Category Archives: ЕВРЕЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ

Hi Khosidl and 7.40 goodbye! (part 2)

or

Where the  ̶D̶r̶e̶a̶m̶  Popularization Can Lead.

(By Nata Holava, Part 2)

 The first part of this longread began with a recent example of “traditional small-town dances of Belarusian Jews”, which, as noted in the article, “were obsessively danced for several hours” by about fifty Gomel dwellers.

I have already found fault with the “Jewishness” of those dances and, to be honest, the whole first quote is nonsense. But the number of people interested in the topic is honorable. They are not afraid to dance it.

I remember very well how two years ago at the end of the party in the Upper Town in Minsk the same musicians, when almost all the dancers left, modestly striked up the Hora Jewish dance (at that time, the only one that succeeded to be promoted into the traditional dance community after the Barysaw party “On a Jewish note”). My partner and I began to dance, and some other dancers joined us in a chain. And then madam Minsk musician, who has learned this very Hora herself, suddenly roared: “Barysaw Jews, take your Jewish dances back to Barysaw and dance them there! Guys, play your own dances! Why are you playing these!” Then she said something about the fact that not all the Jews have been burned in furnaces. And no one was able to say anything. We finished the dance, I thanked this lady for the enchanting demonstration of mind and talent, and we “dumped” Minsk and got back to Barysaw.

We dance the Bulgar in the Upper Town during one of the Belarusian dances, nobody shouts at us, 2019. Photo by N. Batilova.

I wouldn’t remember this incident, since a long time ago we discussed everything with that lady, and everyone forgave everyone. If that situation did not concern our topic directly.

I already recalled the pantomime that happens when someone tries to dance “like a Jew”. I believe you know these movements, and your elbows have already bent, fingers reached out for your waistcoat, and the knees began to spring a little bit. You can also go all together to the center of the circle and lift your hands with your palms up, and then go back and lower them. We know, we have danced it too. And even if, at that moment, the accordionist tears the bellows, playing not the done to death “Seven-forty” freilakhs, but an interesting, incendiary freilakhs (in Belarus it was called a redl). Even if it is not an accordionist, but a violinist, and, according to your and his passports, you are both the “genuine” Jews, it will still not be a Yiddish dance. (Yiddish Dance is probably the most accurate name that I picked up in Weimar.)

Two chic ladies from our Club dance the Couple Bulgar we brought from Weimar. 2019, party near Barysaw, photo by V. Tsvirko.

The Yiddish dance is associated with the speech gesture, and this makes it very different from the Slavic dance. The first thing I heard at the Khosidl workshops in Weimar is that you have to dance your perception of the world and speak up with your body.

You can recognize a Jew by expressive gestures. And dance is a continuation of the conversation. It is impossible to peep and repeat the unique gesture, which is the most important element of this dance, for twenty minutes at the “fair” master class in the crowd, as Madam Popularization offers us. Like any other language, it needs to be learnt from childhood. Or you should look for a community and explore yourself and your gesture there. Words, seemingly, are accessible to everyone equally. But not the accent, the vocabulary, your own thoughts, your temperament and personal experience of interacting with the World. Now I am specifically talking about the mystical Khosidl, in which, as I feel it, the essence of the Yiddish dance tradition is revealed. The Khosidl is a dance of mature people. Not every musician will be able to play it now, and not every dancer will order it from a musician. Because there is a sheerly fair question: what are we going to dance about?

I will add that the Khosidl had different functions and forms, and it was a wedding dance, a “dance of dignity”. It was danced in honor of the bride and a sa matchmakers’ dance. There are references to the Khosidl as the rabbi dance at the end of the Sabbath. More details can be found in the book of my esteemed Dance Master, ethnomusicologist and researcher of the Klezmer tradition Zev Feldman (Walter Zev Feldman, “Klezmer: Music, History, and Memory”).

 

Alexey Rozov (Moscow), who plays superbly both from the stage and for dancers. Party near Barysaw, 2019, photo by V. Tsvirko.

 Of course, Yiddish Dance comprises chains like a Hora, Zhock, or Bulgar, and funny circular dances where such a deep statement and such an elegant body language are not required. But you cannot hide the manner of movement, facial expressions. And this is what betrays you and your Jewish nature.

Now imagine what it was like to dance “like a Jew” during the twentieth century, when because of this you could say goodbye to your life. Zev Feldman talked about situations where, many years after the Second World War, young people’s hands were beaten by the elderly because they gestured “in a Jewish way”. Well, so in which underground did they have to hide their identity in order to stay alive? And is it possible now to extract all this into the light of God?

And one thing is the Holocaust, the other is our Soviet reality. I felt this when I started explaining to other people about the Yiddish Dance and saw how hard it is to “let one’s body go free”. In what relationship are we with our bodies?

I was born, like most of us here, in Soviet society. In a provincial town environment, where everything was complicated with the body. Mine was forced to be dressed in a school uniform and to walk in a marching column on Soviet holidays. To watch how the bodies like mine perform something in identical costumes on the stage and call it a dance. This dance was somewhere between aerobics of various forms and a military parade. The only place where you could see a free gesture was when fellow adults danced at family feasts after having several drinks. Their movements were free and most real. But this marginal dance has never been explored, and anything like it was associatively ignored. (I do not compare the Khosidl and “drunken” dances, however, both of these phenomena mean for me going beyond the boundaries of the usual existence.) And I still haven’t touched the gender aspects of the cultural background, where a man generally prohibits himself from dancing, as an “unmanly” manifestation. (Here it should be noted that, according to Zev Feldman, male Yiddish Dance never had obvious markers of masculinity, unlike the Slavic ones – “Barynya”, “Kozachok”, “Shamil’s dance …”)

We are in our bodies like in prison. The key that opened its door for me was the Yiddish Dance. Now I’m sure that all my life I have intuitively searched in a dance for exactly this plastic existence for my body – a feeling of unconstrained freedom and dignity. And now, finally, I can afford it. It doesn’t matter whether I lead the chain of Freilekhs, Zhock or Bulgar, will it be a quadrille, or I decide to order a Khosidl (when, finally, Belarusian musicians will be able to play it).

When Aleksey Rozov played a Skochne at a party near Barysaw and invited people to dance, only three ladies dared to go out – maybe that’s what they call the “bold Jews”, 2019.

The skills gained through communicating with the coolest Weimar dance masters and musicians are not related to the “professionalism” of my choreography. On the other hand, the task of “making friends with one’s body” requires a long and thoughtful “homework”. Often associated with reflection, very gloomy thoughts and finding one’s own path. Therefore, it’s impossible to sell in a “quick-and-savory” manner such a trip to another dimension of the soul and body.

But sometimes it’s also impossible to do it slowly.

“Give me the steps and figures, I will learn them! Then I will be able to improvise and weave together my figures to your Khosidl!” – says a dancer in weekly dance classes. Unfortunately, the dance master will not give out ready-made puzzles from which you will put the picture together, they do not exist. There is only your desire to communicate something along with the music. “But I do not want to communicate anything, I want to move and look beautiful at the same time. I do not know what I should do alone!” Because we, with our Slavic identity, interpret functional dance as a priori couple dance. And there is a lot of sex in it. Besides the fact that we are afraid to express ourselves through movement and to be open, we are scared by the possibility of looking unattractive for those who can assess our body… I can’t say that there is no flirting at all in Yiddish dance (even in such a mystical and philosophical one as the Khosidl). But above all, it is the dignity.

Weimar Ball 2019, Jewish wedding. Not sure if it is a mitzvah dance (ritual dance in honor of the bride), but everyone is dancing! And this is the very Khosidl that finally returns to the Jewish community.

Further about klezmers. There can be no dancing without them. And they, too, have now become a fashionable topic. I propose to google, at least in order to begin to distinguish what is klezmer music and who is a klezmer. So far, here in Belarus, no one is. The same question again: when you call a festival (the one that was held in Minsk in the fall) a klezmer festival, do you want to say that there will be klezmers? Or is it still a concert where musicians will professionally and glamorously-perform the music that klezmers once played?

The first function of the Jewish musician was to accompany holidays and ritual moments, which often included dance. Yes, time passed, holidays and customs changed, the role of musicians also changed. The dances disappeared, festive concerts took their place, where the space is divided into a stage and a spectators seating. The visitor is no longer fully involved in the common act, and the musicians have become stage artists and “perform” in front of the public. They must not develop their ability to be in dialogue with the dancers, but performance qualities and technicality, so that the audience would be interested to sit and listen.

A certain local klezmer recently invited me to a party. “No, I said, I won’t dance to your playing.” – “Oh, what a whim. We will learn all that you will tell us to!” It will not work, I said. For years, you have played by note, for the audience, from the stage. But to understand the dancers, it would be useful to dance it yourself, delve into the meaning of these dances. Otherwise, how can you understand how to play it? No, replies our respected klezmer (who has never danced and hardly hung out at weddings next to klezmers from childhood), I do not agree.

Well what shall we do! What, what… Dance with those who can play for dancers. And communicate with musicians who are ready to get off the stage and join us.

Freilekhs. Alexey Rozov plays for dancers at a party near Barysaw after his concert solo program. Together with Zhydovachka. December 2019.

So many difficulties. There are no musicians, and the dancers are rebelling, and popularization is storming, bringing ashore nothing but “seven-forties” instead of amber… And when someone asks: “So, why do you need Yiddish dances? Are there no others?” The fact of the matter is that there are others. But I want these to be as well.

And now the promised fairy tale.

A guy came to a small town to sell plums. He stood at the market square and shouted: “I change plums for garbage! More of your garbage, more plums!”What a fool, said the housewives, and dragged to him garbage in bags, swept it out of the huts and sheds, and even borrowed it from each other. One modest girl brought a tiny bundle, because she couldn’t pick up more in her house. “Sorry,” she said, “I have no more. Can I have at least two plums?” And the guy looked at her, fell in love, put her on his cart and drove to his tower house. This is a so-so metaphor, of course, promoting patriarchal female thriftiness. But my message here is: free plums are just plums, and in order to find something valuable, it happens that you need to sort heaps of garbage.

I hope that the time of aggressive popularization will pass, because any hype seems to be from the evil one. And the eternal Khosidl in its purest form will remain with us.

 

Lake Sevan, along with the Khosidl, became my second value found last year. 2019, photo by Julia B.

Life-affirming Postscript.

For those who are interested in joining our small, so far, community of Yiddish Dance fans, I summarize my main observations:

1. Jewish and Slavic dances are very different in their essence, manner and performance, despite the similarity of forms, rhythms and melodies. Although, Jewish dances can be finely danced to some Belarusian melodies, and vice versa.

2. Traditionally, Jews did not dance couple dances like polkas and waltzes, this type does not exist in their dance practice and appears in the Jewish environment somewhere during the twentieth century, at different times – depending on the region of Eastern Europe.

3. “Together or solo, Freilekhs or Khosidl” is the main principle of performance of the Yiddish dance. Now we see three main types: collective fun dance (Freilekhs, or Redlin the Belarusian version), set dance or country-dance (Sher, Patch Tanz and others), and solo dance (Khosidl). The Freilekhs is for all people of different ages. The Sher is mainly for young people. And Khosidl can be decently danced at the age past forty or fifty… if you have something to dance about. It may seem that the Jews dance the Khosidl in couples, but no, everyone dances their own dance.

4. I do not know what is more difficult here – to maintain asynchronous movements with total harmony and expressiveness of the dance (which is the specific character of the Yiddish Dance) or to fill each gesture with meaning. I believe these are sides of the same moon and they are being improved in parallel.

5. In short, if you are dancing in a Jewish manner, this is obvious at once, and the gesture that makes it the Yiddish dance is impossible to learn by adopting (copying) the movements of the dance masters. It will turn out to be only a pantomime. Jewish body language comes with personal experience and the study of one’s own body, preferably, in a native environment.

6. To play klezmer tunes for dancers, you need to dance them yourself. Otherwise, how will you play if you don’t understand what “this song” is about? By the way, klezmer is never a song. This is a non-verbal speech, a combination of rhythm, melody and movement. And this is always improvisation.

7. You can support the workshops with Zev Feldman, which we planned with our Barysaw Historical Dance Club for the fall of 2020, here.

8. For those who are attracted by energetic circular dances with typical “Jewish movements” to the fun Jewish songs, there are Israeli dance events. This lot is learned in half an hour and brings joy to masses. And, in principle, as said in a Hasidic parable, whoever danced together, will never kill each other.

Nata Holava, Barysaw

The idea of the text arose thanks to workshops in Weimar, where we were able to get with the support of the MOST Program, research & materials by Zev Feldman © and personal conversations with him.

 

Translated from the original by Igor Shustin

Corrected by Tanya Karneika

From the site’s founder and administrator:

Do not forget about the importance of supporting the site and especially to the author of the material, Nata Holava (Anna Avota)

Published May 06/2020  15:09

В. Бернштам. Литераторы из Беларуси в израильской филателии

Выходцы из Беларуси внесли заметный вклад в культурную жизнь подмандатной Палестины. Многим из них посвящены конверты и марки, выпущенные в Израиле. Родившиеся в Беларуси театральные деятели Наум Цемах, Хана Ровина и Моше Галеви организовали в Москве театр «Габима», который после переезда актёров на историческую родину со временем стал Государственным национальным театром Израиля. Об этом рассказывалось в предыдущей статье.

Говоря о деятелях культуры – выходцах из Беларуси, которым посвящены объекты филателии, следует упомянуть писателя и публициста Александра Зискинда Рабиновича, писавшего под акронимом «Азар», а также знаменитую поэтессу Иохевед Бат-Мирьям.

Александр Зискинд Рабинович родился в 1854 году в белорусской деревне Ляды, в семье хасидов движения «Хабад». Рабинович получил традиционное еврейское воспитание, но в юности, увлекшись идеями Хаскалы (просвещения), при помощи словаря Мандельштама научился русской грамоте. Несколько лет прожил в Москве, где сотрудничал с рядом изданий, а одновременно был связан с «протосионистскими» движениями Хиббат-Цион и Бней-Цион. С 1888 г. работал учителем в полтавской талмуд-торе. (Талмуд-тора – это традиционное учебное заведение для мальчиков. В отличие от частного хедера, где за обучение детей платили их родители, талмуд-тора существовала на общественные деньги.) В этот период Рабинович начал печатать очерки и рассказы – преимущественно из быта средних и полуинтеллигентных слоев еврейства, а также готовить образовательные книги для детей школьного возраста. Поборник сионизма, Рабинович был делегатом 1-го Сионистского конгресса в Базеле (1897). В 1906 году он переезжает в Эрец-Исраэль и селится в Яффо, где занимается педагогической деятельностью, а также сотрудничает с различными еврейскими изданиями Палестины. Рабинович был близок к организациям «Ха-Поэль ха-цаир» и «Поалей Цион», состоял в партии «Ахдут ха-авода», а затем — в поглотившей её «Мапай», был одним из основателей Хистадрута (чаще пишут «Гистадрут» – это объединение профсоюзов существует в Израиле и поныне – belisrael). Совмещал социалистические взгляды с религиозными убеждениями. В 1934–1936 гг. вышло собрание его сочинений в пяти томах.

Азар умер в Тель-Авиве в 1945 году. Портрет писателя мы видим на конверте, посвященном открытию почтового отделения в мошаве Кфар-Азар (это селение в центре Израиля было названо в честь писателя).

* * *

Йохевед Бат-Мирьям (настоящая фамилия – Железняк) родилась 5 марта 1901 года в деревне Капличи на белорусском Полесье (ныне Калинковичский район Гомельской области) в состоятельной семье земельного арендатора Наума Железняка и Марьяши Шнеерсон. Она училась в Харьковском, Одесском и Московском университетах. Первая книга её стихов «Ме-рахок» («Издалека») вышла в свет в 1932 году, через четыре года после её приезда в Палестину. За этим сборником последовали шесть других: «Эрец-Исраэль» (1937); «Реайон» («Свидание», 1940); «Дмуйот ме-офек» («Образы на горизонте», 1942); «Ми-ширей Руссия» («Из российских песен», 1942); «1943 — ширим ла-гетто» («1943 — песни гетто», 1946) и «Ширим» («Песни», 1963).

Большинство стихов Бат-Мирьям написано в период между двумя мировыми войнами, в них отражена трагедия евреев того времени, а также её личная жизнь в Российской империи, СССР и затем в Эрец-Исраэль. В 1963 году Бат-Мирьям была удостоена литературной премии имени Бреннера, в 1964 году – премии имени Бялика, а в 1972 году ей присудили государственную Премию Израиля. На русский язык несколько стихотворений Бат-Мирьям перевёл известный поэт Александр Пэнн (переводы были опубликованы в сборнике «Поэты Израиля», Москва, 1963).

Обложка и страницы из указанного сборника

Умерла поэтесса 7 января 1980 года в Тель-Авиве. Ей посвящена марка, увидевшая свет в серии «Современные ивритские писатели» в 1996 году.

 

Справа – изображение поэтессы в бронзе (скульптор – Б. Лишанский; взято отсюда)

При подготовке данной заметки были использованы материалы Википедии и «Электронной еврейской энциклопедии».

Владимир Бернштам, г. Реховот (Израиль)

Опубликовано 05.05.2020  00:11

ЯКОВУ ГУТМАНУ – 75!

Слово юбиляру, Якову Бенционовичу Гутману:

Я родился, как всегда говорили, в родительской семье, за шесть дней до Победы – 3 мая 1945 года в Казахстане. Семья успела эвакуироваться из Мозыря до оккупации города нацистами. Вместе с родителями был мой брат Марат, 1940 года рождения, и сестра Дора, 1938 года рождения. Она умерла в эвакуации в 1944 году. Семья вернулась в Мозырь в августе 1944 г. В 1962 г. я закончил с золотой медалью среднюю школу №7 г. Мозыря и поступил в Белорусский политехнический институт. Специальность – промышленная теплоэнергетика. После окончания института была обычная инженерная работа.

Если в детстве во мне было заложено что-то еврейское, то это образ жизни бабушки с материнской стороны – Сары Айзиковны Котик (1873–1965). Она соблюдала кашрут, зажигала субботние свечи. По четвергам в Мозырь приезжал из Калинковичей резник (Янкель Левин, прожил около 100 лет – belisrael). Отец заблаговременно покупал живую курицу на базаре. Моя работа была – отнести курицу к резнику и потом к бабушке. Мозырь стоит на реке Припять, и отец частенько покупал живую рыбу. Бабушка готовила фаршированную рыбу в своём кошерном горшке для себя и нашей семьи.

В мои школьные годы родители в домашней обстановке говорили на идиш. Подростком я просил, чтобы они это делали как можно чаще и больше. В середине 1980-х в моей душе всё чаще начало проявляться желание услышать идиш. Единственное место в Минске, где это можно было сделать, – синагога. Я нашел общину в частном доме на ул. Цнянской. Прошло несколько лет, и тяга услышать идиш начала опять заполнять моё сознание.

К тому времени синагога переместилась на ул. Кропоткина. Десятка полтора пожилых евреев собирались в пятницу вечером и субботу утром на молитву. Появилось несколько молодых человек. Постепенно начало увеличиваться количество прихожан.

Осенью 1989 года председателем Минской еврейской религиозной общины избрали меня. По действующему тогда законодательству для перегистрации общины при смене её руководства необходимо было наличие двадцати человек. Сразу начались проблемы. Часть людей, которая только начала ходить в синагогу, не хотела подписывать документы, необходимые для регистрации, опасаясь проблем на работе или учебе. С Б-ей помощью удалось сохранить единственную тогда в Беларуси религиозную еврейскую организацию.

Поздней осенью в Минск приехала группа слонимских хасидов, чтобы ознакомиться с состоянием еврейского кладбища в Слониме, где похоронен их Ребе. Мы увидели, что бульдозер выгребал черепа и кости на кладбище. Готовилась площадка для строительства универмага. Мы немедленно поехали к руководству города. Была обещана приостановка работ на кладбище до окончального решения вопроса. Участники первого съезда еврейских организаций и общин СССР, который проходил в конце 1989 г. в Москве, после моей поездки в Слоним подписали телеграмму протеста в адрес руководителя страны Михаила Горбачёва с требованием прекратить уничтожение еврейского кладбища в Слониме. В конце концов, кладбище было сохранено.

Одновременно уничтожалось кладбище в столице Беларуси, которое расположено на ул. Коллекторной (Еврейской). В конце 80-х годов началось строительство зоны отдыха, включавшей в себя спортивные, эстрадные площадки. К концу 1989 года было выполнено работ приблизительно на полмиллиона рублей. Изучив действующее законодательство и вдохновившись результатом работы в Слониме, община добилась прекращения работы на территории кладбища. Более того, через несколько лет был разработан проект благоустройства кладбища. К тому времени я был представителем Комитета по сохранению американского исторического наследия в СССР. С точки зрения правительства США синагоги, кладбища, где похоронены предки граждан США, находятся в сфере интересов американского государства.

«Телеграфным стилем» – ещё о нескольких событиях, в которых я принимал участие:

1988 г. Создание в Минске общества любителей еврейской культуры, известного ныне как МОЕК им. Изи Харика (был выбран членом правления).

1989 г. Создание еврейских организаций в Гомеле и Могилёве.

1990 г. Второго августа 192 еврейских ребёнка без родителей и 20 взрослых из Гомельской области прилетели в Израиль. Началась реализация проекта «Дети Чернобыля». Одновременно группа еврейских детей отдыхала в Финляндии. Покойный Марат Егоров говорил о том, что, благодаря контактам, наработанным в проекте, тысячи белоруских детей смогли отдохнуть и поправить здоровье в Европе.

1990–92 гг. Работы на кладбищах в Воложине и Радуни. После проведенной осенью 1991 г. с участием премьер-министра Вячеслава Кебича церемонии в Воложине правительство Беларуси оплачивало половину стоимости работ.

1993 г. Создание в Нью-Йорке Всемирной ассоциации белорусских евреев (ВАБЕ). В том же году были инициированы Дни памяти евреев, погибших в Холокосте на белорусской земле (Минск, Нью-Йорк).

1993 г. Первый съезд организации белорусов мира «Бацькаўшчына». Тогда обсуждался вопрос, кто такие белорусы: только те, кто «по крови», либо все, кто жил или живет на белорусской земле. Избрание меня в руководящий орган «Бацькаўшчыны» (Сойм) было ответом на этот вопрос. Участвовал я и в нескольких последующих съездах.

1994 г., лето. Делегация ВАБЕ участвовала в праздновании 50-летия освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. Было организовано вручение памятных знаков в Израиле, США (около 600 знаков). Впервые в Беларуси был официально признан вклад евреев в Победу.

1994 г., осень. Выступление с речью от имени ВАБЕ в Верховном Совете (парламенте) Беларуси.

Были ещё установка памятной доски раввину Моше Файнштейну в Любани, привлечение поискового батальона Министерства обороны Беларуси к поиску могил жертв Холокоста в Мозыре (найдена братская могила около Кургана Славы, а несколько лет назад нам удалось добиться того, что райисполком за свой счёт привёл в относительный порядок еврейский участок на кладбище «Нагорное»), и многое другое. Горжусь тем, что нам удалось доказать: «Белорусская Масада» – самосожжение мозырских евреев под оккупацией в 1941 г. – не легенда, а исторический факт.

Место самосожжения в Мозыре

* * *

Полагаем, читателям интересно будет прочесть и интервью 2003 г., которое Яков Гутман, как президент Всемирной ассоциации белорусских евреев, дал корреспонденту бюллетеня «Мы яшчэ тут!» (Минск) сразу после неформального съезда белорусской интеллигенции в доме культуры «Сукно», где Яков заседал в президиуме. Ниже – перевод с белорусского:

– Как родилась идея организации? С чего всё началось?

– В октябре 1992 г. я прибыл на постоянное место жительства в США. Встал вопрос: чем заниматься? В Беларуси я к тому времени уже четыре года принимал участие в еврейской жизни, поэтому знал, какие проблемы нужно здесь решать. Идея заключалась в том, чтобы, с одной стороны, создать некий инструмент для решения вопросов в Беларуси, и с другой стороны, объединять тех людей, которые живут в Соединённых Штатах и которых интересует то, что происходит здесь, давать им информацию… Понятно, если есть идея и какие-то люди, необходимо их как-то организовать.

– Были ли прецеденты создания международных ассоциаций выходцев из иных республик бывшего СССР?

– Да. В Нью-Йорке есть ассоциация выходцев из Узбекистана. Вообще, это начиналось на рубеже ХIХ-ХХ веков, у меня есть документ о регистрации землячества евреев, выходцев из Хойников, датированный 1910 г. (землячество выходцев из Слуцка образовалось в США ещё раньше – belisrael). Тогда иммигрантам никто не помогал, в отличие от нынешнего времени. Землячества создавались, чтобы защищать права своих членов.

– Ассоциация евреев-выходцев из всей Беларуси уже существовала в Америке до вашей организации?

– Насколько я знаю, ничего такого не существовало. Вообще, иммигранты последней волны, после 1970 г., не создали ни одной земляческой организации по стране происхождения. Была только одна организация ветеранов.

– Почему было выбрано название «Всемирная ассоциация» (по-белорусски: «Сусветнае згуртаванне»)?

– Когда мы начали обсуждать этот вопрос, часть людей высказалась за то, чтобы назвать общество «Ассоциацией выходцев из Беларуси в Америке». Но я защищал свою точку зрения, и его поддержало большинство. Имелось в виду объединить всех, кто имел отношение к Беларуси, независимо от того, где они живут сейчас, – в Канаде, США, Израиле или в Австралии.

– Кстати, сколько евреев-выходцев из Беларуси живёт в США, Канаде?

– Этого никто не знает, и, думаю, не узнает, как и того, сколько сейчас евреев живёт в Беларуси.

– Так или иначе, иммигранты поддержали идею…

– Нашу организацию отличало от других то, что к ней присоединились не только иммигранты, приехавшие в последний год или три-пять лет. Были и те, кто приехал сразу после Второй мировой войны, и те, кто родился уже в Америке. Например, сын и внук рабби Моше Файнштейна – они и сейчас имеют отношение к ВАБЕ. Официально, по американским законам, учредителями ассоциации были три человека: ветеран войны из Минска Хацкл Хайтман (к сожалению, он умер) – человек, который очень напоминал моего отца, Яков Динерштейн – мой ровесник, который здесь был инженером и там работает инженером, и я. Хайтман приехал где-то в 1985-1987 гг., а Динерштейн – в начале 1990-х гг.

– Кто сейчас руководит ВАБЕ? Сколько членов в ассоциации?

– Как и все организации подобного рода, мы пережили раскол, попытку внутреннего переворота… Сейчас Ассоциацией официально руководит небольшой Совет директоров, мы – единомышленники. Формально, если считать членами всех, кто написал заявления о вступлении, то в ВАБЕ около 3 тыс. человек. Есть люди из США, есть те, кто писал заявления здесь, в Беларуси, есть граждане Канады, Израиля.

– Расскажите об основных достижениях ассоциации за 10 лет.

– Мы реально помогали людям, например, тем, кто прибывал в США по гостевой визе, а затем добивался получения статуса беженца. Организация и я лично участвовали где-то в семи судебных процессах, чтобы доказать, что евреям сейчас небезопасно жить в Беларуси и они имеют право на этот статус. Все судебные процессы, в которых я участвовал – как свидетель, как эксперт, как руководитель ассоциации – окончились победой. Далее, есть люди, которые являются жертвами Холокоста, но не имеют документов, которые подтверждали бы право на получение денежной компенсации. Примерно десятку человек ассоциация помогла найти такие документы, и эти люди получили деньги. Приходилось искать документы в архивах Беларуси, Украины, даже Молдовы.

– Известно, что в 1993 г. ассоциация приняла участие в организации Дней памяти…

– Да, в октябре 1993 г. исполнилось 50 лет со дня убийства последних узников Минского гетто. На одном из наших первых заседаний в Нью-Йорке доктор истории, бывший профессор БГУ Давид Мельцер напомнил об этой дате. Было решено направить меня сюда, в Минск, чтобы объяснить руководству Беларуси, что необходимо как-то отметить эту годовщину. Где-то в конце августа я прилетел в Минск. Деньги на билет cобирались среди тех, кто жил в Америке 20, 30, 40 лет. Думаю, будет правильно назвать имена этих людей: Элла Бурбаки, Герби Троецки, Морис Шустер. Все они участвовали в создании организации. Тогдашнее руководство Беларуси поддержало нашу идею, был создан общественный комитет по проведению Дней памяти во главе с Председателем Верховного Совета Станиславом Шушкевичем. Тогдашний премьер-министр Вячеслав Кебич подписал распоряжение о создании правительственной комиссии, возглавленной министром иностранных дел. Отмечали дату в Оперном театре на высшем государственном уровне. Всё было сделано по-людски. Мы в Америке тоже впервые собрали выходцев из Беларуси, чтобы почтить память погибших, более чем 500 человек (по нью-йоркским масштабам, если собирается 100 человек, это уже событие). Собрались люди, которые не видели друг друга много лет…

С. Шушкевич и Я. Гутман (фото 2013 г.)

Уже в 1993 г. здесь, в Беларуси, шёл разговор о том, чтобы пригласить ветеранов из Америки и Израиля на празднование 50-летия освобождения страны. В 1994 г. Герой Советского Союза Евсей Вайнруб и я были у первого заместителя председателя Верховного Совета Беларуси Вячеслава Кузнецова. Всё было решено. Приехали люди из разных стран – из Израиля человек 10, из Америки человек 6. Это было, пожалуй, первое публичное признание вклада евреев в победу над нацизмом. Мы все были на приёме в Министерстве обороны. Между прочим, Лев Овсищер, которого перед отъездом в Израиль лишили воинского звания, начал свою речь так: «Перед вами выступает бывший полковник Советской Армии и почетный полковник Армии Обороны Израиля». Были в составе израильской делегации и знаменитые партизаны Арлюк, Фельдгон (знамя их бригады хранится в минском музее Великой Отечественной)…

– Какие проблемы есть у ассоциации?

– У нас нет каких-то отдельных проблем. Общая беда в том, что евреи Беларуси превращаются в нищих, причём не столько в материальном, сколько в духовном плане. Пожилые люди боятся, что «Хэсед» отберёт у них посылки, не понимая, что не они для «Хэседа» или «Джойнта», а наоборот… Это тотальная проблема: руководители организаций считают себя маленькими сталиными или мао, выбранными на свои посты навечно. Большая часть активных людей с чувством национального сознания уехала из Беларуси. Но в Израиле, США энергия в основном уходит на то, чтобы выжить в новых странах, и поэтому мало времени остаётся на общественную деятельность. В США есть ещё проблема контакта между теми, кто приехал 5-10 лет назад, и уроженцами страны, которые знают, что их дед приехал из Могилёвской губернии, но где она – даже не представляют. Ещё: бюрократизм присущ не только еврейским обществам в Беларуси, он идёт с самого верха, от руководителей организаций в Нью-Йорке, которые «сидят» на сотнях миллионов долларов и не сменяются по 30-40 лет.

Я. Гутман в 2001 г. около здания минской синагоги по ул. Димитрова, 3, которое он вместе с другими активистами пытался уберечь от сноса

– Ваши жизненные принципы?

– Делать всё, чтобы жить по совести – как я это понимаю. Чтобы не было «мучительно больно». Надеюсь, мне будет засчитано то, что я спасал от окончательного разрушения кладбище в Минске на Коллекторной (сейчас там «Еврейский мемориальный парк» – belisrael), то, что 200 еврейских детей без родителей приехали в Израиль в 1990 г., то, что не без моего участия десятки тысяч белорусских детей сумели поправить здоровье в Западной Европе по линии Фонда мира (я помог установить контакты с христианскими организациями). От стыда, наверное, не помру.

– Каковы перспективы ассоциации?

– Тут, в Беларуси, всё зависит от одной персоны. Если она останется при власти, будет уничтожено всё. А перспективы вообще… Даже Моисей за 40 лет хождения по пустыне не сумел окончательно переиначить менталитет бывших рабов. Не надеюсь, что произойдут какие-то кардинальные перемены в ментальности. И всё же – делаю, что могу.

В 2012 и 2017 гг.

Читайте на нашем сайте также:

Еврейская солидарность детям Чернобыля

Память о евреях Мозыря. Справка

Ещё о «Масаде» в Мозыре

Открытое письмо послу Беларуси

Яков Гутман о вандализме

Яков Гутман активничает…

Опубликовано 03.05.2020  08:27

* * *
14 июля 2020 г. Яков Гутман покинул этот мир.

Ш. Чепела. Судьбы, опаленные войной, или Письмо из прошлого

Мне, писателю и общественному деятелю, приходилось встречаться с разными судьбами. Некоторые из них трогают до глубины души, оставляя глубокий след в сердце. История, которую я хочу рассказать, из таких.

Скажем сразу, что, как и в любом давнем событии, вопросительных знаков в нашем рассказе немало, и на эти вопросы уже никто никогда не даст ответа. Впрочем, наверное, это и к лучшему. Стоит ли нам, через столько лет, судить об отношениях давно уже ушедших в вечность людей?

Пусть же тайны этой трагедии, семейные ссоры или непонимания останутся за кадром.

Вернёмся в нашу историю.

Начало её уходит корнями далеко, когда, еще до начала Второй Мировой войны, в Краснодар с военным оркестром попал талантливый молодой музыкант Борис Комиссарчик. Но рассказывать её лучше с середины. Потому что, по иронии судьбы, эта история была без начала…

Когда мы говорим о искалеченных войной судьбах, то в первую очередь представляем себе бомбёжки, пожары, горящие города. Но всё проходит, города отстраиваются, люди находят в себе силы жить. Так было и в нашем городе, Краснодаре, а героиня моего рассказа родилась за год до начала войны и мало что помнит о ней.

Итак, жила-была девочка Людочка. Жила в семье музыкальной и достаточно благополучной, – мама, отчим, братишка, бабушка. Скорее всего, она и сама не помнит, когда впервые попыталась узнать о своём родном отце.

Мы не знаем, кто придумал, и зачем сказал Людочке жестокие слова, которые перевернули всю Людочкину жизнь – а нет его, да и какой он тебе отец, и брака-то не было, ты случайно родилась, а потом он ушёл на фронт и без вести пропал, может, к немцам перебежал….

Кто был человеком, решившим обрушить такую информацию на ребенка, неизвестно, но можно представить себе жизнь девочки, одинокой, ненужной и нелюбимой во второй семье матери, которая поверила в это, её внутренний мир, боль и одиночество…

Об отце Людмила ничего не знала, да и не хотела знать. Слишком больно.

Людмила Борисовна закончила то же музыкальное училище, в котором учился ее отец. Отношения с семьёй были сложными, в неё не верили, ей не хотели помогать. По окончании училища уехала по распределению в Туапсе, где много лет преподавала в музыкальной школе, состоялась как талантливый педагог и музыкант. После возвращения в Краснодар и до сего времени преподавала фортепиано в Краснодарском музыкальном училище, среди её воспитанников виднейшие музыканты нашего края. Ей, одной из первых в Краснодаре, было присвоено звание заслуженного работника культуры Кубани. Прекрасный, умнейший человек, даже в почтенном возрасте поразительно красивая женщина. 10 мая 2020 года Людмиле Борисовне исполняется 80 лет.

Сын её, Александр, с отличием окончил техникум, затем институт. Вместе с этим всегда серьёзно занимался музыкой – он лауреат многих Всероссийских конкурсов и фестивалей, известный в Краснодарском крае певец с превосходным голосом. Внуки. Хорошая семья. Но однажды, случайно, в разговоре я спросила Людмилу Борисовну об отце. Её короткий рассказ обнажил невероятную боль, которая за столько лет ничуть не уменьшилась. Боль, которая, казалось, наполнила собой всё вокруг…

Всю жизнь Александр, единственный ребенок у матери, жалел, что у него нет большой и дружной семьи. Открывшиеся военные архивы дали людям возможность заглянуть в далёкое прошлое, и он включился в активные поиски. В архивах узнал, что дед пропал без вести под Сталинградом. Что родом он из Калинковичей, города в Беларуси. Дальше поиски не продвинулись, но пришло осознание национального вопроса, которое привело Александра в общество еврейской культуры, в новый для него мир, на программу «Хаскала», где, кроме знакомства с традицией и культурой народа, поднимался вопрос о поисках своих корней.

Горячее желание найти родственников, если кто-то из них жив, заразило и меня. А дальше всё было просто, так, как и бывает, когда Всевышний хочет показать людям чудо.

Я сидела за компьютером и размышляла о судьбе этой семьи. Какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что информация, полученная Людмилой Борисовной в детстве, лживая. И я решительно набрала в поиске три слова – Борис Комиссарчик, Калинковичи.

Мне тут же открылась статья на незнакомом израильском сайте, где я прочитала такие слова:

«Чтобы как-то облегчить жизнь семьи, ещё мальчиком Бориса – старшего брата отца – взяли в военный оркестр местной воинской части, где ему не только выдавали военное обмундирование, но и кормили. А это было очень важным подспорьем семье!

Жаль Бориса: с первых же дней войны его мобилизовали на фронт, и родители от него получили единственное письмо, где он сообщал, что их перебрасывают на Сталинградский фронт. Больше о Борисе мы ничего не знаем – пропал без вести. Спасибо, что имя Бориса упоминается в списках погибших евреев – жителей Калинковичей.

… – Борис был талантливым музыкантом: он играл практически на всех духовых инструментах, начиная от тубы и кончая кларнетом!»…

Ну, надо же, всё сходится, неужели он?

Понадобилось три дня для того, чтобы связаться с автором статьи, и, да, он оказался двоюродным братом Людмилы Борисовны, дядей Александра.

И вот тут мы вернёмся к началу.

Итак, перед войной, в конце тридцатых годов военный оркестр, где служил Борис, перевели в Краснодар. Как раз в эти годы, в 1938 году, Краснодарское музыкальное училище закончила Маргарита, талантливая пианистка, отец которой был дирижером оркестра.

Так встретились и полюбили друг друга двое молодых, красивых и талантливых музыкантов, Борис и Маргарита. В 1940 году в молодой семье родилась дочка, Людочка, очень похожая на отца. Счастливая семья, прекрасное будущее…

Если бы не война…

Второй ребенок, Петя, родился, когда фашистские войска уже шагали по нашей земле. В июле 1942 года военный оркестр, где служил Борис, срочно выехал из города, в августе 1942 года Краснодар был оккупирован, и только после освобождения города пришло извещение о том, что Борис пропал без вести. Петя, к сожалению, войны не пережил, и Маргарита с Людочкой остались одни.

Семья Бориса было эвакуирована из Беларуси в Саратов. Те евреи, кто не захотел или не смог уехать из Калинковичей, надеясь на порядочность «высококультурной немецкой нации», более восьмисот человек, включая маленьких детей, были расстреляны осенью 1941 года…

Мама и сёстры Бориса уехать успели. Все мужчины ушли воевать. Пока была такая возможность, Маргарита вела переписку со свекровью, и одно из писем до наших дней бережно хранилось в семье Комиссарчиков.

Когда пришло извещение о том, что Борис пропал без вести, что-то изменилось, и мы уже никогда не узнаем, по какой причине прекратились её отношения с семьей погибшего мужа.

Маргарита во второй раз вышла замуж, началась другая жизнь. Людмила, искренне верившая в жестокую ложь, никогда не пыталась найти родственников со стороны отца.

Однако, в начале 1960-х родственники отца пытались разыскать Людмилу. Они приезжали в Краснодар, но встреча не состоялась. Невозможно сейчас понять, почему Маргарита приняла такое решение. Не стоит забывать о том, что в России антисемитизм был явлением государственным, возможно, дело в этом. Другая семья, новая, благополучная жизнь. Может, хотелось забыть навсегда страшные военные годы – не нам судить. Связь оборвалась, казалось бы, навсегда…

Комиссарчики и сейчас живут в Беларуси, да и не только, во всех уголках нашей планеты можно найти членов этой большого рода.

Младший брат Бориса, Наум, прошёл всю войну и вернулся в Беларусь. Своего сына назвал Борисом в память о старшем брате. Именно Борис Наумович и написал ту статью на независимом израильском сайте, которую случайно – или не случайно, ведь ничего случайного не бывает, – обнаружила я.

На семейном дереве Комиссарчиков есть место для потерянных давно родных людей. К истории рода Борис Наумович относится очень внимательно и чутко.

 

Хочу выразить огромную благодарность Борису Наумовичу за то, что он переслал нашедшимся родственникам реликвию – письмо, в далёком 1942 году написанное Маргаритой матери и сёстрам мужа. Оно, пропитанное любовью к мужу и детям, стало волшебным лекарством для души Людмилы Борисовны. Тёплые строки, написанные знакомым почерком мамы, сразу разрушили страшную сказку, кошмаром нависавшую над её жизнью.

Оказывается, была хорошая семья, любящий отец, погибший на фронте, бабушка, тетя и дяди, которые помнили о ней всю жизнь. И вот – совсем недалеко, в Беларуси, живут двоюродные брат и сестра, их дети, огромная семья, родные люди. И, конечно, фотография самого Бориса, фотография отца, впервые в жизни взятая в руки. Как они похожи между собой, отец, дочь и внук, Александр!

И слёзы есть, конечно, но это уже другие слёзы – слёзы облегчения и радости.

Барух Ата, Адонай…

Шуламита Чепела,

г. Краснодар

От редактора belisrael

Эта удивительная история должна стать укором тем моим знакомым еще со школьных лет, которые не только не откликались на просьбы вспомнить семейные истории, или хотя бы прислать старые снимки, но от кого слышал и такое: “бросай ты это дело, никого не интересует прошлое…“.

О людском безразличии не раз писал мне и писатель, историк и краевед полесского края, калинковичанин Владимир Лякин, который сталкивался с подобным. Но при всех трудностях жизни в Беларуси, проблем со здоровьем, он продолжает заниматься делом жизни и потому  около 2 лет назад сообщил о том, что в Калинковичско-Мозырский военно-исторический клуб «Поиск» пришла просьба из Самары от Ирина Богачёвой из поискового отряда «Авиапоиск»:

«Мы занимаемся изучением истории 100‑й гвардейской стрелковой дивизии, воевавшей на Карельском фронте в 1944 году. В данном случае речь идет о судьбе 3‑го батальона 304‑го гвардейского Венского стрелкового полка. Известно, что батальон погиб 8 июля 1944 года, попав в финское окружение. Комбатом был Исаак Наумович Рачинский (Рагинский), родившийся в 1911 году в Калинковичах.

Обращаюсь к вам с просьбой: помогите найти родных комбата в Калинковичах. Планируем подготовить материал о комбате, нужны фото и подробности биографии. Заранее спасибо…».

Результатом поиска стало то, что спустя 75 лет близкие героя войны узнали историю его гибели.

О подвиге комбата Рагинского, его корнях и родственниках

Присылайте материалы на самые разные темы, а также не забывайте о важности поддержки сайта и, что не менее важно, его активных авторов.

Опубликовано 01.05.2020  19:07

Отклик

При военном оркестре 109-го стрелкового полка был взвод воспитанников из числа калинковичских школьников. Мне рассказывал об этом Борис Матвеевич Брегман (1921-2008), который сам был в нем вроде с 5-го класса. Они были зачислены на все виды довольствия, имели обмундирование, кроме музыки занимались после школьных уроков в военном военном городке еще строевой подготовкой и спортом. Когда летом 1939 года полк отправили на Дальний Восток, где был конфликт с японцами, школьников оставили дома, а полковой оркестр, как предполагаю по материалам статьи, перевели в Краснодар. За 12 лет до этого 109-й полк перевели в Калинковичи как раз с Кубани, туда, наверное, его и хотели вернуть потом. Полк остановили где-то в Сибири, т.к. осенью советско-японский конфликт завершился, но в начале 1940 отправили на советско-финскую войну. Туда успел прибыть и немного повоевать только разведывательный батальон капитана К. Бакуна, остальной полк задержали в Витебске. Там он и был до начала войны с немцами, попал в окружение и погиб в июле 1941 года. Кузьма Бакун с немногими, правда, спасся, пришел в Калинковичи уже занятые немцами, летом 1942 года собрал местный партизанский отряд, потом был командиром 99-й Калинковичской партизанской бригады, после войны несколько лет здесь 1-м секретарем райкома партии. Вот так война людские судьбы поломала и перепутала.

Владимир Лякин

Добавлено 03.05.2020  08:45

В.Бернштам. У истоков израильского театра (из летописи филателиста)

У истоков Израильского Национального театра

(страницы филателистической летописи)

Пишет Владимир Бернштам

Государственный национальный театр Израиля «Габима» был основан в Москве в 1918 году – ровно за 30 лет до образования еврейского государства. У истоков театра стояла группа энтузиастов, трое из которых (Наум Цемах, Хана Ровина и Моше Галеви) были уроженцами Беларуси. Цемах родился под Волковыском, Ровина – в Березино, а Галеви (Гуревич) – в Мстиславле.

Рис. 1. На марке изображены три портрета Ханны Ровиной в разные периоды жизни актрисы. На купоне – рисунок здания «Габимы». В нижней части купона цитата из пьесы «Гадиббук».

Идея создания театра, пьесы в котором ставились бы на древнееврейском языке (иврите), появилась у учителя из Белостока Наума Цемаха ещё до Первой мировой войны. 29 июня 1909 года в Белостоке силами «Еврейского любительского артистического кружка» был поставлен первый спектакль на иврите – «Школа мужей» Мольера. Вскоре в Варшаве был создан передвижной театр «Габима», который прекратил своё существование с началом мировой войны. Но Цемах не отказался от своей идеи. Оказавшись в Москве в 1917 году, он собрал группу энтузиастов – Менахем Гнесин, Хана Ровина (см. рис. 1), Моше Галеви (рис. 2) и др. – которые образовали труппу вновь созданного театра «Габима». Собравшиеся актёры в сентябре 1917 г. обратились за помощью к К. С. Станиславскому, который рекомендовал в качестве художественного руководителя нового театра своего ученика Евгения Вахтангова.

В октябре 1918 г. театр открылся спектаклем «Вечер студийных работ», состоявшем из четырёх одноактных пьес. Актеры нового театра не скрывали, что хотят уехать в Палестину и играть для людей, понимающих иврит. В 1919 г. Вахтангов писал: «Студия совершенно определённо предполагает уехать в Палестину при первой объективной возможности… Габима не мыслит своей деятельности иначе как в полном единении со своим народом на его исторической родине, в Палестине, но вместе с тем не желает порывать связи с корнями, её породившими, Московским Художественным театром».

В 1922 году состоялась премьера мистической пьесы Ан-ского «Гадиббук» в постановке Вахтангова. Пьеса была написана на русском языке и была переведена на иврит Бяликом (рис. 3). Этот спектакль ставился «Габимой» до 70-х годов и был сыгран более 3000 раз. В 1926 году театр «Габима» уехал на гастроли по Европе и Америке.

          Рис. 2.                                                          Рис. 3.                                   Рис. 4.

Актёры решили не возвращаться в СССР. Часть из них поселилась в США, а большинство отправилось в Палестину. Театр и поныне существует в Израиле.

В 1948 году, когда было провозглашено Государство Израиль, театру исполнилось 30 лет. В репертуаре театра всегда имелись пьесы, относящиеся к русской классике.

В 1956 году театр «Габима» объявлен Национальным государственным театром Израиля. Многие выдающиеся израильские актеры начинали свою творческую деятельность в Габиме, среди них – Нисим Алони (рис. 4). В 1990 и 2002 годах «Габима» гастролировала в Москве.

Израильская почта отметила сороковый, шестидесятый, семидесятый и восьмидесятый юбилеи театра спецгашениями (рис. 5–8). На почтовой карточке (рис. 9) и конверте (рис. 10), посвящённых 40-летию «Габимы», изображено здание театра. К полувековому юбилею театра были выпущены специальная марка и конверт первого дня (рис. 11–13). На рисунке 14 показан конверт, посвящённый 70-летию «Габимы», на котором марка, выпущенная к полувековому юбилею, погашена памятным штемпелем к 70-летию театра.

                          Рис. 5.                                                                            Рис. 6

                                  Рис. 7                                                                             Рис. 8

                                                                                  Рис. 9

Рис. 10

                        Рис. 11                                                                              Рис. 12

Рис. 13

Рис. 14

Столетний юбилей театра израильская почта отметила выпуском марки, специального штемпеля и конверта первого дня (рис. 15).

Рис. 15

Источники информации

  1. Габима. Энциклопедия Кругосвет https://www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/teatr_i_kino/GABIMA.html
  2. В. Бернштам. Станиславский и Вахтангов – крестные отцы Габимы // Филателия, № 5 2012.

Опубликовано 29.04.2020  21:25

Диалог о Мае Данциге и не только

Первые два материала о народном художнике Беларуси (в переводе на русский) см. здесь и здесь. Появившись сперва на белорусском языке весной 2018 г., они вызвали некоторый резонанс… Мы завершаем цикл, публикуя диалог авторов этих материалов, политолога Вольфа Рубинчика и художника Андрея Дубинина (оба живут в Минске).

В. Р. Начну беседу на правах инициатора этого цикла. Ты поделился рядом эпизодов, которые так или иначе раскрывают личность Мая Вольфовича Данцига – многолетнего преподавателя, а на склоне лет заведующего кафедрой Белорусской академии искусств (до 1991 г. академия называлась институтом). Его племянница Элла Эсфирь Гатов, которая с начала 1990-х живёт в Америке, посчитала такой подход достойным внимания. Но как бы ты резюмировал впечатления от встреч с Маем Данцигом – художником и педагогом?

А. Д. Он был независим от чужих вкусов – даже в эпоху «застоя» о том, что ему нравилось, мог сказать, что ему нравится. Остальные преподаватели-художники были у нас немного вялые, а он умел создать экзальтацию внутри себя.

В. Р. И тебе, и мне Май Данциг в своё время старался помочь – может, не всегда успешно, однако мы сохранили ему признательность. И тебе, и мне не нравится «сиропное искусствоведение», когда народный художник, или там лауреат Государственной премии, априори прав во всём. Но именно твоя статья «Буйніцы і драбніцы» («Крупности и дробности») повлекла за собой живую дискуссию в интернете и критику – в частности, на фейсбучной страничке редактора belisrael.info… Ты ждал этого?

А. Д. Безусловно. Я же не претендую на истину в последней инстанции и только приветствую замечания, если они корректны по форме. Кажется, все мои оппоненты вели себя корректно.

В. Р. Например, Ася Абельская (Asya Abelsky, дочь художника Хаима Лившица) откликнулась так: «Автор, Андрей Дубинин, пытается поднять слишком большой вес. Тема Великой отечественной войны, особенно партизанской, очень национализированна (политизированна? – В. Р.) в Беларуси советского времени. Здесь художник оказался в плену. Но зачем такую чудесную работу, как “Солнечный день”, заталкивать в партизаны? И я совсем не согласна с тезисом: “…выводит форму на грань утраты предметности”. По-моему, как раз это Маю Данцигу не присуще». А по-моему, ты метко дал понять, что девушка на картине «Солнечный день» (1966) ассоциируется с партизанкой – она обвешана прищепками, словно патронами 🙂

А. Д. Зачастую Май Вольфович чрезмерно увлекался формой и размерами. Видимо, в какой-то момент он почувствовал, что монументальная эпоха требует соответствующего большого формата, и не нашлось никого, кто бы его отговорил. Что касается идеологического «плена», то, в конце концов, художник сам выбрал свой путь – от «праздничных», в чём-то необычных для БССР работ конца 1950-х – первой половины 1960-х, до…

М. Данциг, «Ленинская “Искра”» (1970); «Тревога» (1971)

В. Р. …и до примитивных портретов таких партийных деятелей, как Суслов и Косыгин 🙁

А. Д. Большую часть его картин я действительно не могу принять, и его видение «Великой отечественной» мне не близко. Великие художники потому и великие, что во все времена чувствовали не-героичность любой войны. Название серии офортов «Les Misères et les Malheurs de la Guerre» Жака Калло в переводе звучит как «Страдания и несчастья войны». Он их сделал в 1632–33 гг. Свою серию «Бедствия войны» (исп. «Los Desastres de la Guerra») из 82 гравюр почти через 200 лет после Калло создал Франсиско Гойя (в период между 1810 и 1820 гг.)…

Но, полагаю, не стоит и клеймить Мая Данцига за конъюнктурность. Если от живописца останется даже пара картин, это уже успех. Сказать нечто новое в искусстве очень трудно, да и не это является задачей художника. Он не говорит «новое» – он говорит то, что не может в себе удержать. Искусство – «вещь в себе»… Пейзаж с мостом через железную дорогу (1967) – шедевр, и он останется. Данцига считаю большой фигурой в белорусском искусстве.

В. Р. На поколении Данцига объективно лежал (да и лежит) отпечаток войны и своеобразного воспитания, о котором Борис Гребенщиков пел: «Нас учили не жить, / Нас учили умирать стоя»… Может, поэтому М. Д. склонялся к поиску врагов и в «еврейском движении» конца ХХ века? Дополняя статью «Май Данциг как “еврейский начальник”», приведу одну цитату из его интервью 1998 г., где говорилось о Минском обществе еврейской культуры: «С самого начала мы взяли за правило всеми средствами бороться против экстремизма – как внутреннего, так и внешнего… Разного рода выскочкам, людям с неуемным славолюбием и патологической жаждой власти мы поставили надёжный заслон». Оглядываясь на события 2001 г., когда МОЕК бесславно выселили из дома по Интернациональной, 6, а Данциг ушёл в отставку, опять же сошлюсь на Гребенщикова: «По новым данным разведки, / Мы воевали сами с собой».

А. Д. Об участии Данцига в этом «движении» знаю меньше. К нему обратились «инстанции», и он почувствовал, что подходит на роль «генерального секретаря МОЕКа»?

В. Р. Не только еврейские активисты 1980-х годов, а и сам художник подтверждает, что так и было. Взять то самое интервью газете «Белоруссия» 1998 г.: «Прежде чем я возглавил эту организацию, со мной довольно много и серьёзно разговаривали в ЦК КПБ и обкоме партии».

А. Д. В начале 1990-х мы, художники-идишисты, собирались на Интернациональной, но Данцига там я редко видел. К нам приходила Алла Левина – она была в восторге, она в нас «влюбилась». Ну, когда хор молодых парней выводит «Зог же, ребеню», то, конечно… На заседания МОЕКа нас не приглашали, мы были там «неизвестно кто». Помимо песен, мы посещали занятия Гирша Релеса – была мечта научиться разговаривать на идише. Правда, мне показалось, что Релес не мечтал нас научить, просто «отрабатывал номер». Мы надеялись, что он будет вести занятия на идише, а он вёл на русском. Тёточкам, которые приходили к Релесу, по-моему, больше хотелось в Вильнюс съездить, потому что это всё оплачивалось. Хотя и в Вильнюсе курсы не всегда были содержательны.

Вернусь к истории с художественной выставкой в Минске, которой предлагалось дать гордое название «От Марка до Мая». В интернете высказывались мысли, что Лариса Финкельштейн на радио «Культура» ошиблась, что такого названия хотел не Данциг, а Юрий Хащеватский…

В. Р. Известный режиссёр рано покинул МОЕК из-за конфликта с Данцигом. Бывший член правления писал в открытом письме от 20.01.1997, что уже на второй год убедился: руководство организации «занимает соглашательскую позицию»… Так что в 1990-х Ю. Х. вряд ли мог бы выступить с лозунгом «От Марка до Мая», а вот «руку» художника, самолюбивого аж до детской наивности, я легко узнаю.

А. Д. К тому же есть свидетельство искусствоведа, опубликованное в минской газете «Авив» при жизни Мая Вольфовича (декабрь 2002 г.): «Именно сам Данциг придумал назвать выставку произведений художников-евреев двух веков “От Марка Шагала до Мая Данцига”».

В. Р. Да, редакция издания Союза белорусских еврейских объединений и общин, организации, в которой Данциг, как и «правая рука» по МОЕКу Яков Басин (в 2001 г. перенял председательскую должность), занимали должности вице-президентов, в данном случае не стала бы напускать «дым без огня». Специально проверил – опровержения слов Л. Финкельштейн в «Авиве» не было.

А. Д. Но дело в другом. Мне до сих пор грустно от того, что в советское время Данциг был «закрыт» для еврейских тем, мало интересовался собственными корнями.

В. Р. А вот д-р Зина Гимпелевич, канадская исследовательница литературы (эмигрировала из Беларуси в конце 1970-х), написала в фейсбуке, что «корни творчества Данцига легко прослеживаются в творческой интернациональной группе так называемого французского изобразительного искусства… Немного более трети этого направления модернистов были выходцами из исторической Беларуси. Большинство учились у Пэна и в Вильно, а меньшинство – в Минске… Кстати, у Данцига достаточно типично еврейских лиц, напоминающих портреты Юдовина и Пэна, даже в “партизанских” работах». Что скажешь на это?

А. Д. Уважаю мнение З. Гимпелевич, но согласиться с ним трудно. На моей памяти Май Данциг никак не определялся как еврейский художник или еврейский деятель – считал себя «просто» художником, может быть, советским… Его мастерская на улице Сурганова находилась точно под нашей, реставраторской, и в 1980–1990-х годах мы не раз пересекались. Почти никто в то время не носил маген-довид или кипу, но можно было иначе проявить свою еврейскость. Май Вольфович никогда не пробовал пошутить с какими-нибудь еврейскими словечками, не вставлял их в речь. Подпевать нам никогда не брался – только изредка мог сказать «Ребята, молодцы, а данк»… И «еврейские мотивы» в подсоветском творчестве Данцига если и присутствуют, то очень уж имплицитно. О неожиданном «алефе» в картине с мостом я упомянул…

В. Р. Тем не менее надо признать, что в постсоветское время Май Данциг не чурался тех мотивов. Взять его работу, опубликованную на первой странице вышеупомянутой газеты «Авив» за октябрь 1993 г. и посвящённую жертвам Минского гетто:

А. Д. Сколько копий было сломано вокруг «еврейских» полотен Михаила Савицкого! Как бы к нему ни относились, но художник (не единственный ли в БССР после Лейзера Рана?) выразил свои идеи и представления об этой проблеме. И мне очень не хватает решения подобных тем в творчестве Данцига. Одна из немногочисленных работ – графический лист, посвящённый Минскому гетто, для газеты «Авив». Экспрессивно скомпонованный вид – здания гетто, над которыми небо перечёркнуто, посечено колючей проволокой, где колючки можно прочесть как замену звёздному небу (какое время – такие и «звёздочки»…) Необычно большой талес – как покрывало, как погребальный саван, как предчувствие близкой кончины. И когда взгляд попадает на скрипочку, что лежит на земле, начинаешь слышать щемящий напев, «нигун эйл-молэ-рахамим» (поминальная молитва). Это удачное графическое произведение, очень выразительное благодаря своей лапидарности, отсутствию цветов. Но всё равно как большую лакуну в творчестве мастера я буду ощущать отсутствие больших полотен по таким темам, как «Минская Яма», «Погром», «Гетто»… Должен сразу добавить, что, возможно, большие претензии такого рода я бы высказал белорусским художникам-неевреям. Считаю, что здесь есть большая неозвученная, а может, и неотрефлексированная проблема (замалчивание трагедий наших соотечественников)…

В. Р. Премного благодарен за беседу! А уважаемых читателей приглашаю взглянуть, как газета «Авив» писала о М. Данциге в мае 2000 г. и октябре 2005 г.

Впервые беседа была опубликована на белорусском языке 15.04.2018. Перевод – belisrael, 2020 г.

Из откликов на публикацию 2018 г.

Ella Esfir Gatov (в израильско-белорусской группе fb): «Мнения собеседников подчас так же далеки от истины, как утверждение, что М. Савицкий раскрывал “еврейскую тему” в Белорусском искусстве…»

Ганкина Инесса: «Интересный получился разговор про Мая Данцига и не только. Наша недавняя история с её судьбами, лицами и событиями нуждается в осмыслении».

Asya Abelsky: «Замечательная статья. Спасибо большое, Аарон, за публикацию. Я во многом согласна с обоими в этом диалоге, ведь Май был другом моего отца и часто бывал у нас. Вслед за А. Д. можно только повторить, что «если от живописца останется даже пару картин, это уже успех”. И, как известно, многие работы Мая Данцига уже заняли достойное место в разных музеях мира.

Думаю, А. Д. знает, какой идеологический пресс испытывали художники – этнические евреи. Можно сказать, что они были дважды “у времени в плену”.

Пейзаж “Мой город древний, молодой” Мая Данцига, где на переднем плане (хотя она в самом углу) знаменитая Холодная синагога, считаю полной реабилитацией. Данцига заставляли убрать с картины Синагогу. К чести художника, он этого не сделал».

Послесловие 2020 года

Приятно было получить отклики, в том числе и содержательные размышления Аси Абельской, но я до сих пор не уверен, что изображение в 1972 г. Холодной синагоги (которую несведущему зрителю надо ещё заметить и опознать…) было чем-то из ряда вон выходящим. Если бы Май Вольфович, будучи ко времени её сноса заметным художником и «общественником», во весь голос заступился перед властями за памятник еврейской и белорусской истории, – другое дело. Кстати, насколько я помню по МОЕКу 1990-х годов, М. Данциг всегда отзывался об иудаизме и верующих евреях, мягко говоря, без энтузиазма.

Мне трудно себе представить, какой «большой босс» мог (пытаться) заставить художника закрасить изображение синагоги. Культовые здания на картинах в 1970-е годы никому уж особо не мешали – период «воинствующего безбожия» (1920–30-е гг.) в СССР давно прошёл. Так, старший товарищ Данцига Виталий Цвирко, член КПСС с 1953 г., не раз рисовал церкви… Например:

В. Цвирко, «Зимний вечер» (1974). Источник

В общем, боюсь, что «гражданская позиция» художника в данном случае – городская легенда. Тем более странно читать рассказы о том, что в брежневское время он «не боялся протестовать против уничтожения старого Минска» – на «Радыё Свабода» желаемое явно выдаётся за действительное. Если в архивах найдётся какое-нибудь письмо Данцига против сноса Холодной синагоги (либо кладбища на улице Сухой), направленное генсеку ЦК КПСС, первому секретарю ЦК КПБ или хотя бы их помощникам, я изменю своё мнение.

Любопытно, что в 2002 г., когда в газете «Анахну кан» я слегка покритиковал М. Данцига за пассивность в истории со сносом синагоги на ул. Димитрова, 3 (сентябрь 2001 г.), в «Авиве» появилась отповедь: мол, на рубеже 1980–90-х гг. Данциг протестовал против антисемитизма в Беларуси. Приятель Мая Вольфовича по МОЕКу писал: «Вот когда было страшно! Вот когда перед ним могли поставить барьеры, которые не позволили бы ему достичь теперешних высот…» Между тем 30 лет назад, накануне распада СССР, для подписания петиций и телеграмм на «высочайшее имя» уже не требовалось великой смелости. Кое-что об этом можно узнать из материала Семёна Чарного (2004).

Не будем искать «чёрную кошку в тёмной комнате» и примем как данность то, что Май Вольфович, при всей живости его характера, к диссидентству никогда не тяготел (впрочем, он и сам в этом признавался). Наверно, и по этой причине его любил и любит официоз. К 90-летию со дня его рождения агентство БелТА выпустило «досье» – установочную статью о жизненном пути М. В. Данцига, а газета администрации президента – довольно ходульный текст Ю. Андреевой, где данциговский социалистический реализм обернулся магическим…

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 29.04.2020  11:31

СТАЛИНГРАД В НОТР-ДАМЕ

Бой за Нотр-Дам спас Иерусалим в 1948 г. от полной оккупации арабами, и год спустя позволил официально сделать его нашей столицей. Речь идет не о парижском соборе, сгоревшем год назад – а о «Французском госпитале» и приюте католических паломников напротив Старого Города, ставшем в мае 1948 г. израильским «Сталинградом».

Тем более удивительно, что мало кто помнит этот самый решающий бой за наш главный город. И то, что одну из главных «ролей» в этом бою сыграл 16-летний хареди, потомок рабби Алтера – основателя Гурского хасидизма, и боец роты «Йонатан» иерусалимской ГАДНА (“Гдуд Ноар” – подразделений подготовки подростков к военной службе)…

13 мая 1948 г., за сутки до провозглашения независимости, пал Гуш Эцион, и его оставшиеся в живых защитники были вырезаны арабами. Силы Иорданского легиона, атаковавшие Гуш, освободились и могли присоединиться к легионерам, осаждавшим Старый Город Иерусалима. Его положение было критическим. Поэтому когда 15 мая, в первый же день существования Израиля, иракские (!) части захватили огромное здание Нотр-Дам-де-Франс, стало ясно, что последует атака на Западный Иерусалим и ее уже будет не отбить…

Поэтому бойцы ЛЕХИ в рамках операции «Трезубец» по захвату центра города выбили иракцев из Нотр-Дама, и заняли в нем оборону. Понимая стратегическую ценность комплекса, английское командование Легиона вызвало подкрепление из района Шомрона, и начало атаку. Бой продолжался несколько дней, включая рукопашные бои внутри здания от комнаты к комнате…А комнат в здании было более 400.

20 мая Легион начал самую массированную атаку на Нотр-Дам. Колонна бронемашин прорвалась во внутренний двор – и тут в самый критический момент Мордехай Ротенберг метким броском поджег бутылкой с зажигательной смесью головную машину. Она застряла посреди узкого проезда, и остальным пришлось отступить.

Рукопашные бои за Нотр-Дам продолжались еще несколько дней. Туда были переброшены части Хаганы под командованием Ицхака Александрони, Йехуды Петрушки и Нахума Бен-Хура (будущего основателя израильской пластической хирургии). В самый критический момент, боясь не выдержать очередную атаку, бойцы Хаганы вызвали «огонь на себя» – запросив поддержку у расчета миномета «Давидка». К счастью, все три снаряда легли точно в тылу легионеров во время их перегруппировки, и нанесли им тяжелые потери. Легион отступил, потеряв около сотни убитыми и множество раненых. Потери Хаганы и ЛЕХИ составили 23 человека.

Но Нотр-Дам остался в наших руках, и служил наблюдательным пунктом ЦАХАЛа до освобождения Старого Города в 1967 году.  Мордехай Ротенберг долгое время не признавался, что это именно он уничтожил тот броневик – хотя сожженная машина стала символом защиты Иерусалима, и простояла там все годы до Шестидневной войны.

Папский центр «Нотр-Дам» в Иерусалиме

И только после гибели его сына-десантника Боаза в 1988 г., Ротенберг случайно встретил Реувена Кастеля, тоже сражавшегося в Нотр-Даме, который узнал его и подтвердил, что он – тот самый мальчишка, спасший Иерусалим в 1948 г. Сам Кастель был одним из уцелевших в Хевронской резне в 1929 г…

Мордехай Ротенберг стал профессором социологии и еврейской психологии в Иерусалимском университете, и лауреатом Премии Израиля.

Да будет благословенна память всех, кто погиб, спасая Израиль.

Михаил Лобовиков Оригинал

Опубликовано 28.04.2020  19:03

Май Данциг – крупности и дробности

Пишет художник Андрей Дубинин

Близость событий часто делает из дробностей крупности, которые перспективой времени расставляются по своим местам.

* * *

Видимо, самая совершенная с формальной точки зрения картина Мая Данцига – пейзаж «Мой Минск», сделанный им в 1967 г. (год празднования 900-летнего юбилея Минска), очень выразительный и запоминающийся вид. Диагональный скок моста, который читается спиной самого Города, что с граничной натугой удерживает тяжесть истории (кирпичины строений разных времён) и судьбы (тяжёлое, суровое небо), и пытается, наконец, выпрямиться.

Сколько ни смотрю на этот пейзаж, приходит в голову пластическая перекличка с другой картиной другого художника – «Портрет композитора Кара Караева» Таира Салахова (р. в 1928 г.). Я думаю, что М. Данциг когда-то был очень впечатлён этим портретом – он перекликался с художническим и человеческим темпераментом Данцига по контрастности цветов, по динамизму композиции. Представляю себе, как он любовался, прижмуривал глаза, откидывая голову в сторону и назад.

Т. Салахов, «Портрет композитора Кара Караева» (1960); М. Данциг, «Мой Минск» (1967)

Не слишком ли рискованное это сближение? Формальная схожесть композиции для меня очевидна, но это малое оправдание, субъективное. Время, когда написаны эти произведения – 1960 и 1967 гг. – время послесталинское. Дух времени находил своё воплощение в разных произведениях, доходя до знака, как в портрете Кара Караева, где чёрную полосу перескакивает-перелетает белая дуга надежды. Метафизика времени придаёт незаурядную силу и напряжение портрету, который я вообще прочёл бы как Реквием пережитому страной, то, что Шостакович выразил Восьмой симфонией. Таким пониманием метафизики формы я и объединяю эти картины.

Ещё одна интересная ассоциация: человеку, знакомому с алфавитом идиша или иврита, должна видеться первая буква «алеф» – אַ в формальной схеме композиции пейзажа. Как говорится, ты его в дверь, а он в окно. Это о еврейскости Данцига, которую он никогда не акцентировал.

* * *

Первое моё очное знакомство с Маем Вольфовичем – это просмотр работ в театрально-художественном институте (нынешней академии искусств), на первом курсе отделения станковой живописи. Первым заданием первокурсников было написание натюрморта. В маленькую мастерскую ввалилась почти вся кафедра – заведующий, профессора, преподаватели. Этюды натюрмортов (подготовительные эскизы) и сами натюрморты были расставлены полукругом к свету из окон. Данциг почти сразу подошёл к моему маленькому этюду и взял в руки, чтобы лучше рассмотреть.

А. Дубинин, «Этюд» (1981), холст, масло, 43Х41 см

Краткий диалог:

– Чей этюд?

– Мой.

– Хороший этюд.

Это меня весьма утешило и подкрепило – самого младшего и слабого в группе. Но интереснее здесь очень живая, непосредственная, почти детская реакция авторитетного художника – удивиться картине другого, подойти и полюбоваться. Такой необычный – до тактильного – контакт с мастером очень впечатлял, и этим Данциг был непохож на других наших преподавателей. Благодаря этому я научился понимать и сами картины художника. Этюд был написан экспрессивно, не кистью, а большим мастихином, без заглаживания и шлифовки – до таких мелких деталей, как рябины или перчики на шнурке. Эта раскрытость техники, что выводит форму на грань утраты предметности – как раз присуща была самому художественному почерку Данцига.

* * *

С каким смаком он иногда брался «править» сделанное студентом – спиной и плечами поводил, как бы обозначая и расширяя пространство вокруг себя. Тогда просил «поправляемого» гуще надавить краски из тюбиков, да белил побольше (напоминало некий кулинарный процесс, где ингредиенты должны быть представлены с горкой). Выбиралась самая большая кисть, и Данциг начинал «квасить», мазать краской по сонной картине. Завораживали витальность события, очевидное наслаждение художника от нагромождения толстых слоёв краски – из-за своего веса она чуть ли не срывалась с поверхности полотна.

* * *

Можно ли сказать что-то существенно важное, чтобы подобрать ключи к такой крупной фигуре белорусского искусства, как Май Данциг?

Доминирующей темой его произведений осталась война, точнее, ВОВ – «Великая отечественная война».

М. Данциг, «Партизанская свадьба» (1968)

М. Данциг, «Беларусь – мать партизанская» (1967)

М. Данциг, «Партизанская баллада» (1969); «Легенда о Беларуси» (1974)

М. Данциг, «И помнит мир спасённый…» (1985), 3,5х7 м

Сразу процитирую Валентина Акудовича: «Критерий войны как Великой Отечественной значительно сужает и просто-таки нахально упрощает это невероятно трагической событие, сводя его к одномерному противостоянию: “свои” – “чужие”. И вдобавок придаёт войне благородный смысл, которого у неё не было и быть не могло.

Там, где война, там нет благородства (вне частно-конкретной ситуации). В грязи и крови пачкаются все. Там, где война, там нет героев и антигероев, есть лишь мученики и жертвы…

Война – это язычество, война – это возвращение человека в удушливое лоно первобога, жестокого и мстительного».

Офорты Гойи из серии «Бедствия войны» (сравните названия) показывают такое глубинное понимание войны. Двести лет назад:

Ф. Гойя, лист 18, «Хоронить и молчать»; лист 30, «Жертвы войны»

Ф. Гойя, лист 9, «Они не хотят»; лист 5, «Они стали, как дикие звери»

* * *

Время, в которое формировался Данциг, называется «Оттепель»; это конец 1950-х – начало 60-х годов ХХ в.

Приведу мысль Бориса Парамонова: «He принято говорить что-либо негативное об этом времени, ставшем последним советским мифом, – дажe невозможно. Однако негативное суждение невозможно потому, что негатива, как, впрочем, и позитива, у этого времени не было. Самого этого понятия не было. Это некая культурно-историческая пустота, нуль, зияние, хаос. Пятнадцать лет с 1953 до 1968-го страна существовала в некоем междумирье… Эпоха не имела собственного содержания – вот мой тезис. Я не хочу повторять общеизвестное об этих годах, о разоблачении культа Сталина и освобождении политзаключенных. Это было, и это немало, но говоря о внутренней пустоте этой эпохи , я имею в виду ее, как ни странно это звучит, идейную, то есть культурную пустоту. Если не пустота, то уж точно топтание на месте. И это топтание выдавалось за “восстановление ленинских норм партийной и государственной жизни”. Вот это и было пустотой и ложью. Ложь этих лет – в попытке реставрации коммунистического мифа, легенды о хорошем коммунизме. Человека со вкусом тошнит от выражения “дети ХХ съезда”… Стало казаться, что эта система способна к некоей эволюции в лучшую сторону... Эпоха была не тем, за что она себя выдавала».

Оптика, взятая Данцигом (и другими белорусскими художниками) для показа «ВОВ», была сомнительной. Целый ряд художников той поры соревновались в своего рода «глорификации» войны – «нашей, народной, справедливой» и т. д. Создавались не картины, углубляющие тему, а какие-то заголовки для передовицы «Партизанская свадьба» – что-то вроде «Партизаны Гомельщины сыграли уже шестую свадьбу, несмотря на режим оккупации», или «Новый урожай», где комбайнёры принесли сноп колосьев к обелиску со звездой. Чтобы почувствовать фальшивость взятого тона, достаточно представить себе, что на обелиске написано: «На этом месте уничтожено 2600 человек». И я не о том, что такое невозможно; картина в первую очередь – формальные средства возможного. Только средства выбраны не те, иллюстративная риторика на основании оксюморона – как иначе назвать «Партизанскую свадьбу», любовь на войне, этакий «горячий снег». Вот как может выглядеть такой метод: идёт художник, чистая душа, острый глаз, смотрит – молодая, красивая девушка развешивает бельё сушиться. Прищепкой сжимает сердце от благости, и картина пишется.

М. Данциг, «Солнечный день» (1966)

Сюжет отлично адаптируется для «партизанской» темы – связку прищепок заменить на пулемётную ленту, в углу поставить пулемёт, и назвать: «Партизанские будни. Банный день в отряде». Но это вне художественного метода.

* * *

На отделении станковой живописи есть такой предмет – композиция. На занятиях по композиции студент должен научиться «сочинять» картину. На 4-м курсе я перешёл в мастерскую к профессорам Крохолеву и Данцигу. На первом же занятии, что-то вымучив на заданную тему, я принёс эскиз Маю Вольфовичу. Он, быстро взглянув на лист, обычным своим бодрым тоном сказал: «Андрей, подвигай фигуры!» Я был ошеломлён – т. к. это не профессиональный разговор, когда возможно обсуждение построения сюжета, того, какими композиционными средствами его обрабатывать и т. д. Осталось смутное удивление – а как же художник создаёт свои огромные картины, если он не может справиться с такой мелочью? Не хочет или не умеет?

Больше никаких серьёзных обсуждений композиционной работы у нас на курсе не велось, вплоть до окончания института.

* * *

Онтологическая связь между композициями Салахова и Данцига такая же, как, скажем, между гравюрой Гойи и «Герникой» Пикассо. ХХ век показал, что барьер «индивидуума» как «не-делимого» (лат. individere) преодолён. Человек легко «поделился» на шкуру для абажуров, и в этом же веке «атом» – «не-разрезаемый» (греч. a-tomos – «нерезанный») легко «разрезался» в ядерном синтезе атомных взрывов. Мир Демокрита (с атомом в основе) и гуманистов Возрождения (с индивидуумом в основе) был физически и филологически преодолён.

Ф. Гойя, «Бедствия войны», лист 39, «Славный подвиг!»

Ниже – ещё одна гравюра Гойи, изображение того, как звериное перешло барьер и начало крошить людей. Рядом я привожу картину «Герника» П. Пикассо – они для меня очень близки, и не потому, что был какой-то плагиат (я усматриваю здесь даже зеркальную симметрию). Я думаю, правильное ощущение великих художников помогает изображению сущности того, что происходит. Бык, воплощающий собой животное, хтоническое в природе человека, и осколки этого «неделимого» – фрагменты «гуманного» организма и гуманизма, решённые в живописной технике ХХ в. (кубизм).

Франсиско Гойя, лист 21 из серии «Тавромахия», «Смерть алькальда из Торрехона», 1815–1816

Пабло Пикассо, «Герника», 1937

Приведу некоторые трактовки нарисованного на картине «Герника»: «Множество разногласий вызвала изображённая в левом верхнем углу картины голова быка — это персонаж, который смотрит на всё происходящее вокруг абсолютно безразлично, его взгляд устремлён в никуда. Он не сочувствует участникам картины, не может понять всего ужаса происходящего. Некоторые искусствоведы считают, что это олицетворение фашизма и всего мирового зла. Именно быку лошадь, находящаяся в центре, адресует свои последние “проклятья”, но бык не замечает её, как и не замечает всего, что происходит вокруг. Другие исследователи, например Н. А. Дмитриева, предполагают, что бык — символ глухоты, непонимания, неведения».

Это всё – не об Испании и не о партизанском движении ВОВ, их роднит нечто более глубинное. Тот, кто читал «Дневник писателя», знает, как много внимания уделил Достоевский тогдашним турецким зверствам, вроде сдирания шкуры с пленных славян. Но вот что он пишет в одном из разделов «Дневника» от февраля 1877 года: «…если не сдирают здесь на Невском кожу с отцов в глазах их детей, то разве только случайно, так сказать, по не зависящим от публики обстоятельствам, ну и, разумеется, потому еще, что городовые стоят… слова мои я разумею буквально… И вот про это-то сдирание я и утверждаю, что если его нет на Невском, то разве случайно… и, главное, потому, что пока ещё запрещено, а что за нами, может быть, дело бы и не стало, несмотря на всю нашу цивилизацию».

По словам Б. Парамонова, «вот тут начинается настоящий Достоевский, подлинный, – когда он от вопросов идеологических и политических переходит к вопросам, так сказать, антропологическим… Что имел в виду Достоевский, говоря о сдирании кожи на Невском проспекте? Речь шла о темных глубинах всякой человеческой души… Это не турки на Балканах зверствуют, а мы, – хочет сказать Достоевский: вернее – мы и есть эти самые турки. Достоевский… знает, что этот внутренний турок – сам человек, подноготная его, его психологическое подполье. А уж кто разбирался в подполье лучше Достоевского!»

Ф. Гойя, «Шабаш», 1821–1823 гг.

Вот это и есть настоящим сюжетом взятой темы. Можно ли это верифицировать творчеством Данцига? Да, но единственная поправка – это будет не наш Данциг, не Май Вольфович, а российский Данциг Сергеевич Балдаев.

* * *

Случай, засвидетельствованный Ларисой Финкельштейн. На заседании по подготовке первой выставки работ Марка Шагала в Беларуси поднялся Май Вольфович и сказал:

– Предлагаю назвать выставку «От Марка до Мая».

* * *

Пейзаж с Холодной синагогой – этo не композиция уже, а позиция; если хотите, человеческая и этическая позиция Данцига. Он свою еврейскость поставил не «во главу угла», но припрятал в углу.

М. Данциг, «Мой город древний, молодой» (1972). Для сравнения приведен зеркально повёрнутый «Мой Минск» (1967).

Итак, пять лет спустя Данциг снова использует схему картины «Мой Минск» (в свою очередь инспирированную строением и настроением салаховского портрета). Не имея принципиальных композиционных находок, пытается повторить творчески удачную картину – та же диагонально поставленная дуга (выгнутый мост – прогнутая улица), которую накрест пересекает дорога-мост, такой же высокий горизонт городского пейзажа, масштабность. Немного изменился свет – на более тёплый. Решения Данцига часто исходят из «аранжировок», из переводов на свой художественный язык (мы видели, как искренне, по-детски непосредственно, не обращая внимания на условности, маэстро умеет реагировать на искусство) тех произведений других художников, которые его впечатляли.

М. Данциг, «Навстречу жизни» (1958), 160х319,5 см; «Новосёлы» (1962), 200х200 см

М. Данциг, «Девушка на балконе» (1965), 80х110 cм; «Палитра новостройки» (1979), 200x220 cм

Это и дипломная работа – выпускники, утром идущие чистой дорогой (сюжет тогдашнего искусства, набивший оскомину), и разобранный выше «Мой Минск». «Новосёлы» показывает молодую пару, которая забилась в угол перед новым, необжитым полом – в него вглядываются, как в экран будущей жизни. Эта картина стала не первой на указанную тему, но одним из лучших художественных решений.

Многочисленные новостройки с малярами, комнаты с вёдрами красок перед работой. Вот здесь и формулируется личное призвание и художественное задание художника – удивление новизне, умение посмотреть на вещи «новыми» глазами, «незамыленным взглядом», как говорят художники. В «малярно-новостроечной» серии тема новизны, свежести сопряглась с жизненным тонусом художника – его тягой, умением и потребностью удивляться (так и подмывает сказать «по-детски» – ведь как ещё относиться к простодушному предложению назвать выставку «От Марка до Мая»).

Отдельно отмечу картину «Девушка на балконе». Здесь художник увидел и почувствовал художественную форму происходящего. Краски в вёдрах и банках – и картина словно появляется из их смеси. Смешение художественного и материального мира – это игра с приёмом (кубисты хорошо поиграли с этим – см., например, «Сухие краски» Петра Кончаловского), которую художник всё же не сумел углубить, найдя метафизический грунт. Это не было интересно Данцигу, не было его «modus operandi». Он копировал внешне такие приёмы, как и коллажи – вклеенные фрагменты газет и журналов. А задача чисто художественная – показать искусственность, ненастоящесть искусства, показать физически тот стык, где краска начинает работать как цвет, который и выявляет «предметность» предмета.

«Новосёлы», «Мой Минск», «Девушка на балконе» – эти картины, по моему мнению, лучшие в творчестве М. Данцига, ибо в них художник создал соизмеримое своему таланту пространство, именно они адекватны его творческому методу и масштабу. Такие художественные наработки достойны художественного таланта Мая Вольфовича Данцига.

Андрей Дубинин, г. Минск (для belisrael.info)

Публикация на белорусском – 28.03.2018. Перевод редакции

Опубликовано 28.04.2020  17:05

Май Данциг, «еврейский начальник»

От ред. По случаю 90-летия со дня рождения М. В. Данцига и учитывая, что юбилейный материал в газете «СБ. Беларусь сегодня» не раскрывает всех граней этой личности, публикуем перевод с белорусского языка статьи, которая впервые появилась на belisrael.info в марте 2018 г. (В. Рубинчик немного дополнил свою работу в апреле 2020 г.). См. на нашем сайте также подборку 2017 г.: МАЙ ДАНЦЫГ (1930–2017)

 ***

Май Данциг как «еврейский начальник»

Уже почти родились все листы,

И завтра Май займёт свои посты.

(Юлий Таубин, «Таврида»)

С марта 2017 г. Мая Вольфовича нет в этом мире (в иной мир он не верил, но, надеюсь, ему там хорошо). Я не был его приятелем, но в 1994–2001 гг. видел и слышал Данцига на улице Интернациональной, 6 чуть ли не каждую неделю. Напомню – по этому адресу примерно 10 лет действовало Минское общество еврейской культуры имени Изи Харика (МОЕК).

В МОЕК я пришёл осенью 1993 г., когда учился в выпускном классе и на многое не претендовал. Помогал в библиотечных делах, иногда выполнял поручения «начальства» – короче, был волонтёром. Распрощался с организацией летом 2001 г. без всяких справок и записей в трудовой книжке. По правде говоря, посещал организацию прежде всего ради библиотекарши Дины Звуловны Харик, т. к. она нуждалась в поддержке – моральной, а случалось, и физической. Взамен получал душевное тепло, завязывал знакомства… Некоторые не угасли до сих пор.

Сначала отношения с М. В. Данцигом были ровные, корректные – председатель выглядел энергичным весельчаком. Он не очень обращал внимание на то, как я копался в библиотеке, но летом 1994 г. подписал мне рекомендацию для поступления на библиотечный факультет университета культуры. Впрочем, когда на экзаменах мне не хватило балла, то от дальнейших хлопот профессор академии искусств воздержался. Осенью 1994 г. независимо от МОЕКа (но при поддержке своей школьной учительницы французского языка Валентины Лопатнёвой) я поступил в Европейский гуманитарный университет, и с того времени отношения с Данцигом… не улучшались. Но я на его «милость» больше и не рассчитывал: по-прежнему приезжал на Интернациональную 2-3 раза в неделю, консультировал гостей библиотеки, оформлял заказы, расставлял книги… Изредка готовил выставки, ездил за литературой в посольство Израиля или в представительство «Джойнта».

Некоторое время в середине 1990-х я посещал воскресные курсы идиша и лекции по идишской литературе, которые вели, соответственно, Абрам Жениховский и Гирш Релес (с ними отношения складывались лучше). Устраивались в читальном зале библиотеки также лекции иных еврейских деятелей, прежде всего Якова Басина: что-то интересовало больше, что-то меньше. Хотел или нет, приходилось слушать, т. к. проходили они во время работы библиотеки.

В тот же «исторический период» (середина 1990-х) МОЕК сдавал читальный зал под уроки иврита, за которые отвечал «Сохнут» (офис его находился наверху; там же работал ульпан, но, видимо, места не хватало). Случались пикировки с учительницами, которым, естественно, мешало то, что во время занятий читатели библиотеки шагали через комнату. Особенно возмущалась израильтянка Анат Лифшиц… Когда не было занятий, то в этой же комнате репетировал детский хор – кажется, тоже сохнутовский. Именно во время одной из репетиций я заметил, что удалец и весельчак Данциг может быть, мягко говоря, не очень вежливым человеком. Из-за какой-то мелочи он раскричался на детей, а затем и на руководительницу хора… И позже Май Вольфович стремился показать, кто в округе хозяин. Однажды позвал меня в «секретариат» (комнатку справа от входа) и сообщил, что «Сохнут» ищет сторожа»; мол, устройся, «нам там нужен свой человек». Я отказался; разговор продолжения не имел.

Вот ещё характерный эпизод. Немного читателей посещало библиотеку МОЕКа; по картотеке было свыше 100, а постоянных, может, 15-20. Один из них признался Дине Звуловне, что потерял книгу (хорошо помню – не из ценных). Обычно в таких случаях мы искали компромисс – но угораздило же в ту минуту оказаться рядом Данцигу! Крик, скандал… Читатель ушёл и больше не приходил.

Весной 1998 г., когда отмечалось 100-летие со дня рождения Изи Харика, Данциг накричал уже на Дину Звуловну – при мне и даже при женщинах из родного местечка Харика, приехавших на юбилей. Позже я попробовал тет-а-тет объяснить, что… не следует так делать. В какой-то момент задал ему вопрос: «Неужели вы исповедуете принцип «Я начальник – ты дурак»?» Он бросил в ответ: «Да, я начальник, а ты – дурак и хамло!»

Мне хотелось проститься с МОЕКом, но жалел вдову поэта (ей было сильно за 80). Ходил на Интернациональную и дальше, даром что видел – общество хиреет, с каждым годом его посещает всё меньше любителей… Особенно с конца 1990-х, когда старый артист-идишист Моисей Абрамович Свирновский и его «капелла» перебрались в «Хэсед Рахамим» – там и условия для репетиций были более адекватные, и творческих людей лучше поощряли. Шахматно-шашечный клуб «Белые и чёрные» переехал в район станции метро «Восход» ещё раньше.

В 2000 г., после поступления в аспирантуру, я «дорос» до того, что заместительница Данцига попросила прочесть посетителям МОЕКа несколько лекций. Приходили и те, кого обычно на Интернациональной не было видно. Ясно, всё это делалось с санкции «самого» – он мне и деньги отсчитывал (пожалуй, доллар-два за лекцию, а их состоялось пять или шесть). Может, и зря я их брал: позже, летом 2001 г., этими деньгами меня публично попрекали, когда я стал задавать руководству неудобные вопросы.

О конфликте 2001 г., связанном с выселением МОЕКа, написано немало – хотя бы в газетах «Анахну кан», «Берега», «Авив», да и в моей книжке «На яўрэйскія тэмы» (Минск, 2011). Кто-то обвинял городские власти, которые «неожиданно» подняли арендную плату за помещение, кто-то – «Джойнт», отказавшийся платить в несколько раз больше и предложивший МОЕКу место в тогда ещё не открытом Общинном доме на ул. В. Хоружей, кто-то – союз еврейских объединений во главе с Леонидом Левиным… Небезосновательно упрекая за пассивность руководство названного союза, надо учитывать, что М. Данциг много лет был там вице-президентом. Правда, после того, как «банда четырёх» (Басин, Гальперин, Данциг, Нордштейн) в середине 1990-х пыталась сбросить Левина с должности, вряд ли Леонид Менделевич доверял своему заместителю… Скорее держал его для «витрины», как руководителя первой «светской» еврейской организации в позднесоветской Беларуси (МОЕК образовался осенью 1988 г.; сперва действовал под эгидой Белорусского фонда культуры).

«Антилевинские» интриги плелись в 1994-95 гг. на Интернациональной даже в моём присутствии. Конечно, в 17-18 лет меня интересовали преимущественно иные вопросы… Припоминаю, не в восторге был от левинской Soviet-style демагогии, но и «демократическая» альтернатива, обрисованная на полосах газеты «Авив хадаш» (редактор – Нордштейн, помощники – Басин, Данциг), не привлекала. Напрягали как особенности поведения Данцига, пожалуй, не менее склонного к «культу личности», чем тот самый Левин, так и равнодушие председателя общества еврейской культуры к языку идиш. Дина Харик приглашала его подучить язык на курсах, однако М. Д. всегда отнекивался; он знал несколько слов и полагал, что хватит. Я не удивился, когда в 2002 г. Александр Астраух, один из белорусских реставраторов-идишистов, сказал в интервью о начале 1980-х: «Художник Май Данциг, мой учитель, знал, что мы учим идиш, но для него эта тема была абсолютно закрытая».

Примерно в 2001 г. от Леонида Зуборева я узнал, что осенью 1988 г. художника на должность руководителя общества еврейской культуры привёл, фактически, горком партии. О том же Л. З. написал в своей статье 2013 г.: «Данцига активисты впервые услышали на учредительном собрании. До этого никогда ни на одном еврейском мероприятии Данцига никто не видел…» Но г-н Зуборев не очень грустил, что стал на том собрании лишь заместителем, а не председателем: «Надо признать, что Данциг, хотя и отрабатывал что-то обещанное, может быть, квартиру или мастерскую, но старался честно. Делал все хорошо, добросовестно и со всеми ладил». Полагаю, активисты, стоявшие у истоков МОЕКа, но вскоре покинувшие его (Феликс Хаймович, Юрий Хащеватский…), с этим не согласятся. Ещё один тогдашний претендент на лидерство в МОЕКе, инженер Яков Гутман, в 2017 г. высказался так: «Я не могу дать высокую оценку результатам работы Данцига. Он работал по принципу – ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Когда выделили в аренду здание на Интернациональной (в 1991 г. – В. Р.), я был категорически против того, чтобы мы его брали. Я говорил, что нам не нужно чужого, отдайте нам наше…»

Кажется, последнее из обращений (газета «Літаратура і мастацтва», май 1990 г.), которое Гутман и Данциг подписали вместе. Речь об учреждении Фонда сохранения еврейского исторического наследия.

Характеристика от Гутмана появилась, увы, не на пустом месте. В начале 1990-х борисовский краевед (зампред еврейской организации г. Борисова) Александр Розенблюм встречался с Данцигом и рассказал ему о печальном состоянии дома в Зембине, где родился Изи Харик. В 1997 г. А. Розенблюм, переехав в Израиль, констатировал в «Еврейском камертоне»: «как мне показалось, уважаемый профессор не проявил к моему рассказу никакого интереса». Осенью 2001 г. родной дом Изи Харика снесли (вопреки мнению нынешней директрисы минского еврейского музея, «мемориальной таблички» на нём не было).

Осенью 1997 г., впервые вернувшись из Зембина, я пытался убедить заместительницу М. Данцига, поэтессу и экскурсоводку, что силами активистов МОЕКа можно было бы как-то отремонтировать дом, добиться для него охранного статуса… Но в 1990-х Данциг подбирал заместителей себе под стать, и смысл ответа был таков: «Вам что, Володя, больше всех надо?».

Не самые комплиментарные записи о Данциге и работе МОЕКа в первой половине 1990-х нашлись в дневнике Михаила (Иехиэля) Зверева, который до 1995 г. входил в правление организации. Кстати, в июне 2001 г. Михаил Исаакович пришёл на собрание, где я протестовал против планов закрытия библиотеки и передачи книг МОЕКа на хранение в мастерскую Данцига. Зверев выступил эмоционально и критически, подчеркнув, что МОЕК превратился в «кружок пенсионеров». Данциг со своими апологетами (Алла Левина, Семён Лиокумович…) пытались заткнуть Звереву рот, но присутствие корреспондентки газеты «Берега» Елены Когаловской немного их сдерживала. В своей статейке Лена, знавшая всю подноготную, выставила председателя в роли жертвы… пусть это останется на её совести. «Засветился» художник и в фильме «В поисках идиша» (2008), где показан как ревнитель «маме-лошн» 🙂

Кто-то скажет: ну вот, обиженный чел выплёскивает негатив… Но я ничего не выдумываю и специально не собирал «досье» на Мая Вольфовича; просто его всегда – даже после отставки 2001 г. – было настолько «много», что факты сами прыгали в глаза. Из каталога Национальной библиотеки легко узнал о том, что художник в середине 1970-х рисовал таких знаменитых деятелей, как Алексей Косыгин, Михаил Суслов.

   

Не всех художников в хрущёвско-брежневское время допускали к «телам» и выпускали за границу. Не каждый становился членом правления Союза художников БССР, а вот Данцигу это удалось в 32-летнем возрасте (позже он был и зампредседателя Союза). Видимо, начальническая должность наложила отпечаток и на его дальнейшую жизнедеятельность. Как метко сказал художник Андрей Дубинин, Май Данциг «выиграл жизнь, но проиграл судьбу».

Тем не менее личность М. Д. не вызывает у меня такой неприязни, как, например, личность Л. М. Левина. Всё-таки заслуженный живописец работал на «еврейской улице» в непростых условиях конца 1980-х, когда существовали и недоверие со стороны чиновников, и мощная «внутриеврейская» конкуренция (к весне 1991 г., когда Л. Левин возглавил «всебелорусскую» еврейскую организацию, большинство активистов уехали): подписывал важные воззвания, ходил по «инстанциям». Некоторый авторитет Май Вольфович, приложивший руку к появлению в Минске первой официально признанной еврейской воскресной школы (1990), таки завоевал. На Интернациональной в 1990-х собирались ветераны, бывшие узники гетто, музыканты, шахматисты с шашистами… У секретарши всегда можно было приобрести еврейские газеты, а иногда – журналы, книги. Под конец, в 2000 г., на втором этаже открылся музейчик с экспозициями, посвящёнными довоенному еврейскому театру (я сам отдал туда пару экспонатов) и Катастрофе евреев Беларуси, – мало кому в городе известный, но всё же… В 1990-х МОЕК приютил и редакцию газеты «Авив»; редактора это настолько растрогало, что затем он не раз писал панегирики в адрес М. Данцига, а в 1995 г. включил его в редколлегию газеты «Авив хадаш».

Он запомнился таким… Фото 1998 г.

Если председатель мало благоприятствовал любителям идиша, то не очень и мешал им; площадок же для сбора евреев в Минске 1990-х гг. не хватало, ценным был каждый клочок. Некоторое время «моековцы» собирались также в библиотеке имени Я. Купалы у Комаровки – пространства там было куда больше, чем на Интернациональной. Довольно яркими помнятся презентации книг Арона Скира «Еврейская духовная культура в Беларуси», Марата Ботвинника «Г. М. Лившиц». Интересно в 1996 г. мы посидели и попели с Яковом Бодо, актёром израильского театра «Идишпиль». А в 2000 г. Интернациональную посетил Янка Брыль – присутствовал и я на той встрече, слушателей набилась уйма.

Не забывая его «странности и заморочки», я благодарен Маю Данцигу за всё доброе. Человеку, сформированному в советское время, а тем более в сталинское, трудно было переделать себя. Даже его пролукашенковские заявления 1998 г. (в газете «Белоруссия») и 2014 г. (в журнале «Беларуская думка») могу понять – Лукашенко в январе 1995 г. присвоил ему звание народного художника, а в сентябре 2005 г. наградил и орденом Франциска Скорины. Как бы то ни было, в МОЕКе портретов «вождя» не наблюдалось, а вот изображения идишских писателей в читальном зале много лет висели.

Заслуженным ли было то звание «народного»? Вопрос чисто абстрактный. По-моему, приключались в художественном творчестве М. В. Данцига провалы, но не было недостатка и в реальных достижениях. Да, из истории искусства и еврейского движения в Беларуси его не вычеркнуть.

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 27.04.2020  21:53

 

Hi Khosidl and 7.40 goodbye! (part 1)

or

Where the  ̶D̶r̶e̶a̶m̶  Popularization Can Lead.

(by Nata Holava)

I already wanted to get off from the preparation of this material, since, after looking at my almost ready longread, I burst out sobbing. No text can convey all my feelings as they spark with electricity from the photos and spring with living water from the video streams of Weimar. But then another shtick caught my eye.

Let’s omit details such as traditional Jewish “kokoshniks” from the Gomel region worn by funny aunties, this is a matter of personal taste (maybe not entirely personal, but it would be another longread of sobbing…). Let’s omit dramaturgical miracles like “we were playing Belarusian dances and suddenly decided to switch to Jewish” in an interview, because once we gave ourselves a handle to such miracles…

…in 2017, when a Barisawclub asked Minsk musicians to learn several Jewish dances for a master class, “conditionally” Jewish dances from the traditional Belarusian repertoire were added to them (photo by V.Tsvirko)

And yet, if something is called a “Jewish dance party”, then I want to clarify: comrades, did you mean a party in a Jewish community? Or that people will dance Jewish dances? I beg your pardon, but are you sure that what you are dancing at this party are actually Jewish dances?

I’m not.

Let’s start ab ovo. In the fall of 2019, an article about the performance of a Belarusian ethno-choreographer at a cultural event in Minsk saw the light. The honorable Sir Dancing Master offered a certain Jewish dance from his village, which no longer exists as a folklore pattern, but the “old-timers remember” because they “spied it on local Jews.” At the same time, he demonstrated textbook movements of a stage parody of Jewish folk (Soviet!) choreography. Elderly rural musicians played the 7.40, the dancers repeated the steps, the audience watched, and the national edition highlighted (and added video proofs).

Alena Liaszkiewicz Youtube channel video

 “Maybe you could repost it?” – asked the author of the material.

 Or maybe we won’t try to get from our grandmother’s wardrobe what we have never put there? Because, in the wake of hype regarding the revival of everything Jewish, the Seven-Forty, and the Shabbat Shalom on Sunday, and Israeli cuisine at the Litvak festival (the realities of Belarusian promoters of Jewish heritage) will come into play. Nothing Jewish, as they say, is alien to us. In the same way, “Belarusian vyshyvanka” was being recently sold. Who stamped it first, is the one with the profits.

There is a good fairy tale about it, but I will save it for the finale. And now, let’s talk about dancing.

No, I’m not a professional dancer and not an expert in ethnography, thank God. I am an event organizer and filmmaker. And it’s not so much a folklore pattern in itself that is attractive to me, as a situation in which there an interest of different people in this phenomenon arises and uncontrollable branding and creation of myths begin.

But my personal, deeply internal resonance with this subject excites me even more. As one of my friends recently said, “what is one’s own, resonates”. Let’s take me at the moment when I already began to consciously ask about the Jewish dances Minsk musicians who have been playing at parties for ten years. These are parties where people come not just once (because of master class or animation), but constantly, because it is part of their life and a favorite leisure. The same as disco, just a little older.

Such parties are organized by the Sita Club, in the Upper Town in Minskon Sundays in summer, and in Mikhanovichi (Minsk District)in winter.

Why did I ask them specifically? Because everything Jewish that I managed to find in actual Jewish sources was either catastrophically scenic or Israeli flash mob, based on the new Jewish mass choreography. I mean the Israeli dances and work of Mr. Baruch Agadati (Kaushansky) who created a new dance genre in the nineteen-thirties. Perhaps, only wild Ukrainian and Jewish dances of modern American weddings stand out by their “authenticity” and traditional origin. Google Kolomiyka, Hora, Perenitsa – you will see for yourself.

So, our Belarusian musicians play real! not invented by a stage director! …but village dances. Because these dances were the ones that they collected in expeditions and reconstructed from ethnographic records. But it turns out that no one has explored the city dances, since amateur ethnographic communities, which have recently become very popular, are looking for their Belarusian identity in the village. They do not seek Jewish identity in small towns. But we have neither townships in their true form where one could search, nor carriers of this identity. Therefore, when dances “remembered by old-timers” suddenly appear that strongly resemble the repertoire of a district folk song and dance ensemble, I intuitively want… to cross myself.

Video from the Dance Hayat YouTube channel

Well, so it goes. Our musicians told and showed everything that they knew about Subota, Nazhnichkі, Zhydok and Zhydovachka – Belarusian traditional dances that tell us about the good relations of two neighboring cultures. And then I had to go through… Moscow. Our Belarusian, Vitebsk dance master from a slightly different genre, contemporary dance, introduced me to the dance master Dana Lifanova. And Dana told me about the American researcher Walter Zev Feldman. I invite the respected public to get acquainted with his book Klezmer: Music, History, and Memory (you can by it, for example, on Amazon). This is a scientific and ethnographic book, which, in addition to specifics, historical data, curious details, surgically accurate analysis and references to other sources, helps to imagine the full power and space of the dance and musical tradition that we have lost.

Zev was the leader of the revival of the Klezmer movement in America in the 1970-80s; he is a charismatic dancer, an excellent musician and an incredibly interesting talk partner. Well, yes! Thanks to dozens of years of research, musical environment, expeditions, and dances. His father was also an excellent dancer. And the most curious thing for me is that Zev has Belarusian origins, his mother’s family is from the vicinity of Mogilev. But Zev himself has never been to Belarus.

Zev Feldman, Weimar, 2019

 My Moscow friends said: “Write to him”. I thought: “Yeah, right. Some lady from the city of “B” will write “To America, to Mr. Professor.” Like he cares about the existential torment of this one lady. Nevertheless, a fascinating correspondence began. As it turned out, Belarus is a blank spot of klezmer and Yiddish dances not only for ourselves. In Weimar, for example, no one has ever seen any Belarusians, with the possible exception of Zisl Slepovich (as they call him, “the last Belarusian klezmer”), who went to America ten years ago. And it’s even worse for dancing.

Both Moscow friends and Zev recommended to go to the “Yiddish Summer Weimar” in Germany for information and to feel the atmosphere of a real Yiddish community. According to the stories, that is the most Jewish place in Europe, as far as one can imagine. With (un)klezmer girls from the Zhydovachka kapelye, we wrote an application for the MOST Program and unexpectedly received support… and in August 2019 we came there… where the Dreams lead. If, of course, you know exactly what you really want.

On a break between workshops in Weimar, 2019

Perhaps, now I’ll say the most important thing about Jewish dances and will get scared myself. They cannot be danced outside the Jewish community. Because when you simply repeat the movements after the dance master or other dancers, trying to copy and remember the steps, you get a pantomime. But Jewish dance is never a pantomime. And why am I scared? because no one dances it no win the Jewish Belarusian community. There are communities, there are holidays and weddings, but there is no Yiddish dance tradition. There are no dances that we still had here before the Second World War. And there is nobody with whom to dance them. And the saddest thing is there is no one to play them for the dancers. I’ll even say more, those klezmers that you heard at the “first free klezmerfest” are not really klezmers.

We returned from Weimar in tears, because it was clear that we no longer wanted to go to Zingeray and other mass venues that appeared in Belarus during 2019 (including due to aggressive promotion) and to be animators there. Because for us, as a kapelye, and for me personally, as a dancer, there is no sense in this crazy popularization. Fair crowd, which came to “receive Jewish communion” (to the vogue on which we ourselves accidentally had a hand), does not care a whit about dialogue and depth. People come to the festival and, quite right, they want fast food. Historical, dance, any of it. And in these conditions, only fast food can be given to them. But the Jewish dance, in order to be understood and felt, first of all needs silence, the ability to hear oneself and the musicians, the desire to speak out through the movement of one’s body. Alone or together with people like you.

Khosidl Workshop, Weimar, 2019: Zev Feldman, Alexey Rozov and Alan Bern

We talked in the summer of 2019 with a good friend who could support the dance workshops with Zev Feldman. The conditions were simple: “In Minsk, there will be the Israel Day, and it would be nice if Zev gave his master class in the square”. Not good, gentlemen, not good. I was somehow even ashamed to offer this option to our Dance Master. He did not refuse, he politely replied: “Of course, if possible, I would like to do without “square” master classes …”. Thank God, we rescheduled the workshops to the fall of 2020 and refused the “sponsors’” help.

But there is one more nuance of such support: “Natasha, no one needs someone to be imbued with the Jewish philosophy of dance and go dance at home. This is not interesting for the sponsor”. But I’m not, as for me, interested in multiplying the next in turn choreographic “masterpieces” àla Jewish on the stages of palaces of culture and 7.40  and havanagila chains during city holidays. Here it is, you know, as in the famous meme “quickly, efficiently, cheaply – select two criteria”. For Jewish dance, “quickly, efficiently, en masse”. Select two of them.

I will continue this topic a little later.

In the next part I’ll tell what is wrong with the “klezmers” that many of you have seen here, where to look for the lost Jewish dance gesture, and the tale that I promised you somewhere at the beginning.

Nata Holava, Barysaw

 The idea of the text arose thanks to workshops in Weimar, where we were able to get with the support of the MOST Program, research & materials by Zev Feldman © and personal conversations with him.

Translated from the original by Igor Shustin

Corrected by Tanya Karneika

Published April 04/2020  12:06