Я не могу дать высокую оценку результатам работы Данцига. Он работал по принципу – ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Когда выделили в аренду здание на Интернациональной (в 1991 г. – В. Р.), я был категорически против того, чтобы мы его брали. Я говорил, что нам не нужно чужого, отдайте нам наше…»

Кажется, последнее из обращений (газета «Літаратура і мастацтва», май 1990 г.), которое Гутман и Данциг подписали вместе. Речь об учреждении Фонда сохранения еврейского исторического наследия.

Характеристика от Гутмана появилась, увы, не на пустом месте. В начале 1990-х борисовский краевед (зампред еврейской организации г. Борисова) Александр Розенблюм встречался с Данцигом и рассказал ему о печальном состоянии дома в Зембине, где родился Изи Харик. В 1997 г. А. Розенблюм, переехав в Израиль, констатировал в «Еврейском камертоне»: «как мне показалось, уважаемый профессор не проявил к моему рассказу никакого интереса». Осенью 2001 г. родной дом Изи Харика снесли (вопреки мнению нынешней директрисы минского еврейского музея, «мемориальной таблички» на нём не было).

Осенью 1997 г., впервые вернувшись из Зембина, я пытался убедить заместительницу М. Данцига, поэтессу и экскурсоводку, что силами активистов МОЕКа можно было бы как-то отремонтировать дом, добиться для него охранного статуса… Но в 1990-х Данциг подбирал заместителей себе под стать, и смысл ответа был таков: «Вам что, Володя, больше всех надо?».

Не самые комплиментарные записи о Данциге и работе МОЕКа в первой половине 1990-х нашлись в дневнике Михаила (Иехиэля) Зверева, который до 1995 г. входил в правление организации. Кстати, в июне 2001 г. Михаил Исаакович пришёл на собрание, где я протестовал против планов закрытия библиотеки и передачи книг МОЕКа на хранение в мастерскую Данцига. Зверев выступил эмоционально и критически, подчеркнув, что МОЕК превратился в «кружок пенсионеров». Данциг со своими апологетами (Алла Левина, Семён Лиокумович…) пытались заткнуть Звереву рот, но присутствие корреспондентки газеты «Берега» Елены Когаловской немного их сдерживала. В своей статейке Лена, знавшая всю подноготную, выставила председателя в роли жертвы… пусть это останется на её совести. «Засветился» художник и в фильме «В поисках идиша» (2008), где показан как ревнитель «маме-лошн» 🙂

Кто-то скажет: ну вот, обиженный чел выплёскивает негатив… Но я ничего не выдумываю и специально не собирал «досье» на Мая Вольфовича; просто его всегда – даже после отставки 2001 г. – было настолько «много», что факты сами прыгали в глаза. Из каталога Национальной библиотеки легко узнал о том, что художник в середине 1970-х рисовал таких знаменитых деятелей, как Алексей Косыгин, Михаил Суслов.

   

Не всех художников в хрущёвско-брежневское время допускали к «телам» и выпускали за границу. Не каждый становился членом правления Союза художников БССР, а вот Данцигу это удалось в 32-летнем возрасте (позже он был и зампредседателя Союза). Видимо, начальническая должность наложила отпечаток и на его дальнейшую жизнедеятельность. Как метко сказал художник Андрей Дубинин, Май Данциг «выиграл жизнь, но проиграл судьбу».

Тем не менее личность М. Д. не вызывает у меня такой неприязни, как, например, личность Л. М. Левина. Всё-таки заслуженный живописец работал на «еврейской улице» в непростых условиях конца 1980-х, когда существовали и недоверие со стороны чиновников, и мощная «внутриеврейская» конкуренция (к весне 1991 г., когда Л. Левин возглавил «всебелорусскую» еврейскую организацию, большинство активистов уехали): подписывал важные воззвания, ходил по «инстанциям». Некоторый авторитет Май Вольфович, приложивший руку к появлению в Минске первой официально признанной еврейской воскресной школы (1990), таки завоевал. На Интернациональной в 1990-х собирались ветераны, бывшие узники гетто, музыканты, шахматисты с шашистами… У секретарши всегда можно было приобрести еврейские газеты, а иногда – журналы, книги. Под конец, в 2000 г., на втором этаже открылся музейчик с экспозициями, посвящёнными довоенному еврейскому театру (я сам отдал туда пару экспонатов) и Катастрофе евреев Беларуси, – мало кому в городе известный, но всё же… В 1990-х МОЕК приютил и редакцию газеты «Авив»; редактора это настолько растрогало, что затем он не раз писал панегирики в адрес М. Данцига, а в 1995 г. включил его в редколлегию газеты «Авив хадаш».

Он запомнился таким… Фото 1998 г.

Если председатель мало благоприятствовал любителям идиша, то не очень и мешал им; площадок же для сбора евреев в Минске 1990-х гг. не хватало, ценным был каждый клочок. Некоторое время «моековцы» собирались также в библиотеке имени Я. Купалы у Комаровки – пространства там было куда больше, чем на Интернациональной. Довольно яркими помнятся презентации книг Арона Скира «Еврейская духовная культура в Беларуси», Марата Ботвинника «Г. М. Лившиц». Интересно в 1996 г. мы посидели и попели с Яковом Бодо, актёром израильского театра «Идишпиль». А в 2000 г. Интернациональную посетил Янка Брыль – присутствовал и я на той встрече, слушателей набилась уйма.

Не забывая его «странности и заморочки», я благодарен Маю Данцигу за всё доброе. Человеку, сформированному в советское время, а тем более в сталинское, трудно было переделать себя. Даже его пролукашенковские заявления 1998 г. (в газете «Белоруссия») и 2014 г. (в журнале «Беларуская думка») могу понять – Лукашенко в январе 1995 г. присвоил ему звание народного художника, а в сентябре 2005 г. наградил и орденом Франциска Скорины. Как бы то ни было, в МОЕКе портретов «вождя» не наблюдалось, а вот изображения идишских писателей в читальном зале много лет висели.

Заслуженным ли было то звание «народного»? Вопрос чисто абстрактный. По-моему, приключались в художественном творчестве М. В. Данцига провалы, но не было недостатка и в реальных достижениях. Да, из истории искусства и еврейского движения в Беларуси его не вычеркнуть.

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 27.04.2020  21:53

 

Об Аркадии Турецком и его мемуарах

Вольф Рубинчик. Любопытные ты принёс воспоминания своего дедушки. Весьма неоднозначные: чувствуется, что он был непростым человеком. Расскажешь подробнее?

Юрий Тепер. Прежде всего уточню, что на публикации тех воспоминаний 1989 г. я не настаивал. Дед ведь так и назвал их: «Семейные мемуары». Он обращался к своим родственникам и вряд ли рассчитывал, что его записи будут опубликованы. Понятно, что в них – и в его фотоальбоме – можно найти кое-что интересное.

Тем, что дед загонял людей в колхозы и отбирал у «кулаков» продовольствие, гордиться не собираюсь. Но таких «активистов», как он, были миллионы. И он сам же за это пострадал.

Из фотоальбома: «Фотоснимок сделан в Минске 15 октября 1988 года, в день моего 90-летия. Я весь поседел в тюрьме в тридцатых годах во время культа личности Сталина, но душа у меня молодая».

В. Р. Кстати, написано о его аресте и заключении очень ярко, хотя и коротко. Твой дед родился в 1898 г., а когда умер?

Ю. Т. В начале 1990 г., год спустя после смерти моей бабушки Поли, о которой я упомянул, когда рассказывал о гексашахматном турнире-1989.

В. Р. Дед сильно переживал её смерть?

Ю. Т. Наверно. Внешне этого не показывал. Интересовался происходившими событиями (разгар перестройки!), нашими семейными делами, много расспрашивал меня о поездках, соревнованиях, в которых я участвовал. Умер же он после того, как простудился во время похода в поликлинику. Шёл, чтобы лечиться – и смертельно заболел… Интересно, что мой второй дедушка Иосиф умер в молдавских Бельцах через месяц с небольшим после смерти Аркадия. Отец один ездил на похороны, меня не брал.

Как-то я нашёл открытку, где один дед поздравлял другого с началом 1990 года. Жуть какая-то…

В. Р. Это на тебя общая обстановка в мире действует. Не будем впадать в мистику: ты мог найти и открытку 1980 года, когда все были живы. Лучше вспомни о человеческих качествах деда.

Ю. Т. Это был очень добрый человек и очень советский человек. Не вижу здесь особого противоречия: в идеале советская власть (как её представляла пропаганда) была доброй властью.

В. Р. Нечто подобное я читал у Дмитрия Быкова… А дед верил советской пропаганде?

Ю. Т. Ещё как! Не меньше, чем верующий еврей в Б-га. Мне вспоминается один случай. В 1980-е годы мы часто ездили в Палангу. Наш пожилой сосед-литовец часто беседовал с дедом на разные темы и крутил радиоприёмник. Дед попросил его переключиться на 1-ю программу – хотел послушать последние известия из Москвы. Литовец возмутился: «Вы старый человек и верите советскому радио. Стыдно!»

В. Р. Комичная история: в таких случаях замечают «два мира, два Шапиро» (но здесь лучше «…Юргис и Шапиро»). А как дед воспринимал то, что сам еле вырвался из жерновов сталинского террора?

Ю. Т. Об этом я с ним не говорил. Думаю, он рассуждал примерно так: произошла ошибка, а ошибки могут быть при любой власти. Потом ошибку исправили и его освободили. Всё в норме.

В. Р. Хороша норма… Таких случаев с освобождением и восстановлением в правах после 17 (!) месяцев заключения было немного.

Ю. Т. Мама (младшая дочь деда) считает, что основная причина заключалась в непризнании дедом своей вины. Но я не думаю, что это имело особое значение. Многих осуждали и без их подписи под признательными показаниями. Отказ от подписи мог даже считаться отягчающим обстоятельством – не хочет признавать вину, значит «не разоружился перед партией».

Папа полагал, что деду просто повезло: когда сняли Ежова и поставили на его место Берию, был краткий период «либерализации»… Многие незаконченные дела были пересмотрены, а кто-то из осуждённых освобождён. Я просматривал белорусские газеты 1938 года – действительно, нередко сообщалось о прекращении дел и освобождении обвиняемых.

В семье пострадал не только Аркадий. Из фотоальбома А. Турецкого: «На снимке – мой младший брат Эммануил Турецкий. Страшная судьба постигла семью брата. Член партии с 1926 года, агроном по образованию, он работал заведующим земельным отделом Ленинградского губисполкома. В 1936 году брата и его жену арестовали и выслали на 10 лет в сталинские лагеря в Магадан и Томск. Пять лет они сидели в тюрьмах и лагерях, в 1941 году были освобождены… Оба ушли из жизни в 1979 г.»

В. Р. Похоже, твой отец был прав… Отойдём от политики. Чем дедушка интересовался, что любил читать?

Ю. Т. Больше всего читал газеты, особенно «Известия», «Комсомольскую правду», «Литературную газету», «Неделю» – издания, где было меньше официоза и больше новизны.

В. Р. А книги?

Ю. Т. Знаю, что дед захаживал в массовые библиотеки. Художественных книжек брал мало – его интересовала политика в связи с историей. Помню, он давал мне читать книгу Бориса Полевого о Нюрнбергском процессе – «В конце концов», сборник Эрнста Генри «Заметки по истории современности». Очень гордился, что ему прислала книгу «Новеллы моей жизни» сама автор, Наталия Сац.

В. Р. Как он познакомился со знаменитой театральной деятельницей?

Ю. Т. Легко – узнал адрес, написал… Та, довольная вниманием, ответила. Стеснительностью, в отличие от меня, дед не страдал.

Комментарий А. Турецкого: «Книги Наталии Сац являются моими любимыми настольными книгами. Я переписываюсь с Наталией Ильиничной. Мы обменялись фотоснимками на память».

Из «позднесоветской» художественной литературы ему больше всего понравились романы Валентина Пикуля «У последней черты» и Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» (Рыбакова я ему принёс с работы).

В. Р. Ну, с Рыбаковым ясно – тот писал о довоенных репрессиях, это было близко деду. А вот почему Пикуль, которого упрекали в нелюбви к евреям?

Ю. Т. Это была книга с налётом сенсации и жутко дефицитная. Где-то дед о ней услышал, искал журнал с романом… Нашёл, прочитал и мне тоже давал. Я только начал работать после института. Дома шёл ремонт, я жил у бабушки с дедушкой, вот и познакомился.

В. Р. И?..

Ю. Т. Отвечу стихом 1920-х годов об известном певце:

Ждали от Собинова

Пенья соловьиного,

Услыхали Собинова –

Ничего особенного.

Сам Леонид Собинов очень любил эти стишки.

В. Р. Молодец – на всё у тебя есть ответ, а говорил, что стеснительный…

Ю. Т. Дед потом писал в «Литературку», требовал, чтобы там заступились за Пикуля, которого, мол, зря критиковали в «Правде». Ему ответили в том духе, что согласны с позицией партийной газеты и писать о Пикуле не будут.

В. Р. Как он воспринял такой «отлуп»?

Ю. Т. Не без гордости. Могли бы не заметить, а ответили – значит, сочли достойным ответа! Вообще, если бы собрать всю его переписку с газетами, то могла бы получиться объёмная книга.

В. Р. Мне всё больше нравится твой дед – я тоже люблю эпистолярить! (Вернее, любил – сейчас уже не очень.) Ты как-то рассказывал, что он защищал права женщин в шахматах? Это мне тоже близко.

Ю. Т. Спасибо за напоминание. Дело было так: летом 1973 года гуляли мы с дедом в сквере возле кинотеатра «Беларусь». Спросил он меня о женщинах в шахматах: я сказал, что у них нет звания гроссмейстера, есть только международные мастера. Дед: «А почему?» Я: «Наверно, считается, что по уровню игры женщины высшего звания не заслуживают». Дед: «Это же несправедливо! Во всех областях у нас равноправие, а тут женщин обижают. Я об этом напишу». И написал в Москву, чтобы они поставили перед ФИДЕ этот вопрос. А два года спустя было принято решение ФИДЕ об учреждении гроссмейстерского звания для женщин. Помню стишок Евг. Ильина о чемпионке мира Гаприндашвили, опубликованный в декабрьском номере «64» за 1975 г.:

Держится корона и без клейстера,

Хоть у Ноны тьма других забот.

И впервые в звании гроссмейстера

Женщина встречает Новый год.

В. Р. Забавно… Правда, в справочниках говорится, что гроссмейстером (гроссмейстершей?) Н. Гаприндашвили стала уже в 1976 г., как и 11 иных шахматисток.

Жаль, конечно, что Ноне не сообщили об усилиях пожилого джентльмена Турецкого – она бы ему прислала благодарность, а он бы порадовался. Как думаешь, его письмо в Москву на что-то повлияло?

Ю. Т. Как любил говорить мой приятель Миша Каган: «Их вейс?!» Кстати, дед, когда я рассказал ему об исполнении его пожелания, особой радости не проявил.

В. Р. Как он вообще относился к шахматам?

Ю. Т. Играть не умел, но когда в семье появился к ним интерес (хорошо играл мой отец, о себе умолчу, играли мой двоюродный брат Миша и дядя Изя), дед стал самым главным шахматным болельщиком (и вообще спортивным).

А. Турецкий: «Мой любимый внук Юрик в 21 год окончил в Минске институт культуры. Работает всё время в педагогическом институте библиотекарем и по совместительству ведёт шахматный кружок студентов. Юрику присвоено спортивное звание “Шахматист 1-го разряда”. Он участник многих шахматных турниров в СССР и за рубежом».

В. Р. Даже из этой подписи видно, как он гордился тобой и твоим «званием» в шахматах (правду сказать, 1-й разряд – ещё не звание).

Ю. Т. Однажды дед нашёл в газете информацию о том, как С. Решевский в детстве давал сеансы одновременной игры… Мы с мамой были на юге, папа должен был приехать к нам позже. Дед специально принёс ему вырезку, чтобы папа передал её мне. Отец ответил: «Я это знаю и Юра это знает». Но заметку взял, чтобы не обидеть старика. То же касалось Р. Фишера, В. Корчного и др. – дед любил сенсации (с его точки зрения).

В 1979 г. я с командой ехал на республиканские шахматные соревнования. Дед пришёл меня проводить, познакомился с тренером сборной Артуром Викторовичем Белоусенко и говорит: «А вы знаете, что Корчному присудили звание лучшего шахматиста года и вручили “Оскар”?» А. В. не растерялся: «Ещё не слышал. Но это по праву».

В. Р. Одобрение Корчного – форма диссидентства?

Ю. Т. Да, вроде того. Если помнишь, Белоусенко писал о Корчном в «Физкультурнике Белоруссии».

В. Р. А что, твой дед, подобно гроссмейстеру Болеславскому, слушал закордонные «голоса»? Откуда ещё можно было узнать об успехах «злодея» Корчного…

Ю. Т. Был у деда такой «грех». Ещё он жалел Солженицына – и одновременно американских безработных.

В. Р. Ему не приходило в голову, что это не очень сочеталось?

Ю. Т. Доброта не знает границ! 🙂

В. Р. Как бабушка относилась к его литературным упражнениям?

Ю. Т. Ну, как она могла относиться, если пользы это не приносило… Обычное противоречие между «земным» и стремлением к возвышенному. Дед на кухне сделал крючок и закрывался, когда что-то писал или читал, а то бабушка вполне могла придти и всё порвать, если была не в настроении. Тем не менее они хорошо относились друг к другу (о любви говорить не буду – в молодости, наверное, была). Дедушка говорил: «Она за мной смотрит, как за маленьким».

В. Р. На идише они между собой общались?

Ю. Т. Я идиш слышал редко. Мама рассказывала, что, когда говорили, то часто смеялись друг над другом. Дедушкин белорусский вариант идиша плохо согласовывался с украинско-молдавским вариантом бабушки. Тем не менее дедушка очень любил идиш и хотел меня ему научить в мои детские годы. Но папа получил квартиру, стали мы жить отдельно и разговор об идише заглох.

В. Р. А как дед относился к «еврейскому вопросу»?

Ю. Т. Неоднозначно. Здесь сказывалось то, что он верил советской пропаганде. Помню, после событий 1982 г. в Ливане (лагеря Сабра и Шатила) он написал статью, где прославлял «миролюбивую советскую политику» и осуждал «израильских фашистов». Собирался её отправить в «Литературную газету», но прежде решил узнать моё мнение… Я о лагерях знал мало (точнее ничего помимо того, чем нас кормили советские СМИ), но заметил, что не всё там так просто… К счастью, статью не напечатали.

В. Р. Печатали что-то другое?

Ю. Т. После одной из поездок в Палангу в «Советской Белоруссии» появилась его заметка о чистоте и красоте литовского курорта – это то, что я помню. Но вернусь к «еврейской теме». Я видел его записную книжку – там были одни еврейские имена и фамилии. Однажды дед у меня спросил: «Правда ли, что Карл Маркс еврей?» Я достал книжку «Сборник произведений В. И. Ленина для учащихся средней школы». Книга открывалась очерком «Карл Маркс». Читаю: «Карл Маркс родился 5 мая 1818 года в еврейской семье, принявшей протестантство. Семья была зажиточной, культурной, но не революционной…» Возвращается домой мама. Дедушка говорит ей: «Он у тебя начитанный». Мама отреагировала сдержанно: «Сейчас нужны не начитанные, а пробивные». Это был 1975 год, когда я только поступил в институт.

В. Р. Что уж говорить о нашем времени?

Ю. Т. Вопрос риторический. Снова вернусь к деду и его отношению к еврейству. Не помню, чтобы он плохо высказался о ком-либо из уехавших в Израиль или Штаты. И он не боялся вести переписку с иностранцами. Уже после смерти деда одна родственница писала маме буквально следующее: «Не все были такими смелыми, как твой папа».

А. Т.: «Семья брата Поли Наума, который уехал до революции 1917 года из Молдавии в США. Наум умер в 1965 году. Остались жена Бетя и дети, с которыми я всё время переписываюсь».

В. Р. Замечательно! А во «внутренней политике» он был столь же активен?

Ю. Т. Дед был заметной фигурой в совете ветеранов. Есть его фото с героем войны, лётчиком Борисом Ковзаном…

Снимок 1983 г. Б. Ковзан, А. Турецкий, майор пограничных войск В. Попов.

В. Р. Как он воспринял перестройку?

Ю. Т. Как обычно, верил в то, что говорилось и писалось. Был доволен, что в печати стало больше интересных материалов. Понимал ли, что дело идёт к распаду Союза? Не знаю. Политические темы мы в то время особо не обсуждали.

В. Р. В конце 1980-х и даже в январе 1990 г. СССР выглядел ещё довольно устойчивым. «Рубиконом», по-моему, стало событие 30-летней давности (отмена статьи в Конституции о руководящей роли компартии, 14.03.1990; фактически решение об отмене было принято в феврале). Что скажешь в заключение?

Ю. Т. Мой дед Аркадий Михайлович Турецкий был человеком добрым, весёлым, всегда стремился помочь людям. Мог по наивности или незнанию совершать ошибки, но никогда никому умышленно не делал зла. Его отношению к жизни, к людям стоило бы всем нам поучиться.

Ещё я вспомнил, что его любимой песней была комсомольская 60-х годов со словами: «Старость меня дома не застанет. Я в дороге, я в пути».

В. Р. Что ж, под занавес процитируем его трогательное «Завещание детям», написанное в марте 1989 г.: «Любите жизнь, любите людей, любите природу, любите книги и всю жизнь делайте людям добро».

Опубликовано 02.04.2020  21:58

Семейные мемуары деда Аркадия

(записаны в 1989 г.; передал для публикации его внук, Юрий Яковлевич Тепер)

Я родился в Минске 15 октября 1898 года в семье слесаря. Образование среднее – окончил гимназию и 6-месячные юридические курсы. Беспартийный, убеждённый интернационалист. Ярый противник израильской агрессии на Ближнем Востоке.

Cудьба бросала меня в водоворот жизни. В 18 лет (видимо, всё же в 19. – ред.) я поступил добровольцем в Красную Армию. Участвовал в гражданской войне на Западном фронте в армии Тухачевского (1919-1921 гг.). После демобилизации в 1921 году судьба забросила меня в город Иваново-Вознесенск, где работал 4 года старшим следователем в губревтрибунале, губернском суде и прокуратуре.

Интересно, как я попал на работу в ревтрибунал. В Иваново-Вознесенске у меня не было родных и друзей. Первое время я жил на вокзале. В поисках работы и жилья я остановил возле вокзала первого встречного. Им оказался Почётный председатель Иваново-Вознесенского ревтрибунала Жиделёв Николай Иванович (правильно «Андреевич» – ред.), человек очень интересной судьбы – старый революционер, бывший член царской Второй Государственной Думы от ивановских рабочих. Узнав, что я демобилизовался из Красной Армии и ищу работу, Жиделёв велел мне назавтра придти в ревтрибунал. Он встретил меня в ревтрибунале очень любезно, велел заполнить анкету и написать заявление о приёме на работу. Далее всё произошло, как в сказке. Жиделёв вызвал инспектора по кадрам и велел написать приказ о назначении меня на работу старшего следователя ревтрибунала. Одновременно он распорядился предоставить мне общежитие. Интересная деталь: в этот же день комендант ревтрибунала выдал мне револьвер с патронами и пропуск на посещение мест заключения.

Через 3 дня я выехал с выездной сессией ревтрибунала в деревню для расследования дел и предания суду ревтрибунала крестьян-единоличников, злостно уклонявшихся от выполнения сельскохозяйственного налога. В начале 1920-х годов в стране был голод. Деревенские кулаки агитировали против организации колхозов и хлебозаготовок. И организация в то время продовольственных выездных сессий ревтрибунала в деревню сыграла важную роль в снабжении населения продовольствием. После каждой выездной сессии ревтрибунала на заготовительные пункты поступали сотни крестьянских подвод с зерном и скотом.

В 1922-1923 годах я вёл следствие по нашумевшему в те годы делу об убийстве на Горко-Павловской ткацкой фабрике корреспондента газеты, комсомольца Павла Каминского. Я раскрыл убийство. Москва издала в 1925 году книгу «Убийство комсомольца Каминского». Автор книги Руднев-Разин. В книге имеется моя фотография того времени.

Книга хранится в московской Государственной библиотеке имени В. И. Ленина; к сожалению, у меня она не сохранилась, её зачитали в годы войны.

В 1924 году меня перебросили на работу в город Юрьевец на Волге, где работал много лет в райпрокуратуре следователем и в райисполкоме инструктором. По роду работы мне часто приходилось выезжать в командировки в деревню, где я поднимал крестьян на организацию колхозов, на выполнение хлебозаготовок и реализацию госзаймов. Я по 2-3 недели не вылезал из деревни. Вёл большую общественную работу. Это был период «головокружения от успехов».

В 1926 году в Юрьевец приехала на работу молодой врач-стоматолог Поля Тепер. Больше года мы не были знакомы. В 1928 году летом я пошёл в выходной день гулять в парк на Волге. Проходя мимо фотоателье, я увидел стоявшую у фотовитрины молодую, интересную, элегантно одетую женщину, похожую на цыганку. Я подошёл к фотовитрине. И быстрые наши глаза загорелись. Зачарованные, мы рассматривали у витрины не фотоснимки, а заглядывали друг другу в душу. Так, молча, мы постояли у фотовитрины минут 15 – гордые, никто из нас не заговорил первым. И мы разошлись в разные стороны.

Вторая моя случайная встреча с Полей состоялась через 2 недели на Волге. Стоял прекрасный летний день – палило солнце. Мы, работники прокуратуры и райисполкома, поехали после работы кататься на моторке по Волге. Следуя по фарватеру вниз по реке, мы догнали шедшую впереди лодку, на которой ехали двое мужчин и две женщины. Это были врачи городской поликлиники, и среди них – заводила, певунья, привлекательная Поля. Мы причалили лодки друг к другу и с песнями катались на Волге до поздней ночи. В 12 часов ночи я пошёл провожать Полю домой. Она жила при детской поликлинике в маленькой комнатке. В тот чудесный вечер мне так хотелось быть с Полей вместе, рядом, близко… Молодые, ласковые, нежные, мы искали тогда любовь и счастье. И любовь скоро пришла – большая, страстная.

До двух часов ночи мы просидели с Полей на скамейке возле поликлиники, испытывая друг друга «на прочность». Что тогда было пережито, передумано?! Но завтра предстоял рабочий день. И Поля, помимо моего желания, выпроводила меня домой. Женский расчёт и гордость оказались сильнее наших желаний.

С того вечера Поля притянула меня к себе, как магнитом. Каждый день после работы я спешил, отправляясь к Поле на квартиру. Ужинали вместе. Гуляли до поздней ночи в парке, на берегу Волги. Читали вслух лирику Пушкина, Есенина, любовные романы Вербицкой, «В тумане жизни». Однажды вечером как бы невзначай Поля подсунула мне для чтения книгу «Половой вопрос» немецкого профессора Фореля. Шли дни за днями. Ежедневные встречи с Полей стали для меня жизненной необходимостью. Я не мог без неё.

Юрьевец представлял собой маленький, тихий, уютный, утопавший в зелени, бывший купеческий, мещанский городок с немногочисленным населением. Природа здесь была очень богатая: кругом сады, парки, клумбы с цветами и красавица Волга. Ни театра, ни кино, ни радио не было. Кинокартины крутили вручную 1-2 раза в неделю в клубе маленькой ткацкой фабрики. Кроме сплавного участка, волжской пристани, базарчика, чайной, дома крестьянина и двух больших церквей здесь ничего не было. В таких условиях мы прожили в Юрьевце 10 лет. Жили тихо, спокойно.

В 1929 году я поехал в отпуск к родителям в Минск. Там родители хотели меня женить. С этой целью они два раза водили меня на «смотрины невесты». Но в душе у меня уже была Поля. Кончился отпуск – и я поехал на работу в Юрьевец. Когда пароход подходил к юрьевецкой пристани, у меня зародилась дерзкая мысль: я решил прямо с парохода пойти ночевать к Поле. И в 2 часа ночи я пешком с тяжёлым чемоданом пришёл к детской поликлинике. Неуверенно постучал в окно. И на пороге появилась обнажённая, женственная Полик (так ласково я звал её всю жизнь). На пороге мы крепко обнялись и целовали друг друга. В 3 часа ночи Поля приготовила мне вкусный, лёгкий ужин. Утром мы встали сильные и счастливые… На второй день я перешёл жить к Поле.

Поля (1-й ряд, 2-я справа) со своими юрьевецкими сотрудницами

Общественная работа захватила меня. Райисполком и горсовет выбрали меня председателем районной детской комиссии и председателем секции рабоче-крестьянской инспекции горсовета. Каждый месяц меня премировали. И Поля вела общественную работу. Она первая выступила в районе с инициативой об организации шефства врачей над колхозами, и в выходные дни выезжала в колхозы для оказания медицинской помощи колхозникам и их детям. Поля подарила мне 2 дочери.

Этот снимок был сделан в Минске в 1936 году, когда дочери Иде было 10 лет, а Жене – 4 года.

Жилищные условия в Юрьевце нас не удовлетворяли. Поэтому мы переехали в 1936 году на работу в город Юрьев-Польский, где Поле предоставили хорошую двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Она заведовала там зубоврачебным кабинетом в детской поликлинике. А я устроился на работу на текстильном комбинате на должность юрисконсульта. Материальные условия здесь были лучше, чем в Юрьевце. Работа спорилась. Дети хорошо учились. Всё было хорошо. Но осенью 1938 года в наш дом пришла беда. В расцвете сил и счастья меня вдруг арестовали по нелепому обвинению в антисоветской агитации, приписав мне это обвинение за то, что, выступая много лет назад на колхозном собрании с требованием о выполнении хлебозаготовок, я якобы угрожал колхозникам преданием суду и заявил: «Кровь из носа, а хлебозаготовки должны быть выполнены». Страшное тогда было время – культ личности Сталина. 17 месяцев я посидел в Ивановской областной тюрьме. Добрая Поля каждый месяц два раза приезжала ко мне в тюрьму с передачами. Правда восторжествовала. По приговору спецколлегии Ивановского областного суда от 28 мая 1939 года я был оправдан и восстановлен в правах.

После всего пережитого мы решили уехать из Юрьева-Польского. Этому содействовал племянник Поли Михаил Гуревич, который работал зав. горздравом в городе Ступино под Москвой. По его приглашению Поля переехала с детьми на работу в начале мая 1941 года в Ступино. Меня сразу не отпустили с работы, т. к. не было заместителя. 22 июня началась война. Когда немцы подходили к Москве, Полю и детей эвакуировали из Ступино на Урал, в город Каменск-Уральский. Там она работала зубным врачом. Жила с детьми в бараке. Я остался работать в Юрьеве-Польском. В октябре 1941 года меня мобилизовали в армию и направили на переподготовку в Шуйский военный городок, где формировалась дивизия для отправки на фронт. Но на фронт я не попал, т. к. заболел сыпным тифом и по болезни был демобилизован.

Всю войну я работал по брони на Урале в системе авиационной промышленности. В Минск семья переехала в 1947 году. Здесь я работал в строительных организациях мастером. Вёл общественную работу. Был выбран общественным инспектором Фрунзенского райсовета и председателем совета пенсионеров района (1980 год). За участие в гражданской войне, за доблестный труд и общественную работу правительство наградило меня шестью медалями, а Советы народных депутатов и общественные организации премировали почётными грамотами и двадцатью премиями.

Следует отметить, что у меня и у Поли характеры были разные: я – «огонь», до всего мне было дело в политической и общественной жизни страны и за рубежом; Поля, наоборот, была спокойной, расчётливой, заботливой хозяйкой в доме, курортницей.

Семейный фотоальбом – память сердца

Семейный фотоальбом через годы и расстояния доносит до нас милые черты наших любимых родителей, детей, внуков и друзей. В наших семейных фотоальбомах (их у нас три) имеется более 200 фотоснимков родных, близких и друзей. Фотоальбом открывается первым нашим снимком, который был сделан в 1928 году в Юрьевце, когда я ухаживал за Полей. На снимке – молодость, сила, любовь.

В фотоальбоме сохранился увеличенный портрет большой семьи моих родителей, сделанный в 1926 году в Минске. На фото – 8 детей и в центре моя любимая, улыбающаяся мамочка.

Нет в нашей жизни

Радости сильней,

Чем видеть родных детей,

Внуков, близких

и друзей.

В длинные вечера, когда остаёмся с Полей в квартире один на один со своей судьбой, мы достаём из книжного шкафа семейные фотоальбомы и мои лирические письма молодых лет, которые Поля сохранила. Перебираем фотоснимки, читаем и перечитываем письма, и перед нами, как в калейдоскопе, проходит вся наша большая, трудная и интересная жизнь.

(комментарии к мемуарам Аркадия Турецкого cм. здесь)

Опубликовано 31.03.2020  22:56

Обновлено 03.04.2020  11:18

Герои войны. Соломон Кукс

Командир 304 гвардейского стрелкового полка — Кукс Соломон Иосифович.

Соломон Иосифович Кукс прошел долгий путь от простого рабочего из глухого Иркутского села до подполковника, командира полка. Его военная биография — это одновременно и биография Красной Армии, первые годы ее становления. Трудные годы гражданской войны, учеба на только еще формирующихся в Советской России командирских курсах, бои с бандами на юге страны, с белокитайцами на востоке, Отечественная война, ранения, снова в строй. Но всегда Соломон Кукс оставался честным, прямым, справедливым человеком и бесстрашным командиром. Тихий и скромный в повседневной жизни, в боях он становился хладнокровным, решительным командиром с железной волей, поднимающим за собой батальоны. Таким запомнили его солдаты.

Соломон Иосифович Кукс родился в 1899 году в селе Кимельтей Иркутской губернии в семье рабочего. Окончил 7 классов. В рядках РККА с 1919 года. В 1920 году окончил Сибирские пехотные курсы комсостава в Иркутске.

В 1921 году — Самарские курсы комсостава и Пехотную Самарскую школу в г. Самаре. Самарская пехотная школа находилась на главной улице города — улице Куйбышева, 105. Тогда он, 20-летний курсант Соломон Кукс, еще не подозревал, что через 21 год он будет командовать полком на Карельском фронте, который будет почти весь состоять из таких же, как он сейчас, мальчиков, некоторые из которых будут родом именно с этой улицы Куйбышева, где он только учится быть командиром.

После этого была 7-я Казанская пехотная школа в г. Казани. В 1921 году Соломон Кукс вступил в партию. В 1922 году — первое участие в боевых действиях: Кукс командовал взводом в боях с бандой Серова в районе Саратова. В 1924 году он вернулся в Иркутск, где служил в районном комиссариате г. Иркутска. В 1929 году командовал взводом в военном конфликте на КВЖД в борьбе с белокитайцами. С 1926 по 1933 год служил в 103 Сибирском стрелковом полку 35 стрелковой дивизии Сиб ВО (ком. взвода), в 4-м Волочаевским стрелковом полку ОКДВА (Особой Краснознаменной Дальневосточной армии) (командир роты; помощник начальника штаба).

В 1936 году Кукс получил звание капитана, а в 1938 году уволен в запас. Но уже через год призван из запаса на должность начальника штаба 129 стрелкового полка, Забайкальский военный округ. В 1939 году он назначен помощником начальника 1-го отделения 114 стрелковой дивизии. И снова отголоски будущего Карельского фронта, где он закончит свой боевой путь: именно эта стрелковая дивизия будет в июне-июле 1944 года принимать участие в Свирско-Петрозаводской операции, идя рядом с полком, которым он будет командовать.

В 1940 году Куксу присвоено звание майора. В апреле 1941 года его назначили командиром 763 стрелкового полка 114 стрелковой дивизии. В июле 1941 года он переведен в Сретенское пехотное училище (г. Сретенск Читинской обл.)

С августа 1942 года Соломон Иосифович Кукс в действующей армии — зам. командира бригады по строевой, 229 стрелковая бригада, Брянский фронт. В августе 1942 года в районе Землянска (Воронежская обл.) он, находясь в боевых порядках одного из батальонов, организовал группу автоматчиком и отразил 2 контратаки противника, чем обеспечил успешное продвижение остальных батальонов бригады. В этом бою майор Кукс был ранен и отправлен в госпиталь, но не долечился и через месяц сбежал обратно в свою бригаду. В октябре 1942 года Куксу было присвоено звание подполковника. Он продолжил воевать в районе Воронежа, где в течение 6 дней под почти непрерывным обстрелом руководил отдельными участками боя, в результате чего батальоны бригады прорвали оборону противника. В феврале и марте 1943 года Кукс все время находился в боевых порядках батальонов бригады, непосредственно помогая командирам бригады в выполнении боевых задач. Под его руководством были взяты несколько населенных пунктов. В марте 1943 года Кукс С.И. был награжден «Орденом Отечественной войны I степени».

18 мая 1943 года подполковник Кукс назначен командиром 359 Краснознаменного стрелкового полка 50 стрелковой дивизии. Возглавив полк, Кукс быстро организовал и построил работу в полку, уделяя большое внимание боевой подготовке личного состава. Впереди были тяжелые бои на Украине за форсирование реки Северский Донец (Донецкая область). Куксу удалось в кратчайший срок построить неприступную оборону. Он всегда был на переднем крае, непосредственно в подразделениях полка: проверял систему обороны, оказывал практическую помощь своим подчиненным. 17 июля 1943 полк получил приказ наступать. Подполковник Кукс организовал переправу своих подразделений через реку Северский Донец. Переправа прошла скрытно и без потерь. Стремительным ударом полк обрушился на противника, прорвал оборону, захватил командный ДЗОТ, взял в плен 50 солдат противника и продвинулся на 5-6 км. В этом ожесточенном бою подполковник Кукс был ранен, но не оставил поля боя, продолжая командовать подразделениями, и только после приказа передал полк. За эти бои подполковник Кукс был награжден орденом Красного Знамени.

Это было у села Пришиб Донецкой области. (Прим. автора. В настоящее время Пришиб — это тихое живописное село, с расположенными в окрестностях базами отдыха. Много лет назад, в 80-90-е годы, я, будучи ребенком, каждое лето отдыхала на одной из турбаз в селе Пришиб. В центре села — обелиск и братская могила, где лежат солдаты подполковника Кукса. Конечно, тогда я не могла предположить, что через 30 лет буду писать эти строки об этом мужественном человеке).

После лечения в госпитале Кукс был направлен в резерв Ставки Верховного командования. В мае 1944 года он назначен командиром 304 гвардейского стрелкового полка 100 гвардейской стрелковой дивизии.

В июне 1944 года 304 полк под командованием подполковника Кукса был направлен в Карелию для участия в Свирско-Петрозаводской операции. Полк, который принял подполковник Кукс, на 90 % был укомплектован из 19-летних выпускников пехотных училищ. Часть полка состояла из ребят родом из Куйбышева, города с которым былая связана его командирская юность. Бои были стремительными, потери были большими. Терять приходилось и солдат и офицеров, лучших офицеров и товарищей, среди которых был и Исаак Рагинский, его лучший комбат и боевой товарищ, которому он доверял наиболее трудные моменты операции. Рагинский и Кукс погибли в один день.

Кукс и в Карелии был на переднем крае. Один из солдат 3 батальона, Феоктистов А.С., вспоминал о Куксе так: «Однажды во время наступления начался сильный обстрел. Мы, солдаты, все залегли, головы к земле пригнули, окапываемся. А Кукс проходит среди нас, даже не пригибается, посмотрел на нас свысока и говорит с усмешкой, но по-доброму: «Эх вы, пресмыкающиеся!». Бесстрашный был человек».

В тот день, 8 июля 1944 года, Кукс сам пошел лично руководить операцией по взятию населенного пункта. Он решил лично поставить задачу на местности командиру части реактивных снарядов («Катюш»). Кукс хотел уточнить обстановку непосредственно на местности, чтобы полностью накрыть реактивными снарядами узел сопротивления финнов, не задев при этом наших подразделений, окопавшихся на склонах высоты. В этот момент финны перенесли огонь в глубину боевых порядков полка. Снаряды рвались вокруг, но Кукс, не замечая их свиста, шел в полный рост к передовым цепям своих подразделений. И вот один из осколков разорвавшего вблизи снаряда попал в висок командира. Его эвакуировали в госпиталь на самолете, но по дороге он умер. Было 8 июля 1944 года.

Захоронен подполковник Соломон Иосифович Кукс на гвардейском кладбище в городе Лодейное Поле Ленинградской области на берегу реки Свирь, где он начал свой последний боевой поход за освобождение южной Карелии.

Посмертно гвардии подполковник Кукс был представлен к званию Героя Советского Союза, но награжден так и не был.

Ирина Богачева, руководитель Самарского поискового отряда имени Анатолия Пронина

***

Комбат Рагинский

Опубликовано 16.03.2020  09:50

 

 

Театральное имя Мозыря (бел./рус.)

Піша Ганна БУЛАШ (г. Мазыр)

«Мастацтва павінна радаваць людзей, у гэтым, і толькі ў гэтым яго сэнс, прызначэнне, мэта і неабходнасць», – сцвярджаў А. Кугель.

Нарадзіўся Аляксандр (Аўраам) Рафаілавіч 14/26 жніўня 1864 года ў Мазыры Мінскай губерні (тады – Расійская імперыя) у сям’і казённага равіна. Скончыў юрыдычны факультэт Санкт-Пецярбургскага ўніверсітэта (1886). Публікаваў тэатральныя рэцэнзіі і фельетоны ў «Петербургской газете», газетах «Русь», «День». У 1897 годзе з дапамогай грамадзянскай жонкі Зінаіды Холмскай, у той час ужо вядомай артысткі Суворынскага тэатра, стварыў часопіс «Театр и искусство», і як рэдактар узначальваў яго больш за 20 гадоў. Вёў рэгулярныя рубрыкі «Нататкі», «Тэатральныя нататкі».

А. Кугель і З. Холмская

У сваіх штогадовых замежных паездках Аляксандр Рафаілавіч уважліва вывучаў маленькія тэатры-кабарэ Германіі і Францыі.

«Усё, што занадта інтымна, тонка, літаратурна, індывідуальна ў сваёй творчасці і таму сумна для мяшчанскай публікі – усё гэта імкнецца ў кабарэ», – пісаў ён. Кугель спасылаецца на значэнне смеху, які не змаўкае ў кабарэ. Неразуменне гумару, пагарду да смеху ён лічыў прыкметай недахопу культуры. Аляксандр Рафаілавіч сцвярджаў, што «пазбаўленая гумару і запалу крытыка сумная». У спрэчцы з Ф. Салагубам казаў пра неабходнасць «адарыць жыццё ідэямі, а не пакінуць жыццё дзеля ідэяў».

Разам з З. Холмскай 6 снежня 1908 года ён заснаваў тэатр «Кривое зеркало», спачатку як кабарэ са столікамі ў Тэатральным клубе Саюза драматычных і музычных пісьменнікаў, а з 1910 года – у тэатральным памяшканні на Екацярынінскім канале. «Гэта першы вопыт тэатра “мініяцюр”, які я лічу непазбежным этапам у развіцці тэатральнай справы». У той час з А. Кугелем пасябравалі К. Станіслаўскі і У. Неміровіч-Данчанка (усе трое былі амаль аднаго ўзросту).

А. Кугель шмат увагі надаваў правінцыі, асабліва Мазырскаму аматарскаму тэатру, уздымаў пытанні акцёрскага побыту, пісаў аб прававых праблемах тэатра.

Далёкі ад палітыкі, Кастрычніцкую рэвалюцыю Аляксандр Рафаілавіч прыняў па меншай меры насцярожана. Давялося развітацца з любімым часопісам, немалыя цяжкасці перажывала і «Кривое зеркало». У новай абстаноўцы Кугель-крытык страціў былы аўтарытэт, адчуваў сябе нікому непатрэбным, саступіўшы месца маладым «гарлапанам, верхаводам». І ўсё ж пакінуць Савецкую Расію не захацеў, хоць такая магчымасць была ў часе гастроляў тэатра ў Польшчы ў 1925 годзе. А ў 1928 годзе Аляксандр Рафаілавіч памірае.

Але сябры і ўдзячныя вучні пра яго не забыліся. У 1928 годзе народны камісарыят асветы вылучыў грошы на праект узвядзення будынка Народнага тэатра на радзіме А. Кугеля ў Мазыры. Пытанне пра гэта было ўзнята К. Станіслаўскім, ён жа пазней сам кантраляваў будаўніцтва.

Гэта даволі вялікі будынак, з паваротнай сцэнай, з аркестровай ямай, у якой іграў струнна-духавы аркестр і працавала суфлёрская. У глядзельнай зале было 5 ложаў: 4 бакавыя і цэнтральная, балкон з прыступкамі з двух бакоў хола; тэатральнае кафэ на першым паверсе і лесвіца на другі паверх ад кафэ ў малую залу. На другім паверсе размяшчаўся аддзел культуры Мазырскай акругі (з 1939 да 1952 года – Палескай вобласці). У тэатра меліся дзіцячая і дарослая студыі, атэлье па пашыве тэатральных касцюмаў, дзе прымаліся заказы ад іншых тэатраў і палацаў культуры Беларусі, Украіны, Расіі і Прыбалтыкі.

У час Вялікай Айчыннай вайны ў будынак трапіла бомба, але да канца 1945 года ён быў адрамантаваны. Пасля вайны аднавілі сваю працу і тэатральная студыя, і тэатральнае кафэ, і тэатральнае атэлье. Вось толькі сцэну ў вялікай зале ўжо стараліся не круціць – яна вельмі рыпела і патрабавала рамонту.

У 1967 годзе тэатр быў на ўздыме. У Эстоніі на «Конкурсе тэатральнага мастацтва правінцыяльных тэатраў» ён атрымаў Першую прэмію і прывілею паставіць спектакль «Паўлінка» на рускай мове на крамлёўскай сцэне. У 1994 годзе тэатру, які на той час з народнага стаў драматычным, было прысвоенае імя іншага нашага славутага земляка – народнага пісьменніка Беларусі Івана Мележа.

Мазырскі тэатр

22 кастрычніка 2002 года ў Санкт-Пецярбургу на конкурснай аснове была ўтвораная Тэатральная прэмія імя А. Кугеля. Ініцыятарам правядзення конкурсу і заснавальнікам Прэміяльнага фонду стала «Тэатральнае таварыства 814» пад кіраўніцтвам Алега Меньшыкава.

Крыўдна, што нашага земляка ў Расіі шануюць і цяпер, а ў нашай краіне аб ім мала хто ведае…

Паводле «Краязнаўчай газеты», люты 2020 г.

* * *

Перевод на русский:

Театральное имя Мозыря

Пишет Анна БУЛАШ (г. Мозырь)

«Искусство должно радовать людей, в этом, и только в этом его смысл, предназначение, цель и необходимость», – утверждал А. Кугель.

Родился Александр (Авраам) Рафаилович 14/26 августа 1864 года в Мозыре Минской губернии (тогда – Российская империя) в семье казённого раввина. Окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета (1886). Публиковал театральные рецензии и фельетоны в «Петербургской газете», газетах «Русь», «День». В 1897 году с помощью гражданской жены Зинаиды Холмской, в то время уже известной артистки Суворинского театра, создал журнал «Театр и искусство», и как редактор возглавлял его более 20 лет. Вёл регулярные рубрики «Заметки», «Театральные заметки».

А. Кугель и З. Холмская

В своих ежегодных зарубежных поездках Александр Рафаилович внимательно изучал маленькие театры-кабаре Германии и Франции.

«Все, что слишком интимно, тонко, индивидуально, капризно и своенравно в своем творчестве, что изысканно и не годится для большой толпы, что литературно образованно и потому скучновато для мещанской публики, — все это стремится в „кабаре“», – писал он. Кугель ссылается на значение смеха, который не смолкает в кабаре. Непонимание юмора, пренебрежение смехом он считал приметой недостатка культуры. Александр Рафаилович утверждал, что «лишённая юмора и запала критика грустна». В споре с Ф. Сологубом говорил о необходимости «одарить жизнь идеями, а не покинуть жизнь ради идей».

Вместе с З. Холмской 6 декабря 1908 года он основал театр «Кривое зеркало», сначала как кабаре со столиками в Театральном клубе Союза драматических и музыкальных писателей, а с 1910 года – в театральном помещении на Екатерининском канале. «Это первый опыт театра “миниатюр”, который я считаю неизбежным этапом в развитии театрального дела». В то время с А. Кугелем подружились К. Станиславский и В. Немирович-Данченко (все трое были почти одного возраста).

А. Кугель много внимания уделял провинции, особенно Мозырскому любительскому театру, поднимал вопросы актёрского быта, писал о правовых проблемах театра.

Далёкий от политики, Октябрьскую революции Александр Рафаилович принял по меньшей мере настороженно. Пришлось проститься с любимым журналом, немалые трудности переживало и «Кривое зеркало». В новой обстановке Кугель-критик утратил былой авторитет, чувствовал себя никому не нужным, уступив место молодым «горлопанам, главарям». И всё же покинуть Советскую Россию не захотел, хотя такая возможность была во время гастролей театра в Польше в 1925 году. А в 1928 году Александр Рафаилович умирает.

Но друзья и благодарные ученики о нём не забыли. В 1928 году народный комиссариат просвещения выделил деньги на проект возведения здания Народного театра на родине А. Кугеля в Мозыре. Вопрос об этом был поднят К. Станиславским, он же позже сам контролировал стройку.

Это довольно большое здание, с поворотной сценой, с оркестровой ямой, в которой играл струнно-духовой оркестр и работала суфлёрская. В зрительном зале было 5 лож: 4 боковые и центральная, балкон со ступеньками с двух сторон холла; театральное кафе на первом этаже и лестница на второй этаж от кафе в малый зал. На втором этаже помещался отдел культуры Мозырского округа (с 1939 до 1952 года – Полесской области). У театра имелись детская и взрослая студии, ателье по пошиву театральных костюмов, где принимались заказы от других театров и дворцов культуры Беларуси, Украины, России и Прибалтики.

Во время Великой Отечественной войны в здание попала бомба, но к концу 1945 года он был отремонтирован. После войны восстановили свою работу и театральная студия, и театральное кафе, и театральное ателье. Вот только сцену в большом зале уже старались не вращать – она очень скрипела и требовала ремонта.

В 1967 году театр был на подъёме. В Эстонии на «Конкурсе театрального искусства провинциальных театров» он получил Первую премию и право поставить спектакль «Павлинка» (на русском языке) на кремлёвской сцене. В 1994 году театру, который к тому времени из народного стал драматическим, было присвоено имя другого нашего знаменитого земляка – народного писателя Беларуси Ивана Мележа.

Мозырский театр

22 октября 2002 года в Санкт-Петербурге на конкурсной основе была создана Театральная премия имени А. Кугеля. Инициатором проведения конкурса и учредителем Премиального фонда стала «Театральное товарищество 814» под руководством Олега Меньшикова.

Обидно, что нашего земляка в России чтут и поныне, а в нашей стране о нём мало кто знает…

Источник: «Краязнаўчая газета» (Минск), февраль 2020 г.

Опубликовано 03.03.2020  18:18

Экзотический идиш: Япония, Таити, осажденный Мадрид

Бер Котлерман. Фото: Алекс Берк

Так уж сложилось, что для современного читателя идиш часто ассоциируется с полусонным местечком и патриархальным бытом его обитателей, жизнь которых проходит между домом, рынком и синагогой. Однако в первой половине прошлого века идиш функционировал как вполне современный язык, охватывая все области жизнедеятельности и реагируя на все актуальные вызовы. Свободные, образованные и независимые люди создавали на нем богатую, разноплановую культуру, не чураясь самых модных тенденций и вписывая свою еврейскую идентичность в рамки «большого» мира.

О феномене литературной экзотики на идише и ее ярких представителях мы беседуем с профессором Бар-Иланского университета, приглашенным лектором магистерской программы по иудаике НаУКМА Бером Котлерманом.

— Одним из наиболее своеобразных голосов в новой еврейской литературе стал прозаик и драматург Перец Гиршбейн, объездивший практически весь мир. Как ему это удалось?

— Гиршбейн воплощает образ этакого еврея-модерниста, который перемещается по миру исключительно по своей воле, а не слепо подчиняясь фатуму.

Родившись на мельнице недалеко от местечка Клещели тогдашней Гродненской губернии (ныне город Клещеле, Польша), он учился в иешивах Бреста и Гродно, давал уроки иврита в Вильно, задумал театр на идише в Лодзи и создал его в Одессе, объездил с гастролями все крупные центры «черты», поработал для смены атмосферы бурлаком на Днепре, а потом через Вену, Париж, Лондон, Ливерпуль и Нью-Йорк отправился в странствия по Южной Америке, Океании, Африке и Азии, которые растянулись ни много ни мало на 20 лет.

Наверное, он стал первым еврейским «журналистом-международником», печатаясь в нью-йоркской газете на идише «Дер Тог», причем он сам решал, куда ехать и о чем рассказывать.

Как правило, евреи пускались в странствия не из любви к перемене мест — к этому их вынуждали обстоятельства и внешние силы. Гиршбейн же сам выбирает свой путь, он абсолютно свободен, живет за счет гонораров и пьес, идущих на сценах разных театров, и ведет образ жизни в стиле Киплинга или Стивенсона. При этом ему чрезвычайно важно, чтобы окружающий мир знал о его национальной идентичности.

Перец Гиршбейн с женой — Эстер Шумячер — в Бирме

Об этом пишет тогда еще не репрессированный председатель Всероссийского союза писателей Борис Пильняк, встретивший Гиршбейна с женой — поэтессой Эстер Шумячер — в 1926-м в Японии. «Мистер Г. сказал мне, что всегда, с первых же слов знакомства, он говорит о своей национальности, потому что очень многажды раз было в его жизни, когда, — по быту его жизни …наружности, костюмам и манерам …часто не узнавали их национальности. Мистер Г. сказал, что они путешествуют одни, у них никто нигде не остался…». «Они двое изъездили весь Земной Шар, — продолжает Пильняк в сборнике рассказов «Расплеснутое время». — Были в Капштадте, в Австралии, в обеих Америках. Сейчас они покинули Америку в 1924 году, пробыв год в Мексике, пять месяцев они плавали с грузовым пароходом по островам Тихого океана, — теперь они в Японии, осенью они в Китае, весной в Индии, новой осенью в Палестине, — в январе 1928 года — в России, в Москве».

— Тот же Пильняк поначалу принял Гиршбейна за шведа, да и в быту тот был  образцовым космополитом. В чем же проявляется столь важная для него  идентичность? Идиш — его национальность, его еврейский мир, его «лапсердак»?

— Не совсем, хотя творимая им новая еврейская культура выражена прежде всего в языке. Но мир его значительно шире — это весь еврейский народ. Пильняк сказал об этом удивительно красиво: «Мистер Г. спрашивал меня о евреях в России, и со всей искренностью я говорил об этом распепеленном народе …ибо мне скоро стало ясным, что для мистера Г. вопрос о судьбах еврейского народа и о судьбах его в России — гораздо существеннее, чем вся его жизнь». При этом круг читателей Гиршбейна шире читающей на идише публики: это, в первую очередь, ценители его творчества на иврите, кроме того, его постоянно переводили на русский, польский и английский. Писатель не стесняется говорить с миром на своем языке, но не подстраивается под него. Это открытый диалог на равных, большая литература на «минорном» языке. И миру интересно то, о чем он говорит, и как он это делает.

Гиршбейн пишет не «по-местечковому» (так говорят, когда нужно, герои его пьес), а в  полном нюансов динамичном публицистическом стиле — и его идиш прекрасно отвечает нуждам современного мира. Его жена Эстер, которая выросла в Канаде, тоже с легкостью описывает на идише воды Ганга, поэзию Рабиндраната Тагора или татуировки маори. Для них буквально нет границ, но это весьма условный космополитизм.

Эстер Шумячер кормит оленей в городе Нара 

Гиршбейн с большой нежностью описывает Эрец Исраэль, но для него важен и еврей из Новой Зеландии. На одном тихоокеанском острове он обнаруживает еврея — выходца из Лодзи, которому хотелось бы вернуться «домой», но как оставить жену-полинезийку? Автор всем сердцем с ним, ему по-родственному грустно, что тот, видимо, никогда уже не увидит родных мест, и, как и сам писатель, до самой смерти останется евреем «оттуда».

— Известно, что Гиршбейн активно интересовался киноиндустрией, причем фильмами на идише. 

— Задолго до того, как Гиршбейн обратил внимание на кино, по мотивам его пьесы «Ткиес-каф» («Обручение») — предтечи знаменитого «Диббука», был снят в Вильне в 1924 году один из первых полнометражных еврейских фильмов, с участием актеров Варшавского еврейского художественного театра (ВИКТ). Правда, этот модернистский сатирический фильм оказался далек от мрачного символистского оригинала (в начале 1930-х к нему добавили в Нью-Йорке звуковую дорожку в исполнении известного актера Йосла Булофа).

Самый известный фильм по роману и сценарию Гиршбейна — это «Грине фельдер» («Зеленые поля»), который вышел в Америке в 1937 году. Сюжет его навеян идеей еврейского фермерства (которой писатель заразился, посетив еврейские колонии в Аргентине) в сочетании с еврейской ученостью. Идеал по Гиршбейну — Тора и продуктивный труд в одном флаконе. Он продолжил эту тему в другом романе — «Ройте фельдер» («Красные поля»), пожив в конце 1920-х с еврейскими колонистами в Крыму, но это уже другая история.

Перец Гиршбейн Постер фильма «Грине фельдер», 1937

Последние годы жизни писатель провел в Лос-Анджелесе, где пытался пробиться в Голливуд и даже принял участие в подготовке фильма о ликвидации нацистами чешской деревни Лидице. Он скончался в 1948-м — в год провозглашения государства Израиль, — словно закрыв собой эпоху. Эстер Шумячер пережила его почти на 40 лет и была довольно известна своими чувственными стихами.

Гиршбейн — писатель очень еврейский, при этом одним из первых в литературе на идише он считал себя вправе высказываться по любому поводу — о поведении французов на Таити, об отношениях англичан и буров в Южной Африке, о проституции в Аргентине — о чем угодно. Пьесы его до сих пор считаются классикой драматургии на идише. Конечно, Шолом-Алейхем куда известнее, ведь он отражает знакомую, «общепринятую» картину мира — и поп-культура не устает создавать очередных «Скрипачей на крыше» или «Тевье-Тевелей», имеющих довольно условное отношение к оригиналу. Придет ли время, когда кто-то решится поставить драму или снять фильм о еврейских колонистах в Крыму по Гиршбейну?

— В страсти к путешествиям Гиршбейну почти не уступал его ученик и последователь Мелех Равич. 

— Скажу больше, он фактически повторил кругосветный маршрут учителя, но это была уже другая эпоха, хотя прошло лишь десять лет.

Равич, рожденный в конце позапрошлого века как Захарья-Хоне Бергнер в местечке Радымно в Галиции, стал кем-то вроде гуру новой литературы на идише в Польше межвоенного периода. Он был секретарем Союза еврейских литераторов, деятелем еврейского ПЕН-клуба. Его называли также министром иностранных дел польского еврейства, поскольку он объездил Европу, Южную Америку и Южную Африку, собирая деньги на систему еврейских нерелигиозных школ ЦИШО. В чем весьма преуспел — даже Эйнштейн дал писателю личную рекомендацию для продолжения этой деятельности.

В 1933 году, после прихода Гитлера к власти в Германии, ему предложили принять участие в проекте по еврейскому заселению Северных территорий Австралии (немного позже появится похожий «План Кимберли» в северо-западной Австралии). Речь шла о десятках тысячах квадратных километров пустынных земель — намного больше площади современного Израиля. Писатель проехался на поезде и почтовом грузовике по этому региону, встретился с губернатором Северных территорий, одобрившим проект, сделал десятки фотографий (не так давно я раскопал их  в архивах и показал студентам). К сожалению, в результате Австралия с ее неограниченным эмиграционным потенциалом приняла накануне Второй мировой менее 7 000 евреев.

Мелех Равич с проводником-аборигеном в северной Австралии Книга Равича «Континенты и океаны»

В отличие от Гиршбейна, любой очерк превращавшего в литературное произведение, Равич пишет эдакие «письма» для прессы, публиковавшиеся на идише и по-польски. Они скорее выдержаны в стиле туристического путеводителя. Из этих заметок он составил отдельную книгу, которую даже полностью набрали в Вильно, но война положила конец издательским планам и вообще целой серии задуманных им «кругосветных» книг. Параллельно он пишет стихи, частично опубликованные в 1937 году в Варшаве в сборнике «Континенты и океаны». Они сопровождались забавным подзаголовком: «Азиатские, американские, африканские, европейские, австралийские, океанские, пацифистские и идейные, вегетарианские, еврейские и в-четырех-стенные стихи, баллады и поэмы».

Человек он едкий и неполиткорректный, поэтому деконструирует популярные мифы о коренном населении Австралии, Новой Зеландии и островов Полинезии. Писатель резко осуждает не только «паразитический», на его взгляд, образ жизни новозеландских маори, но и не готов купиться на красивые истории об их легендарном прошлом из-за каннибализма. Вместе с тем, он по-настоящему переживает трагедию детей-полукровок северной Австралии, силой отнятых у родителей и помещенных в приюты. Равич предвидит нарастающий милитаризм японцев и тоже пишет об этом. И постоянно проводит параллели с евреями, чувствуя надвигающуюся беду. Мы со студентами разбирали одно из его писем из Новой Каледонии, где он восклицает: «А правда ли, что этот остров так далеко на краю света, и что я нахожусь на нем? Кто это меня сюда забросил? Но еще более удивительно: кто это нас забросил на эту вечно воюющую планету? Неужели не было для нас места на других спокойных планетах?..» Проходит несколько лет, и ему становится просто страшно. В стихотворении «Тропический кошмар в Сингапуре» он бредит наяву, воображая себя несчастным королем (тут игра слов: король-мейлех, как и псевдоним Равича-Бергнера — Мелех) из известной баллады «Амол из гевен а майсе» («Когда-то случилась история»), и пытаясь добиться от своей матери ответа на вопрос: зачем я вообще родился на этот свет? Мама плачет и признается ему: я должна была родить тебя, сынок, чтобы ты мог умереть. Впрочем, его личная одиссея закончилась вполне благополучно, ему удалось вывезти свою семью и семью брата в Австралию.

— А где он чувствует себя дома?

— Скорее всего, нигде, как и Гиршбейн. Вторую половину жизни Равич прожил в Канаде, но его сын — известный художник Йосл Бергнер — репатриировался в Израиль. Йосл прожил 96 лет, и в последние годы очень интересовался идеей еврейской эмиграции в северную Австралию, которую продвигал его отец.

Мелех Равич (второй справа) в кругу еврейских поэтов, 1922

Что касается Равича, то в Монреале — крупном центре идиша до 1980-х годов — он стал магнитом для переживших Холокост еврейских литераторов. Его имя до сих пор на слуху, многие его помнят лично, в чем я убедился в прошлом году в Монреале, получая литературную премию Розенфельда за сборник своих новелл на идише. И мне было, конечно же, важно, что первым получателем этой премии был именно Мелех Равич.

— Если говорить об идише в непривычном для нас контексте, нельзя не упомянуть   Гину Медем. 

— Да, это еще одна уроженка польского местечка. Вдова рано ушедшего идеолога Бунда Владимира Медема, она увлекалась левыми идеями, феминизмом, в 1920 — 1930-е годы поддерживала биробиджанский проект, а с началом гражданской войны в Испании отправилась в Мадрид. Представьте себе: осажденный город, на который движутся войска Франко. И в этом городе Гина Медем, которой было уже за 50, создает при поддержке одного офицера-республиканца еврейского происхождения в каком-то подвале радио на идише, которое быстро находит своих слушателей. Еврейской диаспоры в Испании практически не было, зато в рядах республиканцев воевали тысячи евреев со всех концов Европы, но больше всего из Польши и подмандатной Палестины. Поэтому, ей было кого интервьюировать и о ком рассказать в эфире.

Гина Медем  Один из номеров газеты «Ботвин»

Кстати, это не единственное СМИ на идише в годы гражданской войны в Испании. При польской интербригаде была еврейская рота имени Нафтали Ботвина, а при ней издавалась газета на идише, которая так и называлась: «Ботвин». Передовица первого номера этой газеты гласила: «Не все еврейские бойцы вошли в эту роту… но все понимают, что, сражаясь с фашизмом, дают бой антисемитизму». Один из еврейских добровольцев сочинил опубликованный в газете гимн на идише, в котором прославлялись смелые солдаты-ботвинцы, прогоняющие фашистскую чуму под лозунгом «Но пасаран». Рота просуществовала девять месяцев — часть бойцов погибла в бою, других расстреляли франкисты, а 86 были отправлены в лагеря для военнопленных. Что интересно, почти все номера этой газеты сохранились в российских архивах.

Гина Медем со своими репортажами на идише очень вписывается в контекст эпохи. В те годы из Испании писали Хемингуэй, Артур Кестлер, Михаил Кольцов, Илья Эренбург. Да, они творили на «больших» языках, но идиш ничуть не уступал этим языкам в инструментальном плане.

— Насколько долго просуществовал феномен, о котором мы говорим?  

— Вся эта экзотическая литература и публицистика уместилась в те несколько десятилетий, когда волны еврейской эмиграции растеклись по миру. Евреи вышли из штетла, но еще не успели ассимилироваться и забыть родной язык. Как правило, речь идет об одном-двух поколениях. После Холокоста не было смысла писать о Таити на идише, да и выглядело бы это не вполне уместно. Все, что оставалось — это ностальгировать по былым временам, оплакивать погибших или вспоминать о чудесном спасении, выпавшем на долю ничтожно малой части еврейского мира Восточной Европы. Однако сегодня ситуация изменилась. То, что было неуместно вчера, становится вполне приемлемым в эпоху социальных сетей и разрушения монополий на культуру и информацию. Сегодня мы переживаем очень интенсивный процесс переосмысления места идиша в современном мире и поднятая сто лет назад проблематика становится снова актуальной.

Беседовал Михаил Гольд

Газета “Хадашот” № 2, февраль 2020, шват 5780

Опубликовано 29.02.2020  05:09

ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРА РОЗЕНБЛЮМА

Одному из наших старейших читателей 15 февраля исполнилось 95 лет. Знаменитый борисовский краевед (по профессии – электромеханик и юрист), с 1996 г. живущий в израильском Ариэле, продолжает работу над своим сайтом, называет многие вещи своими именами, помогает людям. Мы предлагаем несколько интересных фрагментов из материалов А. Розенблюма, написанных в разные годы.

* * *

«В 1993 году Борисовское еврейское просветительное общество «Свет Меноры» (тогда его возглавлял Борис Гитлин) решило заняться состоянием зданий, в которых когда-то располагались синагоги, но отнюдь не для того, чтобы возродить там молитвенное учреждение. Религиозных евреев в городе уже не осталось, но еврейский народ традиционно любит и уважает свою историю. Поэтому единственной целью просветительного общества являлась попытка найти подходящее здание бывшей синагоги и убедить государство взять его под охрану от посягательств на возможный снос, перестройку и переделки. Ведь хоть что-то из зримых историко-культурных ценностей проживавшего в Борисове народа должно быть оставлено потомкам! Так принято в цивилизованном обществе» («Неприглядная история»)

Здание синагоги «Хевре Тегилим» (Борисов, ул. Лопатина, 41) по состоянию на 02.02.2020. Фото В. Рубинчика.

*

«В Советском Союзе при назначении на высокую должность партбилет претендента нередко считался важнее диплома о высшем образовании» («По следам академика»)

*

«Никто не оспорит, что имя Михоэлса связано с Минском. Он там не только гастролировал, но и был по спланированной акции убит в 1948 году (кстати, при непосредственном участии члена тогдашнего белорусского правительства Лаврентия Цанавы).

Но возникают закономерные вопросы. Почему мемориальная доска до сих пор, по прошествии более 20 лет, не установлена? Кто этому помешал? Когда, какого числа и года было отменено упомянутое постановление правительства [№ 332 от 03.03.1998], и какие мотивы в нем указаны?

4 июля 2018 года я в электронном обращении задал эти вопросы председателю Совета Министров Беларуси. Ответа не последовало» («Случай с запашком»)

*

«Об удивительном книжном собрании Ивана Колодеева, которое отражало события 1812 года и составляло около 15 тысяч томов, борисовчане хорошо знают. После большевистского поругания и многих лет забвения имя этого выдающегося библиофила в 2008 году было увековечено. Его по праву присвоили Центральной Борисовской библиотеке.

Но мало кто знает, что с Борисовом связаны и другие замечательные знатоки и собиратели книг. Я назову два имени.

Самуил Еремеевич Винер (1860-1929) родился в Борисове и жил на Лепельской улице. Еще в детстве он страстно увлекся еврейской литературой и с неописуемой одержимостью стал изучать собрания книг, имевшихся в борисовских синагогах. Он систематизировал эти книги и составил подробные каталоги. Удивительно, но слух о провинциальном библиографе-самоучке дошел до российской столицы. И тогда петербургские ученые решили, что только Винер сможет разобраться в тысячах еврейских книг, хранившихся в хаотическом состоянии в Азиатском музее. В 1887 году академиком В. В. Радловым Винер персонально приглашен в Санкт-Петербург, где он проработал в Азиатском музее почти 40 лет (жил по Соловьёвскому переулку, 23). Этот человек оказался настолько ценным библиографом, что за особые заслуги по ходатайству Академии наук Николай Второй в 1899 году пожаловал ему звание личного почетного гражданина, а это давало еврею возможность бессрочно проживать вне черты оседлости.

А вот и второе имя – Александр Ильич Клибанов (1910-1994). Он тоже родился в Борисове, хотя любил называть себя петербуржцем, поскольку жил в Ленинграде с малых лет. Там А. И. Клибанов окончил историческое отделение историко-филологического института (ЛИФЛИ), стал ученым и посвятил себя изучению истории религии, в частности, сектантству на Руси, и истории мировой культуры . Руководитель нескольких этнографических экспедиций. Автор множества научных работ. Доктор исторических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР. Подвергался необоснованным репрессиям. Почти 12 лет провел в советских тюрьмах, лагерях и ссылке. Однако ничто не помешало ему сохранить неистребимую любовь к книгам». («Не только Колодеев…»)

*

Я прожил долгую жизнь, однако, к своему стыду, до недавней поры понятия не имел, какая работа у евреев, т.е. у лиц моей национальности, считается самой трудоемкой, требующей наибольшего напряжения сил. Но меня просветила Краткая Еврейская Энциклопедия своей пространной статьей «Половая жизнь» (том 6, стр. 598).

Вы будете смеяться, но это совсем не та работа, о которой вы сейчас подумали.

Как сказано в статье, согласно еврейской традиции, мужчина, не занятый тяжелым физическим или умственным трудом, должен выполнять свои супружеские обязанности каждую ночь (при свете дня заниматься этим делом священными правилами запрещено). А вот тем, кто занят тяжелой физической работой, дозволено иметь интим с женой гораздо реже, но не менее двух раз в неделю.

Между тем, есть еще одна категория мужчин, который вправе заниматься сексом еще реже – один раз в неделю. Это те, чья работа считается наиболее тяжелой. И это вам не труд в каменоломне или подготовка к экзамену по сопромату, а – изучение Торы («Секс, иудаизм и марксизм-ленинизм»)

*

Известно, что в царское время было две категории раввинов – казенный и духовный. Казенный (или общественный) раввин избирался еврейской общиной на три года и утверждался губернским начальством. Особым авторитетом среди верующих он не пользовался, так как отношение к религии имел весьма отдаленное. В его функции входило посредничество между еврейским населением и государством, принятие военной присяги от евреев-солдат и ведение актов еврейского гражданского состояния.

А руководством религиозной общиной и разрешением житейских коллизий среди иудеев занимался духовный раввин, окончивший специальное духовное училище, которое называется иешивой.

Последним казенным раввином в Борисове был математик Шевель Шлозберг (1884-1954). В советское время ему позволили учительствовать, а в 1945 году назначили даже директором средней школы № 8. Но спустя три года кто-то напомнил партийному руководству о его прошлом, и директорскую должность у Шевеля Лейбовича (Саула Львовича) отняли.

А духовные раввины продолжали служить некоторое время и в период большевистского режима. Один из них – Шмуэль Ицхак Иоффе (1886-1953), уроженец литовского города Ковно (Каунаса). Он служил в Борисове с 1914 по 1934 годы, после чего решил не ждать непредсказуемых последствий от преследования религии и уехать в подмандатную Палестину. Там он стал раввином в Тель Авиве и завоевал огромный авторитет. На могильном памятнике Шмуэль Иоффе назван гаоном, т.е., в переводе с иврита, гением. Интересно, что памятник информирует и о работе раввина в Борисове. Там даже не преминули указать, что Шмуэль Иоффе является зятем Иосэфа Дов-Бера Соловейчика (1903-1993), который в иудейском религиозном мире считается крупнейшим мыслителем ХХ века.

В 1927 году на открывшуюся вакансию борисовские приверженцы иудаизма пригласили раввина Янкеля-Юду Рыжика (1892-1937), уроженца местечка Сенно, получившего образование в иешивах Невеля и Любавич. Однако жизнь раввина в Борисове, как и в других городах Советской страны, оказалась несладкой (о чем свидетельствует его письмо к другу, написанное в 1933-м и опубликованное в 1989 году). В городе закрыли почти все синагоги (а их было 13), оголтелая антирелигиозная пропаганда воинствующих атеистов и публичное высмеивание служителей культа создавали вокруг верующих невыносимую атмосферу. Но этого оказалось мало. Начался Большой террор, и раввина Рыжика арестовали одним из первых. Его обвинили в организации клерикальной группы, которая выступала против мероприятий советской власти и занималась сбором подписей против закрытия синагоги. Суда не было. Тройка НКВД БССР своим постановлением от 4 октября 1937 года приговорила 45-летнего раввина к расстрелу. После него религиозная еврейская жизнь в Борисове осталась без духовного наставника и пришла в полный упадок, продолжая теплиться лишь в единственной, маленькой и обветшавшей синагоге, построенной еще в 1841 году (она располагалась возле реки Схи, где теперь находится дом № 8 по ул. Дзержинского). В первые годы фашистской оккупации мародеры ее разграбили и потом разобрали на топливо.

Янкель-Юда Рыжик был реабилитирован по заключению прокуратуры Минской области от 30 ноября 2000 года. Как говорится, лучше поздно, чем никогда…» («Последние раввины в Борисове»)

*

«Паганини, Беллини, Россини, Баскини… Мы, вероятно, рассмеялись бы, если бы услышали, что эти музыканты с апеннинскими фамилиями родились где-то в черте оседлости Российской империи. Тем не менее, один из них появился на свет именно там. Да, это правда! Создатель и руководитель популярнейшего в свое время берлинского джаз-оркестра «Симфония» Сэм Баскини (он же Шмуэль Баскинд) родился 10 августа 1890 года в белорусско-еврейском городке Борисове Минской губернии. Этого человека хорошо знал мой отец и не раз мне о нем рассказывал. Шмуэль, как и его братья Еел и Моисей, виртуозно играли на скрипках и слыли лучшими клезмерами в родном крае. Зарабатывали игрой на свадьбах, днях рождения, ярмарках, не имея равных себе конкурентов». («Сэм Баскини из города Борисова»)

*

«В Борисове по ул. Дзержинского, где я жил с родителями, обращало на себя внимание множество соседей-ремесленников с еврейскими именами и фамилиями. Некоторых я помню: слесарь Шая Розенблюм (это мой дедушка), токарь Вульф Баркан (это мой дядя), столяр Залман Шкляр, кузнец Мендл Шуб, парикмахер Супин, портной Гиля Зартайский, сапожник Михл, маляр Пепка, печник Матусевич. Были еще стекольщик, часовой мастер, механик по швейным машинам и жестянщик, имена которых я забыл. И это только соседи, жившие в пределах одного квартала. Да и всем известно, что бывшая черта оседлости была насыщена евреями, владевшими той или иной специальностью, которая требовалась в повседневной жизни» («Профессия – лжец»)

*

«Нынче уже, вероятно, поубавилось тех, кто верит расхожей болтовне, будто евреи не приспособлены к сельскохозяйственному труду, никогда им не занимались и вообще они проживали только в городах. Эту чушь опровергают не только сегодняшние достижения Государства Израиль, но и вся история еврейского народа.

В Борисовском уезде, а затем и в районе сотни евреев проживали в деревнях, занимаясь там не только ремеслом и торговлей, но и земледелием. Теперь там евреев нет, они умерщвлены в горниле омерзительного геноцида. Но память о сельских евреях еще теплится, хотя с каждым годом она меркнет все больше и больше.

В середине 90-х годов я занимался историей синагог на Борисовщине и с удивлением узнал, что эти богоугодные заведения имелись не только в уездном центре, но и в окрестных селениях, в частности, в Лошнице, Черневке, Плитченке, Зембине…

В историческом архиве Беларуси научный сотрудник Ирина Новикова показала мне дело, относящееся к синагоге в деревне Дедиловичи, населенной в основном католиками. Там не было церкви, но мирно уживались костел и фундаментальная иудейская молельня.

Однако сегодня что-либо узнать про дедиловичских евреев сложно. В 1994 году я побывал в этой деревне и пытался что-либо разузнать у старожилов. Ответы были краткими: “жили тут евреи, но немцы всех поубивали, а где закопали, не знаю”; “говорят, жили, но я их не помню, был пацаном”; “конечно, жили, вон же памятники на их языке валяются, но куда они разъехались, или их выслали, или расстреляли, сказать не могу”…

Ничего не сказала о дедиловичских евреях и мемориальная книга «Памяць. Барысаў. Барысаўскі раён», которая увидела свет в 1997 году. Там в статье о Дедиловичах говорится, что фашистские оккупанты убили не одного, а девять мирных жителей (стр. 779). Их список приводится на стр. 461, но еврейских фамилий там нет. Вот и задаешь себе вопрос: когда и куда подевались евреи из Дедилович? Может, синагога это миф, а евреев там и не было?

Были! И тому есть зримое свидетельство – еврейское кладбище, заросшее, запущенное, неприглядное. И это не удивительно. Таких сельских погостов, где лежат евреи, в Беларуси много. Кто же будет за ними ухаживать, если здравствующих евреев поблизости нет? Может, китайцы? Но они далеко». («Куда девались дедиловичские евреи?»)

*

На снимке с ex-press.by – Александр Розенблюм

Материал к 90-летию

Знаковые места Борисова по версии А. Розенблюма

Опубликовано 16.02.2020  10:30