Tag Archives: Соломон Михоэлс

«Вы нам русачков, русачков давайте!»

Почему выявление евреев стало наиважнейшей проблемой в послевоенном СССР

13:17 07 июля 2019            Леонид Млечин журналист, историк

___________________________________________________________________________________________________

Иосиф Сталин. Фото: wikimedia.org

В день, когда Сталин отмечал свое семидесятилетие, 21 декабря 1949 года, ленинградская писательница Вера Панова сделала ему подарок. Преподнесла свой роман «Спутники» с автографом: «Человеку всеобъемлющего сердца и высшей справедливости, указавшему мне смысл моей жизни и цель моего труда, — Иосифу Виссарионовичу Сталину — с безграничным уважением».

Сталин книгу прочитал. Кое-что нашло отклик. Например, он подчеркнул слова автора: «Еще двух недель не прошло, как началась война, а казалось, что она длится годы». И на полях написал: «Да».

Вождь прилежно дочитал книгу до последней страницы. Ознакомился и с выходными данными: «Отпечатано с матриц под наблюдением майора Заводчикова В.П. Технический редактор Коновалова Е.К. Корректор Тепер М.С.».

Нерусскую фамилию корректора подчеркнул. Произвел несложные арифметические расчеты. И на полях написал 1/3. Надо понимать, сделал для себя вывод: в книжном деле одна треть — евреи. Это был конец 1949 года, который начался масштабной пропагандистской кампанией, которую расценили как антисемитскую.

Фото из архива автора

Массовые чистки

До войны антисемитизм не поощрялся. Он вспыхнул в военные годы.

Ответственный редактор «Красной звезды» генерал Давид Ортенберг вспоминал, как начальник главного политуправления Красной армии приказал:

— Подписывать газету будете фамилией «Вадимов».

Это вождь не захотел, чтобы «Красную звезду» подписывал еврей, объяснил:

— Не надо дразнить Гитлера…

Антисемитизм был сердцевиной немецкой пропаганды, которая твердила: «Германия ведет войну против евреев, так зачем же вам защищать евреев, которые вас угнетают?»

И было решено сделать евреев менее заметными. Редко какое указание исполнялось партийными чиновниками с таким энтузиазмом!

Начальник управления пропаганды и агитации ЦК Георгий Александров доложил в политбюро о необходимости очистить культуру от евреев: «В искусстве преобладают нерусские люди (преимущественно евреи)».

Осенью 1943 года знаменитую актрису Фаину Раневскую не утвердили на одну из ролей в фильме «Иван Грозный», потому что «семитские черты у Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах».

Сменивший в 1947 году Александрова на посту руководителя агитпропа ЦК Михаил Суслов, секретарь ЦК и будущий член политбюро, начал чистку средств массовой информации от евреев, методично проверяя одну редакцию за другой. Дальше намечалась чистка творческих союзов, учреждений культуры, учебных и научных заведений.

Руководитель отдела науки ЦК Юрий Жданов, сын члена политбюро и зять Сталина, бил тревогу:

«Среди теоретиков физиков и физико-химиков сложилась монопольная группа: Ландау, Леонтович, Фрумкин, Френкель, Гинзбург, Лифшиц, Гринберг, Франк, Компанеец и другие. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности. Например, в школу академика Ландау входят одиннадцать докторов наук; все они евреи и беспартийные… Лаборатории, в которых ведутся работы по специальной тематике, возглавляются на восемьдесят процентов евреями».

Перечисленные младшим Ждановым ученые принесли советской науке мировую славу и сыграли важную роль в создании ракетно-ядерного оружия. Однако руководитель отдела науки ЦК не только не испытывал благодарности к людям, столь много сделавшим для родины, но и требовал проведения чисток по расовому признаку. В ЦК составили таблицу: кто в Академии наук еврей, выделив академиков, членкоров, докторов и кандидатов наук.

Юрий Жданов. Фото: wikimedia.org

Академик Игорь Тамм, будущий лауреат Нобелевской премии по физике, представил список талантливой молодежи генералу Николаю Павлову, заместителю начальника Первого главного управления при Совете министров (первый главк занимался созданием ядерного оружия).

Генерал Павлов окончил институт общественного питания и прежде возглавлял Саратовское управление НКВД. Он недовольно сказал академику Тамму:

— Что же тут у вас одни евреи! Вы нам русачков, русачков давайте!

Зять-еврей опасен

Все министерства получили указание ежегодно представлять в аппарат ЦК отчеты о кадровой работе с обязательным указанием национальности ответственных работников. Даже самым далеким от политики стало ясно, что ЦК интересует только количество евреев и хороший отчет — тот, который свидетельствует об избавлении от работников-евреев на сколько-нибудь заметных должностях.

Аппарат ЦК составлял специальные таблицы, которые показывали, как стремительно сокращается количество евреев в руководящих кадрах союзных и республиканских ведомств.

Выявлением евреев — наиважнейшая проблема для пережившей войну страны! — лично занимались высшие руководители государства.

4 июля 1950 года министр госбезопасности генерал Виктор Абакумов отправил записку второму человеку в партии — члену политбюро и секретарю ЦК Георгию Маленкову:

«В клинике лечебного питания Академии медицинских наук СССР создалась атмосфера семейственности и групповщины. По этой причине из 43 должностей руководящих и научных работников клиники 36 занимают лица еврейской национальности».

Георгий Маленков свою дочь Волю выдал замуж за Владимира Шамберга, сына старого друга и сослуживца. Когда начались гонения на евреев, Маленков позаботился о том, чтобы брак дочери с молодым Шамбергом был молниеносно расторгнут.

Владимир Шамберг рассказывал, как он вернулся домой, и горничная передала ему конверт с запиской от Воли. Жена сообщала мужу, что они должны расстаться. Он пытался найти ее и поговорить, но она не захотела. В полной растерянности он ушел к родителям. 12 января 1949 года начальник личной охраны Маленкова отвез его в суд, оформил развод, забрал паспорт и выдал новый — без следов регистрации брака с дочкой Маленкова. Любовь и дружба ничто, когда речь идет о карьере и о расположении вождя.

Внутренний враг найден

Понятие «холодная война» с течением времени утратило свой пугающий смысл. Но ведь это было время, когда обе стороны психологически уже вступили в войну горячую. И Сталину нужно было настроить людей на подготовку к войне, обозначить внешнего врага и связать его с врагом внутренним.

Накануне массового террора неизменно формируют большую группу врагов — тогда не нужно доказывать вину каждого. Кулаки, вредители, троцкисты… Теперь — евреи. Это сразу поднимало заговор на мировой уровень. Ведь за евреями, объясняли пропагандисты, стоят Израиль и Соединенные Штаты.

Подлинная причина преследования советских евреев, столь неожиданного для страны, разгромившей нацистскую Германию, жестокого убийства художественного руководителя Государственного еврейского театра Соломона Михоэлса, процесса над членами Еврейского антифашистского комитета, ареста «врачей-убийц» состоит в том, что Сталин решил объявить евреев американскими шпионами.

Вячеслав Малышев, заместитель председателя Совета министров по машиностроению, записал слова вождя, сказанные им в узком кругу, — на заседании президиума ЦК 1 декабря 1952 года:

— Любой еврей — националист, это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США. Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов.

На совещаниях армейских политработников объяснялось, что следующая война будет с Соединенными Штатами. А в Америке тон задают евреи, значит, советские евреи — «пятая колонна», будущие предатели.

Они уже и сейчас шпионят на американцев или занимаются подрывной работой… Подготовку к большой войне следует начать с уничтожения внутреннего врага. Это сплотит народ.

10 апреля 1951 года министр госбезопасности Абакумов обратился к Сталину с предложением снять с должности и убрать из Москвы Героя Советского Союза генерала Николая Осликовского (и обеспечить за ним «тщательное наблюдение»):

«Нас беспокоит то обстоятельство, что, являясь начальником Высшей офицерской кавалерийской школы, Осликовский участвует в подготовке лошади для принимающего парад на Красной площади. Поскольку ряд лиц из числа еврейских националистов, которые были близко связаны с Осликовским и вели с ним антисоветские разговоры, — арестован, то как бы он не сделал какой-нибудь пакости».

Генерал Осликовский был буквально влюблен в вождя. И его заподозрили в намерении совершить террористический акт против Сталина! С помощью лошади? Но в той атмосфере послание Абакумова не показалось безумным.

Давняя ненависть? Паранойя?

Историки пытаются понять: зачем вообще все это понадобилось Сталину? Что это было — крайнее выражение давней ненависти к евреям? Паранойей?

Профессор Владимир Наумов, разбиравший сталинские документы, рассказывал:

— Один из обвиняемых по делу «врачей-вредителей» профессор медицины Этингер в юности учился в гимназии в Витебске. Многие его соученики тоже стали врачами. Сталин потребовал принести ему список выпускников витебской гимназии и сам пометил, кого допросить, а кого сразу арестовать…

В те годы Сталин приглашал к себе следователей МГБ и объяснял, что и как надо делать. Сам придумывал, какие вопросы должны задавать следователи своим жертвам на допросах. Сам решал, кого и когда арестовать, в какой тюрьме держать. И естественно, определял приговор.

Илья Эренбург. Фото: wikipedia.org

Писатель Илья Эренбург, столько сделавший для победы, задавался вопросом:

«Я впоследствии ломал себе голову, пытаясь понять, почему Сталин обрушился на евреев. Я.З. Суриц мне как-то рассказывал, что еще в 1935 году, когда он был нашим послом в Германии, он докладывал Сталину о политике нацистов и среди прочего рассказывал о разгуле антисемитизма.

Сталин вдруг его спросил:

— Скажите, а немецкие евреи действительно настроены антинационально?

Мне кажется, что Сталин верил в круговую поруку людей одного происхождения; он ведь, расправляясь с «врагами народа», не щадил их родных.

Да что говорить о семьях; когда по его приказу выселяли из родных мест целые народы, то брали решительно всех, включая партийных руководителей, членов правительства, Героев Советского Союза.

В таком случае следует предположить, что он обрушился на евреев, считая их опасными: все евреи связаны одним происхождением, а несколько миллионов из них живут в Америке».

Письмо профессора Белкина

Сформировалась когорта профессиональных антисемитов — выгодное дело! От евреев избавлялись как от конкурентов. После подметных писем и открыто антисемитских выступлений освобождались места и должности. «Выявляли» и тех, у кого был небольшой процент еврейской крови, и тех, кто был женат на еврейках.

Многолетний глава Союза композиторов СССР Тихон Хренников рассказывал мне, как по этой причине он каждый день находил в почтовом ящике мерзкие письма: «Тиша-лопух, Тиша попал под влияние евреев, Тиша спасает евреев».

Рафаил Белкин. Фото: wikipedia.org

Профессор Р. Белкин обратился к Сталину с письмом. Он предлагал отказаться от паспортного определения национальности, обращал внимание на то, что живущие в России евреи уже ничем не отличаются от русских:

«Ассимиляция евреев, особенно интеллигенции, настолько глубока, что нередко подростки еврейского происхождения узнают, что они не русские, только при получении паспорта… Они воспитаны на советской русской культуре. Они не отличаются по условиям своего быта от коренного населения. Они считают себя русскими людьми, отличаясь от последних лишь паспортными данными. Изменился и психический склад, исчезли и некоторые остатки национального характера, свойственного евреям в прошлом. Не пришло ли время ликвидировать искусственное паспортное обособление русских людей еврейского происхождения от русского народа?”

Помощник вождя Александр Поскребышев переадресовал письмо секретарю ЦК Маленкову. Тот велел своему аппарату подготовить ответ. Отдел экономических и исторических наук и вузов ЦК партии заказал справки в Институте языкознания и Институте философии Академии наук СССР.

Институт языкознания доложил в ЦК, что «русская нация не может включать в свой состав лиц иной национальной принадлежности». За исключением тех, кто «обрусел и давно утратил в результате смешанных браков связи со своей прежней национальностью».

Институт философии отчитал профессора Белкина: «Вы совершенно неправильно считаете искусственным отличие евреев от русского народа. Русский народ является ведущей нацией среди всех наций СССР. Товарищ Сталин назвал русский народ выдающимся народом. Евреи имеют не только «паспортное» отличие от русских».

Иначе говоря, все решает кровь, раса… Судьба человека полностью определяется его биологией, кровью… Разделение народов на более и менее достойных быстро приобрело расовый характер. Эти настроения подтачивали единство государства. В союзных и автономных республиках внимательно следили за тем, что происходит в Москве. Если одним можно прославлять величие своего народа, своего языка и своей культуры, то и другие не отстанут. Откровенный национализм в конце концов погубит Советский Союз.

Это было лишь начало

Оперативники и следователи Министерства госбезопасности уверились в изначальной вине евреев, в их природной склонности к совершению преступлений, в готовности предать Родину.

Процесс по делу Еврейского антифашистского комитета был процессом над людьми, которых объединяло только одно: они были евреями. Им ставили в вину то, что они писали на родном языке, хранили старые книги на идиш и иврите, просили сохранить школы с преподаванием на еврейском языке. Малограмотный следователь, увидев, что писатель Абрам Коган правит ошибки в тексте собственного допроса, избил его: знает, подлец, русский язык, а пишет на еврейском!

Следствию нужно было что-нибудь серьезное — подготовка покушения на Сталина, шпионаж, диверсии, а эти люди, даже когда их били, ничего такого придумать не могли. Они играли в театре, писали стихи, лечили больных… 13 из 15 обвиняемых расстреляли.

Одно дело закончилось, а уже затевалось новое. 13 марта 1952 года следственная часть по особо важным делам МГБ постановила начать следствие по делу двухсот тринадцати человек, на которых были получены показания в ходе следствия по делу Еврейского антифашистского комитета.

Помощник начальника следственной части по особо важным делам подполковник Павел Гришаев распорядился взять в разработку «активного еврейского националиста и американского шпиона», а в реальности — замечательного писателя-фронтовика Василия Гроссмана. В тот же список вошли театральный режиссер Александр Таиров, поэты и прозаики Самуил Маршак, Борис Слуцкий, Илья Эренбург…

Но самой страшной стала всесоюзная кампания по выявлению «убийц в белых халатах».

Дело сразу приобрело антисемитский характер, поскольку большинство арестованных медиков были евреи. Страну охватила настоящая истерия.

«В стране стремительно нарастала волна антисемитизма, — вспоминал полковник Георгий Санников, который тогда служил в Министерстве госбезопасности Украины. — В киевском городском транспорте в это же утро было зафиксировано несколько случаев физической расправы над евреями. Несколько человек с выраженными семитскими чертами выбросили на ходу пассажиры трамвая… В самом густонаселенном евреями районе города Киева — Подоле — произошли два еврейских погрома».

И это было лишь начало. 16 января 1953 года секретарь парткома № 1 МГБ СССР Сергей Аставин (в войну секретарь обкома комсомола, а в будущем посол в Исландии и на Кипре) доложил секретарю ЦК Маленкову:

«Коммунисты и сотрудники оперативных управлений и отделов МГБ СССР отмечают совершенно правильную суровую критику в адрес органов государственной безопасности, которые вовремя не вскрыли террористической организации среди врачей. Высказывалось мнение о том, что в органах МГБ работает еще немало лиц еврейской национальности, на которых имеются серьезные компрометирующие материалы, однако они переводятся с места на место, а вопрос об увольнении их из органов не решается».

Отпущенных на свободу — арестовать!

После смерти Сталина арестованных врачей выпустили. Инициативу проявил ставший министром внутренних дел Лаврентий Берия. Им двигало не стремление восстановить справедливость и освободить невинных. Ему нужно было другое — убрать тех, кого он не любил. И создать себе репутацию народного заступника. Товарищи это понимали и поспешили от него избавиться.

После ареста Берии собрали партийный актив МВД. Во всех управлениях и отделах министерства провели партийные собрания. Чекисты единодушно клеймили недавнего начальника. Но вовсе не за пытки и расстрелы невинных людей!

Напротив, требовали возобновить «дело врачей» и другие остановленные Берией оперативные и следственные дела. Арестовать тех, кого отпустили на свободу после смерти Сталина. В Главном управлении контрразведки говорили, что «вражеская деятельность врачей доказана, и вносили предложение — просить руководство министерства пересмотреть решение об их освобождении».

Жаловались на заместителя начальника 5-го Управления генерал-майора Бориса Трофимова. Чем же вызвал недовольство недавний заместитель начальника ГУЛАГа?

«При рассмотрении дел на еврейских националистов пытался их вражеские действия оправдать какой-то общей обстановкой, якобы созданной в стране. Малограмотный человек, отстал от чекистской работы. Будучи на явке с агентом, заявил ему, что в СССР якобы существует режим притеснения евреев».

Один из следователей 1-го Главного управления обратился в ЦК:

«В передовой «Правды» указано, что Михоэлс оклеветан. На самом деле это не так. На него имелись серьезные агентурные и следственные материалы, свидетельствующие о его вражеской деятельности против Советского государства. Отдел по обслуживанию медицины сокращен до отделения не более десяти человек на весь Советский Союз. Таким же путем сокращен отдел по разработке еврейских буржуазных националистов. Да и вообще проводилась линия, будто бы евреи не ведут вражеской работы».

Аппарат не сомневался, что страна вернется к сталинским временам. Многолетняя антисемитская кампания не пропала втуне.

Оригинал

Опубликовано 07.07.2019  23:04

Интервью с д-ром Дианой Думитру

Д-р Диана Думитру: прямых доказательств планируемой Сталиным депортации евреев пока нет

Лидеры Еврейского антифашистского комитета

В чем причины послевоенного антисемитизма в СССР, как боролись с космополитизмом на местах и оправдана ли версия о депортации евреев на Дальний Восток в 1953-м — об этом и многом другом в интервью с приглашенным лектором магистерской программы по иудаике НаУКМА, доцентом Кишиневского государственного педуниверситета, д-ром Дианой Думитру.

— В еврейской среде существует миф об отсутствии антисемитизма в 1930-е годы. Насколько он имеет под собой основания?

— Евреи, чья молодость пришлась на эти годы, вспоминали о том, как без проблем поступали в университеты, получали Сталинскую стипендию, работали в разных учреждениях и т.п. Безусловно, эти воспоминания не беспочвенны, но говорить об атмосфере победившего интернационализма не приходится.

Источники свидетельствуют, что антисемитизм никуда не исчез, просто государство жестко пресекало его проявления. Я как-то наткнулась на донесение ОГПУ конца 1920-х годов — два работника одесского морга с ностальгией вспоминают о погроме 1905 года в Киеве, как подчеркивает агент, смакуя детали. Мол, вышли бы сейчас порезать жидов, но… времена не те. В то же самое время государство пыталось бороться с укоренившимися антисемитскими стереотипами и культивировать позитивный имидж евреев среди населения. Вследствие этих усилий советские евреи стали постепенно восприниматься как «нормальные» советские граждане. После двух десятилетий советской власти для нового поколения национальный вопрос был глубоко периферийным.

Витрина магазина с портретами и бюстами советских вождей, Одесса, 1930-е

— Как можно охарактеризовать советскую информационную политику в годы Холокоста? Сознательное замалчивание Катастрофы из страха перед нацистской пропагандой, навязывавшей стереотип «жидокоммуны»? 

— Последние исследования, например, Карела Беркхоффа опровергают миф о том, что в советской прессе не было информации о преступлениях против евреев. Информация была — ясная, недвусмысленная, в центральных газетах, причем именно об уничтожении евреев, а не абстрактного мирного населения. Так, например, в августе 1941 года «Правда» и «Известия» опубликовали выступление Соломона Михоэлса, где он открыто заявил, что Гитлер намеревается уничтожить весь еврейский народ. В сентябре 1943-го Эренбург писал в «Красной Звезде», что в Минске собрали евреев из разных стран, и все они были убиты, а в апреле 1944 года «Правда» отмечала, что не осталось евреев в Киеве, Праге, Варшаве и Амстердаме. В декабре 1944-го та же «Правда» сообщила цифру уничтоженных евреев в Европе — 6 миллионов.

Безусловно, советская власть была уязвима, особенно на новых советских территориях — на Западной Украине, в Бессарабии и Прибалтике многие местные жители ставили знак равенства между евреями и большевиками. Понимая всю сложность ситуации, режим старался не акцентировать внимание на «еврейском вопросе» в годы войны. В то же самое время советские евреи внимательно следили за официальным дискурсом и болезненно реагировали на любые попытки обойти вниманием еврейскую идентичность — как героев, так и жертв. Сложно сказать, насколько преуспела нацистская пропаганда в разжигании антисемитизма, но ей точно удалось вернуть «еврейский вопрос» на повестку дня. Даже у советских людей, не считавшихся антисемитами, появилось возможное объяснение тех или иных проблем.

При этом после войны власть весьма серьезно относилась к проявлениям антисемитизма — я знаю десяток дел в Молдове, которые окончились приговорами за разговоры о том, что «в нашей республике хорошо живется только евреям и коммунистам». Такие откровения плохо заканчивались и в 1948-м, и в 1950 году — даже когда сами евреи находились под ударом Москвы.

— Известно, что в конце 1945 года зафиксирован рост антисемитизма в самых разных странах Европы — во Франции и Германии, Польше и СССР. Каковы были его причины в Советском Союзе, особенно на новых территориях, аннексированных в 1939 — 40 годах? 

— В Молдавии, например, антисемитизм был двух сортов — традиционный довоенный и новый — советского образца. Дело в том, что советизация повлекла за собой приток новых кадров, большинство из которых не были молдаванами. Причин тому множество — сомнения в лояльности местного населения, плохое владение русским языком, да и в целом уровень неграмотности среди молдаван (в 1930-м году он составлял 61%). Неудивительно, что на лидерских позициях оказывается много евреев — как местных, так и приезжих. Пошли разговоры о том, что советская власть — это власть еврейская.

Кишинев, 1940

Начался поток антисемитских писем, в одном из них — Сталину — аноним прямо жалуется на национальную политику, превратившую Молдавию в республику с «еврейским засильем».  Судя по всему, это писал интеллектуал, поскольку он упоминал, что на молдавскую пьесу обычно не набирается и десяти зрителей, но если идет «еврейский» спектакль, нет в Кишиневе зала, который мог бы вместить всех желающих.

Обвиняли всех подряд, например, целый поток писем был направлен против первого секретаря ЦК Молдавии Коваля, женатого на еврейке. В доносах отмечали, что Софья Коваль себя «царицей чувствует и евреев насаждает, где ни посмотри, засели евреи и домой везут все своей царице». Жаловались, что евреи ходят «в изысканных шелках, шерсти, модных туфлях («они победили»), а молдаване — оборванные, босиком, голодными» — вот, мол, она советская (читай — еврейская) справедливость. Все это продолжалось до тех пор, пока в Москве ясно дали понять — все связи жены Коваля и вся ее подноготная проверены и перепроверены — дальнейшие обращения рассматриваться не будут.

После 1948 года в СССР появляется антисемитизм политический, вызванный провозглашением государства Израиль. Встреча, которую устроили Голде Меир 50 000 евреев в московской синагоге, стала для Сталина шоком — он осознал, что евреи могут иметь альтернативную лояльность. Это сравнимо с гневом ревнивого супруга, который ни с кем не хочет делить свою жену. Кроме того, в контексте холодной войны и присоединения Израиля к Западному блоку, у вождя и его окружения развивается шпиономания и политическое недоверие к евреям — через этот фильтр они видят мир.

— И на это накладывается бытовой антисемитизм широких масс…

— Неприязненное отношение к евреям имело разные корни. Например, одна из главных проблем послевоенных лет — жилищная. Поэтому, когда выжившие евреи возвращались в свои квартиры, они вполне могли услышать от новых хозяев, мол, жаль вас не всех убили… С одной стороны, сказалось влияние нацистской пропаганды — люди перестали стесняться антисемитизма, с другой — они готовы были наброситься на любого, кто покусился бы на «их» жилище, будь-то еврей, русский, украинец или молдаванин.

Я видела документ, где заместитель министра здравоохранения МССР по фамилии Гехтман просит освободить его от занимаемой должности из-за неадекватности жилищных условий — чиновник проживал в маленькой комнате без ванны с двумя детьми и 70-летней матерью. Что уж говорить о рядовых горожанах…

1944 год. Ветеран-еврей пишет Сталину с фронта, как офицеры СМЕРШ пытались выкинуть его жену с детьми из их квартиры. Те кричали, что женщина взяла этих жидят из детдома, чтобы получить льготы на большую семью. И попутно обвинили ее в получении ордена Красной Звезды через постель. Думаете, они верили в эту чушь? Нет, разумеется. Просто пригодного жилья оставалось очень мало, и в борьбе за него все средства были хороши.

Разрушенный центр Киева, 1944

— Как власть реагировала на такие эксцессы?

— По-разному. Я читала  дела, открытые за хулиганские выходки. Но видела и документ Агитпропа, обобщающий суть вопроса. Да, в нем признается, что антиеврейские настроения усилились из-за влияния нацистской пропаганды в годы войны, но также подчеркнуто, что евреи после Катастрофы склонны к преувеличению антисемитизма. Власть думает, что проблема не столь ужасна, как представляют ее себе евреи.

Ясно, что в эти годы обстановка накаляется до предела. В бывшем архиве КПСС есть справка о вызове одного еврея в ЦК из-за разговоров о попустительстве антисемитизму. Он пришел, подтвердил, что проблема существует, и объявил, что если власть не изменит к ней отношение, он… покончит с собой.

— Осенью 1945-го в Киеве из-за конфликта на жилищной почве едва не начался еврейский погром…

— Да, это типичный случай, когда уцелевшие евреи вернулись в свою квартиру, занятую другой семьей. Не очень типично, что по требованию прежних хозяев украинскую семью заставили съехать, после чего один из ее членов — красноармеец (находившийся дома в кратковременном отпуске) — напился и избил с другом подвернувшегося под руку лейтенанта НКГБ Розенштейна. Тот не стерпел обиды, отправился домой, где переоделся в форму, взял свой «ТТ», после чего вернулся к дому обидчиков и уложил обоих мужчин. Трибунал приговорил лейтенанта к расстрелу, но погромные настроения уже захлестнули Киев. Во время похоронной процессии несколько проходящих мимо евреев были избиты.

В этой связи интересно письмо четырех ветеранов — киевских евреев — Сталину, Берии и главному редактору «Правды» Поспелову. Тон письма очень резкий, авторы прямо обвиняют украинские власти в потворстве антисемитизму и сравнивают их позицию с курсом, «исходившим ранее из канцелярии Геббельса, достойными преемниками которого оказались ЦК КП(б)У и СНК УССР». Более того, подписанты грозят, что еврейский народ «использует все возможности для того, чтобы защищать свои права, вплоть до обращения в международный трибунал».

Письмо не анонимное и демонстрирует, что людей, так обращающихся к Сталину, сложно чем-то запугать — это евреи новой закалки.

Вообще, война ослабила вожжи не только для антисемитов. Типичный пример. В ночь с 9 на 10 мая 1945 года в Москве скончался глава Совинформбюро, заведующий отделом международной информации ЦК ВКП(б) Алексей Щербаков. Редакции крупнейших газет отправили своих собкоров для освещения похорон. Несколько журналистов-евреев из Всесоюзного радиокомитета отказались — я видела эту внутреннюю переписку — один прямо заявил, что покойный был антисемитом, двое сослались на слабые нервы. Им объявили выговор из-за отказа выполнить задание.

Похороны Алексея Щербакова

— В 1948 году в стране развернулась так называемая борьба с космополитизмом. Это в принципе еврейская история или евреи просто оказались козлами отпущения в борьбе с низкопоклонством перед Западом?  

— Это хороший вопрос, на который историки отвечают по-разному. Изучая документы, я вижу, сколь туманными были указания из центра, поэтому начальники на местах пытались угадать, о чем это вообще и с кем конкретно предстоит бороться. Многие решили, что евреи по всем параметрам подходят под определение космополитов, другие, более осторожные, старались избегать открытых антисемитских акцентов.

Мы до сих пор не знаем точно, чего власть хотела достичь, ясно лишь, что ее раздражало  сравнение с Западом не в пользу СССР. Ей было неприятно, что миллионы советских людей в годы войны увидели своими глазами высокий жизненный уровень на Западе, и она пытается уничтожить эти настроения на корню.

— Тогда почему кампания приобрела еврейский оттенок, а не эстонский или литовский, ведь в этих новых республиках сравнения с тем, как было «до того, как», просто напрашивались? 

— Как раз на новых территориях — и не только в Прибалтике — боролись с ностальгией по предыдущим режимам. И людей сажали, когда они вспоминали, что при поляках/румынах или независимом правительстве Эстонии или Литвы было лучше. Так, еврей из Бессарабии Саул Голдштейн получил свои 10 лет за разговоры о том, что «при румынах жилось лучше,  чем в СССР… здесь даже врачи и инженеры ходят без пальто и в парусиновых туфлях при 20-градусном морозе». Этот сравнительный анализ дорого ему обошелся.

Что касается еврейского оттенка, то он не случаен. Если мы изучим социальный профиль людей с высшим образованием, например в Бессарабии, то очень многие среди них окажутся евреями. Многие местные врачи учились в Италии, Франции и Бельгии — просто потому, что в Румынии 1930-х еврей не мог беспрепятственно получить медицинское образование. Они владели несколькими иностранными языками, прожили несколько лет на Западе и увидели другой мир — их можно было назвать космополитами в прямом смысле этого слова, в то время как подавляющее большинство молдаван на эту роль не тянули.

Беспачпортный бродяга, «Крокодил», 1949   «Следы преступлений» (раскрыта террористическая группа врачей-вредителей), 1953

— Понятно, что в массовом сознании многие евреи воспринимались как не вполне советские люди, но уничтожение еврейской интеллигенции началось с верхушки ЕАК — насквозь советской и преданной Сталину. Что это было — паранойя стареющего диктатора или прагматичный шаг в духе Больших процессов, когда Сталин четко понимал, кого он уничтожает и зачем?

— Возможно, лидеры ЕАК допустили стратегическую ошибку, решив сохранить влияние  Комитета и после войны. Они полагали, что станут выразителями интересов советского еврейства, не понимая, что нужда в них уже отпала.

Более того, они просят вывести ЕАК из подчинения Агитпропа, чтобы напрямую подчиняться ЦК, передают через Полину Жемчужину письмо с критикой Биробиджанского проекта и совершают другие политические шаги, которые через несколько лет получат опасную окраску. Член ЦК ВКП(б) и один из лидеров ЕАК Соломон Лозовский пытается объяснить важность Комитета, имеющего связи с большинством зарубежных глав правительств и мировой финансовой и деловой элитой. В апреле 1945-го это звучит неплохо, но в конце 1948-го это равносильно признанию в преступлении. Весь прошлый опыт ЕАК, включая многомесячное путешествие Михоэлса по США и Канаде, выглядит теперь обвинительным приговором.

Ицик Фефер и Соломон Михоэлс с актером Эдди Кантором, Голливуд, 1943

— Последний период жизни Сталина — «дело врачей». Это иррациональный шаг престарелого вождя или он вел некую игру, цели которой нам неизвестны? 

— Возможно, Сталину, обуреваемому своими фобиями, не понравился совет своего врача Виноградова «отдохнуть». Он мог воспринять это как призыв отправиться на покой, удалиться от государственных дел и увидел во врачах инструмент по отстранению его от власти. Рассуждая о том, верил ли он в заговор, мы вступаем на очень зыбкую почву допущений — нормальному человеку сложно увидеть в этом смысл.

— Насколько правдоподобно выглядит версия о планируемой депортации евреев?   

— Пока нет прямых доказательств, мы рассматриваем это как слухи и отражение общественной атмосферы. Евреи были парализованы страхом — это факт, но рассказы о том, что кто-то видел вагоны, стоящие на запасном пути, и т.п. — это не документ.

Что касается настроений, то они вполне укладываются в логику той эпохи. Буквально в том же году, уже после смерти Сталина, Берия стал продвигать в Латвии политику коренизации в стиле 1920-х годов — был дан приказ о замене русских латышами на руководящих постах — и сразу поползли слухи о предстоящей депортации всех русских из Латвии! Советские люди так воспринимали реальность — они знали, что депортация — один из методов коллективного наказания, поэтому были к ней готовы.

Так что депортация евреев на Дальний Восток — один из возможных сценариев, который, тем не менее, пока не нашел подтверждения. Но время преподносит сюрпризы. В конце концов, Советский Союз долгое время открещивался и от пакта Молотова — Риббентропа, и от трагедии Катыни, но соответствующие документы были найдены…

Беседовал Михаил Гольд

Газета “Хадашот” (Киев), № 2, 2019 См. здесь 

Опубликовано 20.02.2019  13:33

Наталья Михоэлс о 1937 годе

2019-01-13 13:38:00

“Отречение от близких становилось реальным фактом”. Дочь Соломона Михоэлса Наталья о 1937 годе

Наталья Соломоновна Вовси-Михоэлс (1921—2014) – театровед, дочь театрального актера и режиссера Соломона Михоэлса (1890-1948), автор книги «Мой отец Соломон Михоэлс» (1997). Текст приводится по изданию: Вовси-Михоэлс Н. Мой отец Соломон Михоэлс. Воспоминания о жизни и гибели. – М.: Возвращение, 1997. – 237 с.ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОДНаступил тридцать седьмой год. Увлекательные беседы во время наших ночных посиделок стали прерываться тяжелыми паузами — прислушивались к каждому неожиданному шороху на лестнице. Толпа гостей заметно поредела, и, когда папа сообщал по телефону: «Мы идем», ни о каких двадцати четырех и даже двенадцати тарелках не могло быть и речи. Отец не уходил к себе вниз, боясь, что за ним придут и нам не удастся попрощаться. Мы сидели, ужинали и разговаривали, как обычно, но обострившийся слух наш был постоянно прикован к входной двери и при каждом стуке мгновенно воцарялось молчание. Ежедневно приходили известия о все новых и новых арестах друзей и знакомых. Напряжение усиливалось, попытки поддержать непринужденную беседу терпели фиаско, фразы повисали в воздухе. Даже Ася, подавленная событиями, на время утратила вкус к развлечениям, и, если не было спектакля, они с папой целые вечера просиживали наверху.

Как-то за довольно ранним ужином, протекавшим в тягостном молчании, папа потребовал бумагу и стал что-то деловито писать. Через пару минут он положил перед нами листок и попросил каждого расписаться. Бумага гласила: «Сей ужин съеден в ночь на 24 октября 1937 года. Настоящим выносим благодарность Нине, которая своим кашлем оживляла шумную беседу во время ужина». Но иногда нервы сдавали и при очередном стуке двери часа в три ночи папа звал меня в коридор и, весь как бы напружинившись, произносил: «Ну вот, кажется, идут…» В один из таких вечеров он попросил меня не отрекаться от него, если его заберут. «Да ты что, папа!» — с ужасом выдохнула я и уткнулась ему в плечо. Так мы и стояли у входной двери в ожидании стука или звонка. Но тогда его время еще не пришло.

Эта папина чудовищная просьба «не отрекаться» от него не была случайностью. И уж меньше всего он мог предположить, что я так могу поступить. Но отречение от близких становилось реальным фактом биографии многих незрелых умов. Школьников учили следовать примеру доблестного героя-пионера Павлика Морозова. Именем юного доносчика назывались школы, улицы, Дома пионеров. У всех нас постепенно опрокидывалось сознание. Естественное, казалось бы, явление — поддержка близких в минуту опасности — становилось подлинным героизмом. Фраза, сказанная отцом, была данью времени. А. Солженицын, по-моему, очень точно отметил: «…именно этот год сломил душу нашей воли и залил ее массовым растлением».

Я училась тогда в седьмом классе, и всех нас из пионеров переводили в комсомол. Перевод совершался автоматически, с соблюдением единственной формальности — от каждого требовалось заявление с просьбой о приеме его в комсомол. Как раз в эти дни мы решили всем классом собраться на квартире одного мальчика, родители которого были арестованы. Назавтра меня вызвал к себе секретарь школьной комсомольской организации.
— Вот ты, — сказал он мне, — в комсомол собираешься, а у тебя друзья — дети репрессированных родителей. Ты сначала подбери себе друзей, а потом мы тебя и в комсомол примем.
И он протянул мне мое заявление.
— Я не выбираю себе друзей по этому признаку, — ответила я и, порвав заявление, вышла из кабинета.
И тут лишь я поняла, что наделала. Шутка ли сказать — порвать заявление в комсомол!
Надо немедленно бежать к папе! Меня охватил настоящий страх, колени дрожали, ноги стали ватные, я с трудом тащилась на Малую Бронную. Страх был так велик, так всепоглощающ, что в первые минуты мне показалось, что в голове все помутилось, мысли путаются. И даже такой само собой разумеющийся вопрос — кто же донес на меня? — не пришел в голову. Узнала я об этом много лет спустя от своей соученицы.

Путь до Малой Бронной показался мне бесконечным. То я видела, как меня в наручниках тащат вниз по лестнице, то рисовался арест отца, которого обвиняют в нелояльном воспитании дочери, и я начала трястись, что меня еще, чего доброго, оставят на свободе, а заберут как раз его. Добравшись кое-как до театра, я первым делом осмотрелась, нет ли поблизости «черного ворона». Машины не было, а в окне кабинета я заметила папу. Целого и невредимого! Когда я, задыхаясь, влетела к нему в кабинет, то после совершения традиционного поцелуйного обряда — так уж у нас было заведено: сколько бы раз в день мы ни встречались, папа всегда целовал нас в обе руки и щеки, а мы его в правую руку и лоб — он спросил, что со мной стряслось.

Я жестом показала то ли на стенку, то ли на телефон — знакомый каждому советскому человеку условный знак, означающий, что кто-то может услышать. Папа понимающе кивнул, и мы вышли из театра.
— Мы пойдем в кафе, там меня ждут Тышлер и Левидов. А по дороге ты мне все расскажешь.
Мы медленно шли по Горького в «Националь». Я в сотый раз повторяла свой рассказ, а папа все переспрашивал: «А он что сказал?», «А что ты сказала?», «Неужели взяла и порвала?» — и, улыбаясь, удовлетворенно кивал головой.
Усевшись за столик с Тышлером и Левидовым и заказав кофе с коньяком, он обратился к своим друзьям со словами:
— Давайте выпьем за мою дочь. Она совершила сегодня акт гражданского мужества.
Все торжественно выпили. Я сияла от гордости. Однако, в чем состоял этот «акт», он никому, даже Асе, не рассказал. Время вынуждало к скрытности. Кто смел открыто высказывать свои взгляды? Даже жене. Даже детям.

В те годы мы отдавали дань времени тем, что не ложились спать в ожидании ареста. Спустя десять лет, в сорок седьмом году, отец, не таясь (не потому, что можно было, а потому, что уже иначе не мог), открыто протестовал против Нининого вступления в комсомол. Один из аргументов меня потряс: «Ты еще поплатишься за это!» Что значит поплатишься? Однако и это пророчество отца сбылось. В 1953 году после сообщения ТАСС об «убийцах в белых халатах» Нину выгнали из комсомола за «активное сокрытие антигосударственной деятельности отца». Решение вынесли на высочайшем форуме — собрании городского комитета комсомола, так как более низкие инстанции не хотели «с этим связываться». Мы были парии, «неприкасаемые».

У Надежды Мандельштам я прочла, что лето тридцать седьмого года они с Осипом Эмильевичем жили «на деньги, полученные от Катаева, Жени Петрова и Михоэлса». Этого я не знала, но, в принципе, как ни старался отец скрыть от нас свое отношение к происходящему, его поведение было весьма красноречивым. Зимой 1937 года сняли с должности директора ГОСЕТа Иду Лашевич. Ида Владимировна была женой известного коммуниста, посаженного по обвинению в меньшевизме, ревизионизме, троцкизме и прочих смертных грехах. Кругленькая, розовощекая, суматошная Ида Владимировна тоже была коммунисткой, что и способствовало ее назначению на место директора театра — не члены партии не могли занимать подобную должность.

Отец уже прекрасно понимал, что механизм срабатывает по неизменной схеме: увольнение — исключение из партии — арест, поэтому в день, когда уволили Иду Лашевич, отец вернулся из театра сумрачный и молчаливый. Наспех поужинав, он сказал, что уходит и не знает, когда вернется. Пришел он около четырех утра. На следующий день повторилось то же самое. Так продолжалось больше недели: чернее тучи уходил он после спектакля и возвращался лишь под утро. Я ничего не спрашивала. А спустя дней десять он тихо сообщил мне: «Взяли Иду Лашевич. После того, как я ушел». И тут он рассказал, что сразу после увольнения он отправился к ней домой. Лашевичи жили в доме правительства на улице Серафимовича. Купив папиросы и водку, отец явился к ней со словами: «Я пришел к вам как мужчина к мужчине. Будем коротать ночь за приятной беседой, попивая и покуривая».

«Я боялся, — рассказывал отец, — что за ней придут, когда она будет совсем одна. Ведь это так страшно — уходить одному. Недаром говорят: на миру и смерть красна. Но мой расчет оказался неверным — я считал, что после четырех уже не приходят, а ее забрали в шесть утра». В эту ночь, после ареста Иды Лашевич, папа совсем не спал. Мы расхаживали с ним по длинному узкому коридору в квартире на Тверском бульваре. Отец курил одну папиросу за другой, главным образом помалкивал, а я разгуливала вместе с ним, совершенно забыв, что завтра в школу, что Эля, увидев свет в коридоре, может обрушиться на меня со скандалом, что уже светает… Меня переполняли гордость от папиного доверия ко мне и гордость за него самого — такого мужественного, благородного, совсем как герой повести «Один в поле не воин» Шпильхагена, которую я тогда читала. В эти минуты я не думала, что нам обоим после бессонной ночи предстоит нелегкий трудовой день. Мы были вместе, и мне все было нипочем. Единственный страх, который преследовал меня в годы самой ранней молодости, — это что папу заберут на улице и мы никогда больше не увидимся.

* * *
Но время шло. Уцелевшие, вернее, временно уцелевшие продолжали отстаивать свое право на «труд и подвиг». Композитор Прокофьев, встретив как-то Михоэлса, сказал: «Теперь нужно только работать. Только работать! В этом спасение!» В те годы, 1937—1938, Прокофьев еще мог найти спасение в работе, хотя официальный поход на искусство уже начался. В январе 1936 года в «Правде» появилась редакционная статья «Сумбур вместо музыки», разгромившая оперу Шостаковича «Леди Макбет», а вслед за этим была напечатана беспардонная критика его балета «Светлый ручей». С тех пор на долгие годы музыка Шостаковича оказалась под запретом как «формалистическая». Отбросив привычное ханжество, власти впервые выступили против не «соцреалистического» стиля в искусстве, начав с самого отвлеченного из всех видов искусства — музыки.

Прокофьева эта кампания почему-то не коснулась. Лишь в 1948 году его имя прозвучало рядом с именем Шостаковича в известном постановлении «О формализме в искусстве». Невзирая на государственные заботы, у товарища Сталина нашлось время собственноручно подписать приказ (!), запрещающий исполнение музыки композиторов-«формалистов» Шостаковича, Прокофьева и многих других. Барственного, надменного Прокофьева ежедневно вызывали на собрания Союза советских композиторов, где он подвергался критике со стороны наиболее безграмотных и бездарных коллег. Особенно усердствовал некто Захаров — специалист по частушкам и горький пьяница. Прокофьев сидел спиной к нему, не оборачиваясь, только шея его заметно багровела. Не выдержав травли, Прокофьев заболел тяжелой гипертонией. Инсульт следовал за инсультом. 5 марта 1953 года, в один день со Сталиным, Прокофьев скончался. Ему было 63 года. Это была та же медленная форма уничтожения, что и в случае с Таировым.

Взято отсюда

О связях Михоэлса с Беларусью читайте здесь 
Опубликовано 14.01.2019  13:10

В. Рубинчик. Еще о московском еврейском театре и Беларуси

Предыдущая статья, посвященная главным образом Соломону Михоэлсу (Шломо Вовси, 16.03.1890 – 12/13.01.1948), спровоцировала некоторое эхо. К стыду своему, перед подготовкой означенного опуса я не ознакомился с книгой В. В. Иванова «ГОСЕТ – политика и искусство. 1919–1928» (Москва, 2007). Между тем книга эта содержательна, в ней упоминаются и белорусские гастроли театра, ведомого Алексеем Грановским. Благодаря Павлу Гринбергу, трудящемуся инструментального цеха одного из израильских заводов, лакуна заполнена, электронный вариант книги прочитан, и я могу чуть более подробно рассказать о довольно плодотворных контактах московского ГОСЕТа (до 1924 г. название сокращалось как ГЕКТ, а чаще Госект) с нашей Синеокой. Опираясь и на минские публикации.

Уже предисловие от Владислава В. Иванова вселило в меня оптимизм: «При всем видимом обилии театральной литературы у нас нет ни одной монографии, посвященной [Московскому] Государственному еврейскому театру» (т. е. впервые оcобая о нем книга появилась лишь в 2007 г.). Монография о БелГОСЕТе, пусть и небезупречная, появилась семью годами ранее…

С другой стороны, в Российской Федерации при поддержке государства не раз устраивались «Михоэлсовские чтения» – фактически, конференции по вопросам истории театра. Затем выходили солидные сборники материалов под названиями вроде «Судьба еврейского театра в России» (2001).

Сейчас многие из нас представляют себе межвоенный период в СССР как чуть ли не «идиллию» для идишской культуры. Однако, опираясь на разнообразные документы, в том числе архивные, г-н Иванов еще в 2000 г. показал, а в 2007 г. подтвердил, что Московскому еврейскому театру жилось отнюдь не легко; его охотно контролировали и одергивали многие инстанции, а вот выделять ресурсы они, как правило, не спешили. Несколько раз театр оказывался на грани закрытия. Гастроли по Беларуси в 1920-х годах были важны еще и потому, что позволяли артистам отчасти поправить материальное положение. И формальное включение Госекта в состав Белорусского академического театра летом 1923 г. произошло, вероятно, не от хорошей жизни.

Выходцы из Беларуси вообще заботились о московском очаге культуры, пожалуй, не меньше, чем исконные жители России. Автор монографии о политике и искусстве приводит обращение Марии Фрумкиной от 27.04.1922, где о Госекте говорилось, что он «есть театр серьезных художественных усилий, который тесно связан с еврейской пролетарской общественностью», а «получает всего 48 пайков (на 100 чел.)». Минчанка Мария (Эстер) Фрумкина, бундовка с 1897 г. (год основания организации!), служила в 1920–1921 гг. ни много, ни мало наркомом просвещения Беларуси. Хотя в начале 1922 г. она уже жила в Москве и работала в наркомате по делам национальностей РСФСР, но, говоря о «еврейской пролетарской общественности», несомненно, имела в виду не в последнюю очередь Беларусь. Московские евреи считались более «буржуазной» публикой, и та же Фрумкина горевала о популярности среди них театра «Габима», игравшего на древнееврейском языке. Несколько месяцев она, вместе с иными идишистами, добивалась возобновления субсидий для Госекта – писала Сталину, Куйбышеву… В итоге «Грановский получил то, о чем просил: средства, позволяющие дожить до открытия сезона. Но «систематическая поддержка театра» так и оставалась недосягаемой целью».

Поскольку речь зашла о пайках, то упомянуть следует и о том, что накануне поездки в Минск летом 1923 г. многие актеры чуть ли не «доходили». Осмотревший их 1 июля врач Виноградов пришел к выводу: «За исключением 2, все страдают резко выраженным общим истощением. Все без исключения представляют явления более или менее резко выраженной неврастении». Поражаюсь тому, как при таких обстоятельствах они еще сумели «зажечь» публику. Кроме общедоступных спектаклей, играли cпециально и для членов профсоюза, а перед отъездом устроили «ЛЕТУЧИЙ КАРНАВАЛ» (именно так, большими буквами, в газете «Звезда») «на помощь воздухофлоту»…

Выражаясь пафосно, совершили «настоящий театральный подвиг». Я не думаю, что после признания со стороны белорусского ЦИК (Центрального исполнительного комитета) на Госект пролился «золотой дождь» – Беларусь, хоть и не пережила катастрофического голода, как Поволжский край, в 1923 г. оставалась маленькой (6 уездов) и довольно бедной республикой, разоренной войнами. Единственное свидетельство о материальной поддержке, и то косвенной, я обнаружил в «Собрании узаконений и распоряжений Рабоче-Крестьянского правительства Социалистической Советской Республики Белоруссии»: председатель правительства Александр Червяков освободил еврейский театр от налога на афиши (в ту пору он составлял, ни много ни мало, «2½ копейки за каждый квадратный вершок плаката или афиши с каждой полной или неполной тысячи экземпляров»).

Весной 1926 г. Фрумкина и иные представители евсекции, обращаясь в Политбюро, утверждали: «На Украине, Белоруссии и отчасти в РСФСР ГОСЕТ пользуется признанием также и со стороны нееврейских масс. Из Гомеля, например, театр выезжал (по заданию Губкома) в Новобелицу к красноармейским частям, где после спектакля происходило полное братание красноармейских частей с коллективом театра». Впрочем, в то время театр остро нуждался в дотации (примерно 50000 рублей в год), и письмо активистов, расхваливавших «братание», могло стать для чиновников от просвещения лишним поводом, чтобы попытаться «сбыть театр с рук». Как пишет В. В. Иванов, «попытка перевести ГОСЕТ на Украину или в Белоруссию, предпринятая Агитпропом и Наркомпросом осенью 1926 года, завершилась безрезультатно». Однако уже в начале весны 1927 г. наркомат рабоче-крестьянской инспекции повторил попытку: «НК РКИ признал, что Государственный еврейский театр является дефицитным и не имеющим достаточного контингента еврейского зрителя среди московского населения… предлагает перевести его в какой-либо центр Белоруссии или Украины с большим еврейским населением, Наркомпросы которых соглашаются на поддержку театра».

Руководство ГОСЕТа не стремилось перебираться в провинцию, но что желание Грановского и его команды? Оно являлось для советских чиновников второстепенным фактором. Существеннее было то, что народный комиссариат просвещения БССР не располагал средствами для приема театра из Москвы на «постоянное место жительства»… К тому же в Минске в то время, с осени 1926 г., активно работал собственный, белорусский ГОСЕТ, а вдобавок в столице БССР «квартирный вопрос» портил жителей не меньше, чем в Москве. На заседании президиума коллегии наркомпроса РСФСР от 31.05.1927 было принято соломоново решение: «Согласно новому проекту, театр, оставаясь московским, должен получить статус “всесоюзного” и финансироваться Наркомпросами РСФСР, Украины и Белоруссии. В качестве компенсации расходов труппа должна была проводить часть зимнего сезона в Украине и Белоруссии». Собственно, московский театр и без того нередко гастролировал в Синеокой, вот и осенью 1927 года совершил длительную поездку по Украине и Беларуси: «Театр играл в Одессе, Харькове, Киеве, Бердичеве, Умани и Минске. В Москву он вернулся 15 октября».

Сохранились свидетельства об октябрьских гастролях 1927 г. московского ГОСЕТа в Минске – например, в газете под руководством коммуниста М. Кудельки, он же поэт и драматург Михась Чарот. По-моему, заметки в «Савецкай Беларусі» (не путать с нынешней «СБ», выросшей из газеты «Рабочий») были не такие восторженные, как в «Звезде» 1923 г., но они лишний раз доказывают, что многим жителям Беларуси по душе пришлось творчество Алексея Грановского и ведущего актёра ГОСЕТа Соломона Михоэлса, заслуженного артиста РСФСР (с февраля 1926 г.). Некто Жан писал: «Спектакль вышел красивый, совершенный. Но не перейдет ли эта бесконечная утонченность в сибаритство?» («Труадек»). «За спектакль, за радость творчества – товарищеская благодарность» («Путешествие Вениамина Третьего»).

Тот самый «Труадек». Фото из книги: С. М. Михоэлс. Статьи, беседы, речи. Москва, 1959.

Одной из самых ценных публикаций местной прессы в октябре 1927 г. было интервью с самим Михоэлсом. Газета перепутала местами инициалы, «а в остальном – всё хорошо». Сделаю-ка я обратный перевод высказываний великого артиста с белорусского… Но не исключено, что он, уроженец Витебской губернии, и говорил c журналистом по-белорусски 🙂

* * *

К ПРИЕЗДУ В МИНСК МОСКОВСКОГО ЕВРЕЙСКОГО ТЕАТРА

От «Колдуньи» к «Труадеку»

В беседе с нашим сотрудником премьер Московского Еврейского Государственного театра, заслуженный артист Республики М. С. Михоэлс сообщил следующее:

«Наш театр выполнил целый ряд работ, которые в некоторых отношениях имели частичное экспериментальное значение: так, «Колдунья» была работой над еврейским гестом (? – может быть, имелось в виду английское слово jest, т.е. нечто несерьезное. – В. Р.), «200000» – опыт с еврейской комедией, «Ночь на старом рынке» – опыт над темой еврейской трагедии.

Наряду с этим театр обратился к европейским классикам.

Художественный руководитель театра А. М. Грановский решил попробовать поставить на еврейской сцене чисто европейскую пьесу.

Некоторые скептики предсказывали полный провал этого опыта, но они глубоко ошиблись в своих мнениях. «Труадек» в минувшем московском сезоне был единодушно всеми признан.

А. Грановский оказался победителем, и с этого времени двери еврейского театра широко открыты для тем мировой драматургии».

(«Сав. Бел.», 02.10.1927)

Помимо «эксцентричной оперетты» француза Жюля Ромена, где Труадека играл сам Михоэлс, москвичи давали «Путешествие Вениамина Третьего» Менделе Мойхер-Сфорима, традиционные «200000» по Шолом-Алейхему, пародийные «Десятую заповедь» (пьеса Иехезкеля Добрушина по мотивам Гольдфадена) и «Три еврейские изюминки» (работа Добрушина и Нухима Ойслендера – последний, кстати, в 1925–1926 гг. работал в Институте белорусской культуры). «Режиссер словно доказывал, что его виртуозности доступны разные типы еврейского театра и что в каждом из них он может достичь «ювелирного» совершенства», – писал В. В. Иванов по поводу «Десятой заповеди» и «Изюминок», ныне практически забытых.

С. Михоэлс в разных ролях. Иллюстрации из книги М. Гейзера «Михоэлс» (серия «Жизнь замечательных людей», Москва, 2004)

Между прочим, и в 1927 г. московскому театру пришлось «подписаться» в Минске на политическую компанию с авиационным уклоном. Во время «прощальной гастроли» 13 октября актёры, играя «Путешествие Вениамина Третьего» в Доме культуры, собирали деньги на самолёт «Дер идишер гарепашник» («Еврейский труженик»). Ну, самолёты у нас всегда шли «первым делом» 🙂

Примерно так, по мысли инициаторов кампании, должен был выглядеть народный летательный аппарат (картинка из минской газеты «Октябер», лето 1928 г.). Кулак посерёдке, видимо, призван был громить буржуазию, всяких там Чемберленов. Кстати, согласно газете, молодой поэт Мойше Тейф пожертвовал на самолёт 8 рублей.

Разумеется, одна моя интернет-статья – или даже две статьи – не могут высветить все подробности белорусско-еврейско-московских театральных связей. По большому счёту, это тема для особой книги. Я не театровед и не историк, но ежели имеются читатели, заинтересованные в продолжении, обращайтесь, что-нибудь придумаем… Также буду благодарен тому (той?), кто подскажет, что за «гэст» имел в виду С. М. Михоэлс. Не опечатка ли в «Савецкай Беларусі»?

Вольф Рубинчик, г. Минск

28.01.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 28.01.2018  20:19

В. Рубинчик. О Михоэлсе и Беларуси

Семьдесят лет назад погибли Соломон Михоэлс и Владимир Голубов (Потапов) – театральные деятели разной пробы. Двадцать первое столетие далеко забралось, и мало кто помнит даже первого: народного артиста, лауреата многих советских премий, руководителя Еврейского антифашистского комитета (1942–1948), etc. Регалии, по большому счёту, канули в Лету. Но живы художественные фильмы с Михоэлсом, исполненные им роли. В библиотеках, в том числе электронных, – множество посвящённых ему книг.

Скорее всего, в эти дни будут снова и снова прокручиваться события января 1948 г., когда Михоэлс и Голубов приехали из Москвы в командировку, пошли в гости, а затем… Читайте Игоря К., который ежегодно публикует в местных СМИ практически одну и ту же статью. Создан у нас и квазидокументальный фильм об убийстве («ликвидации») москвичей в Минске. В рассказах о зловещей «даче Цанавы» что-то есть, но вся правда откроется лишь вместе с архивами МГБ-КГБ.

Когда-то писал уже, что не хотелось бы связывать «белорусские страницы» из биографии великого артиста исключительно с его гибелью. Было же, в конце концов, участие С. М. в довольно курьезной ленте «Возвращение Нейтана Беккера» (1932), выпущенной кинофабрикой «Савецкая Беларусь». До того Михоэлс блеснул в кинофильме «Еврейское счастье» (Госкино, 1925).

На фото 1930-х гг.: справа – С. Михоэлс, рядом И. Харик

Объективно рассуждая, звуковому «Возвращению…» с его соцсоревнованием и «непрерывкой», годом раньше воспетой Изи Хариком, до немого «Еврейского счастья» далековато… Вот как оценила рецензентка «Літаратуры і мастацтва» (19.11.1932) роль Беккера-старшего: «доминирующая часть фильма построена на длинных диалогах, при этом – слово в диалоге взято… усложненно, с заиканием (Михоэлс). Это делает неузнаваемым и без того деформированный звук, и слово не доходит до зрителя». Другие критики 1930-х годов подчеркивали, что Михоэлс играл в театральной манере, но вполне удачно. Тем не менее в другом «еврейском» фильме белорусской киностудии – «Искатели счастья» 1936 г. – С. М. не снялся, а выступил лишь в качестве консультанта. Может быть, уступил главную роль другу-напарнику – Вениамину Зускину…

С. Михоэлс и В. Зускин в «Короле Лире». Зарисовка В. Тарасовой, 1942

Сейчас разговор пойдет не о кино, а об основной сфере приложения сил артиста – о театре.

Покойный ныне архивист Виталий Скалабан в свое время отыскал документы, из которых следует, что в 1927 г. Совнарком БССР планировал послать Михоэлса на лечение в Германию. Не так давно Людмила Рублевская сообщила об этом в газете «СБ» и прокомментировала: «Причину такого решения Виталий Владимирович усматривал в том, что ГосЕТ (еврейский театр) планировалось сделать филиалом Первого белорусского драматического театра, нынешнего Купаловского».

На самом-то деле московский ГосЕТ формально вошел в состав Белорусского академического театра еще в августе 1923 г. Доказательства? Статья «Прощание» в официальной газете «Звезда» от 09.08.1923, в которой написано буквально следующее: «Говорит тов. Балицкий. Его речь коротка. В конце он прочитывает постановление ЦИК’а Б. о присвоении еврейскому государственному Камерному театру (тогда им руководил будущий «невозвращенец» Алексей Грановский – В. Р.) звания секции Белорусского академического театра». Кто такой Антон Балицкий? Фигура в 1920-х годах «вполне официальная и со всех сторон официальная»; с 1921 г. – зам. наркома просвещения БССР, в 1926–1929 гг. – нарком (погиб 80 лет назад – sapienti sat). Не стал бы он врать, провожая московских артистов… Самого текста постановления ЦИК БССР я не видел, но я и скориновских изданий Библии не видел, а они есть 🙂

Надо сказать, что гастроли московского Камерного театра в Минске-1923 освещались в прессе весьма подробно. Одна из причин заключается в том, что «доморощенный» белорусско-советский театр находился лишь в процессе становления, и зрелищ минчанам в ту пору явно не хватало. В июле-августе о гастролях Грановского и его труппы (Михоэлс, Зускин, Штейнман…) газета «Звезда» сообщала чуть ли не каждый день, главным образом при помощи таких объявлений:

В силу малодоступности за пределами крупных библиотек газет 1923 г. приведу также отрывки из отзывов минчан на постановки москвичей. Но сначала – анонс, особенности орфографии сохранены:

* * *

Сегодня в четверг 19 июля состоится в гостеатре 1 концерт еврейской камерной музыки, устраиваемый госуд. евр. Кам. театром. В программе произведения новых еврейских композиторов – Иосифа Ахрона, Александра Крейна и др. Исполнители – солисты московских академических театров: Л. Пульвер (скрипка), Д. Огронович (скрипка), Л. Березовский (виолончель), И. Куклес (англ. рожок), А. Володин (кларнет).

Новая еврейская музыка в последние годы достигла громадных успехов и некоторые ее представители, как Иосиф Ахрон, заняли видное место в европейской музыкальной жизни.

В пятницу 20 июля в 3 часа дня ГЕКТ устраивает спектакль для минских детей. Пойдет «Колдунья» в несколько измененной редакции, по образцу детских спектаклей в Москве.

В Минске ГЕКТ покажет еще 2 работы: «Уриэль Акоста» и вечер еврейской пляски, евр. народной песни, шаржев и пародий…

* * *

И вот С. Гурвич живописует вышеупомянутый вечер, сиречь карнавал:

– Комедианты Камерного театра «забавляются».

А когда же они не «забавляются»? А «Колдунья»? А «200000»? Хороша драма, глубока трагедия.

– Тут, должно быть, они уж совсем с ума сойдут. Давай посмотрим, – рассуждает немижский со своей «дамой сердца» у кассы театра, и покупает два билета.

А там в жаркую схватку пустилась группа комсомольцев, рабфаковцев и евпедтехникумцев.

– В Москве этого еще не показали. Нам преподносят всё раньше, чем Москве. И «200000» для нас раньше приготовили.

– Для НЭПа, говорят, на этом вечере приготовлен хороший подарочек, совсем их сегодня поджарят…

Билеты заготовлены, пустились на верхний этаж (рады бы в партер, да карман не пускает)…

Михоэлс ведет карнавал.

Несколько слов, раз’ясняющих значение карнавала.

Семья Немижских плохо в них разбирается, а потому и слушать не дает.

– Пусть себе и карнавал, но нельзя же так издеваться над самым святым, что есть на земле!

– Делайте, что хотите, но не помещайте влюбленных в бочке! – нервничает влюбленная дама с Богадельной.

А комедианты в ус тебе не дуют…

Знай себе, хлопают крышкой над бочкой…

Сильно заерзал на местах буквально весь Нэп, который был в театре, при исполнении «Хсидише Марсельезе».

Эту «Марсельезу» многие знают, ее напевают, но увидеть воочию эту «армию» под предводительством командарма Михоэлса, кто мог этого ожидать?!

Величию «армии» нет конца… До этого додуматься могут только комедианты Камерного театра!

«Хцос» Пульвера буквально очаровывает.

Очень понравился коротенький экспромт Зускина: «Еврей из Немиги смотрит в Камерном театре «Колдунью»»…

* * *

Некто Л. Н. (вряд ли Толстой) о спектакле по мотивам Гольдфадена:

Трудно говорить об отдельных исполнителях, т. к. в «Колдунье» вся сила постановки – не в игре отдельных актеров, как бы талантливы они ни были. Но всё же нельзя не отметить яркий сочный талант Михоэлса (Гоцмах) и молодого даровитого актера Зускина (Бобе-Яхне), Штейнмана (Маркуса) и т. д. Следует еще отметить искуссного дирижера Л. Пульвера.

* * *

Дальше – фрагменты заметки «Прощание», из которой я и взял информацию о включении ГЕКТ’a (Госекта, а с 1925 г. – Госета, т. к. в том году театр перестал называться «камерным») в Белорусский академический театр, нынешний Национальный академический театр имени Янки Купалы, на правах секции:

7-го [августа] вечером был последний прощальный спектакль еврейского Камерного театра.

Собралось молодежи видимо-невидимо. В зале шум. Чувствуется возбуждение.

Уезжает Камерный театр, который взбудоражил жизнь нашего города, дал нам столько ценного и дорогого.

Начинается спектакль. Зрители вновь переживают виденные несколько раз «200 тысяч». Играют с редким под’ёмом…

Но вот и оффициальная часть. Все артисты во главе с тов. Грановским на сцене. Тов. Грановского окружают представители ЦИК’а и организаций, преподносящие свои адреса и приветствия еврейскому государственному Камерному театру…

Тов. Грановский говорит о том, что здесь в Минске Госект впервые столкнулся с тем зрителем, для которого и была проделана колоссальная работа театра. Он признается, что ехал сюда с боязнью, что театр не поймут и не смогут воспринять. Но оказалось, что работа проделана не даром, рабочий понял и воспринял.

– Вы боролись с оружием в руках, – говорит тов. Грановский, – мы – в пестрых тряпках, но все мы боролись за одно – за Великую Революцию.

С. Михоэлс, А. Грановский, А. Балицкий

* * *

Публикации свидетельствуют: труппа Грановского устроила в Минске нечто вроде «советского кабаре», импровизировала, насмехалась над «нэпманами» за их же деньги 🙂 Поездка на четыре недели в провинциальный по меркам раннего СССР город была вполне объяснима и оправдана: в Москве имелись замечательные театральные традиции, но евреев, которые активно пользовались идишем, в частности, могли оценить шутки, пародии, каламбуры, насчитывалось не так уж много. В большом городе еврейская молодежь стремилась к ассимиляции, а в Минске, где евреи составляли почти половину (по переписи 1926 г. – 53700 жителей из 130000, причем девять десятых евреев-минчан владели родным языком), живая идишная культура воспроизводилась до Великой Отечественной войны. Молодой театр, свергавший «идолов», нуждался в публике «нового поколения»… На этом же принципе был построен Белорусский государственный еврейский театр, официально открывшийся как раз в 1926 г.

Увы, не знаю достоверно, сколько раз после 1923 г. Соломон Михоэлс посещал БССР. Однако уверен: артиста всегда согревал не только официальный статус, но и воспоминания о фуроре, который его театр произвел в столице советской Беларуси. Кроме того, республика граничила с Латвией, а родной город Михоэлса – Динабург, он же Даугавпилс – находился совсем рядом с границей. Думать о гастролях в «буржуазную Латвию» в 1920–30-х годах не приходилось, и поездка на белорусские земли (до революции Динабург относился к Витебской губернии) являлась, наверное, своеобразным прикосновением к родине…

Удивительно ли, что Соломона Михоэлса тянуло в Минск? И нужно ли, говоря о связях его с Беларусью, зацикливаться на трагических событиях? Помнить их – дело другое.

Доски в память об артисте до сих пор нет – ни на здании театра им. Горького (постановление правительства № 322 от 03.03.1998 было заблокировано чиновниками), ни на иных минских сооружениях. Некоторым утешением служит тот факт, что в Купаловском театре до сих пор идет спектакль «Вельтмайстар акардэон» (в год постановки – 2015-й – он назывался «Другая сусветная»), в котором Зоя Белохвостик исполняет песню Марка Мермана «Памяти Соломона Михоэлса».

Вольф Рубинчик, г. Минск

12.01.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано  12.01.2018  17:53

***

из фейсбука:

Елена Петрова 

Н. Вовси – Михоэлс, дочь Соломона Михоэлса, из воспоминаний :
“В Москве в зале Политехнического музея отмечалась юбилейная дата “дедушки еврейской литературы “Менделе Мойхер-Сфорима. Зал был набит до отказа. Со вступительным словом выступил Михоэлс, после чего они с Зускиным сыграли отрывок из “Путешествия Вениамина III”.
Своё выступление Михоэлс начал так: “Вениамин, отправившийся на поиск Земли Обетованной, спрашивает встреченного на пути крестьянина: “Где дорога в Эрец Исраэль ?”. И вот недавно с трибуны ООН прозвучал ответ на этот вопрос.”
Боже, что произошло с залом! Раздался буквально шквал аплодисментов. Люди вскочили со своих мест. Овации длились минут десять. Затем был показан фрагмент из ” Вениамина”.
Назавтра, за два дня до Нового, сорок восьмого, года отец поехал на радио прослушать запись своего выступления. Вернулся встревоженный – запись оказалась размагниченной …
“Это плохой признак …”, – сказал он мне по-еврейски.
Через неделю он был командирован в Минск, откуда уже не вернулся.”

Роберт Фальк. Портрет Соломона Михоэлса.

 ***
Отзывы.
из фейсбука:
Zisl Slepovitch Дзякуй! Выдатны матэрыял.

13 янв. в 05:30
Zina Gimpelevich Цудоўны! Шчыры дзякуй, Вольф!

13 янв. в 13:35
Zisl Slepovitch Matthew ‘Motl’ Didner – פּראָביר עס צו לײענען. אַן אויסערגעװײנטלעכער מאַטעריאַל װעגן דעם ייִדישן טעאַטער אין מינסק, מיכאָעלס, זוסקין, ״קאָלדוניע״ א.אַ.װ. 
13 янв. в 05:06
Asya Abelsky любопытно, обратите внимание, как “.. Тов. Грановский говорит о том, что здесь в Минске Госект впервые столкнулся с тем зрителем,…. рабочий понял и воспринял.” Первый Университет в Минске открыли только на несколько лет раньше..
13 янв. в 07:14
по мэйлу:
Спасибо. Очень подробно. Посмотрел на фото Михоэлса и поймал себя на мысли – Боже, как Ролан Быков, у которого мать тоже еврейка, похож на него… (Владимир Купцин, г. Цфат)
Добавлено 16 янв. 11:09

И. Двужильная о Михаиле Крошнере

Двужильная Инесса Фёдоровна

Композитор Михаил Крошнер – жертва Минского гетто

Имя Михаила Ефимовича Крошнера (1900, Киев – 1942, Минск) хорошо известно в профессиональных академических кругах Беларуси. Он был одним из первых выпускников Белорусской консерватории 1937 года, автором первого белорусского балета «Соловей» (1937–1939). Этот балет, который называли явлением чрезвычайно значительным для советского хореографического искусства, после 1950‑х годов не ставился. Возможно, всё сложилось бы по-иному, если бы композитор остался жив. Но М. Крошнер попал в Минское гетто и погиб в конце июля 1942 года.

Михаил Крошнер

Весной 1944 г. при ЕАК (Еврейском антифашистском комитете) была создана Литературная комиссия, которую возглавил Илья Эренбург. Председатель ЕАК Соломон Михоэлс назвал «Чёрную книгу» памятником погибшим и чудом уцелевшим евреям и их спасителям. «Чёрная книга» была готова к началу 1944 года в отпечатанном виде, но после закрытия ЕАК в 1948 году её набор был уничтожен. В начале 1946 года рукопись была перепечатана и разослана в Австралию, Англию, Болгарию, Венгрию, Италию, Мексику, Францию, Польшу, Румынию, США, Чехословакию, Палестину. Русскоязычному читателю книга стала доступной только через 50 лет. В советской Украине в 1991 году стотысячным тиражом вышел сокращённый вариант «Чёрной книги». Без цензурных купюр «Чёрная книга» впервые была издана на русском языке в Литве в 1993 году.

В «Чёрной книге» представлены и материалы по Минскому гетто; в них неоднократно упоминаются фамилии музыкантов-евреев, в довоенное время проживавших в Минске. И это не случайно: в поликультурном пространстве Беларуси в 1920–1930-е годы еврейская музыкальная культура представляла одно из самобытных явлений. Абсолютное большинство белорусов (85,5%) проживало в сельской местности, а в городах преобладало еврейское население, составлявшее 53,5% всех горожан.

В Минске с 1926 г. функционировал Белорусский государственный еврейский театр (БелГОСЕТ) – один из крупнейших национальных театров СССР (художественный руководитель – М. Рафальский). Постановка спектаклей осуществлялась на идише (пьесы классиков еврейской литературы И. Л. Переца, Шолом-Алейхема и др.)[1].

Популярностью пользовался и еврейский государственный ансамбль Белорусской ССР под управлением Самуила Полонского. В репертуаре ансамбля к 1933 г. было около 200 произведений, половина из них – песни советского еврейского пролетариата, а остальное – идишские народные песни и классическая музыка. Музыканты-евреи работали не только в этом ансамбле, но и в других исполнительских коллективах (симфоническом оркестре, оркестре народных инструментов), были преподавателями и профессорами Белорусской государственной консерватории, открывшейся в сентябре 1932 года. В этих условиях формировалась еврейская композиторская школа, представленная творчеством С. Полонского, Т. Шнитмана, И. Любана и др.

Музыканты-евреи, не успевшие эвакуироваться с началом военных действий, оказались в Минском гетто: композитор Иоффе, скрипачи Белорусской государственной филармонии Варшавский, Барац. 28 июля 1942 года было самым страшным днём для узников гетто, о чём повествуется и на страницах «Чёрной книги»:

В полдень на Юбилейную площадь согнали всех, кто находился в пределах гетто. На площади возвышались огромные празднично украшенные столы (…); за этими столами сидели руководители неслыханного в мировой истории побоища. В центре сидел начальник гетто Рихтер, награждённый Гитлером железным крестом. Рядом с ним – сотрудники СС, один из шефов гетто, скуластый офицер Рэде, и жирный толстяк – начальник минской полиции майор Венцке. Неподалеку от этого дьявольского престола стояла специально построенная трибуна. С этой трибуны фашисты заставили говорить члена Еврейского комитета гетто композитора Иоффе. Обманутый Рихтером Иоффе начал с успокоения возбуждённой толпы, говоря, что немцы сегодня лишь проведут регистрацию и обмен лат. Ещё не докончил своей успокоительной речи Иоффе, как со всех сторон на площадь въехали крытые машины-душегубки. Иоффе стало сразу всё понятно, что это значит. Иоффе крикнул взволновавшейся толпе, по которой молнией пролетело ужасное слово «душегубки». «Товарищи! Меня ввели в заблуждение. Вас будут убивать. Сегодня погром!». (…) Во время этого погрома были уничтожены детский дом, инвалидный дом, гестаповцы уничтожили и больницу, пощажённую при предыдущих погромах. Больных расстреляли в постелях, среди них погиб композитор орденоносец Крошнер.

Михаилу Ефимовичу Крошнеру было 42 года. В музыковедческой литературе сохранились лишь краткие факты из жизни композитора. Он родился в 1900 году в Киеве, в семье служащего. В 1918–1921 гг. Михаил занимался в Киевском музыкальном училище (класс фортепиано В. В. Пухальского), по окончании которого поступил в Киевскую консерваторию (класс профессора Ф. М. Блуменфельда). Позже дипломированный музыкант сменил много профессий, но музыку не оставлял. В начале 1930-х годов судьба забросила его в Тюмень. Для совершенствования композиторского мастерства М. Крошнер был направлен комсомольской организацией на учёбу в Свердловский музыкальный техникум (класс композиции профессора В. А. Золотарёва). Вокруг В. Золотарёва, ученика и преемника Н. А. Римского-Корсакова, собрался кружок молодых композиторов, в основном уральцы: Борис Гибалин, Пётр Подковыров, Георгий Носов… Самым старшим и опытным в группе был киевлянин М. Крошнер.

В 1932 году открывается Белорусская консерватория, на должность профессора композиции пригласили В. А. Золотарёва. Вместе с ним переезжает в Минск и М. Крошнер, продолжая учёбу в консерватории и работая концертмейстером балетной труппы Минской оперной студии, позднее преобразованной в Театр оперы и балета БССР. Это позволило ему изучить специфику хореографии.

Как отмечает Н. Степанская, в 1920-е годы белорусская и еврейская музыка решали сходные задачи: синтез национального и европейского, освоение классических жанров, форм и технических приёмов: «Но если белорусы не ощущали дискомфорта, благополучно помещая цитаты народных песен в сонатные формы и создавая оперы, квартеты, кантаты и т. д. на белорусском языке, то еврейские композиторы понимали неорганичность такого пути для себя. Слишком большая культурная дистанция между еврейскими и славянскими типами интонационного мышления, вкусами и эмоционально-психологическими предпочтениями не позволяла образованным еврейским музыкантам автоматически повторять в творчестве путь своих русских и белорусских собратьев»[2].

Музыкальному мышлению профессиональных академических музыкантов нередко был присущ дуализм: с одной стороны, они писали музыку, востребованную обществом и властью, с другой – оставались в рамках еврейской культуры, проявляя иную стилистическую платформу, ориентируясь на другую аудиторию. Так случилось и с М. Крошнером. В поездках по деревням и местечкам предвоенной Беларуси он собирал еврейский и белорусский фольклор, а в дальнейшем использовал его в своих произведениях. Большую популярность имели обработки народных песен, в частности, «Три еврейские песни старого быта» (1939). Белорусский фольклор предстал в фортепианных вариациях на темы белорусских народных песен. Он же составил основу балета «Соловей», написанного композитором ещё в консерваторские годы (1937; в творческом наследии композитора помимо названных сочинений значились струнный квартет, романсы и хоры на стихи Я. Купалы, Я. Коласа, А. Пушкина, М. Лермонтова, А. Суркова, обработки белорусских и еврейских народных песен для голоса и фортепиано). Высокий результат был обусловлен не только сложившимся профессиональным мастерством уже зрелого автора, но и творческим коллективом, благодаря которому и появился этот спектакль.

Либретто по одноимённой повести З. Бядули написали искусствовед Юрий Слонимский и балетмейстер Алексей Ермолаев. Балет создавался к Декаде белорусского искусства в Москве (июнь 1940 г.). В этой связи были приглашены именитые хореографы из Ленинграда (Фёдор Лопухов) и Москвы (Алексей Ермолаев).

В бурных спорах и дружеских беседах М. Крошнера с актёрами рождались контуры музыки будущего балета. Стержнем спектакля должен был стать народный танец, язык которого мог выразить самые сложные и тонкие человеческие чувства. Одновременно с работой над либретто и музыкой шли поиски танцевального фольклора: поездки в деревни, общение с пожилыми людьми, обращение к архивам Академии наук БССР.

Сроки подготовки спектакля были жёсткие, но постановщиков и актёров объединяли сила духа и особая любовь к сюжету, его хореографическому воплощению. Совсем юными были главные герои спектакля, будущие звёзды белорусского балета: Семён Дречин (Сымон) и Александра Николаева (Зося), Олег Сталинский (Макар, управляющий поместьем) и Зинаида Васильева (Пани Вашмирская, владелица поместья), ученики балетной школы театра, участвующие в постановке.

Балет был показан в ноябре 1938 г. и подвергся серьёзной критике. Сотрудничество двух разных постановщиков-хореографов нарушило целостность спектакля. Вторую редакцию балета подготовил А. Ермолаев, уже 10 лет работавший в Большом театре оперы и балета СССР. Именно эта постановка оказалась одной из самых значительных работ белорусского балета в довоенный период. 11 мая 1939 года показом балета «Соловей» открылось здание Белорусского театра оперы и балета. Далее предстояла интенсивная подготовка спектакля к Декаде. Критики так оценили спектакль, поставленный в Москве: «Всё тут впервые. Всё тут молодо. Отсюда, от молодости – эта искренность, взволнованность, этот пафос, согревающий спектакль. Отсюда же, от молодости – и его недостатки: гиперболичность стиля и чувств, гиперболичность многих образов. Злодей – так уж злодей стопроцентный: при первом же его появлении на сцене вы это видите. Силач – так уж такой, что с ним двадцать гайдуков не справятся. Встряхнёт он плечами – и все противники лежат на земле. Эта любовь к подчёркнутости сюжетных положений, эмоций, преувеличенной яркости изобразительных средств – тоже свойство молодости… Белорусский балет ещё слишком молод, чтобы требовать от него зрелости. И, право, нет ничего страшного в этой юношеской горячности, в увлечении фигурами колоссальными, страстями необузданными» (цит. по статье «История одного спектакля» из журнала «Партер», 2013 г.).

На показе 1940 г. присутствовали И. Сталин, В. Молотов, А. Жданов, П. Пономаренко. Во многом благодаря этой постановке театр был награждён орденом Ленина и правом называться Государственным большим театром оперы и балета БССР. Многие участники балета были отмечены правительственными наградами: А. Ермолаев удостоен звания народного артиста БССР, М. Крошнер – звания заслуженного артиста БССР и ордена Трудового Красного знамени, дирижёр М. Э. Шнейдерман – звания заслуженного деятеля искусств БССР. С. Дречин был награждён орденом «Знак почёта».

Афиша «Соловья»; С. Дречин с партнёршей

Чем же был оригинален балет «Соловей»? Никто не сомневался в том, что в произведении будут преломлены традиции русского балета, художественные принципы советской хореографии. Но балетмейстер А. Ермолаев щедро вводил в действие народные белорусские танцы. Впервые именно белорусский народный танец стал основой сценического действия и драматургии произведения. Он звучал в «Соловье» как естественное и единственно необходимое выражение чувств героев, их мыслей. В хореографию классического балета вводились отдельные движения белорусских народных танцев, которые показывали хореографам талантливые народные танцоры.

Весна. В утреннем тумане виднеется живописная группа детей, собравшихся вокруг цветущей яблони. На холме пастух Симон играет на свирели. За прекрасную игру народ прозвал его соловьем. Дети начинают пляску (из либретто Ю. Слонимского).

Начало балета представлено обрядовой сценой, большой симфонической картиной, воспевающей красоту природы, любви, жизни. Вслед за дуэтом главных действующих героев начинаются танцы-игры детей: «гигантские шаги», хороводы, «карусель», строящаяся на использовании большого пируэта, сменяют друг друга под музыку, в которой слышны интонации белорусских народных танцев.

Зоська и Симон так увлечены друг другом, что не замечают, как подкрадываются к ним парни и девушки. Схватили они влюблённых, втянули их в весёлую «Лявониху». Сцена строится на умелом комбинировании различных фигур и постепенном эмоциональном нарастании. Симон пляшет «Юрочку». Преследуемый шутками друзей, он убегает.

Молодёжь продолжает пляски. Вдруг по сигналу Макара из-за кустов выбегают гайдуки и отделяют девушек от парней. Пани Вашмирской нужны красивые девушки и дети – она сама отбирает их и отправляет в помещичий дом.

Опустел луг. Возвращается Симон. Девушек нет. Друзей не видно. Тяжелые мысли волнуют Симона. А гайдуки издеваются над ним, приплясывая «Юрочку» (из либретто Ю. Слонимского).

Вся драматическая сцена строится на материале народного танца «Юрочка», интонации которого преобразуются в зависимости от сценической ситуации. В этом несомненен творческий поиск композитора в работе с фольклорным первоисточником.

Белорусский народный танец возвращается в третьем действии балета, где показан древний осенний обряд «дожинок». Здесь звучат «Толкачики», «Метелица», «Чернец», «Козел», «Кукушка».

В образах главных героев балета – Сымона (пастуха) и Зоськи (крестьянки, которую страстно любит Сымон) – также подчёркивался национальный характер народа, его свободолюбие, жизнерадостность, искренность, сила духа.

В «Соловье» значительно возросла, по сравнению с классическими балетами, роль мужского танца. Танцевальный язык Сымона был действен, страстен, исполнен романтического пафоса, своей смелой манерой и твёрдой, уверенной поступью чрезвычайно близок народному плясовому творчеству. На это указывала исследователь белорусского балета Юлия Чурко в книге 1983 г. «Белорусский балетный театр»: «Герой балета впервые заговорил на своём национальном языке, и язык этот мог выразить самые сложные человеческие чувства, рассказать о самых тонких движениях души». Речь идёт о главном герое балета пастухе Сымоне, партию которого исполнял артист С. Дречин, став подлинным соавтором постановщика. «Прекрасная сценическая внешность, большой темперамент и исключительная выразительность помогли С. Дречину создать образ, оставляющий глубокое впечатление», – отмечала Ю. Чурко в книге «Белорусский балет» (1966).

«Роль эта не содержала в себе много виртуозных прыжков (они не являлись сильной стороной артиста). Но Дречину достаточно было порой одного жеста, взгляда, чтобы передать многое, практически всё. Я помню, что первые же сцены в Адажио Сымона и Зоськи, показанные Дречиным и Николаевой на репетиции, вызвали восторженные аплодисменты труппы. И восторг этот потом всё время сопровождал спектакль», – писала в воспоминаниях солистка ГАБТа БССР Юлия Хираско (цит. по статье Л. Дречиной «Пионер белорусского балета: к 90‑летию со дня рождения Народного артиста БССР Семена Дречина»).

Несмотря на то, что «Соловей» был насыщен народными мелодиями, танцами, играми, балет не превратился в простой набор образцов белорусского фольклора – во многом благодаря профессиональному мастерству композитора.

Не осталось аудиозаписи даже отдельных номеров произведения, а в «Хрестоматии по белорусской музыкальной литературе» для музыкальных училищ (т. 1; сост. С. Г. Нисневич, Минск, 1959) сохранился лишь нотный материал «Адажио Сымона и Зоси» из первого действия балета. Эта запись позволяет говорить об оригинальном подходе автора музыки к работе с фольклорным материалом. Если в жанровых сценах композитор широко цитирует материал, то в лирических номерах, характеризующих героев, он создаёт авторские темы, включая интонации белорусских народных песен.

Балет «Соловей» был одним из самых ярких сочинений в предвоенной Беларуси, о его авторе говорили с особым пиететом. В отличие от других сочинений М. Крошнера, сгоревших в горниле Холокоста, партитура балета сохранилась в библиотеке Национального театра оперы и балета. Благодаря этому «Соловей» был восстановлен в 1950 году хореографом Константином Муллером и поставлен в 18-м театральном сезоне. Но затем спектакль сошёл со сцены.

Тот самый сборник 1939 г. (17 стр., 1000 экз.; спасибо за подсказку Зислу Слеповичу)

В Национальной библиотеке Республики Беларусь сохранился изданный в Москве в 1939 году сборник песен М. Крошнера, представляющий для исследователей любопытный материал и подтверждающий тезис о дуализме музыкального мышления еврейских музыкантов. На примере одной из песен этого сборника – «Колыбельной», включённой в репертуар ансамбля «Гилель» (Минск), сделавшего её аудиозапись на двух языках (идише и русском), – можно увидеть работу М. Крошнера в области еврейской музыки. Основа «Колыбельной» – народный текст (перевод на русский язык Ю. Цертелёва) о нищете еврейской жизни: чердачное помещение ветхого дома, под его крышей подвешена люлька с младенцем, озабоченность матери в поисках питания для своих детей:

Ojf dem bojdem šloft der dax

Cugedekt mit šindelex

Un in vigl ligt a kindl

Naket gor on vindelex

Hop, hop, ot azoj

Est di cig fun dax dem štroj

Hop, hop, ot azoj

Est di cig fun dax dem štroj

(un azoj vajter)

  1. Сумрак душен. Гол чердак.

Крыт соломой ветхий дом.

Без пелёнок мальчик спит,

Ходит люлька под крюком.

Хоп, хоп, мальчик мой,

Нашу кровлю ест коза!

Хоп, хоп, мальчик мой!

  1. Стонет люлька. Гол чердак.

А в углу застыл паук –

Он бедою нашей сыт,

Он наткал нам много мук.

Хоп, хоп, мальчик мой,

Горе ткёт он, злой паук!

Хоп, хоп, мальчик мой!

  1. Бродит пёстрый наш петух,

Просит зёрен, просит пить.

По кварталу ходит мать,

Надо денег раздобыть.

Хоп, хоп, мальчик мой,

Надо деток накормить!

Хоп, хоп, мальчик мой!

Не эта ли тема через десять лет привлечёт внимание и Д. Шостаковича в отдельных номерах его вокального цикла «Из еврейских народных песен»? Строгая мелодия узкого диапазона в гармоническом си миноре отдана вокальной партии. В припеве повторяются её отдельные фразы.

В условиях еврейского быта колыбельная могла звучать а cappella либо с сопровождением клезмерского ансамбля, обычно включающего скрипку, виолончель и один из духовых инструментов – флейту или кларнет. Подобный ансамбль, вероятно, имел в виду и М. Крошнер, работая над фортепианной партией песни. Её отличают выразительная мелодия, нередко импровизационного характера, размашистый «виолончельный» аккомпанемент, экспрессивные хроматические интонации, ладовый колорит увеличенной секунды:

М. Крошнер. «Колыбельная» для голоса и фортепиано

В среде штетла, да и на вечерах еврейской музыки в городе, песня звучала в сопровождении инструментального ансамбля, что и проявляется в фактуре аккомпанемента «Колыбельной».

Несколько произведений сохранили имя еврейского композитора, родившегося в Киеве, но ставшего автором первого национального балета Беларуси. Остальные сочинения уничтожены во время нацистских акций, многократно проводимых в Минском гетто. Михаил Крошнер вряд ли задумывался о том, какую музыку он пишет, чей фольклор бережно включает в свои сочинения. Ему напомнили об этом в годы Великой Отечественной войны. И жизнь оборвалась…

РЕЗЮМЕ

Двужильная И. Ф. Композитор Михаил Крошнер – жертва Минского гетто. Рассмотрено творчество композитора в период его жизни в Минске, в частности, сочинённая им еврейская музыка (на примере песен на идише) и обращение к белорусскому музыкальному фольклору (на примере балета «Соловей», который стал первым национальным белорусским балетом). В научный обиход вводятся неизвестные факты из биографии композитора, погибшего в Минском гетто.

SUMMARY

Dvuzhilnaya I. F. Composer Michael Kroshner, a Victim of the Minsk Ghetto. Composer M. Kroshner was one of the prisoners of the Minsk ghetto. In this article some pages of the life of the composer in Minsk are considered. It is focused on two directions: the work in the context of Jewish music (songs in Yiddish) and the Belarusian folk music (the ballet «Nightingale», which became the first national Belarusian ballet). Some unknown facts from the biography of the composer, who was killed in 1942, are presented.

Сокращённый и слегка доработанный вариант статьи, опубликованной в киевском издании: Часопис Національної Музичної Академії України імені П. І. Чайковського: Науковий журнал. №4 (25). – Київ: НМАУ ім. П. І. Чайковського, 2014. – С. 107–120.

[1] Отметим, что М. Е. Крошнер написал музыку к одному из спектаклей БелГОСЕТа (по пьесе А. Гольдфадена «Цвей кунелемлех» – «Два недотёпы», 1940). – belisrael.info.

[2]Степанская Н. Феномен еврейского композитора в Белоруссии первой половины ХХ века / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання. Матэрыялы ХІV Навуковых чытанняў памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / Склад. Т. С. Якіменка. – Мінск: БДАМ, 2005. – С. 123.

Опубликовано 21.11.2017  18:39

12 августа, день казни членов ЕАК

Предлагаем вниманию читателей belisrael.info отрывки из книги Эстер Маркиш (1912–2010), вдовы поэта, арестованного 27.01.1949 и расстрелянного 12.08.1952. С 1972 г. Э. Маркиш жила в Израиле, книгу «Столь долгое возвращение…» написала в 1974-м.

Шестидневная война на Ближнем Востоке всё расставила по своим местам в психологии российского еврейства. Шесть дней понадобилось для этой расстановки – столько же, сколько понадобилось израильтянам, чтобы разбить арабские армии в Синае, на Голанских высотах и на Западном берегу Иордана.

Война не была неожиданностью для наблюдателей и политиков. Она была завершением длительной, многотрудной подготовки. Результаты войны, столь удивительно сказавшиеся на судьбе российского еврейства и приведшие к массовому исходу евреев из СССР, также нельзя назвать внезапным. Им предшествовал относительно благополучный период, последовавший за смертью Сталина: пресловутая «оттепель», возвращение из лагерей и тюрем уцелевших сионистов. Потом наступило подавление возникшего было свободомыслия. (…)

Начиная с 6 июня 1967 мы не отходили от приемника ни днем, ни ночью. Советские газеты кричали о «победоносном наступлении» арабских армий, но, зная почерк «отечественной» прессы, этим сообщениям мало кто верил. Первый же намек о «выравнивании» линии фронта сигнализировал о том, что арабы побежали. Евреи открыто ликовали, говорили друг другу: «Наши там наступают!» Когда над Израилем нависла военная угроза, очень многими среди российского еврейства был сделан категорический выбор: «Израиль – это родное, Россия – это в лучшем случае двоюродное, а то и вовсе чужое». Так рассуждали не только те евреи, которые уже тогда решили свою судьбу: вырваться в Израиль. Так рассуждали и те, кто на работе утверждали обратное, а вернувшись домой прилипали ухом к своим радиоприемникам, говорящим шепотом, – чтобы соседи не услышали. (…)

С 63—64 года мы стали бывать на приемах в Посольстве Израиля в Москве. Уходили мы оттуда подавленными: словно бы покидали родину и возвращались на чужбину. Связь с Израилем стала, однако, реальным фактором, и это укрепляло нас.

Война 67 года окончательно взломала наслоения пятидесятилетнего страха. Израиль постоит за нас, Израиль не бросит нас, евреев, в беде! Нужно только получить вызов из Израиля – и начинать. Нам не предстояло шагать в темноте – начало пути было открыто и освещено такими, как поэт Иосиф Керлер, певица Нехама Лифшиц. Им было трудно – они были одними из первых. Они-то шагали в темноте по этому новому, невиданному пути – пути борьбы с Советской властью за свои права, которых эта самая власть их начисто лишила. (…)

Летом [1971 года] мы получили второй отказ, восприняли его спокойно, в тот же день опротестовали. А 12 августа – в 19-ю годовщину гибели Маркиша – мы с Давидом решили устроить демонстрацию. Долго обсуждали место демонстрации – и остановились на Приемной Верховного совета, не в самом здании, а против входа в него, в самом центре Москвы, у самой Красной площади. После некоторых колебаний мы решили демонстрировать протест с желтыми шестиконечными звездами на груди – такие звезды на грудь евреям навешивал Гитлер. Надеть в Москве желтые звезды – дело в высшей степени рискованное: власти очень не любят, когда им напоминают о тоталитарной основе их режима. Мы, однако, рассчитывали на то, что, будь мы арестованы именно 12 августа – это привлечет к нашему несчастью мировое общественное мнение, это заставит Советы отпустить нас. Сам Маркиш помог бы нам в день своей гибели.

Перец Маркиш с группой еврейских литераторов. Сидят: слева направо – Лейб Квитко, Дер Нистер, Шахно Эпштейн, Перец Маркиш. Стоят: слева направо – Абрам Каган, Фельдман, Меир Даниэль. Киев, 1927 г.

Операция была нами тщательно продумана. Мы должны были явиться в Приемную к открытию, вручить дежурному письмо. В письме сообщалось, что мы собираемся демонстрировать в знак протеста против насильственного удержания нас в СССР, а желтые звезды – напоминание о том, какие чудовищные жертвы принес еврейский народ фашизму и антисемитизму. В письме указывалось также, что мы избрали для демонстрации это место и этот день, потому что у Маркиша, погибшего девятнадцать лет назад, нет могилы, куда бы мы могли придти.

На первом совещании еврейских писателей. Сидят: слева направо – Ицик Фефер, Изи Харик, Александр Фадеев, Перец Маркиш, Яков Бронштейн. Стоят: слева направо – Шмуэль Годинер, Нотэ Лурье, Моисей Литваков, Меир Даниэль, Арон Кушниров, Мойше Кульбак. Москва, 1929 г.

О демонстрации было сообщено накануне иностранным корреспондентам. Было составлено нечто вроде плана дежурств молодых ребят – активистов братьев Кримгольд, Виктора Яхота, некоторых других. Они должны были находиться невдалеке от нас, и после нашего ареста тут же дать знать об этом.

Нас, однако, не арестовали – КГБ, как видно, сочло, что это было бы слишком.

Ровно в десять утра подали мы письмо дежурному Приемной.

– Это письмо – коллективное? – с подозрением спросил дежурный, признавший, по-видимому, в Давиде, подававшем письмо, еврея.

– Нет, – сказал Давид.

Он не хотел, чтобы письмо было распечатано и прочтено немедленно – это могло привести к задержанию нас здесь же, в помещении приемной. А коллективные письма принимаются советскими чиновниками с большой неохотой, либо вовсе не принимаются, либо прочитываются на месте – и не принимаются после прочтения.

Выходя из приемной, мы прикололи желтые звезды. Сделать это до вручения письма мы, естественно, не могли – нас бы задержали немедленно. Мне неизвестен случай демонстрации с желтыми «звездами Давида» до 12 августа 1971, и у нас были все основания полагать, что советские власти отнесутся к появлению в самом сердце Москвы людей с «желтыми заплатами» весьма болезненно.

* * *

Запись одной из августовских передач израильского радио РЭКА 1998 года. Вёл передачу Фредди Бен-Натан.

Мы вспоминаем плеяду выдающихся литераторов и еврейских общественных деятелей, объединившихся в бывшем Советском Союзе в Еврейский антифашистский комитет. 12 августа 1952 года они в числе 24 известнейших представителей советской еврейской интеллигенции были казнены. Сегодня, в годовщину трагических событий, которая отмечается и у нас в Израиле, мы позвонили к старшему сыну Переца Маркиша Симону, проживающему в Швейцарии. На связи в 6-й тель-авивской студии – Женева.

– Господин Cимон Маркиш, доброе утро!

– Доброе утро.

– Оно не доброе, но мы привыкли так здороваться друг с другом, а вообще-то у нас сегодня печальные воспоминания.

– Совершенно верно.

– В то страшное время, о котором мы сегодня вспоминаем, о кровавых злодеяниях лета 1952 года, на Западе знали тогда больше, чем в самом Советском Союзе, где сегодняшняя дата – 12 августа – долго замалчивалась. Прошли десятилетия, родились и выросли миллионы людей за это время. Знают ли сегодня на Западе, и в частности, в стране, где Вы живете, о дате календаря, которая обрамлена в истории еврейского народа траурной рамкой?

– Да, конечно – дата 12 августа, или, как ее называют в Америке (да и не только в Америке), «Ночь убитых поэтов», хорошо известна, и обычно каждый год в этот день, 12 августа, какие-то звуки в еврейском мире раздаются, вспоминают… Но Вы знаете – 46 лет прошло, и к сожалению, человеческому уму, человеческой памяти свойственно слабеть, забывать. Сейчас уже другие в, основном интересы в стране, где я живу, сейчас говорят о счетах в швейцарских банках, которые принадлежали евреям и были потом этими банками скрыты… Это их волнует намного больше, чем «Ночь убитых поэтов».

– Хотя Катастрофа восточноевропейского еврейства, если понимать ее в широком смысле слова, включает в себя и эту трагедию.

– Разумеется, но это мы с Вами лучше понимаем, чем западные евреи. Если Вы разрешите, я хотел бы сказать об еще одном аспекте этой страшной для нас, евреев, и для меня в частности, даты. Для меня, и для всех моих близких, думается, дата особенная, по одной причине, которую не все, может быть, чётко себе представляют. В следующем году в январе месяце 27 числа будет ровно полвека, как Переца Маркиша увели из дома, и, следовательно, из жизни… Из его жизни и из нашей. Не только навсегда, но и бесследно – так казалось русским советским гестаповцам, которые его увели. Эти полвека, подумайте – 50 лет! Жизнь прожита, эти полвека прошли без него, но вроде бы, как бы под его присмотром, с постоянной оглядкой на него. Мне кажется, я надеюсь, что это в какой-то мере верно и в общем плане, для еврейства. Потому что казнь 12 августа, мне кажется, была решающим событием в судьбе советских евреев всех без исключения. Вы понимаете, когда начались отъезды, алия в Израиль (ну и эмиграция, естественно, тоже), то отсюда, от даты 12 августа шел отсчет. Тогда произошел разрыв – или начало разрыва окончательного – между нами, еврейским народом, и нашими «гостеприимцами» на российской земли. Была такая писательница – наверное, никто ее уже в России не помнит, хотя она была замечательная писательница – Юлия Шмуклер, она давным-давно сгинула где-то в Америке. У нее был сборничек рассказов, вышел 25-30 лет назад – назывался «Уходим из России». Вот это «Уходим из России», внутреннее решение, по-моему, в значительной мере начинается с 12 августа.

– Я бы употребил даже другое слово, более понятное всем нам: «Исход».

– Да… Ну, «Исход» – это высокое слово, наверное, приложимое к целому народу, а тут каждый из нас в отдельности… Так мне кажется, может быть, я преувеличиваю свою собственную боль, которая за 50 лет, в общем, не ослабела.

– Симон Маркиш, это наша общая боль. Я благодарю Вас за участие в нашей передаче, спасибо. А сейчас на связи с нами находится Нина Соломоновна Михоэлс. Мы приветствуем Вас.

– Доброе утро.

– Годовщина событий 12 августа 1952 года, как известно, отмечается под знаком 50-летия трагической гибели Вашего отца, Соломона Михоэлса, и навеяна размышлениями о судьбе театра Михоэлса. Мы знаем, что театр начинается с вешалки, так принято говорить, но вот этот театр начинался с личностей, подлинные масштабы таланта которых видятся нам сегодня с расстояния, «большое видится на расстоянии». Что Вы можете сказать сегодня, в эту дату, размышляя о прошлом, и, наверное, заглядывая в будущее, потому что иначе и нельзя размышлять?

Cлева направо: С. Михоэлс, В. Зускин, И. Добрушин. Все погибли в 1948–1953 гг.

– Я хочу начать с той мысли, о которой Вы уже сказали: будущего и настоящего нет без прошлого. В этом я убеждена… Глубокие и подлинные корни еврейского народа, культуры, были выражены прежде всего в искусстве, литературе. Не мог быть Михоэлс, не мог быть Зускин без Шолом-Алейхема, без Менделе Мойхер-Сфорима, без Маркиша, без Добрушина… Без Бергельсона, без Квитко – это немыслимо. Это всё создаёт огромный фон культуры. Хотелось бы сегодня говорить не столько об отце, потому что, безусловно, его смерть была первым тяжелейшим звонком всей этой трагедии, но прежде всего, я хотела бы сегодня говорить о Зускине. Потому что я прожила уже немалую жизнь, видела огромное количество актёров других театров мира и русского театра, но такого народного актера, такого обожаемого, такого разнообразного, как Вениамин Львович Зускин, я в своей жизни не видела. Он был настолько музыкален, народен, интуитивен… Заразительный – это не то слово, от него исходили харизма, необычайное обаяние, необычайное тепло. И он не был «местечков», никакого местечка маленького там не было, там было такое осмысление… Просто с отцом вместе они были совершенно невероятная пара, с папиной глубиной, философией… Он (Михоэлс) вообще был старшим – как человек, очевидно, и как актёр… А Зускин – это был потрясающий ребёнок. Потому что ребёнок видит всё, видит, что «король голый», он не может этого скрыть. Вот это были глаза Зускина. Он был совершенно изумительный, его же никто не называл «Вениамин Львович», его все называли «Зуска» – не пренебрежительно, а наоборот, потому что он вызывал к себе необыкновенную любовь, тепло… Я знаю, что жизнь идишистской культуры тяжела, и это уже особая тема для разговора. Думаю, одна из колоссальных ошибок государства Израиль – то, что «они» пренебрегли культурой идиш, боятся ее, стесняются ее. И когда актёры играют безвкусно, говорят: «Ну, как в театре идиш!» Это позорно для страны, которая без идишистской культуры не состоялась бы. Я сама говорю на иврите, преподаю на иврите, я его очень люблю, но забывать, простите, откуда ноги растут, подмять культуру и зачеркнуть ее – это великий позор нашего государства. В этом я уверена. Поэтому сегодня у меня особенно болит сердце за тех актёров – за Зускина, за Рут Баум, за Шидло, за Штеймана, за огромную культуру еврейского театра. Киевский театр, одесский театр, минский театр… Это огромнейшая культура, огромный слой. Сейчас идет в театре на идиш здесь спектакль, упоминаются все актёры разных театров мира – ни слова об идишистской культуре в России, как будто их не было. Очевидно, советская власть сделала правильно – она вычеркнула, она помогла их забыть… Вот о чём у меня сегодня разрывается душа и сердце.

– Нина Соломоновна Михоэлс, большое спасибо. Мужества, здоровья, всего самого доброго.

– Спасибо…

Памятник в Иерусалиме, август 1996 г., фото В. Рубинчика; в зале «Тель-Ор» 12.08.1998, справа налево – Нина Михоэлс, Наталья (Тала) Михоэлс, Вольф Рубинчик. Фото И. Резника.

– К сказанному добавлю: «Еврейский мемориал», Общинный дом, муниципальное управление абсорбции Иерусалима, библиотека Сионистского форума сегодня, 12 августа, проводят День памяти Еврейского антифашистского комитета. В 15 часов состоится азкара у памятника членам Еврейского антифашистского комитета и памятника евреям-жертвам советского режима, в сквере на перекрестке улиц Аза, Черниховски и Герцог, в 16 часов пройдет конференция в зале «Тель-Ор», тема этой конференции – «Судьба еврейского театра в бывшем Советском Союзе». Выступят родные, близкие, друзья погибших, очевидцы событий тех лет, учёные и общественные деятели из нашей страны, а также из-за рубежа.

Записал В. Р.

Опубликовано 13.08.2017  06:49

Михаил Калик (27.01.1927 – 31.03.2017) / מיכאל קאליק ז”ל

מיכאל (מיכאיל) קאליק : Михаил Наумович Калик; נולד ב-29 בינואר 1927 בארכנגלסק, ברית המועצות) הוא במאי קולנוע,תסריטאי ועורך קולנוע שעבודתו מתפרשת משנות ה-50 ועד שנות ה-90 המוקדמות. סרטיו מתאפיינים בהתמקדות באווירה ובקשרים הרגשיים בין הגיבורים, כאשר סיפור העלילה הוא משני בחשיבותו.

Михаил Калик: “Настоящая моя академия — это тюрьма и лагерь”

Ниже размещен текст интервью Михаила Калика, данного им в 2014 году Ирине Мак для литературно-публицистического журнала “Лехаим”.
Михаил Калик. okno-filmfest.ruИрина Мак: “У этого интервью с Михаилом Каликом был формальный повод: 50 лет назад режиссер снял свой главный фильм — «До свидания, мальчики», по одноименной повести Бориса Балтера. Правда, вышла на экраны картина только в 1966-м, и чудо, что вышла: ни у одного фильма Калика не было простого пути на экран. Но этот фильм увидели вовремя. О нем мы говорили тоже. И о других его лентах, которых Михаил Наумович снял всего-то семь — до отъезда из СССР в 1971 году и потом одну снова в Москве, в 1991-м. И еще в Израиле снимал — впрочем, немного. Мы общались несколько часов, и Калик все время перескакивал с темы на тему, переносился из одного времени в другое, как будто боясь что-то забыть, не успеть сказать что-то главное. И оказалось, что в обычной жизни он существует в том же, единственно возможном для него, «рваном» ритме и общается на том же удивительном языке контрапунк­та, который когда-то нашел для себя в кино. И которому с тех пор ни разу не изменил”. – Это сравнение вашего киноязыка с контрапунктом в музыке я впервые обнаружила у Сергея Урсуляка, в посвященной вам статье. И там же он пишет: «Калик принял меня в профессию».– Так и было. Я принимал его на Высшие режиссерские курсы. В 1990-м, когда я приехал в Москву снимать кино, ко мне вдруг обратились с просьбой возглавить приемную комиссию. Спрашиваю, почему ко мне — я не был в Союзе много лет, ничего тут не знаю. А мне говорят: «Вы тут ни от кого не зависите. Вам не будут звонить и просить». И я возглавил приемную комиссию. Сережа Урсуляк мне сразу понравился — он был совершенно не блатной, очевидно талантлив и образован, а это не часто случается. Как у председателя комиссии у меня было два голоса. Его приняли.– Урсуляк признается, что сделал свой «Русский регтайм» под впечатлением от вашего фильма «До свидания, мальчики».– Да, он мне это тоже говорил. И то, что он продолжил связь с Микаэлом Таривердиевым, для меня очень важно. Потому что наша с Микаэлом связь, я считаю, была от Бога. Так точно совпасть…

– Вы ведь с ним работали вместе, начиная с фильма «Человек идет за солнцем»?

– Да раньше — мы еще делали «Юность наших отцов», по роману Фадеева «Разгром». Это был и его диплом, в Институте имени Гнесиных, и мой, во ВГИКе.

– Как вы друг друга нашли?

– Он пришел во ВГИК — мы познакомились. Я потом узнал, что Микаэл был любимцем Хачатуряна.

– Странно было бы иначе — Таривердиев был его учеником. И, мне кажется, лучшее из всего, созданного им, написано для ваших фильмов.

– Никто больше не мог так точно понимать меня и, главное, слышать. Он всегда требовал, чтобы я рассказывал, как представляю себе сцену: «Ты говори, говори». И я говорил. А он импровизировал.

– Мы сидим в вашей иерусалимской квартире, в современном доме, и я вижу здесь камин, очень напоминающий тот, что был в вашем последнем фильме — «И возвращается ветер». Я даже слышала, что этот мраморный раритет вы вывезли из Союза, хотя поверить в это невозможно.

– Но это действительно камин из нашей московской коммуналки. Мы жили в особняке на улице Медведева — теперь это Старопименовский пере­улок. Особняк до революции принадлежал какой-то княгине, и в нашем крыле был ее будуар. Собственно, мы в будуаре и жили. Знакомый историк рассказывал, что когда-то читал дневник этой княгини, и вот что он нашел там: «Опять приходил Пушкин и бросался на меня с обезьяньими ужимками».

– Может быть, она выдавала желаемое за действительное?

– Все может быть, тем более что больше ни от кого я этого не слышал. Но какая история! И вот в этом будуаре был камин, который я разобрал и взял с собой. Сначала в кооперативную квартиру, которую мы купили около «Аэропорта», в доме киношников — «розовом гетто», как его называли. А потом, в 1971 году, отправил медленной скоростью в Израиль.

– Вас быстро выпустили из Союза?

– Как быстро, что вы! Меня не выпус­кали. Без моего ведома перемонтировали фильм «Любить». И когда я пытался судиться, в ответ завели уголовное дело на меня. Нашли, за что зацепиться, — меня тогда приглашали показывать мои фильмы в клубах, домах отдыха, в том числе в санатории ЦК КПСС под Москвой. Это было тогда в порядке вещей. В том числе показывал картину «Цена», снятую только что, по пьесе Артура Миллера, — она после этого 20 лет пролежала на полке. Ко мне побежали знакомые, из разных НИИ, — покажи у нас… И за это меня пытались судить.

– Я знаю двух известных кинорежиссеров, на которых, в качестве способа давления, заводили уголовные дела, — вы и Александр Аскольдов, создатель «Комиссара».

– Да, мы с Аскольдовым потом в Берлине встретились, и он мне все рассказал. Это очень грустная история — он снял всего один фильм. И я понял там, в Берлине, почему он больше ничего не сделал. А Нонна Мордюкова, между прочим, когда приезжала с «Комиссаром» в Израиль, приходила ко мне и сидела на вашем месте. Приехала, сразу позвонила…

– Но вернемся к вашему уголовному делу.

– Как-то быстро стало понятно, что открыто меня судить нельзя — я был уже довольно известен. В том числе за границей, хотя меня не выпускали. Не пустили даже на фестиваль в Локарно, где показывали «Человек идет за солнцем», а фильм, между тем, получил премию. Мне позвонил Пэдди Чаефски — знаменитый сценарист, обладатель, кстати, трех «Оскаров». И на плохом, забытом русском сказал, что они с Артуром Миллером собираются протестовать против притеснения меня как режиссера, а Миллер был главой ПЕН-клуба… В общем, меня выпустили. Сказали, чтобы выметался в течение недели. А я ответил — ни в коем случае. Потребовал минимум две недели, чтобы хотя бы деньги за кооператив получить назад.

– В 1971-м вам, видимо, еще и пришлось платить за образование? Я помню, был такой период.

– Нет, это началось позже. А так — пришлось бы платить за два высших — за ГИТИС и ВГИК. ГИТИС, правда, я не окончил — перешел с третьего курса. Папочка мой — он тогда еще был жив — сказал: «Если ты так уж хочешь быть режиссером, иди в кино. Кино — молодое искусство».

– Ваш папа был актером, театральным деятелем…

– Да, но он не был известным актером и крупным театральным деятелем. Папа у меня начинал как актер в бродячей труппе, еще до революции.

– В еврейской труппе?

– Конечно. А потом стал актером русского кукольного театра. И одним из создателей ТРАМа — Театра рабочей молодежи, но не московского, а архангельского, потому что его выслали в Архангельск. Виноват был не он, а брат, но папа взял вину на себя. Это была нэпманская история, связанная с дедом моим, папиным отцом, в честь которого меня назвали. Я же не Михаил, а Моисей. В 1935 году, когда я поступил в первый класс, учительница меня назвала: «Моисей Калик». А я ответил: «Я Миша». Потому что дома так звали. И в ГИТИСе меня уже звали Михаилом. Но в паспорте я оставался Моисеем. Дедушка Моисей был, что называется, ремесленник. Мой сын покойный, кстати, пошел в него — все умел, все мог сделать своими руками. Дед был, в общем, по художественной части — и сын рисовал. Дедушка работал с кожей — сумочки женские мастерил, пояса… Оба его сына ему помогали — во время нэпа и Григорий, и Наум работали с отцом. Гриша, брат папин, был совсем не похож на моего отца — папа был очень совестливый. На Гришу «наехали», он сослался на брата, и на того завели дело.

– И сослали.

– Да. Соседи потом говорили, что Наум остался Моисеевичем, а Григорий — тот Михайлович. Папа мой был из очень бедной семьи. А мамочка — из очень богатой, из Киева. Училась в знаменитой Киево-Печерской гимназии, куда детей простых евреев не брали. Кстати, эту же гимназию окончила знаменитая актриса Алла Тарасова. В 1913-м, в год 300-летия Дома Романовых, мамочка получила свой аттестат с двуглавым орлом. И какие паршивцы: когда меня арестовывали, они забрали этот аттестат. Итак, папа познакомился с мамой, влюбился в нее. Она влюбилась в него. Мамины родители были страшно возмущены: «Ты что, Лиза, постыдись, нельзя же!» Актер — это была для них не профессия, а актер не в императорском театре — вообще непонятно кто. Но началась первая мировая война. Папу призывают, и он возвращается с ранением в ногу. Рана была не страшная, но он — еврей и герой вой­ны. Тут уже родителям нечего было возразить. Потом папа и мама смеялись, рассказывая мне об этом.

– Они разговаривали на идише?

– Только когда хотели, чтобы я не понял, как во многих семьях. Когда я только приехал в Израиль, со мной захотели пообщаться представители спецслужб. Привели меня в кабинет. Там сидел человек, который заговорил со мной на идише. Я ему объяснил, что идиша не понимаю. Он ответил: «А у меня записано, что понимаете». Я ему: «Так у вас неправильно записано». Он засмеялся и перешел на русский.

– Но в фильме «И возвращается ветер» есть сцена похорон Михоэлса, на которых вы были. И в театре еврейском, наверное, тоже.

– Конечно, и не раз. «Фрейлехс» — это было изумительно.

– Мама моего знакомого, театральный режиссер, рассказывая о ГОСЕТе и о новаторстве Михоэлса, упоминала, например, что у Риганы в «Короле Лире», поставленном Радловым, были зеленые волосы. Действительно?

– Этого я не помню. Но «Король Лир» — это действительно был очень необычный спектакль. Он отличался от всего, что происходило тогда в театре, какой-то невероятной, авангардной театральностью. Нигде больше такого не было. И при этом — яркий национальный колорит.


Соломон Михоэлс в образе Лира из спектакля “Король Лир” (Московский еврейский театр)

– Во ВГИКе вы учились…

– …у Юткевича. Поступал к Григорию Александрову на курс, но проучился у него всего два-три месяца. В ноябре меня уже арестовали. А восстановили на третий курс в 1954-м, и тогда я уже попал к Сергею Юткевичу.

– В фильме «И возвращается ветер» есть сцена, где ректор Института кинематографии говорит: «Будь моя воля, я бы не стал восстанавливать». Он правда так сказал?

– Да. Его фамилия Головня — не знаменитый оператор Головня, а другой. Понятно, что я действительно был там совсем чужим. И восстановили меня исключительно стараниями Ромма, который ведь и принял меня во ВГИК. В 1949 году я, доучившись до третьего курса театроведческого факультета ГИТИСа, подал документы во ВГИК, на режиссуру. Надо было предъявить какую-то свою работу — и я подал театроведческую работу об Астангове, это был мой любимый актер. Только после этого можно было сдавать экзамены. То, что моя работа понравилась, я уже потом узнал. А самым страшным испытанием был коллоквиум — собеседование. На нем присутствовал Михаил Ромм. Я стал рассказывать ему, как я учился в ГИТИСе, как увлекся Древней Грецией. Видно было, что ему интересно, и он как-то даже стал волноваться и как будто обрадовался, найдя собеседника. Там стоял рояль, и вдруг Ромм стал что-то наигрывать — одно, другое. Что-то я узнавал, что-то нет. И я придумывал под эту музыку видеоряд. Вдруг он дает мне одну из картин, которые там лежали, — это оказалось «Утро стрелецкой казни» Сурикова. Эпизод, из которого мне надо было сделать раскадровку, монтажный кусок. Я стал смотреть и вдруг увидел такую очень киношную деталь — воронье. И понял, что это начало сцены. И баба рыдает. И стрелец прощается. Другой держит свечку, а потом оглядывается и замечает Петра… Я стал все это рассказывать Ромму, и он кивал: «Да, да»…

А в 1954-м, когда я вернулся из лагеря, по моему поводу заседала мандатная комиссия. И был ее председатель, за которым было последнее слово. Мне рассказал об этом мой педагог Сергей Скворцов — замечательный человек, настоящий русский аристократ. Знаете, когда мне про русских говорят что-то, я всегда вспоминаю Скворцова и еще Вику Некрасова, с которым я очень дружил. Вика меня встречал в Париже, когда я из Израиля впервые выехал за границу. Но вернемся к этому восстановлению моему — председатель мандатной комиссии был против. И тут Ромм встал и стукнул по столу: «Калик будет учиться!» А Ромм снял «Ленина в Октябре». С Роммом не спорили. И они за­ткнулись, а я оказался на курсе у Юткевича.

– А кого вы считаете скорее своим учителем — Ромма или Юткевича? Или, может быть, Александрова?

– Больше Ромма. Сергея Иосифовича — в меньшей степени. А Александров… Он был большим пижоном. Я, например, все время опаздывал — и однажды вхожу, а все аплодируют. Александров подучил.

– За что вас посадили? Я имею в виду формальный повод.

– Ой, долго рассказывать. Хотя я могу об этом говорить. Некоторые не любят вспоминать, а я спокойно. Потому что я победил, вот в чем дело. И это наполняет меня гордостью. Папа мне все время говорил: «Миша, тебя арестуют». А я думал — почему? Я понимал, что нельзя какие-то вещи обсуждать вслух, но что совсем нельзя с близкими друзьями?.. Этого я не мог принять. И, конечно, продолжал говорить. Но папа умер раньше. А они пришли ночью. Я еще не спал — работал над фрагментом из «Дела Артамоновых», по Горькому, который мне надо было снимать. Я готовился к зав­трашней съемке на студии имени Горького, когда меня забрали. Осудили за «создание террористической организации». Дали 25 лет, потом сократили до 10. Не было, конечно, никакой организации — одни разговоры. Их записывал некий мальчик, один из нас. Тоже еврей. Мы у него собирались, а он записывал. И нас сдал. Потом, в 1955-м, когда все наши освободились, — а меня выпустили раньше, в 1954-м, — они все собрались и пошли его бить. Меня звали, но я не пошел.

– Жалко стало?

– Да. Сейчас я точно знаю: всех людей надо прощать. Потому что все несчастные. Люди несчастны по определению, они рождаются несчастными. Даже если чувствуют себя счастливыми. Несчастны, прежде всего, потому, что смертны и мысль о смерти преследует их всю жизнь. Я это точно знаю — я два раза по полгода сидел в одиночке, я сидел в трех московских тюрьмах и трех пересыльных. Я был в Озерлаге, на станции Тайшет, — это один из самых страшных лагерей, а вокруг меня были люди, сидевшие с 1937-го. Помните в «До свидания, мальчики» сцену с тачками? Из-за нее фильм не выпускали полтора года — требовали вырезать. Ее и еще одну, с еврейскими родителями одного из героев. А я отказывался. Так вот, эта сцена с тачками — конечно, воспоминание о лагере. Я ничего не выдумал — разве что в моей жизни была гармошка, а не оркестр. Все ведь происходило под музыку, как в Освенциме. Только там был лозунг «Arbeit macht frei», а у нас: «Заключенные! Только честный труд…» Дальше не помню. И тоже над воротами этот лозунг висел, а ворота были двойные. И когда меня упрекают: что ты говоришь, у нас же не было такого, как у нацистов, я отвечаю: да, евреев не убивали. Их не убивали только за то, что они евреи. Но я — один из тех миллионов, кто строил домики для евреев, в которых они должны были бы жить, когда их выселят в Сибирь.

– Эти годы в тюрьмах и лагере — потерянные для вас?

– Что вы, самые результативные! Я их называю своей академией. Настоящая моя академия — это тюрьма и лагерь. Если ты их проходишь и остаешься самим собой, это победа, настоящая, кто бы что ни говорил. Да, у меня тоже бывали слабости, но я их победил. А этот человек, который нас сдал, — не победил. Лева Головчинер его звали. Умница, несчастный мальчик. Его родители то ли погибли в лагерях, то ли их расстреляли, он жил с теткой и мечтал поступить на юрфак МГУ. Его вызвали в органы и сказали: если не будет доносить на нас, пойдет вслед за родителями. А так — поступит в университет. Потом, когда я уже женился, мы с ним жили недалеко друг от друга. И почти каждый день мы видели, как он шел с молочной кухни с этими бутылочками — у него был маленький ребенок, — и я говорил жене: «Смотри, Лева Головчинер идет». Он женился, как мы тогда говорили, на «ансамбле “Березка”» и был хорошим папой. И несчастным человеком. Вы поймите, мой папа умер своей смертью, я его хоронил, а у него — нет. И как я после этого мог его бить? Меня потом тоже вызывали, уже после освобождения, чтобы сделать из меня стукача. Конечно, я испытал страх, но уже не было Сталина. И я им сказал: «Разве я так плохо вел себя в лагере, что вы мне это предлагаете?» И они отстали от меня.

– Одиночка — это самое страшное?

– Страшно, да. Но я потом полюбил уединение. Там у меня рождались фантазии.

– Там вы стали режиссером?

– Можно сказать и так. Когда я вернулся и меня реабилитировали и восстановили в институте — я не хвастаюсь, но я действительно стал сразу самым талантливым, первым, лучшим…

– В фильме «Любить» вы снимали отца Александра Меня — почему вдруг?

– Скажем так — я о нем знал. Мне хотелось, чтобы священник у меня в фильме говорил о любви. Я понимал, что раввина мне не дадут снять. И снимал его как священника и как честного человека. Мень не врал. Те, кто ему поддался — а среди них были большие люди, достаточно Галича вспомнить, — я их не осуждаю. Вообще, осуждать кого-либо в таких вопросах странно. Еще раз: он честный человек, как и Галич. Я не рад, что Галич пришел к православию. Я бы ни за что не пошел по этому пути и считаю, что делать этого нельзя, — это все равно что растоптать могилы своих дедов и прадедов. Но я их не осуждаю.

– В 1971 году вы поехали в Израиль, хотя большинство тех, кого выпускали, ехали в Штаты. Вы не рассматривали для себя такого пути?

– Никогда. После лагеря и тюрьмы я понял, что положиться можно только на своих. Это не значит, что на любого еврея стоит полагаться, но, за редким исключением, помогали мне только евреи. Зять мой, историк, говорит в ответ на это, что я националист; дочь, кстати, тоже историк. Причем зять — крайне левый, а дочка — нет, и она сама пришла к религии.

– Вы ведь в Израиле тоже снимали кино.

– Снимал. Но на свой уровень не вышел. И кино израильское не было на таком уровне. При этом встречали меня с почетом. Пока семь месяцев учился в ульпане, меня осаждали предложениями, приносили сценарии. Предлагали вступить в здешний союз кинематографистов. Отказался. Мне говорили, что я делаю ошибку. А я им отвечал: «Я хочу сначала снимать». Но появилось предложение преподавать, и я стал руководителем международной киношколы «Кино для молодежи» — ее отделение есть в Израиле. Я там полтора года был художественным руководителем. Писал программу, искал израильских преподавателей… Я понимал, что это даст мне не только деньги, но знакомства в мире кино. И возможность хотя бы заплатить первый взнос за квартиру. А потом, когда у меня появилась возможность снимать, я ушел. И сделал один фильм, который не считаю своей победой. Хотя недавно я его пересмотрел и нашел кое-что любопытное — знаете, там видна какая-то моя обес­покоенность судьбой Израиля, несмотря на то что фильм был снят еще перед Войной Судного дня.

– Фильм на иврите?

– Да, с русскими титрами. Еще я снял фильм об Израиле, состоящий из маленьких новелл. Когда он вышел, англоязычные газеты меня хвалили, а остальные смешали с грязью. И потом меня послали с этим фильмом в Вену, встречать будущих репатриантов. Большинство, как вы справедливо заметили, ехали не в Израиль. И не то что я должен был убеждать их ехать именно в мою страну — я не врал этим людям об Израиле, рассказывал как есть. Но я видел свою задачу в том, чтобы убедить их остаться евреями. Я говорил с ними с точки зрения сиониста.

– Когда вы поняли, что вы сионист?

– В Москве еще. Когда мне говорили, что Россия — моя родина, я отвечал: «Разве я делаю что-то плохое для своей родины?» Израиль — мое отечество. У меня две родины — та, где я родился, и я ее люблю, но есть еще одна. И после моего разговора с большим человеком в ОВИРе, когда я изложил все свои доводы, он дал указание выпустить. И еще говорил мне: «Вы думаете, для нас это хорошо, что такие люди, как вы, уезжаете? Мы бы хотели, чтобы вы продолжали работать».

– Ну, вы же знаете, что после вашего отъезда ваши картины не показывали, совсем. Я увидела «До свидания, мальчики» взрослым человеком.

– Конечно, знаю. Помимо фильма об Израиле, был еще один, документальный, который я монтировал из чужого отснятого материала. Об этом я должен рассказать, хотя даже имени моего не было в титрах, и я не хочу называть человека, который мне это предложил, и названия фильма тоже. Человек этот приехал ко мне из Германии — диссидент, покинувший Союз. Дело было после перестройки. Он задался целью снять места, связанные с массовыми репрессиями, лагерями на севере СССР, полигонами, где расстреливали. И людей, которые были свидетелями этих преступлений и помнили тех, кто сидел. Они раскопали захоронения и привезли в Москву несколько мешков костей. Устроили молебен, пригласив представителей трех конфессий — раввина, православного священника и муллу. И захоронили прах, сняв все на камеру.

– Где захоронили?

– Не поверите — у Кремлевской стены, в Александровском саду. Не понимаю, как им это удалось. Но в начале 1990-х, может быть, все было легче. В любом случае я рад, что сделал это. Те, кто погиб в лагерях, — это были мои братья, они были как я. Просто я выжил.

Оригинал  

Опубликовано 5.04.2017  15:43

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (10)

Непрыкметна паспеў юбілейны выпуск нашага забаўляльна-пазнавальнага серыяла жахаў. Нагадаю, упершыню «Катлеты & мухі» выйшлі ў эфір 13 жніўня 2015 года…

* * *

Спярша карціць пагаварыць не пра «навіны», шматкроць абсмоктаныя ў СМІ, а пра творчасць і падзеі з жыцця рэальных творцаў. Падзел «палітыка/культура» быў бы спрошчаным: творчасць аб’ектыўна звязана з палітыкай, і ў палітыцы ёсць творчы патэнцыял.

На пачатку лютага ў наш горад завітаў ізраільскі паэт Ёнатан Барг, які паказаў наведвальнікам кнігарні «Ў» свае кнігі, пачытаў вершы. Сам я на сустрэчу не хадзіў, але рэпартаж ад Саюза беларускіх пісьменнікаў сведчыць, што нефармальныя беларуска-ізраільскія сувязі мацнеюць. Вядома, да Барга прысуседзілася часовая павераная з пасольства (харашуха Юлія Р.-С.), але не яна вяла рэй. Галоўнымі на імпрэзе, выглядае, былі ўсё ж творчыя асобы: сам паэт, арт-дырэктар кнігарні Павел Касцюкевіч і перакладчык Барга з іўрыта на белмову Андрэй Хадановіч. Ну і файненька.

Яшчэ перад Новым годам у Мінску адкрылася выстава «Час і творчасць Льва Бакста». Сёлета ў Бакста (1866–1924), які родам з Гродна, юбілей: магчыма, і гэта паўплывала… 24 лютага, у «дзень скідак», мы з жонкай вырашылі паглядзець на даробак земляка ў мастацкім музеі – і не прагадалі. З аднаго боку, прыйшлося з паўгадзіны пастаяць у чарзе – з другога, натоўп мяне толькі пацешыў (у музей жа стаялі, а не па халяўную кока-колу).

1Charga

Чарга па разумнае, добрае, вечнае.

Самі творы – у экспазіцыі былі не толькі Бакст і Бенуа, а Шагал, Чурлёніс, іншыя Бакставы сучаснікі – лепей раз пабачыць. Зрэшты, выдадзены каталог, дзе ўсе яны фігуруюць. Не без ціхай радасці даведаўся, што продкі мастака, верагодна, з мястэчка Бакшты Віленскай губерні (цяпер яно ў Гродзенскай вобласці). Безліч разоў сядаў у аўтобус «Шчучын – Бакшты», калі ехаў на дачу…

Яшчэ павесяліла мяне падабенства Льва Бакста са славутым шахматным маэстрам Давідам Яноўскім (1868–1927) – знешняе і не толькі. Абодва з Заходняй Беларусі, абодва дабіліся поспеху ў Францыі, пажылі ў Амерыцы і памерлі ў аднолькавым узросце далёка ад Радзімы.

2-1Bakst   2-2janowsky_d

Бакст і Яноўскі. Знайдзіце 10 адрозненняў.

Пасля фантазійных карцін і вычварных строяў, пасля вусцішных дыдактычных афортаў Франсіска дэ Гойі (іх таксама ўпершыню выстаўлялі ў Мінску; дапраўды, тэма ахвяр вайны актуальная і праз 200 год) і мінатаўраў Пікасо адпачынкам для душы было апынуцца ў «пэнаўскім» кутку музея, дзе гадзіннікавы майстар мірна чытае на ідышы газету «Гайнт», каза вядзе нязмушаны дыялог са свінчом, а мастак на аўтапартрэце падсілкоўваецца бульбай. Шчыра кажучы, калі б у музеі здарыўся пажар (не дай Б-г!), першымі ратаваў бы іменна гэтыя работы.

3Pen

У гасцях у казкі Іегуды Пэна.

Праз месяц нас чакае юбілей Мойшэ Кульбака (1896–1937). У Ізраілі яшчэ жывая кабета, якая памятае спектаклі, пастаўленыя Кульбакам у Вільні 1920-х гг., – пра гэта мне напісала Пніна Мелер. Апошнія восем гадоў паэт са Смаргоні працаваў у Менску, дзе і быў арыштаваны як «польскі шпіён». Вярнуўшыся з «эміграцыі» ў 1928 г., Кульбак хутка прыняў савецкія правілы гульні, увайшоў у рэдкалегію часопіса «Штэрн» і пачаў хваліць сталінскую нацыянальную палітыку. Тым не менш у многіх сваіх творах (раман «Зельманцы»… п’еса «Бойтра»… вершы і паэмы…) ён штурмаваў вышыні.

А зараз спусцімся з нябёсаў на зямлю, яшчэ пакрытую снегам. Некаторым падалося, што першы прэзідэнт 23 лютага выказаўся пра тэрміновыя выклікі трохі загадкава: «Прыйдзе вясна – разбяромся». Але ж вялікай загадкі тут няма; чарговы «перл» мог выклікаць разрыў шаблонаў толькі ў… ну, скажам, зусім наіўных людзей.

Наколькі ведаю, у «вышэйшых эшэлонах улады» гумар у стылі «Нашай Рашы», вульгарныя анекдоты і прымаўкі маюць не абы-якую папулярнасць (трэба ж неяк «выпускаць пару» – і гэта не ўчора пачалося). У снежні 2010 г. нязменная (з 1996 г.) старшынька цэнтрвыбаркама на пытанне, калі яна пакіне сваю пасаду, адказала так: «Я птушка паднявольная, калі адпусцяць – тады палячу». Гэта амаль дакладная цытата з анекдота пра блудную жонку. І пра вясну ёсць «вясёлая» (на адзін раз) прымаўка: «Вясна пакажа, хто дзе сраў».

У 2003 г. мне выпала няшчасце працаваць у адным кабінеце з Васілём К. – доктарам навук, галоўным рэдактарам «саліднага» праўрадавага выдання, прысвечанага беларускай мінуўшчыне. На мяне ён гыркаць не наважваўся (відаць, па яго наменклатурных паняццях я быў «роўны», нягледзячы на маладосць), рабіў дробныя паскудствы спадцішка. Затое на падначаленых адыгрываўся напоўніцу. Прыпамінаю яго зварот да сівога дзівака – рэдактара аддзела: «А мне, Барыс, да п…ды, што ты там думаеш!»

Кагосьці яшчэ здзіўляе, што ў брэсцкай міліцыі выраз «иди на х…» не з’яўляецца абразай?

Што казаць, непрыемныя мне Шарыкавы, якія масава распладзіліся за апошнія 20 гадоў. Але, на жаль, хапае пытанняў і да тых, хто лічыць сябе рэінкарнацыяй праф. Праабражэнскага і д-ра Барменталя.

Пра Святлану Алексіевіч з яе неадэкватнымі дыягназамі беларускаму грамадству пісаў ужо. А вось гісторыя пра маечку «Нolocostе», што яшчэ 13 лютага прадавалася ў самым сэрцы Мінска, – на Нямізе, 3. Сяброўка Алексіевіч, выкладчыца ўніверсітэта культуры Юлія Ч. заўважыла прынт – і абурылася гэткай «знявагай пачуццяў». Незразумела, праўда, хто мусіў лічыць сябе пацярпелымі – тыя, хто перажыў Халакост? Іх нашчадкі? Усе яўрэі? Родзічы яўрэяў і «людзі добрай волі»? Так ці інакш, Ч. апублікавала гісторыю ў сваім фэйсбуку, а далей абурэнне прадаўцом і вытворцам расло, як снежны камяк. Некалькі энтузіястаў пакінулі запісы ў кнізе скаргаў на Нямізе, і майка знікла з продажу.

4Majka

Фота з tut.by.

Здавалася б, канфлікт вычарпаны. Так, «спецыяліст» па антысемітызму, вядомы ў беларускім зямляцтве Іерусаліма перапісчык чужых кніг і энцыклапедый Якаў Б. кінуўся ў развагі: «Кракадзіл, які падмяў пад сябе ў сексуальным ажыятажы [sic] другога кракадзіла і раве ад асалоды – зялёнага колеру, як і належыць кракадзілу. А вось яго ахвяра – чорнага колеру. Такіх кракадзілаў не бывае (відаць, пра чорнага каймана аўтар не чуў. – В. Р.) Надта ўжо страшная аналогія праглядаецца. Калі задумацца, зялёны колер – колер іслама. Чорны колер – гэта, натуральна, яго ворагі. А слова Халакост, каб усім адразу стала зразумела: сёння мы вас толькі гвалцім, а заўтра будзем забіваць». Але што возьмеш з былога мінчаніна, на рубяжы ХХ-ХХІ ст. не раз прызнанага падманшчыкам праз суды? Запомніўся і яго паранаідальны «замалот» у газеце «Авив» (№ 8-9, 2005) пасля таго, як нейкія вандалы пакінулі на «Яме» птушынае пер’е і гронку рабіны: «Пяро на абеліску значыць для яўрэяў адкрытую пагрозу, а чырвоная гронка рабіны выглядае, як кроплі крыві». Дый сайт, на якім ён 16.02.2016 апублікаваў сваю саматужную канспіралогію, мякка кажучы, не адпавядае нормам цывілізаванай журналістыкі. Чаго вартае рэзюмэ «ад рэдакцыі» ў адказ на намер дэпутатаў іерусалімскага муніцыпалітэта пераназваць плошчу Сіёна ў плошчу Талерантнасці: «Талерантнасць, бля». Леанід Барысавіч Школьнік, член КПСС з 1970 г., у сваім рэпертуары…

Аднак tut.by, адзін з самых папулярных інтэрнэт-парталаў Беларусі, не пазней за 17 лютага звярнуўся ў міністэрства гандлю, пракуратуру і нават да такіх «аўтарытэтаў», як Рыгор Васілевіч і Мікалай Чаргінец, з пытаннямі аб кваліфікацыі вапіюшчага факта (прапаганда Халакоста? парушэнне аўтарскіх правоў на брэнд «Lacoste»? распальванне міжэтнічнай варожасці? экстрэмізм?), і гэта ўжо сур’ёзна. Беларуска Юлія Ч. і яе прыхільнік, мінскі яўрэй Марк Б. – жывы доказ таго, што «Вікіпедыя» мудрасці не прыбаўляе – пачалі сартаваць людзей паводле іхняга стаўлення да маечкі. «Нашы» – «гуманісты», прасунутыя, «грамадзянская супольнасць»… «Не нашы» – «снулыя», не нармальныя, антысеміты, ледзь не нацысты… Натуральна, гэткая самаўпэўненасць выклікала адпор з розных бакоў.

Разумна выказаўся ў першыя ж суткі канфлікту вядомы рэпетытар, Яўген Л. з Мінска (таксама яўрэй, дарэчы): «Я думаю, што трэба зменшыць агрэсію ў каментах адносна, перш за ўсё, прадаўца, а таксама гаспадара крамы і вытворцаў. Міністэрства гандлю, сертыфікаты адпаведнасці, прыцягнуць да адказнасці… Мне здаецца, што пяройдзена мяжа самаабароны»), але рэдакцыя tut.by яго довады не ўспрыняла. І «злавіла» з’едлівы адказ ад бабруйскага блогера Дзмітрыя Растаева, які раней заступаўся за яўрэяў (калі сапраўды нас тут дыскрымінавалі):

Словa «хaлaкост» лацініцай увогуле-то пішацца «holocaust», а не «holocoste». У прынцыпе, гэта тое самае, як калі б у іспанскім імені Хуліа нехта пачуў рускае слова з трох літар і пачаў крычаць, што іспанцы яго абражаюць. Цяжкасці перакладу, панімаеш!

Але, дапусцім, дызайнеры і сапраўды згулялі на паранімічнай блізіні лексем «lacoste» і «holocaust». На грані фолу гэтая гульня? Так, магчыма. Але, дазвольце, мы ж людзі сучасныя і вольнадумныя, якія не раз апладзіравалі ўсяму, што на грані! Pussy Riot, Charlie Hebdo, Femen… Чаму ж на маечках «holocoste» наша вольнадумства раптам спатыкнулася і дало збой?

Прыблізна тое ж Растаеў нашрайбаў для даволі-такі масавай «БелГазеты». Пад словамі «малахольные» і «доносы» я б не падпісаўся, ды ўсё ж спадзяюся, што растаеўскія публікацыі крыху ацвярозяць «гуманістаў», якія зацыкліваюцца на высмактаных з пальца праблемах, не бачачы (не жадаючы бачыць?) праблем рэальных. Між тым, менш за 100 метраў ад месца продажу няшчаснай маечкі з кракадзіламі паўстагоддзя таму знеслі Халодную сінагогу – адзін з найстаражытнейшых архітэктурных помнікаў Мінска. Быў шанс аднавіць яе ў 2001–2002 гг., але ўлады закалыхалі яўрэйскую суполку байкамі пра тое, што на месцы пабуранай сінагогі з’явіцца памятны знак (як і на Дзімітрава, 3…) «Вікіпедыя» паведамляе, што знака няма па стане на сакавік 2010 г. – што характэрна, яго няма і праз шэсць гадоў. Канечне, гэтыя факты варта разглядаць у шырэйшым кантэксце.

Дужа хацелася б скіраваць імпэт некаторых, шчырых у сваiх пачуццях актывістаў, у правільнае рэчышча, пагатоў праблемныя зоны нашага жыцця не абмяжоўваюцца Ракаўскім прадмесцем. Шматкроць гаварылася, напрыклад, што беларусам і яўрэям патрэбна мемарыяльная дошка ў гонар выдатнага артыста Саламона Міхоэлса, якая была абяцана ўрадам РБ усяго-та 18 гадоў таму – у сакавіку 1998 года. Ад грамадскай дзейнасці я фактычна адышоў, але сваімі думкамі з ахвотнымі дзялюся. І, можа быць, хтосьці ўсё ж адкіне іронію ды «паслухае Рубінчыка», як тое раіла «галоўная яўрэйская газета» яшчэ ў лютым 2002 г.

5Aviv2002

Каштоўная інструкцыя

І… зноў пра Лукашэнку, куды ж без яго. У Мінску намячаецца канцэрт памяці Фрыдэрыка Шапэна: на фартэпіяна будзе граць музыка Аляксандр Музыкантаў. Во каб нам усім паднапружыцца і сабраць подпісы за тое, каб іншы Аляксандр узяў сабе прозвішча Прэзідэнтаў: не выключана, што хоць тады ён пачне паводзіць сябе, як належыць кіраўніку дзяржавы. А яшчэ можна кінуць у печку старыя-старыя штаны…

rubinczyk[at]yahoo.com

Мінск, 26.02.2016

 

Кароткі змест папярэдніх серый

№ 1 (13.08.2015). Уводзіны. ІРА для чайнікаў. Як у іудзейскім рэлігійным аб’яднанні чытаюць матэрыялы belisrael.info. Пра кандыдатаў на беларускіх прэзідэнцкіх выбарах. Несправядлівасць у дачыненні да Ю. Шульгана. Слабасць Т. Караткевіч і «апазіцыі» ўвогуле. Меркаванне К. Шульман.

№ 2 (19.08.2015). «Хацелкі» Мясніковіча і Кабякова. Спадзевы на бязвізавы рэжым паміж Беларуссю і Ізраілем. Размовы пра закрыццё пасольства Ізраіля, завышэнне колькасці яўрэяў у Беларусі З. Пінхасікам і А. Ліберманам. Успаміны пра 2003-2004 гг.

№ 3 (10.10.2015). Пра дзівакоў і арыгіналаў. Дз. Харык, Г. Рэлес, С. Рохкінд, Э. Пікус…

№ 4 (22.10.2015). Беларусь як дзяржава з рынкавай эканомікай і «астраўкамі сацыялізму». Месца ў ёй яўрэяў. «Яўрэйскі» нумар часопіса «Партызан». Творчая сустрэча ў музеі П. Броўкі. Спектаклі Купалаўскага тэатра з «яўрэйскімі» матывамі. Юдафільства, абыякавасць і пашырэнне паганскіх каштоўнасцей. Перавыданне рамана М. Кульбака «Зельманцы» і віншаванні ад ІРА.

№ 5 (06.11.2015). Яўрэі ў беларускай гісторыі – палеміка з пазіцыяй А. Шумана. Агляд выказванняў А. Лукашэнкі па «яўрэйскім пытанні». Выхад кнігі С. Антановіча з падкрэсліваннем «сіянізму» кіраўнікоў ГУЛага. Непаразуменне «прагрэсіўных» і артадаксальных іўдзеяў у Беларусі. Часопіс «Arche» з успамінамі Р. Хасіда пра даваенны Гродна.

№ 6 (09.12.2015). Яўрэйскія персанажы і тэмы ў творчасці С. Алексіевіч. Крытыка яе Нобелеўскай прамовы. Анонс выступлення ў Ізраілі. Пра спектакль «Шалом Алейхем!» у мінскім музычным тэатры.

№ 7 (22.12.2015). Кніга В. Сойфера «Улада і навука». Гісторыя пра журналістку Мікуліну і Сталіна. Погляды С. Алексіевіч. Перамены ў паводзінах А. Рыбіна. Прапаганда ад А. Эскіна і Р. Іофе.

№ 8 (18.01.2016). Сянцы ў Мінску. Брашура Р. Ігнацішчава. Лёс пасольства Ізраіля ў Мінску. «Паштоўкі ад Лукашэнкі». Становішча ў эканоміцы РБ. Выказванні ідэолухаў (Сяргей М., Авігдор Э…)

№ 9 (08.02.2016). Паездка тэлевядучага БТ у Ізраіль. Дэманстрацыя 2003 г. супраць закрыцця пасольства Ізраіля ў Мінску вачыма Г. Пекера. 50 гадоў з часу судовага працэса Сіняўскага і Даніэля. Уражанні ад «Гаворыць Масква». Спрэчнае прызначэнне Г. на пасаду дэкана. Фанатызм змагароў за ўвекавечанне імя Машы Брускінай.

Опубликовано 26.02.2016

О Левине и левинщине

От ред. belisrael
.

Когда весной 2017 напросился приехать ко мне в июне с жонкой на 3 недели из Минска на 40-летие борец с лукой, я никак не мог предполагать, что столкнусь с циничным подлецом.

Хотя уже тогда можно было заметить его  хитрые заходы. В дальнейшем все более проявлялась патологическая трусость того, кто спрятавшись за израильским сайтом, сидя в минской квартирке, «боролся» с диктатором и его опричниками, гордо заявляя, что никто его не заставит уехать, при этом жаловался на тяжесть жизни и годами занимался вымогательством, вытащив огромные финансы. Засыпав сайт бесконечными опусами, украл тысячи часов времени на публикацию, да еще и кроме своих присылал массу др, отысканного в сети, в большинстве своем заумного и интересного только самому «политологу». Когда же окончательно достал переустройством своей любимой Синеокой, услышав, что принес много вреда, то ответил: «у такім выпадку сайт мяне не цікавіць». А после израильской трагедии 7 октября, эта нечисть на своем канальчике с тремя десятками подписчиков, чем« гордится!, хотя среди них никто не обращает внимание на полнстью съехавшего с катушек,  уже 2 года показывает себя как защитника «бедных газоватов».Как он шел к этому в материале Хронология бесконечной подлости Вольфа Рубинчика

6 декября 2025

***

Вольф Рубинчик специально для belisrael.info

Минул год со дня смерти Леонида Менделевича Левина (1936–2014) – заслуженного архитектора Беларуси, лауреата Ленинской премии, премий Ленинского комсомола и Волгоградского комсомола, дважды лауреата Государственной премии Беларуси, академика Международной и Белорусской академии архитектуры (общественные организации), кавалера ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германией», обладателя грамот Верховного Совета БССР и медали Миколы Щекотихина «За братское содействие развитию культуры и науки Беларуси»… На его уход отреагировал Александр Лукашенко, который довольно часто встречался с Л. Левиным. В 1995–2002 гг. мне тоже выпало несколько раз видеться с этим зодчим и руководителем ряда общественных (точнее, квазиобщественных) организаций, да и позже я слушал некоторые его речи. Все встречи и речи оставили, мягко говоря, неоднозначные впечатления. При всем уважении к архитектурным талантам Л. Л. – априори уважаю носителей любых знаний, которыми не владею сам – считаю, что и о покойных нужно говорить правду, а не только «хорошее».

Мне везло на встречи со старыми мудрыми людьми. Надеюсь, что чему-то научился от Рахили Баумволь, Валентины Выхото, Марии Меерович, сестер Михоэлс (Нины и Талы), Софьи Рохкинд, Моисея Свирновского, Арона Скира, Дины Харик, Михася Чернявского… Берусь утверждать, что мудростью Леонид Левин не отличался. Его выступления и разговоры несли на себе, пожалуй, отпечаток галутной хитроватости, соединенной с пафосом и демагогическими приемами партактивистов (что понятно, поскольку в КПСС Л. Л. вступил еще в 1963 г.). В постсоветских условиях эта смесь иногда вызывала умиление, но почтение – никогда.

Припоминаю, как в сентябре 2001 г., когда возникла угроза для здания художественных мастерских по ул. Димитрова 3 в Минске (где до 1930 г. действовала синагога), по телефону попробовал убедить Л. Левина срочно встретиться с иными еврейскими деятелями и совместно предотвратить разрушение. Мой собеседник отнекивался: «Встречусь, когда пожелаю, мне не нужны посредники». «Ради этой встречи я собрал больше 100 подписей», – настаивал я. Ответ сохранится в памяти до конца моих дней: «Знаем-знаем, как вы их собирали». Зато в газете «Звязда» 06.10.2001 (через неделю после того, как синагога была уничтожена) сказал: «Мы, естественно, обеспокоены судьбой этого здания». Еще через 2 месяца в «БДГ»: «Мы возмущены фактом разрушения здания». Через 3 года в «Авиве», когда на Димитрова 3 была построена современная многоэтажка: «Я думаю, пора прекратить спекуляции на эту тему [разрушение синагоги по ул. Димитрова в Минске]… В последнее время это уже был не дом, а здание, требующее капитального ремонта, на который ни одна еврейская организация, тем более религиозная, не претендовала». (В «БДГ» 12.07.2001 были приведены слова президента Всемирной ассоциации белорусских евреев Якова Гутмана и президента Иудейского религиозного объединения в РБ Юрия Дорна, из которых ясно следовало, что их организации претендуют на владение зданием).

 Когда речи не готовились заранее, Л. Левину было присуще косноязычие, и со временем оно развивалось. В конце октября 2002 г. за его подписью мне пришло письмо из трех предложений, одно из которых звучало так: «Вопросами по установки табличек с Аллеи Праведников Мира занимается Союз белорусских еврейских общественных объединений и общин». Полностью «отписку Левина» (выражение Павла Северинца) на обращение более чем 20 уважаемых граждан Беларуси можно прочесть в «Мы яшчэ тут!», № 20, 2006. Таблички, о которых говорилось в письме, исчезли с «Ямы» весной 2002 г. и были восстановлены лишь к осени 2003 г. А вот очень характерный отклик Л. Л. на фильм «Шесть веков на белорусской земле»: «Но вот есть какая-то недосказанность… Мы это понимаем, но поймут ли те, кто будет смотреть. Потому что есть большая задумка у авторов. Есть хорошие кадры, которые отражают то, что уничтожено. На самом деле глыба еврейской культуры… Название «Шесть веков на белорусской земле»… Но если взялся за такое дело, то нужно привести его в порядок. Это трудно, но это нужно было сделать. Но спасибо им большое» (перевод с белорусского по svaboda.org, 24.06.2008). Не раз был свидетелем того, как люди, слушавшие Л. Левина у минской «Ямы», недоуменно переглядывались.

«Язык-враг» имел отношение к печально известному инциденту, когда Л. Левин дал интервью газетке Обозреватель» (одной из задач этого «развлекательного» минского издания было дискредитировать альтернативные Рыгоравичу политические силы). В № за 15.08.2003 появилась публикация, где от имени Л. Л. было заявлено, что депутаты Палаты представителей Костян, Новосяд и Фролов – антисемиты, и исповедуют свой антисемитизм повсеместно. Я сразу же послал в «Нашу Ніву» заметку, где подчеркнул, что В. Новосяд и В. Фролов (ныне покойный) – не антисемиты. Лишь после выхода «НН» (22.08.2003) Л. Л. направил протест в редакцию «Обозревателя», а также пояснил «Нашай Ніве», что с ним обошлись «по-бандитски», приписали то, чего он не говорил. Между тем монтаж, сделанный журналисткой «Обозревателя», был аморален, но основывался на действительных высказываниях «лидера белорусских евреев», что выяснилось на суде («БДГ», 20.02.2004, статья «Сказал – попал»). Ясно дело, газета «Авив» (№ 8-9, 2003) свалила всю вину на «Обозреватель» и его владельца (некоего Атрощенко).

Книгу Л. Левина «Хатынь», вышедшую в 2005 г. и получившую ряд положительных отзывов, нечитабельной не назовешь – над ней хорошо поработали редакторы (?) Однако сразу же было замечено, что в книге говорится больше об архитекторе и его семье, чем собственно о трагедии хатынцев («Мы яшчэ тут!», № 11, 2005). Славолюбие архитектора-литератора вынуждает задуматься, не с тезки ли Брежнева брал он пример, готовя «Хатынь» и прочие свои (остается верить) книги…

Все мы время от времени допускаем ошибки, в том числе описки и опечатки, но под руководством Л. Левина они делались систематически, причем на монументах и мемориальных досках, где с трудом поддавались исправлению. Как правило, это касалось надписей на белорусском языке, за что Л. Л. не раз критиковала пресса (см. «ЛіМ», 30.10.1998, «Мы яшчэ тут!», № 2, 2003). Увы, и к осени 2008 г. урок не был усвоен (см.: І яшчэ адна навінка саўрыменнай мовы // «Мы яшчэ тут!», № 40, 2008).

Впрочем, недостаток мудрости, красноречия и грамотности был не самым неприятным аспектом в деятельности «лидера». Больше раздражало то, что Л. Левин потакал культу собственной личности, по крайней мере на «еврейской улице», едва ли не с самого начала. Немало примеров того, как зарождался этот культ, приведено в минской газете «Авив хадаш», два номера которой вышли в 1995 г. Хотя попадались в тех выпусках и надуманные претензии…

В конце 90-х Дине Харик, вдове расстрелянного поэта, подарили телевизор – кажется, от имени «Хэсэда». Взамен человек Левина настойчиво предлагал ей подписать благодарность в адрес «еврейского президента» со льстивыми и безвкусными выражениями вроде: «Когда я включаю телевизор, то в его лучах вижу Вашу доброту…» Не удивил тот эпизод – к тому времени я уже знал, что он не был случайным. При всех редакторах в газете левинской организации «Авив» рекламировались чуткость и влиятельность архитектора, литератора и т.д., многогранность его талантов, а что творилось в юбилейные для Л. Л. и его союза годы – не описать. Кто-то скажет, что проблема в подхалимах, а не в их объекте, но один из редакторов проговорился мне, что носит макет «Авива» на просмотр шефу. Да и кто, если не руководитель, подбирает подчиненных на свой вкус? И куда деваться от прямого самохвальства? «Я, Леонид Левин, президент Союза еврейских организаций и общин Беларуси, автор памятника в Хатыни», – так лауреат Ленинской премии представлялся киевлянам в 2002 г. (babiyar-diskus.narod.ru), и кто из них вспомнил, что Л. Левин в конце 1960-х гг. был лишь соавтором «Хатыни», одним из четырех? «Я обогатил еврейское движение, а еврейское движение обогатило меня», – это позднейшее «откровение» Л. Левина (aen.ru, 28.07.2011).

Нужно признать, что свита действительно во многом «играла короля». Растерянные на рубеже 1980–90-х гг. белорусские евреи отдали свои голоса «авторитету» и не обратили внимания на то, что он (по его же признанию 2011 г.) был «очень далек от еврейства». В 1993 г. председатель ревизионной комиссии еще могла публично обратиться к Л. Левину с неудобными вопросами (см. письмо Нины Дыкман в «Авиве», № 7, 1993), но к середине 1990-х система заматерела. Именно тогда устав «главной еврейской организации» был изменен: из него убрали пункт о запрете для одного человека занимать должность руководителя более чем 2 срока (А. Лукашенко осмелился предложить аналогичную поправку к Конституции лишь в 2004 г.). Со второй половины 90-х выборы «еврейского президента» происходили безальтернативно и, как правило, единогласно. Такое состояние умов естественным образом привело к геронтократии со всеми ее обстоятельствами. После моей резкой статьи 2009 г. произошло «омоложение кадров»: на съезде 2010 г. одним из заместителей Л. Левина (их число превышало дюжину!) стал директор молодежной организации «Гилель» Максим Юдин, 1979 г. р. Но непохоже, чтобы он уютно себя чувствовал в «Совете общины», где средний возраст «советников» достигал 65. В 2014 г. М. Юдин перестал быть заместителем и на первом «послелевинском» съезде высказал пожелание, чтобы в дальнейшем руководитель Союза принимал все решения «только после консультации с Советом общины» («Авив», № 3-4, 2014).

Во время «оперативного» руководства Л. Левина зачастую не решались (или решались с большим запозданием) даже мелкие проблемы, что наблюдалось и в 1990–2000-х гг., когда Л. Л., сравнительно с началом 2010-х гг., еще проявлял некоторую активность. Сошлюсь на «Авив хадаш» (№ 2, 1995), где Лариса Гурвич писала: «В сентябре 1992 г. президент Л. Левин заявил, что еврейское республиканское объединение учреждает ежемесячную стипендию моему сыну Лёне Гурвичу… Шел месяц за месяцем, но вопрос о стипендии так и не прояснился». Не сумел «всемирно известный лидер» добиться реализации постановления белорусского правительства 1998 г. об увековечении памяти Соломона Михоэлса в Минске. Вопреки обещанию «Авива» в № 6-7, 2003 («Очередной, седьмой номер будет выпущен при содействии Союза Белорусских еврейских объединений и общин»), не возобновился выход научного сборника «Евреи Беларуси. История и культура», прекращенный в 2001 г. Не состоялась даже регистрация «Академии еврейской культуры и искусства» (ее руководителями должны были стать Л. Левин, И. Герасимова, Г. Левина, Б. Герстен и др.; в декабре 2005 г. прошла пышная презентация новой организации с участием посла Израиля в Беларуси). Зато «община» охотно приписывала себе чужие достижения: памятник погибшим евреям в Куропатах, поставленный усилиями ряда частных лиц, книги, опубликованные другими…

Во второй половине 1990-х Л. Л. любил выступать от имени «стотысячной еврейской общины Беларуси» (по переписи 1989 г. в БССР нас насчитывалось 111977), а в 1994 г. говорил даже: «Сегодня в нашем обществе мы имеем около 120 тысяч евреев» (см.: Беларусіка = Albaruthenica: Кн. 4. Мінск, 1995. С. 10). Перепись 1999 г. немного остудила его амбиции – оказалось, что в Беларуси осталось 27810 евреев. В 2009 г. евреями в Беларуси назвались только 12926 человек. Таким был результат 20-летнего «еврейского ренессанса»: за четверть века, пока Л. Левин участвовал в руководстве общественных структур, количество евреев сократилось минимум в 7, а то и в 10 раз (с учетом прежней тенденции можно допустить, что в начале 2014 г. в евреи себя не записали бы и 10 тыс. респондентов). Безусловно, отчасти это сокращение объясняется эмиграцией и иными факторами, но значительная доля ответственности лежит на «еврейских лидерах».

Дело не только (и не столько) в количестве, но и в «качестве» тех, кто остался. Если в 1989 г. еврейский язык назвали родным около 8% евреев Беларуси, то в 1999 г. – 5,4%, в 2009 г. – 2,8%. Фактически в 1990–2000-х гг. на фоне существования множества квазиеврейских структур наблюдалось продолжение культурной ассимиляции. Л. Левин не сумел (вероятно, и не ставил перед собой такой цели) остановить этот процесс, сосредоточившись на возведении мемориалов жертвам Катастрофы за счет спонсоров, чаще всего зарубежных. Но увековечением памяти можно было заниматься, уступив статус «главного еврея» кому-то другому – да и оно не шло гладко, во всяком случае в 90-х. В своей последней книге кандидат исторических наук Марат Ботвинник (1928–2008) свидетельствовал: «Зная негативное отношение к этой теме (Катастрофы еврейства – В. Р.) в издательстве “Белорусская Советская Энциклопедия имени П. Бровки”, я обратился к известному архитектору, видному еврейскому общественному и политическому деятелю, Председателю Союза белорусских еврейских объединений и общин Леониду Левину с просьбой написать от организации и от себя лично в издательство, чтобы оно включило в книги “Память” историю тотального геноцида еврейского населения в годы войны. Однако Л. Левин ответил: “Вы историки – это ваше дело”» (Ботвинник М. Холокост в книгах «Память» Республики Беларусь. Минск: Ковчег, 2008. С. 4).

Не могу не назвать исследуемое явление «левинщиной», тем более что сам персонаж использовал подобное словцо («гутманщина») касательно своего конкурента в еврейском общественном движении. Тут не стану подробно рассказывать о склонности Л. Левина апеллировать к белорусским чиновникам, чтобы те «разобрались» с Я. Гутманом (в 1993-м, 1997-м и позже). Пусть история рассудит, можно ли квалифицировать те обращения как доносы. Разве что напомню, что за некоторые диффамационные высказывания руководители «общины» Л. Левин, Я. Басин и др. приносили Я. Гутману извинения через суд (см.: «Авив» № 6, 2000 и т. д.).

Одним из самых одиозных проявлений «левинщины» стало заявление заслуженного архитектора в апреле 2012 г.: «Я считаю себя демократом, поэтому к эвтаназии отношусь с пониманием… эвтаназия должна быть доступна человеку, если он считает, что дни его на земле сочтены. Надо дать такую возможность больному или же его родным, которые потеряли надежду на выздоровление своего близкого. Наверное, с религиозной точки зрения это неправильно — не терпеть, не мириться с судьбой, не страдать, а, напротив, требовать избавления… Но когда посмотришь на мучения, которые выпадают на долю иного, сердце не выдерживает. За что они многим безвинным? Лучше смерть с помощью эвтаназии» (nv-online.info). Эти «демократические» размышления абсолютно противоречат как иудаизму с его уважением к жизни, так и еврейской секулярной традиции (представленной, например, в замечательной книге Виктора Франкла «Человек в поисках смысла»). Не сравнивая, эвтаназию пропагандировали нацисты в 1930-е гг., причем опирались на те же доводы, что Л. Л. в 2010-е гг. Просто не верится, что личность с подобными взглядами могла руководить еврейскими организациями, в т. ч. благотворительными, на протяжении более двух десятилетий.

Учитывая вышесказанное, немудрено, что все попытки левинских соратников поставить «общину» на ноги – экономическая программа, директором которой в конце 90-х был Михаил Шавельзон, предложения того же Шавельзона создать попечительский совет, не раз повторенные в 2010-2011 гг. – кончались «пшиком». Шаг в правильном направлении был сделан во второй половине 2014 г., когда такой совет всё же учредили (его возглавил предприниматель Михаил Гохман). Однако левинщина не исчезла после весны 2014 г. Средний возраст руководителей организации по-прежнему превышает 60 лет. Руководит ею бывший первый заместитель Левина Борис Герстен, представитель одной из древнейших профессий, который в начале 2000-х гг. втянул «Авив» в рекордное число судебных процессов на ровном месте (опровержения лживых сведений ему выпало публиковать в № 7-8, 2002, № 1-2, 2003…). Включение в «Совет общины» редактора «Советской Белоруссии» также нельзя считать сильным шагом, сколько бы статей о Катастрофе ни печаталось в подвластной ему газете и как бы его ни хвалил А. Лукашенко («талантливый», «острое перо»). Очень сомневаюсь, что редакционная политика «СБ» снижает градус юдофобии, скорее наоборот… Вот, например, какая лапша вешалась русскоязычным израильтянам во время официального визита П. Якубовича в Израиль: «Главный редактор официоза работает не в самой благоприятной обстановке. Он раскопал, кто на самом деле ликвидировал гауляйтера Беларуси Кубе. Оказывается, не три подпольщицы-белоруски, которые получили звезды героев, а гамбургский еврей-автомеханик, которых содержался в минским гетто. Скандал случился отменный, патриоты негодовали… Бьется Якубович и за то, чтобы в Минске появилась улица Маши Брускиной» (тель-авивская газета «Глобус», 05-11.11.2007).

Лично я не доверил бы Г. с Я. распределять и полшекеля: общественная деятельность – явно не их призвание. Не все знают, что П. Якубович успел еще зацепить Владимира Высоцкого в связи с его концертами в Минске (1979 г.) – см. статью «Под струнный перезвон» в «Знамя юности», 23.03.1980. В «фельетоне» отстеган минчанин Лев Лисиц (1936–2012), организатор тех концертов, который в результате отсидел 5 лет за чрезмерную предприимчивость. Многим запомнился другой едкий материал, опубликованный П. Я. («СБ», 06.03.2009). Через несколько часов после выхода газеты солигорская правозащитница Яна Полякова, которая там высмеивалась, совершила самоубийство. «Лё нишках, лё нислах».

Можно ли доверять архитекторке Галине Левиной, выбранной в 2014 г. первой заместительницей Б. Герстена? Ответ на этот вопрос ищите в книге «На ізраільскія тэмы» (Мінск, 2011, с. 61-63), а также в журнале «Arche» (№ 11, 2011, с. 208-209). В «Arche», например, д-р исторических наук подчеркнул, что дочь Л. Левина пошла в книге «Беларускае замежжа» путем «заимствований и компиляции… причем без всяких ссылок на использованные источники».

Шутки ради посоветовал бы руководителям «еврейского Союза» включить в состав своего «Совета» бывших премьер-министров Беларуси Михаила Мясниковича и Сергея Сидорского – в интервью первый президент страны заявил Григорию Иоффе, что те якобы имеют еврейские корни. «Когда страна прикажет быть евреем, у нас евреем становится любой»… Ну, а более серьезно: организация, некритично перенявшая левинское наследие, «прогибающаяся» по поводу и без (чего стоит участие в «научно-практической» конференции, организованной КГБ в конце октября 2014 г.), блестящих перспектив иметь не может. Даже если к ней присоединится весь Совет министров.

Минск, 05 марта 2015 г.

rubinczyk[at]yahoo.com

Иные мнения о Л. Левине:

www.beljews.org

http://www.kimpress.by/index.phtml?page=2&id=6135&mode=print

http://rotary.org.by/district-2230/item/715-umer-leonid-levin-zasluzhennyy-arhitektor-rb

Размещено на сайте 6 марта 2015