Category Archives: Еврейская Беларусь

Igor Kanonik. The Minsk ghetto through the eyes of my father (part 1)

The story is written in a form where the events of 1941-1944 sometimes overlap with the events of the early 1970s. This is a real and true story of two families, Kanonik and Goberman, of which 32 people died in the Minsk ghetto. History unfolds in two time planes. Oddly enough, the past is connected with the present by the chain of events arising from one another.

The story was written in 2013, on the occasion of the 70th anniversary of the destruction of the Minsk ghetto, and corrected in 2019. Some photos are published for the first time.

*

On June 28, 1941, the Germans, not meeting much resistance, entered Minsk. The family of my father, David Kanonik, lived before the war near the Chervensky tract on Krupskaya Street. It was a large area of private houses behind the train station. All lived together in his house: grandfather Efim (Khaim) Yakovlevich Kanonik, born in 1903, grandmother Liza Davidovna Kanonik (maiden name Goberman) born in 1906, the elder sister of my father Luba, born in 1926, my father David, born in 1929, and grandmother Gita, the mother of grandfather Efim. Also in this house lived grandmother Esther, the sister of grandmother Gita. Both of two young children: father’s sister Rita, born in 1931, and brother Marat, born in 1938, died of dysentery before the war.

For several days, the Kanonik’s could not decide whether to leave to the east or stay in Minsk, and left the city only on June 26. Many families who left Minsk on June 23-24 managed to go far, and to cross the bridge over the Berezina River. But father’s family traveled only 40 kilometers when German troops in the uniform of the Red Army were dropped directly onto the refugee column.

My father David Kanonik (1929-1999, died in Israel). He spent more than two years in the ghetto; since September 1943 he was a partizan

Saboteurs told the refugees so that everyone would return to their homes, that in front of the Berezina River, there is no bridge and no opportunity to cross to the opposite bank. The bridge was indeed blown up on June 25 by Soviet military units during the retreat in order to detain the Germans on the Berezina River. Therefore, many refugees, including Jews, turned back to Minsk.

As early as on June 24, the top leaders of the republic and the city, hastily and secretly fled from Minsk to Mogilev, without informing the population that they needed to leave. Their escape caused the deaths of hundreds of thousands of people, and first of all the complete destruction of the Jewish population of Minsk and its environs, who ended up in the Minsk ghetto. It was a real betrayal of the city population.

Almost a month later, in mid-July, an order from a military commandant was posted throughout the city. All Jews were ordered to leave their homes and relocate to the ghetto area from July 20.

My father and his family got there and for more than two years they were prisoners of the Minsk ghetto – from July 20, 1941 until the beginning of September 1943. When my father managed to escape to the partizan detachment, the last 3,000 Jews remained in the ghetto. It was a month and a half before the last ghetto destruction action. On the twenties of October 1943, the Minsk ghetto, the largest of two hundred Jewish ghettos in Belarus, ceased to exist.

According to the archives and museums of Germany, about 150 thousand Jews died in Minsk, more than 40 thousand of them were Jews from Germany, Austria and the Czech Republic. Foreigners were clustered in the “Sonderghetto”, a special one inside a larger ghetto. There is a memorial in the park on Sukhaya Street, on the site of an old Jewish cemetery, in the territory of the former ghetto, which is dedicated to the Jews of Europe.

The only place where it is noted that 150 thousand Jews passed through the Minsk ghetto is the Berlin Holocaust Museum. Even on Wikipedia, the data is not accurate.

Of the 250 thousand pre-war population of Minsk, more than 100 thousand were Jews. The Minsk ghetto lasted two years and three months. Throughout this time, all those who died and were killed in small pogroms, which took place almost constantly, were buried in common grave-ditches in the territory of this cemetery. The cemetery existed from the middle of the 19th century; Jews were buried there after the war, until the early 1950s. In the early 1970s, the cemetery was closed, and in 1990 it was razed to the ground.

Father told how after the war they paved cobblestone on Collectornaya street (former Jewish) on the site between the street Nemiga (during the war it was called “Khaimstrasse”) and up to the street Sukhaya, and how they laid a road straight through the graves.

The convoy that left Berlin on November 14, 1941 was the third convoy of European Jews to the Minsk ghetto. The first, according to the German archives, was a convoy train, which left Dusseldorf on November 10, 1941. The second was a convoy from Frankfurt, sent on November 11, 1941.

And today, walking along the old part of Dusseldorf, right at the houses where the Jews lived, you can see copper square tablets. They, like in Berlin, are walled up on the sidewalk with the names of former residents deported to the Minsk ghetto. Later, in the winter of 1941–1942, there were many more trains from Hamburg, Berlin, Bremen, Cologne, Bonn, Dusseldorf, Frankfurt and Vienna – all to the Minsk ghetto.

These data are from Berlin museums and archives in Germany. It is better not to argue about statistics with the German pedants. In Soviet times, the number of Jews who died in the Minsk ghetto was belittled. For example, on the territory of the Khatyn memorial complex, created in 1969, there was a memorial plaque-niche in a long wall (I think it is still in the same place), which lists several streets that entered the Minsk ghetto region, and it says that 75 thousand peaceful Soviet citizens died there.

The Holocaust of Jews in the territories of the former Soviet Union remained a secret for several decades after the end of the war. For ideological and political reasons, the Soviet regime did not recognize the uniqueness and scale of the extermination of Jews by the Nazis. Only after the collapse of the Soviet Union the documentation and perpetuation of the memory of Holocaust victims become possible.

… Father told me that at first they lived in the ghetto on Ostrovsky Street, not far from the entrance gate from the side of Nemiga Street. Almost every day three enormous gas chambers drove into the ghetto; they stopped near a public park on Ostrovsky. There followed a raid on the Jews – those who did not go to work or could not hide in the pre-prepared “malinas.” “Malina” was the name for hiding places under the floor of the house, between the floor and the ground, or for a small secret room, which was obtained after making an extra large wall. Policemen caught all who came across, and driven them into the gas chamber. Cars drove the Jews to “Maly Trostenets” and burned them there.

The first commandant in the Minsk ghetto was Major Richter, he often liked to go around the ghetto, accompanied by policemen and with a whip in his hand. And God forbid if someone does not take off his headgear when he met him, or catch his eye with a poorly sewn armor. These were round yellow stripes on the clothes, front and back, which should have been worn even by children from 12 years old. Later, under the yellow stripes, they forced to sew a small white ones, but only on the chest. Last names and numbers corresponding to the house number in the ghetto were written on these small stripes, since all the houses were numbered. It was a kind of residence permit.

During the next, largest, fourth pogrom (July 28-31, 1942), in which about 30 thousand Jews died, the elder sister of my father Lyuba died. Police officers, as usual, walked the ghetto streets and handed out leaflets. Lyuba told her mother that she would go outside and take the leaflet. Her mother tries to dissuadedher, but Lyuba came out and no one saw her since than…

My father’s sister Lyuba, b. 1926, Photo1939

It turned out that like this the policemen lured people from houses and shelters, where there was still the opportunity to hide.

Also during this pogrom, died grandmother Esther, the sister of grandmother Gita. When everyone who was in the house managed to hide in the “malina”, she closed the hole, laid a rug on top and sat on the bed in the bedroom. She told to the Germans and policemen who entered, in Yiddish that she is blind and can not see nothing. Then a German took her arm and slowly led her out into the street towards the gas chamber. And thus Esther left, taking away the danger from her family…

July 28, on the first day of the great pogrom, my father and grandfather Efim, as part of the work team, managed to leave the ghetto to work at a meat factory early in the morning. On the way to work, a group of Jews was constantly accompanied by several policemen. They met a large convoy of Ukrainian policemen (from July 10, 1941, several convoys of the 1st Ukrainian police battalion stationed in Minsk), which marched towards the ghetto. Soon after, shots were heard from the ghetto.

By the end of the working day, all Jews were informed that they will not return to the ghetto, but remain at work for the night. The same way they spent the next two nights. The pogrom in the ghetto ended at exactly three in the afternoon on July 31. When father and grandfather returned to the ghetto in the evening, they realized that only mother, Liza, was alive, but the sister and two grandmothers were gone. This was the fourth large pogrom planned by the Germans.

Liza Kanonik (Goberman) born in 1906, my father’s mother. She escaped from the ghetto in early August 1943. Almost a year was a cook and worked in the hospital of the partizan detachment. Photo taken in 1946

It is officially known that in Maly Trostenets, the Germans killed 206,500 people, and more than half of them are prisoners of the Minsk ghetto. It is also known that this figure is greatly underestimated.

The outstanding German intellectual-historian Hans-Heinrich Wilhelm in his book “Operational Group A of the Security Police and SD 1941–1942 ”confirms and reliably states that in 1942, 1,000 Jewish transports (railroad cars) were observed in the vicinity of Minsk. This German historian claims that the number of foreign Jews deported to the Minsk region in 1942 is, according to conservative estimates, 75 thousand people. Most of these European Jews, bypassing the Minsk ghetto, went directly to the extermination camp Maly Trostenets.

But even earlier there was a third big pogrom. There was a large sand pit in the ghetto. And it was there that in 1947, with funds raised by surviving Jews, one of the first monuments to the victims of the Holocaust was erected on the territory of the entire Soviet Union. The inscription on it was made in Yiddish. But at that time, for well-known reasons, they could not write on the monument that these 5,000 Jews were the victims of the third pogrom, organized on the Jewish holiday of Purim on March 2, 1942.

The pogrom began by shooting 200 children of the orphanage, along with teachers and medical workers. The orphanage was located on Ratomskaya Street (later Melnikaite) next to the quarry. The Gauleiter of Belarus Wilhelm Kube was present when they were shooting the children, he threw candy to them. After the execution of 5,000 Jews, the Germans did not allow the quarry to fall asleep for several days. Father said that after the execution, the snow fell, and the executed Jews lay for several days, covered with snow.

Unfortunately, even in 2000, when the “Pit” Memorial was created on this site, they also forgot or did not want to indicate the total number of Jews who died in the Minsk ghetto.

There was one more place of mass executions of Jews from the ghetto – the victims of the first two large pogroms were mostly shot there. The first big pogrom, dedicated to the holiday and due to the lack of space for the resettlement of European Jews, took place on November 7, 1941. The Germans “loved and tried” to organize large-scale pogroms for the Soviet or Jewish holidays. They forced the Jews to form columns and walk along the central square of the ghetto, Yubileynaya square, as in a demonstration. These columns immediately after the “parade” drove to Tuchinka. Thus perished 12 thousand Jews.

The second big pogrom, connected with the urgent preparation of a place for the resettlement of European Jews (“sonderghetto”), took place on November 20, 1941, in which another 20 thousand Minsk Jews died. All this happened in the village of Tuchinka, in clay quarries on the territory of three old brick factories. Over 30 thousand Jews were shot there on the outskirts of Minsk during the existence of the ghetto.

Unfortunately, in the postwar years this place was forgotten. Perhaps one of the reasons for oblivion is that before the war, the 6th NKVD colony was located next to Tuchinka. That is, both Germans and Chekists inherited there. Today it is a territory near Kharkovskaya Street, in the direction of the Calvary Cemetery. A modern Tuchinka park barely overlapes this territory.

All the surviving ghetto prisoners had a peculiar psychological syndrome for 25 years after the war. They walked around the streets where the ghetto was. They didn’t tell anyone about this, and in general they tried not to touch the ghetto subject. Of course, the postwar state policy contributed to this. Persecution of Jews in the late 1940s. The murder of Solomon Mikhoels in Minsk in January 1948 (there were rumors in Minsk that the death of Mikhoels was an officially organized murder). Destruction of Jewish culture, August 12, 1952 in the cellars of the Lubyanka were shot 13 members of the JAC – the “Jewish Antifascist Committee.” An anti-cosmopolitan company that acquired anti-Semitic forms. The “doctors’ plot” at the beginning of 1953. And state antisemitism, which intensified in the late 1960s and in the 1970s.

How did Minsk Jews manage to perpetuate the memory of their fellow compatriots in the years when no one wanted to hear about the Holocaust?

The first organized Jewish rally at the Pit took place on Victory Day in 1969. Fifty people gathered, mostly Jews who lived close to the Pit, and their relatives. My father’s brother Edik Goberman, born in 1945, lived with his family in Zaslavsky Lane.

Not many Minsk residents know that the first two flower beds on both sides of the monument were made by Jews living near the Pit. But in front of the round flowerbeds, two large flowerbeds were made in the form of Magen David, this was in the early May 1969. These flower beds did not stand even a day, there even did not manage to put flowers. It remained a mystery how the KGB found out about them, but in the evening of the same day four persons in gray suits immediately went to the house of the organizer of these community workers in the Pit.

In the courtyard, where the Chekists entered, stood dozens of shovels and a rakes. KGB officers said they were aware that work was underway at the Pit to clear the area. And then it sounded in an imperative tone: “Get rid of these flower beds of yours until the morning!”

It had to redo the six-pointed flower beds into round ones at night. And when on May 9, 1969, the Jews first rallied at the Pit, everyone saw two round flower beds with flowers.

A few words about the organizer of the community workers. This was one of the first Minsk Zionists, everyone called him Feldman, perhaps this was not his real last name. According to the stories of his former neighbors, he was like a bone in the throat for the KGB. At the end of 1972, he was taken to Moscow and put on a plane flying to Vienna, from where he allegedly flew to Israel. In the early 1990s, after almost 20 years, his former neighbors searched for him in Israel, but never succeeded…

During Brezhnev’s time the Jews, who had something to lose, were afraid to come to the “Pit” on Victory Day. I myself have seen many times how Jewish intellectuals walked from Yubileynaya Square down Ratomskaya Street (later Melnikaite) past the market, constantly looking over their shoulder. It was rumored that disguised KGB officers photographed people. But every year more and more Jews came to the Pit.

Translation from the original by Igor Shustin

(to be continued)

Published 04/12/2020 02:19

Пурим-2020: как это было в Минске

В борьбе с коронавирусом нотка позитива не помешает. А иногда и не только нотка – тут нужны целые волны позитива! Так чем же можно порадовать и отвлечь себя? Сейчас, когда весь еврейский мир перешел в режим он-лайн и уже не за горами Песах, стоит вспомнить о самом веселом еврейском празднике, празднование которого состоялось в самом начале весны, еще до всеобщего «домашнего заточения». Я как чувствовала, что эта радость должна быть многократной, поэтому и праздновала целых четыре раза! А сейчас все обобщила и рада представить вам свой Пурим-2020.

Празднование Пурима подразумевает, прежде всего, «карнавальность», поэтому тут можно съимпровизировать и выбрать для себя самую необычную и неожиданную роль. Для этого и проводятся конкурсы на лучшие карнавальные костюмы и наряды. Мне же непременно захотелось побывать в разных амплуа, поэтому я решила посетить  все синагоги Минска в поисках праздничных традиций и отличий. Праздновать мне помогали мои подруги.

Но сначала я решила углубиться в традиции праздника, для чего отправилась в семью своей подруги. Там под ее чутким руководством мы все дружно учились лепить уши Амана. Тесто подруга сделала сама, и оно приятно пахло апельсинами. Мы же с детьми раскатывали тесто, заполняли его начинкой и придавали будущим ушкам треугольную форму. Поскольку начинка всегда зависит от творческой фантазии изготовителя, то в нашем случае мы ее решили сделать ореховой. Получилось очень даже неплохо и вкусно! Ну, а потом началась веселая фотосессия, и здесь я для себя выбрала роль снеговика Олафа из мультика «Холодное сердце»

А дальше были два дня просто безудержного веселья. Но только ли веселья? Несмотря на кажущуюся легкость, в Пурим принято соблюдать четыре заповеди, установленные еще мудрецами:

  1. Чтение мегилат Эстер (книги Эстер);
  2. Подарки бедным;
  3. Подарки ближним;
  4. Праздничный пир.

Да, на первом плане – духовная сосредоточенность, а потом уже – подарки и пир. И понятно, что каждой синагоге все будет немного по-разному, что не меняет основной сути.

Так, в синагоге ортодоксального иудаизма «Бейс Исроэль» (ул. Даумана, 13 Б) для чтения книги Эстер был приглашен настоящий чтец из Израиля, что придало празднику еще больше величия и торжественности. Ну, а потом всех пригласили за праздничный стол, где были исполнены остальные три заповеди. «Изюминкой» празднования Пурима в синагоге «Бейс Исроэль» на мой взгляд, был необычный киносеанс, т.е. показ короткометражных фильмов собственного производства.

Но особого внимания и «приз зрительских симпатий» получил вот этот фильм про коммунальную квартиру:

Ну, а мы с подругами разделяли общее веселье, участвовали в обмене подарками и демонстрировали свои карнавальные костюмы.

На следующий день веселье продолжилось, и я оказалась в Центре Прогрессивного Иудаизма «Бейт Симха» (ул. Шорная, 20). Здесь мне захотелось немного побыть царицей Эстер, и в этом образе я неожиданно была приглашена на биму самим раввином Григорием Абрамовичем. И здесь все было чудесно – и трещотки, и крики, и топот ногами на имени Амана, и чтение свитка Эстер, и сам свиток Эстер, который мне довелось пробежать глазами, да еще и на иврите! И здесь нас ждала праздничная трапеза, и обмен подарками, и общение с друзьями

А завершить празднование Пурима я решила … по-грузински. Да, именно так было представлен праздник в синагоге Хабад Любавич (ул. Кропоткина, 22), и это был грузинский праздник, но с еврейской душой! Чувствовалось все: и забота, и размах, и замечательная детская программа, и вкуснейшие блюда, названия которых мы даже не знали. И здесь мы предстали не в менее интересных образах, впрочем, и сам раввин был в грузинском наряде! Но особый восторг у моих подруг вызвала возможность переодевания и смена образов

На самом деле, предполагалось еще празднование, организованное израильским культурным центром «Натив» в кафе «Гости», но случилось то, что случилось – начались карантинные мероприятия. Но я надеюсь, что тот того задора, позитива, веселья и огромной любви, полученных всеми нами, хватит еще надолго. Надолго для того, чтобы противостоять всем инфекциям и неприятностям. Мы еще не знаем, как будем праздновать Песах-2020 и в каком формате. Но мы верим, что добро всегда побеждает зло, просто потому, что мы привыкли побеждать все неприятности для того, чтобы всегда иметь возможность сказать: «В следующем году – в Иерусалиме!»

Наталья Огорелышева

Опубликовано 05.04.2020  15:48

И. Ганкина. Хаимке

Я расскажу вам историю, похожую на тысячи других историй прошлого века. Я расскажу вам короткую историю о мальчике и девочке, историю, похожую на древнюю притчу.

В тридцатые годы прошлого ХХ века в одном из местечек Западной Беларуси, носящем название Городок,  рядом друг с другом стояло два  дома. В одном из них, побольше, жила крестьянская белорусская семья, не богатая, но и не бедная, а главное – дружная и работящая. В домике поменьше жила семья еврейская: отец, мать и мальчик по имени Хаимке. И так случилось, что наша героиня – маленькая белорусская девочка Валя — любила играть с еврейским соседским мальчишкой, который был чуть младше нее. Большая куча песка возле дома стала местом их встреч. «Обычное дело, обычные игры», — скажете вы и будете совершенно правы. Ведь старшие сестры нашей героини также дружили со своими еврейскими одногодками. Веками на местечковой улице  вперемежку жили польские, белорусские и еврейские семьи. Мальчик Хаимке, как часто бывало в еврейских семьях, не очень любил мамину стряпню (эти бедные еврейские мамы, как они переживают, что ребенок плохо ест), зато с удовольствием садился за стол со своей белорусской подружкой и ее большой семьей. Всплескивала руками расстроенная еврейская мама: «Опять пропадет обед, а он знай наворачивает в соседском доме». Следует заметить, что и отцы наших героев любили угостить друг друга чарочкой в нерабочий день. Эта обычная человеческая жизнь осталась на старой кинопленке. Один из жителей местечка уехал в Америку, разбогател там и во время своей поездки на родину заснял на черно-белую пленку кинокамеры и старые дома, и синагогу, и еврейских школьников с баранками и стариков в традиционной одежде. Заснял и увез эту пленку с собой в Америку, не подозревая, что станет она уникальным документальным свидетельством исчезнувшего вскоре мира.

Фотография довоенных жителей Городка (30-е годы)

Мир  начал меняться уже в 1939-м, но наша героиня была слишком мала, чтобы это понять. Появился красный флаг на здании гмины, зазвучали другие песни, ее старшие сестры стали ходить в советскую школу и бегать со своими еврейскими одноклассниками в советский клуб на танцы.

Были еще какие-то важные перемены, но они не коснулись героев нашего рассказа. Их родителей не арестовали, не выслали в Сибирь, а значит, Хаимке и Валя могли по-прежнему играть друг с другом.

А потом пришли фашисты. Этот момент запомнился очень хорошо. Особенно первое собрание на местечковой площади. Вроде бы ничего такого, но странным рефреном звучало слово «расстрел» в случае нарушения новых правил. Гетто в местечке организовали просто: вместо многовекового привычного соседства с христианами переселили всех евреев на одну сторону улицы да отгородили этот район колючей проволокой. Правда, проволока эта была на первых порах не очень страшная. И мама Хаимке, хорошая портниха, по-прежнему обшивала всех своих белорусских соседок, тайно прибегая на «арийскую» сторону, где хранилась ее швейная машинка.   А у нашей героини появилось важное дело: взять бидон с молоком, пройтись по местечковой улице  и незаметно подсунуть его в укромное место под колючую проволоку. Кто-нибудь из бывших еврейских соседок обязательно, так же незаметно заберет эту драгоценную еду для своих голодных детей. Валина мама правильно рассудила, что именно на младшую  меньше обратят внимание недобрые людские глаза. Идет и идет маленькая девочка с бидоном молока. Хотя у нашей героини были и другие дела, например школа. Я долго пыталась понять, как работала эта школа и чему учили белорусских детей во время оккупации. Но вспомнить что-то важное моя героиня так и не смогла. Ни свастика, ни портрет Гитлера не остались в ее памяти, а возможно, их и не было в классной комнате для младших. Школа то работала, то закрывалась на длительный срок, когда помещение было нужно для каких-то важных дел немецкой власти.

Так прошло какое-то время, и случилось то, что случилось во всех остальных местечках Беларуси. Опустело еврейское гетто, большинство его обитателей было сожжено неподалеку от местечка. Скорее всего, в этом огне закончил свою жизнь и Хаимке. Досталось и Валиной семье: ее отец был арестован за связь с партизанами и провел определенное время в фашистской тюрьме.  Правда,  измученный и постаревший, он все же вернулся к жене и детям, которые уже не надеялись увидеть его живым. Незадолго до прихода Советской Армии большинство домов Городка сгорело при невыясненных обстоятельствах – то ли их подожгли отступающие фашисты, то ли не в меру ретивые партизаны… Этот вопрос до сих пор не дает покоя местным краеведам. Понятно, что дома без хозяев сгорели полностью, а немногочисленное население пыталось сохранить хоть часть построек местечка, в первую очередь свои собственные дома. Чудом уцелел и родительский дом Валентины. (Правда, живут в нем сейчас другие люди. Но это не страшно, жизнь есть жизнь…  Сегодняшний дом нашей героини стоит  на соседней улице Городка.  Яркими пятнами плодов светятся ветви старых яблонь, поражает размером домашняя библиотека, но самое интересное – множество семейных фотографий. В них вся послевоенная жизнь. За чашкой чая  Валентина Филипповна  продолжает свой рассказ.)

Валентина Филипповна Метелица возле своего довоенного дома. Октябрь 2016 г.

Вот вроде бы и вся история… Был Хаимке – и нет его, сгорел в огне Холокоста, как тысячи других еврейских детей. Жизнь покатилась после войны по заведенному кругу с  радостями и печалями, свадьбами и похоронами. Прошлое с каждым днем уходило все дальше, растворялось в тумане, уносилось рекой времени. Так было  в других обычных историях, а я пытаюсь рассказать мудрую притчу.

Прошло много лет… Наша героиня рано вышла замуж, родила троих детей. Жила она с мужем не в родном местечке, а в районном центре неподалеку. Муж занимал хорошую должность, и захотелось Валентине Филипповне сшить обновку к празднику.  И надо же такому случиться, что рекомендованная ей подругами опытная портниха оказалась мамой Хаимке. Видимо, она ушла из местечка незадолго до уничтожения гетто, а возвращаться ей уже было некуда и не к кому. Увидев эту знакомую с детства женщину, моя героиня поняла, что не может шить у нее платье… Не может и всё… «Почему?» Пожалуй, не стоит задавать этого глупого вопроса пожилой женщине.

Прошло еще много лет, наша героиня постарела, похоронила мужа-фронтовика, сына – молодого ученого-физика, который умер так быстро, что ни мать, ни жена не успели даже осознать происходящее. Второй сын, тоже ученый, сейчас живет и работает в Корее, дочка-учительница – в Молодечно. Есть внуки… Она вернулась в родное местечко, живет одна в доме, отмеченном звездочкой в память о муже – ветеране Второй мировой войны. Жизнь как жизнь…

Дом, где сейчас живет Валентина Филипповна

Старый сад

Лица (сын и муж)

Но постоянное чувство обязанности сделать что-то важное  для сохранения памяти о еврейских друзьях ее детства не отпускало, не позволяло заниматься только своими делами и проблемами.

И тут случилось удивительное событие – хутор рядом с местечком купила семья художников из Минска (Франц Тулько и Лина Цивина). Эти новые для бывшего местечка люди поселилась на хуторе вместе с пожилой матерью Лины, а через некоторое время на деревенском кладбище появилась новая еврейская могила – могила Лининой матери. (Странная история, но на этом хуторе до войны тоже жила еврейская женщина, которую муж-нееврей не спас от гетто и уничтожения). Лина и ее муж Франц – люди образованные и неравнодушные – стали интересоваться историей Городка, подружились с Валентиной Филипповной и другими краеведами. И понятная простая цель нашей героини – увековечить память убитых соседей – наконец-то воплотилась в жизнь. В июне 2015 года благодаря помощи государства и еврейской общественности на центральной площади, в двух шагах от здания бывшей синагоги, появился небольшой, но очень важный знак памяти. Впервые за много десятилетий улицы местечка услышали звук еврейской молитвы, жители сейчас уже не местечка, а агрогородка Городок смогли поучаствовать в церемонии открытия памятного знака, а также в международном форуме, посвященном еврейской истории Городка.

Идет по родной улице красивая пожилая женщина – Валентина Филипповна Метелица. В ее  памяти звучат и никогда не умолкнут голоса старого местечка. Дома, справившись с делами, она берет тетрадный лист и рисует схемы улиц своего детства.  Белорусские фамилии, польские, еврейские, дети, взрослые, старики… Богатые и бедные, она помнит их всех и сделает все возможное для сохранения памяти о былом.

Так и заканчивается эта обычная история о мальчике, девочке и памяти, которая не дает спокойно спать по ночам.

Инесса Ганкина

Опубликовано 05.04.2020  08:34 

И. Ганкина. Человек на своем месте

Мы продолжаем нашу рубрику «Беларусь культурная. Крупный план», и сегодня в объективе новый герой. Знакомьтесь, Лина Цивина – художник, организатор культурных  инициатив, куратор местных проектов по изучению и популяризации еврейской истории в агрогородке (бывшем штетле) Городок, расположенном в Молодечненском районе Минской области.

Форму журналистского материала диктует сам материал. Когда пару недель тому назад я брала четырехчасовое интервью у нашей сегодняшней героини, то наивно предполагала, что мне удастся расположить материал последовательно и от первого лица. Но мысль творческого человека так извилиста, так наполнена мелкими и более крупными подробностями, что подобна живописи художников-модернистов. Дабы не потерять основные идеи, а их, поверьте, хватает, я предлагаю вашему вниманию не интервью, а очерк. Итак, Лина Цивина – моими глазами…

Во время интервью. Фото Дмитрия Симонова

Заставка. Уж не припомню в каком году,  на одном из еврейских образовательных семинаров в окрестностях Минска (попадала я туда как исследователь истории Холокоста), мое внимание привлекла активная яркая дама с выразительными жестами и нестандартными точными замечаниями… Вероятно, все было взаимно, и после пары вечерних неформальных посиделок мы обменялись телефонами для связи и решили продолжить наше знакомство. Потом были  наш недельный с мужем визит на бывший хутор (сегодня культурно-историческая территория «Традиции и современность»),  мое активное участие в международных форумах «Городок и его  еврейская история», написание и апробация туристического маршрута «Дорогами штетлов», а также многочисленные дружеские и деловые встречи.  Я не стану скрывать, что наш сегодняшний герой – моя близкая подруга, чья энергия, отношение к жизни и мотивы действий не могут не вызывать уважение. Когда сталкиваешься с таким человеком, то интересно узнать о нем подробнее. А, как известно, все начинается с корней…

Творческий процесс. Керамика Лины Цивиной. Фото Инессы Ганкиной

Корни. В довоенном Могилеве жила обычно-необычная еврейская семья. Прадедушка нашей героини был кантором, а на доме дедушки Лазаря Цивина до войны висела яркая вывеска «Художник-оформитель».  В детстве на каникулах  в послевоенном Могилеве маленькая Лина помогала дедушке в выполнении заказов. Профессионального художественного образования дедушка не имел. Его  примерно в двенадцать лет просто отправили «в люди», и там из рук в руки он получил профессию, которая кормила его худо-бедно всю жизнь. Кстати, такая биография типична для людей определенного поколения. Ведь в семье у дедушки было два брата и девять сестер… Тут как-то бы выжить без университетов. Мама нашей героини родилась до войны, после эвакуации получила педагогическое образование и работала по профессии всю свою длинную трудовую жизнь.  С  будущим отцом Лины ее  мама познакомилась на своем первом месте работы, в одном из районных центров Беларуси. История разворачивалась, как в известном советском фильме «Большая перемена», только в реальности были юная преподавательница и молодой яркий, умный и красивый ученик. Все бы хорошо, но события происходили вскоре после прекращения «дела врачей». Предполагаемый брак был бы межнациональным.  Возможно,  поэтому, но не только, семья юного влюбленного быстренько отправила его на учебу в большой город, а гордая учительница не рассказала  о своей беременности…  Впоследствии отец время от времени пытался установить отношения с дочерью. В другом городе он все равно женился на еврейке, сделал хорошую карьеру, но, к сожалению, рано умер. Где-то на свете живут Линины сводные брат и сестра, с которыми она однажды планировала познакомиться, но так и не дошла до их дома. Видимо, гордость и независимость наша героиня унаследовала от матери.

Ступени ученичества

Для любого человека время детства, учебы и взросления – самый важный период. Именно тогда идет становление личности, поиск себя в этом сложном мире. Предлагаю вам, уважаемые читатели, пройти вместе с героиней по ступеням ее жизни. Первая важнейшая ступенька – художественная студия в Минском дворце пионеров, куда ее, шестилетнюю, привела разумная и глядящая в будущее заботливая мама. Удивителен материнский посыл: «Хочу, чтобы моя дочка стала художником». На что руководитель студии Сергей Петрович Катков (1911-1976), объединивший в себе, по словам Лины, три ипостаси: «прекраснейшего человека, профессионального художника и педагога» спокойно ответил: «Хотите — значит станет». Как говорит Лина, этот ответ любимого преподавателя стал клише всей ее жизни. Хочу заметить, как важно ребенку получить в нужный момент такой оптимистический сценарий. Он «держит» человека в трудную минуту, позволяет не опускать руки, находить все новые пути для самореализации. Но вернемся в Минск, на улицу К.Маркса, где теплые руки и щедрое сердце Сергея Каткова ставят на крыло все новые поколения профессиональных белорусских художников. Лина вспоминает, что ее «понесло» после первого летнего выезда на этюды. «Каждый год в  июне мы выезжали на этюды в какие-то места Беларуси. Это были Стайки, Несвиж и Полоцк, и я была самая маленькая. Один раз в нашей группе было три Лины, а я была Лина маленькая. Ведь в студию ходили даже юноши и девушки, которые готовились в институт. Группа была очень разновозрастная… Мы жили в каком-то бараке, там лежали матрасы, на которых мы спали… Главное, каждый день мы ходили на этюды. Было время цветения маков, до сих пор помню свою акварель…  Мы прикрепляли свои работы кнопками на досках барака возле своего матраса, и это сразу была выставка… Я сравнивала свои работы с другими, и мне так захотелось рисовать…». Пока наша героиня осваивала азы художественного творчества, у Сергея Петровича Каткова появилась идея, поддержанная властями БССР, открыть в Минске Республиканскую школу-интернат по музыке и изобразительному искусству. Следует заметить, что это учебное заведение существует в нашей стране до сих пор. (В настоящее время оно называется «Гимназия-колледж искусств имени И.О. Ахремчика», и на ее  музыкальное и художественное отделение по прежнему большие конкурсы.) Рассказ Лины о годах учебы мне напомнил о Царскосельском лицее времен Александра Пушкина, конечно, с поправкой на советскую власть. Но, собственно говоря, Пушкин формировался тоже не в самом демократическом обществе. Итак, решение об открытии школы было принято,  и по городам и весям поехали профессиональные художники и музыканты искать во всех слоях населения одаренных детей. Так, в частности, из сельской глубинки, из семьи тракториста попал в престижное учебное заведение будущий муж нашей героини. По словам Лины, почти все преподаватели школы были людьми необычными, не вписывающимися в общую советскую систему… Речь идет не только об учителях специальных предметов, но и о преподавателях общеобразовательных дисциплин. Например, в памяти остался учитель географии, который умел обычный урок превратить в «Клуб кинопутешествий», или культуролог – скромный, похожий на Карлсона человек, открывающий перед будущими профессионалами страницы истории искусства. Тогда Лина полагала, что так преподают везде, но сейчас  понимает, как ей повезло в начале творческого пути. Конечно, у всего есть оборотная сторона — ведь учебное заведение было достаточно закрытым. В этом плане минчанам было проще – они на воскресенье уходили домой, а ребята из провинции находились в стенах школы-интерната от каникул до каникул. Лина со смехом вспоминает, как в одиннадцатом классе они аккуратно застелили кровати и сбежали на вечерний сеанс «Ромео и Джульетты»  в кинотеатр «Партизан». Представляете картинку – заходит дежурный воспитатель в спальню, а одиннадцатого класса нет… Еще пару деталей об организации учебного процесса: в одиннадцатом классе  изучались только специальные предметы, у каждого выпускника была своя мастерская, где  они выполняли дипломную работу. Неудивительно, что это образование приравнивалось к художественному училищу и, закончив школу-интернат, человек мог сразу начинать профессиональную жизнь или поступать в высшее учебное заведение.

Гимназия-колледж искусств. Современное состояние. Источник: Интернет

Жизненные реалии, или «Хромота по пятому пункту»

Все эти подробности школьного обучения важны в нашей истории по двум причинам: во-первых, чтобы сказать от имени героини большое спасибо настоящим преподавателям; а во-вторых, чтобы ярче представить контраст между «лицейскими» нравами и реальной жизнью Минска начала семидесятых годов. Мне легко себе представить эту девятнадцатилетнюю выпускницу, которую часто и заслуженно хвалят преподаватели и которая полагает, что может с блеском поступить на самую престижную художественную специальность. Легко представить, потому что в 1975 году я окончила физико-математический класс с одной четверкой и тоже была уверена, что могу поступить куда угодно… Реальность оказалось не столь радужной… Меня на устных экзаменах допрашивали по часу и поставили вместо заслуженных пятерок четверки, а нашей героине и ее такой же «хромающей по пятому пункту»  подруге выставили двойки по рисунку. (Для более молодых читателей даю необходимое пояснение. В пятом пункте паспорта СССР указывалась национальность советского гражданина, что вызывало  недоумение у большинства населения земного шара. Иногда наивные иностранцы даже спрашивали: «А вы что, сами не знаете свою национальность?». Мы ее знали… Она  была нужна для выполнения пресловутой негласной процентной нормы приема в вузы, особенно на элитарные специальности. В этом плане Российская империя была организована более честно — ведь  норма была гласной и общеизвестной…). Но вернемся на экзамен по рисунку, где сидящая рядом абитуриентка не умеет рисовать с натуры.  Наши наивные героини из жалости и сочувствия рисуют ей хотя бы что-то  на троечку, а она получает пятерку?! Как рассказывает Лина, увидев такие результаты первого экзамена, она вышла из института и чуть не попала под трамвай. Но свет не без добрых людей… Несостоявшаяся студентка попадает на работу в прекрасный профессиональный коллектив рекламщиков, где бородатые художники приходят в восхищение от ее школьных работ. Через год Лина предпринимает вторую попытку поступления в театрально-художественный институт и даже доходит до последнего специального экзамена – композиции. Она хочет быть честной и не позволяет своим более старшим коллегам «организовать поступление» с помощью пресловутого «блата».  Опять же речь идет не о взятках, а просто об их предложении поговорить кое с кем из приемной комиссии. В третьем туре Лина Цивина конкурирует с абитуриенткой с очень известной в артистических кругах фамилией. Вряд ли  достойный и заслуженный человек  о чем-то договаривался заранее, но студенткой опять становится не Лина, а  человек с говорящей фамилией. Самое обидное, что счастливица впоследствии ни года не проработала по профессии. На сей раз наша героиня гораздо более стойко «держит удар», продолжает работать в рекламе и следующим летом достаточно легко поступает на отделение графики Всесоюзного полиграфического института в Москве. Но в дело опять вмешивается случай: к тому времени Лина не просто замужем, а уже беременна.  Учиться очно ей не позволяет ни состояние здоровья, ни другие моменты. Невзирая на обстоятельства, Лина полагает, что это успешное поступление было очень важно для ее самооценки: «Не судьба, но я все равно была очень рада, что поступила… Значит, мои университеты были другие…»

Мои университеты

В годы перестройки перед творческим человеком открывались новые перспективы, и наша героиня не преминула использовать это время для саморазвития: в кооперативе «Фаянс» освоила керамику, затем возглавила мастерскую «Артлина», обучала людей, делала коллекцию, совмещала работу главного художника с работой экономиста и бухгалтера (ведь под началом у Лины было более 30 человек).  Потом спрос на продукцию начал падать, платить заоблачную арендную плату в Минске стало нерентабельно,  и возникла идея переехать в провинцию. Два года Лина с мужем искали подходящее место не только для работы, но и для жизни. Случай привел в Молодечненский район, агрогородок (бывший штетл) Городок, где на отшибе по нормальной цене продавался хутор с бревенчатым домом и большим участком земли. Так семья художников  оказалась в новом для себя культурном пространстве. Первые годы Лине было не до изучения истории Городка: надо было обустроиться на новом месте, организовать мастерскую не только для себя, но и для друзей-керамистов… Потом настал непростой период… Вот как рассказывает о нем Лина:  «Мне до сих пор слышится мамин голос, она  лежала на кровати в саду, и я все слышу ее зов: «Лина, Лина…» У нее был какой-то страх остаться одной.  Проходя по саду в том месте, где стояла ее кровать, я слышу ее голос… После ее смерти мне казалось, что я ей что-то недодала, что мои профессиональные заботы и увлечения отрывали меня от нее… И вот когда она ушла, мне как будто кто-то сверху дал задание, я поняла, где я живу, и даже керамика отодвинулась… Я стала потихоньку расспрашивать людей, и всплыла эта еврейская трагическая история Городка. Я думаю, мы ведь два года искали место для жизни по всей Беларуси, и почему-то я очутилась в Городке»

Фотографии интерьера и экстерьера культурно-исторической территории «Традиции и современность». Фото автора

Городок и его еврейская история.

«Возможно, роль сыграли гены, но я осознала, что от еврейской жизни в Городке мало что осталось: здание синагоги, некоторые дома и еврейское кладбище. Евреев в городке  не было… Я — кто ? Я – переселенец…» И вот этот переселенец начинает сначала неясно, а потом все более уверенно формулировать для себя и окружающих одну из основных целей своей жизни – изучение и актуализация еврейской составляющей в культурном ландшафте бывшего штетла.   Уважаемые читатели, пожалуйста, не подумайте, что безработный художник нашел себе занятие… Во-первых, художник не безработный, а всегда как профессионал может сдавать свои работы в художественный салон; во-вторых, Лина — счастливая бабушка двух внучек и одного внука; в-третьих, сад, огород и деревенский дом вполне достаточная сфера приложения энергии. Речь идет о другом, а именно, когда внутренняя мотивация интеллигентного человека не позволяет жить только в своем тесном и на сегодняшний день достаточно благополучном мире, а настоятельно требует вкладывать свои силы и душу в улучшение мира вокруг. Так, несколько лет к Лине на кружок «Городокские арт-барышни» ходили несколько старшеклассниц, они участвовали в выставках в Минске, а сейчас одна из них благополучно учится в Варшаве. (Вот когда понадобились уроки, полученные от Сергея Каткова.) Понятно, что еврейское материальное и культурное наследие так просто одной, без помощи со стороны, не восстановишь. Вот как рассказывает Лина о своем первом впечатлении от еврейского кладбища:  «Его вид поразил даже меня… Все заросшее травой, которая, как в джунглях, была выше нас… Мацевы там фактически видны не были, т.к. за этим кладбищем уже много лет никто не ухаживал… Впечатление было удручающее, и почему-то мне стало очень стыдно… Стыдно за что? За то, что людям, которые тут живут, никаким боком и вообще не интересно, что тут было… И, конечно, оно не интересовало местные власти…» Да, меня тоже поразил вид этого кладбища, что нашло отражение в моем  тексте:

История  — это гвоздь, на который я вешаю свою шляпу

А. Дюма

* * *

Челюсть вывихнута

от удара времени,

кладбище беременно

вечностью, камни

теряют буквы, форма

становится корнем зуба,

больного беспамятством. Боже,

трава помнит больше,

чем люди. Гвоздь заржавел,

а шляпа все падает

в яму. “Ребе,

как там на небе?”

Камни врастают

в землю, как дерево.

Здесь не читают

справа налево.

Горше полыни

молоко памяти.

“Козленок, где твоя мать?”

Август 2012,

деревня Городок, Минск

Еврейское кладбище Городка. Фото автора

Но до реальной работы на кладбище еще было далеко.  Сначала в 2014 году состоялся инициированный Линой Первый международный форум «Городок и его еврейская история». Сухие цифры и факты следующие: 120 участников, бюджет 1200 евро, несколько секций… В числе участников: депутат бундестага, председатель Белорусского общества охраны памятников Антон Астапович, директор Музея истории и культуры евреев Беларуси – Вадим Акопян, главный редактор журнала «Мишпоха» Аркадий Шульман, в то время руководитель Исторической мастерской Кузьма Козак, потомки уроженцев Городка из Америки и т.д. Местная власть сначала насторожилась, но когда ознакомилась с программой и уровнем представительства, то с удовольствием произнесла подобающие случаю слова. С виду все прекрасно, но я не зря указала бюджет форума. Ведь сформировался он из частных пожертвований двух людей – директора Минского международного образовательного центра им. И. Рау Ольги Рэйнш и владельца фирмы «Туссон» Якова Трембовольского.

После Первого международного форума опять благодаря спонсорской помощи в 2015 году прошел Второй форум, где  были многочисленные гости, несколько площадок, исторические дискуссии и культурная программа. Наверное, самым важным событием  Второго форума стала установка государственными органами памятного знака, посвященного еврейским жителям Городка, погибшим в годы Второй мировой войны. Впервые после войны центральная площадь бывшего штетла услышала поминальную молитву, которую прочел раввин Григорий Абрамович.

Памятный знак 

Антон Астапович проводит экскурсию             Григорий Абрамович читает Кадиш 

 Лина Цивина, 2015 г.                                                    

В 2016 г. изюминкой форума стала экскурсия «Дорогами штетлов». К сожалению, с какой-то точки что-то пошло не так… А точнее, как известно, «у победы множество отцов, а у поражения – ни одного…». Постепенно наша героиня была вытеснена на обочину мероприятия официальными и неофициальными структурами, которые, «подхватив» знамя, даже не советуются с человеком, потратившим столько сил и здоровья, чтобы положить начало традиции. Поэтому в 2017 году Лина осознала, что для ее культурных волонтерских проектов есть два пространства – ее усадьба, точнее, культурно-историческая территория «Традиции и современность» и заброшенное еврейское кладбище.

Потихоньку вокруг Лины сформировалась целая группа волонтеров, каждый член которой получил почетное звание «Друзья Городка», подключились учащиеся местной школы, а также соседи – учащиеся школы из поселка Красное… Их руками стали очищаться старые мацевы. Так еврейская история Городка начала приобретать зримое и вещественное подтверждение.

Все решают люди

Слушая рассказ нашей героини, я все время ловила себя на мысли, что  на протяжении всей жизни Лине везло на хороших людей. Это началось еще с детства, с любящих бабушки и дедушки, с заботливой и одновременно «правильной» мамы, которая научила добиваться поставленной цели достойными методами. Потом были Сергей Катков и другие преподаватели, передавшие из рук в руки профессию художника. Затем длинный профессиональный путь, где ее учили, а она с благодарностью впитывала уроки профессии, уроки жизни… А еще  многочисленные друзья – люди разных профессий, уровня образования и доходов, готовые подставить плечо в трудную минуту. Сейчас в нашем рассказе  настало время благодарностей… От лица Лины и своего собственного хочу поблагодарить людей, помогающих ей реализовывать разнообразные проекты. Итак, начнем перечень с уникальной жительницы Городка – Валентины Филипповны Метелицы, которая всю жизнь воспринимала гибель евреев Городка как свою личную трагедию. (Очерк «Хаимке», посвященный этой женщине, в ближайшее время можно будет прочесть также на сайте belisrael). Хочется выразить благодарность за разнообразную помощь  целому ряду людей:  предыдущему директору Музея истории и культуры евреев Беларуси  Вадиму Акопяну и сегодняшнему директору этого музея Юлии Миколуцкой, архитектору Галине Левиной, главному редактору журнала «Мишпоха» Аркадию Шульману, председателю Белорусского общества охраны памятников Антону Астаповичу, специалисту по чтению мацев Юлиану Верхолевскому, который, в частности, провел два мастер-класса по еврейской культуре в базовой школе Городка, краеведу и модератору независимого сайта Городка Алексею Жаховцу, корреспонденту «Молодечненской газеты» Олегу Беганскому, который с любовью освещал мероприятия форумов. Особенное значение в последнее время приобрело сотрудничество с директором базовой школы в Городке Светланой Калачик, учителями истории Татьяной Шумель (Городок) и Аллой Шидловской (Красное), благодаря которым на еврейском кладбище Городка появились белорусские школьники-волонтеры. И наконец, нельзя не упомянуть координатора культурных программ еврейского культурного общества «Эмуна» Елену Фруман, которая организовала несколько выездов волонтеров из Минска —  членов женского еврейского клуба — мам с детьми, которые доблестно работали на очистке мацев. Мы уже выше упоминали неизменных спонсоров Лининых культурных инициатив: Ольгу Рэйнш, которая, кроме финансовой поддержки, постоянно курировала проекты в Городке, поднимала их статус, поддерживала в трудную минуту и до сих, уже не работая в Беларуси, постоянно держит руку на пульсе культурной жизни Городка, и Якова Трембовольского, который на правах  друга всегда готов дать дельный совет и подставить плечо. К сожалению, невозможно перечислить  множество людей разных возрастов и национальностей, готовых тратить свое время и силы на сохранение и изучение еврейской истории Городка.

Волонтер

Планы на будущее

На сегодняшний момент, когда весь мир охвачен пандемией,  трудно говорить о ближайших планах, но я верю, что чуть раньше или чуть позже жизнь вернется в нормальное русло.  Тогда в Городке соберется разновозрастная многонациональная команда, которая за восемь дней работы не только приведет в порядок еврейское кладбище, но узнает очень многое о еврейской истории и культуре штетлов  Западной Беларуси. Во всяком случае, грантовая поддержка на этот проект уже получена. А еще в данный момент ведутся поисковые работы с целью установления точного места уничтожения еврейской общины Городка. Как справедливо считает Лина: «Я думаю, что когда будут отмолены и захоронены люди, то что-то будет меняться в Городке». Есть планы провести очередную встречу друзей Городка именно 11 июля 2020 года – в день гибели еврейской общины. И я верю, что все будет хорошо и эта встреча обязательно состоится.

Я активно  участвовала в трех международных форумах в Городке: на первом — вместе с коллегой Ириной Зоновой делилась опытом изучения истории Холокоста в гимназии, на втором — вместе с уникальным композитором и художником Верой Готиной, солисткой Еленой Пучковой и гобоистом Борисом Френкелем представляла музыкально-поэтическую композицию «Мы живы!», на третьем — вместе с коллегой — экскурсоводом Ириной Коваль проводила авторскую экскурсию «Дорогами штетлов». Важно подчеркнуть, что всех нас организовала, мобилизовала и вдохновила хрупкая женщина – Лина Цивина – художник-керамист, организатор культурных  инициатив, куратор местных проектов по изучению и популяризации еврейской истории.

Вера Готина

Инесса Ганкина, Елена Пучкова, Борис Френкель и Вера Готина

Ольга Рэйнш, благодарный слушатель. Фотоархив форума

В конце нашего интервью я задаю героине главный вопрос: «Зачем?», ибо такая многолетняя деятельность должна иметь серьезную внутреннюю мотивацию.

Итак, даем слово нашей героине: «Мне очень хотелось бы, чтобы здесь в Городке, и это уже мое место, это уже моя первая Родина, стало что-то кардинально меняться, даже не в изучении истории, а в понимании среди местного населения, особенно молодежи, которая пойдет за нами… Чтобы все, что мы сегодня делаем, захватило пусть немногих людей… Мы ведь не знаем, но в какой-то момент кого-то это начинает интересовать очень сильно… Я считаю, что пока работают одиночки. Мне бы очень хотелось, чтобы среди школьников рос интерес к истории малой Родины. Планируем провести викторину на знание своего родного места. Это будет не только еврейская тема. Городок имеет очень интересную историю, и там постоянно открываются новые страницы… Важно привлечь именно школьников… Потому что, если моему поколению до сих пор было неинтересно, то им вряд ли захочется этим заниматься… Я делаю ставку на школьников и молодежь… Дети очень считывают, когда взрослые что-то делают не за зарплату.  Наверное, самое основное, зачем я это делаю, чтобы Городок зазвучал как бывший еврейский штетл, чтобы жители Городка об этом говорили, и чтобы им самим было  интересно… Мы сейчас брали интервью у старожилов, они такие вещи рассказывают, а я думаю, почему я не занялась сбором свидетельств лет десять назад… Хочу, чтобы в Городке, кроме разговоров о свиньях, курах и гусях, говорили об этом… Тогда что-то стронется…  И я в это верю, иначе нет смысла в моей деятельности…».

Охранный знак – свидетельство многовековой истории Городка. Фото Дмитрия Симонова

Наступает утро нового дня, и опять, как обычно, не забывая о привычных повседневных хлопотах жены, мамы и бабушки, Лина Цивина открывает интернет, читает электронную почту, договаривается о встречах, строит планы на будущее. Одним словом, живет как человек на своем месте!

 Инесса Ганкина

Опубликовано 03.04.2020  01:58

Об Аркадии Турецком и его мемуарах

Вольф Рубинчик. Любопытные ты принёс воспоминания своего дедушки. Весьма неоднозначные: чувствуется, что он был непростым человеком. Расскажешь подробнее?

Юрий Тепер. Прежде всего уточню, что на публикации тех воспоминаний 1989 г. я не настаивал. Дед ведь так и назвал их: «Семейные мемуары». Он обращался к своим родственникам и вряд ли рассчитывал, что его записи будут опубликованы. Понятно, что в них – и в его фотоальбоме – можно найти кое-что интересное.

Тем, что дед загонял людей в колхозы и отбирал у «кулаков» продовольствие, гордиться не собираюсь. Но таких «активистов», как он, были миллионы. И он сам же за это пострадал.

Из фотоальбома: «Фотоснимок сделан в Минске 15 октября 1988 года, в день моего 90-летия. Я весь поседел в тюрьме в тридцатых годах во время культа личности Сталина, но душа у меня молодая».

В. Р. Кстати, написано о его аресте и заключении очень ярко, хотя и коротко. Твой дед родился в 1898 г., а когда умер?

Ю. Т. В начале 1990 г., год спустя после смерти моей бабушки Поли, о которой я упомянул, когда рассказывал о гексашахматном турнире-1989.

В. Р. Дед сильно переживал её смерть?

Ю. Т. Наверно. Внешне этого не показывал. Интересовался происходившими событиями (разгар перестройки!), нашими семейными делами, много расспрашивал меня о поездках, соревнованиях, в которых я участвовал. Умер же он после того, как простудился во время похода в поликлинику. Шёл, чтобы лечиться – и смертельно заболел… Интересно, что мой второй дедушка Иосиф умер в молдавских Бельцах через месяц с небольшим после смерти Аркадия. Отец один ездил на похороны, меня не брал.

Как-то я нашёл открытку, где один дед поздравлял другого с началом 1990 года. Жуть какая-то…

В. Р. Это на тебя общая обстановка в мире действует. Не будем впадать в мистику: ты мог найти и открытку 1980 года, когда все были живы. Лучше вспомни о человеческих качествах деда.

Ю. Т. Это был очень добрый человек и очень советский человек. Не вижу здесь особого противоречия: в идеале советская власть (как её представляла пропаганда) была доброй властью.

В. Р. Нечто подобное я читал у Дмитрия Быкова… А дед верил советской пропаганде?

Ю. Т. Ещё как! Не меньше, чем верующий еврей в Б-га. Мне вспоминается один случай. В 1980-е годы мы часто ездили в Палангу. Наш пожилой сосед-литовец часто беседовал с дедом на разные темы и крутил радиоприёмник. Дед попросил его переключиться на 1-ю программу – хотел послушать последние известия из Москвы. Литовец возмутился: «Вы старый человек и верите советскому радио. Стыдно!»

В. Р. Комичная история: в таких случаях замечают «два мира, два Шапиро» (но здесь лучше «…Юргис и Шапиро»). А как дед воспринимал то, что сам еле вырвался из жерновов сталинского террора?

Ю. Т. Об этом я с ним не говорил. Думаю, он рассуждал примерно так: произошла ошибка, а ошибки могут быть при любой власти. Потом ошибку исправили и его освободили. Всё в норме.

В. Р. Хороша норма… Таких случаев с освобождением и восстановлением в правах после 17 (!) месяцев заключения было немного.

Ю. Т. Мама (младшая дочь деда) считает, что основная причина заключалась в непризнании дедом своей вины. Но я не думаю, что это имело особое значение. Многих осуждали и без их подписи под признательными показаниями. Отказ от подписи мог даже считаться отягчающим обстоятельством – не хочет признавать вину, значит «не разоружился перед партией».

Папа полагал, что деду просто повезло: когда сняли Ежова и поставили на его место Берию, был краткий период «либерализации»… Многие незаконченные дела были пересмотрены, а кто-то из осуждённых освобождён. Я просматривал белорусские газеты 1938 года – действительно, нередко сообщалось о прекращении дел и освобождении обвиняемых.

В семье пострадал не только Аркадий. Из фотоальбома А. Турецкого: «На снимке – мой младший брат Эммануил Турецкий. Страшная судьба постигла семью брата. Член партии с 1926 года, агроном по образованию, он работал заведующим земельным отделом Ленинградского губисполкома. В 1936 году брата и его жену арестовали и выслали на 10 лет в сталинские лагеря в Магадан и Томск. Пять лет они сидели в тюрьмах и лагерях, в 1941 году были освобождены… Оба ушли из жизни в 1979 г.»

В. Р. Похоже, твой отец был прав… Отойдём от политики. Чем дедушка интересовался, что любил читать?

Ю. Т. Больше всего читал газеты, особенно «Известия», «Комсомольскую правду», «Литературную газету», «Неделю» – издания, где было меньше официоза и больше новизны.

В. Р. А книги?

Ю. Т. Знаю, что дед захаживал в массовые библиотеки. Художественных книжек брал мало – его интересовала политика в связи с историей. Помню, он давал мне читать книгу Бориса Полевого о Нюрнбергском процессе – «В конце концов», сборник Эрнста Генри «Заметки по истории современности». Очень гордился, что ему прислала книгу «Новеллы моей жизни» сама автор, Наталия Сац.

В. Р. Как он познакомился со знаменитой театральной деятельницей?

Ю. Т. Легко – узнал адрес, написал… Та, довольная вниманием, ответила. Стеснительностью, в отличие от меня, дед не страдал.

Комментарий А. Турецкого: «Книги Наталии Сац являются моими любимыми настольными книгами. Я переписываюсь с Наталией Ильиничной. Мы обменялись фотоснимками на память».

Из «позднесоветской» художественной литературы ему больше всего понравились романы Валентина Пикуля «У последней черты» и Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» (Рыбакова я ему принёс с работы).

В. Р. Ну, с Рыбаковым ясно – тот писал о довоенных репрессиях, это было близко деду. А вот почему Пикуль, которого упрекали в нелюбви к евреям?

Ю. Т. Это была книга с налётом сенсации и жутко дефицитная. Где-то дед о ней услышал, искал журнал с романом… Нашёл, прочитал и мне тоже давал. Я только начал работать после института. Дома шёл ремонт, я жил у бабушки с дедушкой, вот и познакомился.

В. Р. И?..

Ю. Т. Отвечу стихом 1920-х годов об известном певце:

Ждали от Собинова

Пенья соловьиного,

Услыхали Собинова –

Ничего особенного.

Сам Леонид Собинов очень любил эти стишки.

В. Р. Молодец – на всё у тебя есть ответ, а говорил, что стеснительный…

Ю. Т. Дед потом писал в «Литературку», требовал, чтобы там заступились за Пикуля, которого, мол, зря критиковали в «Правде». Ему ответили в том духе, что согласны с позицией партийной газеты и писать о Пикуле не будут.

В. Р. Как он воспринял такой «отлуп»?

Ю. Т. Не без гордости. Могли бы не заметить, а ответили – значит, сочли достойным ответа! Вообще, если бы собрать всю его переписку с газетами, то могла бы получиться объёмная книга.

В. Р. Мне всё больше нравится твой дед – я тоже люблю эпистолярить! (Вернее, любил – сейчас уже не очень.) Ты как-то рассказывал, что он защищал права женщин в шахматах? Это мне тоже близко.

Ю. Т. Спасибо за напоминание. Дело было так: летом 1973 года гуляли мы с дедом в сквере возле кинотеатра «Беларусь». Спросил он меня о женщинах в шахматах: я сказал, что у них нет звания гроссмейстера, есть только международные мастера. Дед: «А почему?» Я: «Наверно, считается, что по уровню игры женщины высшего звания не заслуживают». Дед: «Это же несправедливо! Во всех областях у нас равноправие, а тут женщин обижают. Я об этом напишу». И написал в Москву, чтобы они поставили перед ФИДЕ этот вопрос. А два года спустя было принято решение ФИДЕ об учреждении гроссмейстерского звания для женщин. Помню стишок Евг. Ильина о чемпионке мира Гаприндашвили, опубликованный в декабрьском номере «64» за 1975 г.:

Держится корона и без клейстера,

Хоть у Ноны тьма других забот.

И впервые в звании гроссмейстера

Женщина встречает Новый год.

В. Р. Забавно… Правда, в справочниках говорится, что гроссмейстером (гроссмейстершей?) Н. Гаприндашвили стала уже в 1976 г., как и 11 иных шахматисток.

Жаль, конечно, что Ноне не сообщили об усилиях пожилого джентльмена Турецкого – она бы ему прислала благодарность, а он бы порадовался. Как думаешь, его письмо в Москву на что-то повлияло?

Ю. Т. Как любил говорить мой приятель Миша Каган: «Их вейс?!» Кстати, дед, когда я рассказал ему об исполнении его пожелания, особой радости не проявил.

В. Р. Как он вообще относился к шахматам?

Ю. Т. Играть не умел, но когда в семье появился к ним интерес (хорошо играл мой отец, о себе умолчу, играли мой двоюродный брат Миша и дядя Изя), дед стал самым главным шахматным болельщиком (и вообще спортивным).

А. Турецкий: «Мой любимый внук Юрик в 21 год окончил в Минске институт культуры. Работает всё время в педагогическом институте библиотекарем и по совместительству ведёт шахматный кружок студентов. Юрику присвоено спортивное звание “Шахматист 1-го разряда”. Он участник многих шахматных турниров в СССР и за рубежом».

В. Р. Даже из этой подписи видно, как он гордился тобой и твоим «званием» в шахматах (правду сказать, 1-й разряд – ещё не звание).

Ю. Т. Однажды дед нашёл в газете информацию о том, как С. Решевский в детстве давал сеансы одновременной игры… Мы с мамой были на юге, папа должен был приехать к нам позже. Дед специально принёс ему вырезку, чтобы папа передал её мне. Отец ответил: «Я это знаю и Юра это знает». Но заметку взял, чтобы не обидеть старика. То же касалось Р. Фишера, В. Корчного и др. – дед любил сенсации (с его точки зрения).

В 1979 г. я с командой ехал на республиканские шахматные соревнования. Дед пришёл меня проводить, познакомился с тренером сборной Артуром Викторовичем Белоусенко и говорит: «А вы знаете, что Корчному присудили звание лучшего шахматиста года и вручили “Оскар”?» А. В. не растерялся: «Ещё не слышал. Но это по праву».

В. Р. Одобрение Корчного – форма диссидентства?

Ю. Т. Да, вроде того. Если помнишь, Белоусенко писал о Корчном в «Физкультурнике Белоруссии».

В. Р. А что, твой дед, подобно гроссмейстеру Болеславскому, слушал закордонные «голоса»? Откуда ещё можно было узнать об успехах «злодея» Корчного…

Ю. Т. Был у деда такой «грех». Ещё он жалел Солженицына – и одновременно американских безработных.

В. Р. Ему не приходило в голову, что это не очень сочеталось?

Ю. Т. Доброта не знает границ! 🙂

В. Р. Как бабушка относилась к его литературным упражнениям?

Ю. Т. Ну, как она могла относиться, если пользы это не приносило… Обычное противоречие между «земным» и стремлением к возвышенному. Дед на кухне сделал крючок и закрывался, когда что-то писал или читал, а то бабушка вполне могла придти и всё порвать, если была не в настроении. Тем не менее они хорошо относились друг к другу (о любви говорить не буду – в молодости, наверное, была). Дедушка говорил: «Она за мной смотрит, как за маленьким».

В. Р. На идише они между собой общались?

Ю. Т. Я идиш слышал редко. Мама рассказывала, что, когда говорили, то часто смеялись друг над другом. Дедушкин белорусский вариант идиша плохо согласовывался с украинско-молдавским вариантом бабушки. Тем не менее дедушка очень любил идиш и хотел меня ему научить в мои детские годы. Но папа получил квартиру, стали мы жить отдельно и разговор об идише заглох.

В. Р. А как дед относился к «еврейскому вопросу»?

Ю. Т. Неоднозначно. Здесь сказывалось то, что он верил советской пропаганде. Помню, после событий 1982 г. в Ливане (лагеря Сабра и Шатила) он написал статью, где прославлял «миролюбивую советскую политику» и осуждал «израильских фашистов». Собирался её отправить в «Литературную газету», но прежде решил узнать моё мнение… Я о лагерях знал мало (точнее ничего помимо того, чем нас кормили советские СМИ), но заметил, что не всё там так просто… К счастью, статью не напечатали.

В. Р. Печатали что-то другое?

Ю. Т. После одной из поездок в Палангу в «Советской Белоруссии» появилась его заметка о чистоте и красоте литовского курорта – это то, что я помню. Но вернусь к «еврейской теме». Я видел его записную книжку – там были одни еврейские имена и фамилии. Однажды дед у меня спросил: «Правда ли, что Карл Маркс еврей?» Я достал книжку «Сборник произведений В. И. Ленина для учащихся средней школы». Книга открывалась очерком «Карл Маркс». Читаю: «Карл Маркс родился 5 мая 1818 года в еврейской семье, принявшей протестантство. Семья была зажиточной, культурной, но не революционной…» Возвращается домой мама. Дедушка говорит ей: «Он у тебя начитанный». Мама отреагировала сдержанно: «Сейчас нужны не начитанные, а пробивные». Это был 1975 год, когда я только поступил в институт.

В. Р. Что уж говорить о нашем времени?

Ю. Т. Вопрос риторический. Снова вернусь к деду и его отношению к еврейству. Не помню, чтобы он плохо высказался о ком-либо из уехавших в Израиль или Штаты. И он не боялся вести переписку с иностранцами. Уже после смерти деда одна родственница писала маме буквально следующее: «Не все были такими смелыми, как твой папа».

А. Т.: «Семья брата Поли Наума, который уехал до революции 1917 года из Молдавии в США. Наум умер в 1965 году. Остались жена Бетя и дети, с которыми я всё время переписываюсь».

В. Р. Замечательно! А во «внутренней политике» он был столь же активен?

Ю. Т. Дед был заметной фигурой в совете ветеранов. Есть его фото с героем войны, лётчиком Борисом Ковзаном…

Снимок 1983 г. Б. Ковзан, А. Турецкий, майор пограничных войск В. Попов.

В. Р. Как он воспринял перестройку?

Ю. Т. Как обычно, верил в то, что говорилось и писалось. Был доволен, что в печати стало больше интересных материалов. Понимал ли, что дело идёт к распаду Союза? Не знаю. Политические темы мы в то время особо не обсуждали.

В. Р. В конце 1980-х и даже в январе 1990 г. СССР выглядел ещё довольно устойчивым. «Рубиконом», по-моему, стало событие 30-летней давности (отмена статьи в Конституции о руководящей роли компартии, 14.03.1990; фактически решение об отмене было принято в феврале). Что скажешь в заключение?

Ю. Т. Мой дед Аркадий Михайлович Турецкий был человеком добрым, весёлым, всегда стремился помочь людям. Мог по наивности или незнанию совершать ошибки, но никогда никому умышленно не делал зла. Его отношению к жизни, к людям стоило бы всем нам поучиться.

Ещё я вспомнил, что его любимой песней была комсомольская 60-х годов со словами: «Старость меня дома не застанет. Я в дороге, я в пути».

В. Р. Что ж, под занавес процитируем его трогательное «Завещание детям», написанное в марте 1989 г.: «Любите жизнь, любите людей, любите природу, любите книги и всю жизнь делайте людям добро».

Опубликовано 02.04.2020  21:58

З. Вендров. Первая забастовка

Сегодняшняя наша публикация посвящается Юрию Зиссеру, человеку и пароходу. И немного – Юлию Абрамовичу.

ПЕРВАЯ ЗАБАСТОВКА

1

Выше среднего роста, широкоплечий, с окладистой бородой, окаймлявшей полные красные щеки, с уверенной походкой человека, довольного собой и всем миром, Фоля Кравец ничем не напоминал нашего старого знакомого, местечкового еврейского портняжку – голодного, но неунывающего бедняка.

Фоля Кравец был не просто портной. Это был господский портной “мужской и дамский, штатский и военный”, о чем словесно и наглядно возвещали вывески у входа в его мастерскую.

С одной вывески смотрел румяный франт в визитке, полосатых брюках и с цилиндром на голове. На другой молодому человеку улыбалась не менее элегантная дама в зеленом платье с длинным шлейфом и в глубоком декольте, которое даже на вывеске казалось слишком глубоким. Через одну руку красавицы был перекинут дождевой плащ; в другой руке она держала хлыст для верховой езды. Эти предметы давали понять, что здесь шьют всё – от бального платья до дождевого плаща. Бравый военный в николаевской шинели с широкой крылаткой с большим бобровым воротником смотрел зверским взглядом с третьей вывески, – казалось, вот-вот он зарычит: “Смир-р-р-рно!” или “Молчать!” Военный мундир, весь увешанный медалями, и вицмундир с серебряными пуговицами, натянутые на мощные мужские торсы, мирно устроились рядом на четвертой вывеске.

Деловой необходимости в этих вывесках, заказанных Фолей в губернском городе, собственно, не было, они скорей являлись потребностью его художественной натуры, Фоля Кравец в рекламе не нуждался. Каждому не только в городе, но и во всем уезде и так было известно, что у Фоли Кравеца можно заказать из собственной материи или же из материи портного отечественной и заграничной – что душе угодно: от визитки до мундира, от полосатых брюк до армейской шинели, от подвенечных платьев до амазонок, в которых катаются верхом дочери предводителя дворянства. Вывески, занимавшие чуть ли не весь фасад красивого дома Кравеца на главной улице города, представляли собой, собственно, отделку этого дома, точно так же, как резные наличники на окнах, как цветные стеклышки застекленной террасы, как крашеный флюгер на коньке крыши.

Фоля Кравец был по натуре большим поклонником искусства. Его дом походил на музей: всюду глиняные улыбающиеся немцы в колпаках, с кружками пенящегося пива в руках и с зажатыми в зубах длинными трубками; гипсовые итальянские мальчики в заплатанных штанишках, в шапочках набекрень и с папиросками в зубах; фарфоровые собачки, каменные слоники, терракотовые старушки, вяжущие чулки, часы-кукушки, а также картины и гравюры, вроде “Моисей Монтефьоре едет с визитом к английской королеве Виктории”, “Три поколения” и “За наличные и в кредит” – картина с моралью для купцов. Все эти произведения искусства Фоля скупал постепенно, во время своих поездок за товаром в Лодзь, Белосток и Томашев.

Но этим не исчерпывалась его любовь к искусству. Он был еще и меценатом.

Забредут, бывало, в город несколько бродячих актеров, Фоля немедленно устраивал их у себя в доме, поил и кормил, добивался у исправника разрешения на несколько спектаклей “еврейско-немецкой” труппы, брал на себя поручительство за эту труппу перед типографией Яброва, чтоб напечатала афиши. Потом, выхлопотав для спектаклей бесплатно помещение пожарного депо, он сам стоял у дверей и следил, чтобы без билетов больше половины публики в театр не попало. Короче говоря, он делал все, что мог, для того, чтобы труппа не ушла из города таким же манером, как пришла, пешком.

Что касается канторов, то они сами заезжали к нему словно к себе домой. Весь канторский мир – от Литвы до Волыни – знал, что Фоля обеспечит их харчами и квартирой: как самих маэстро, так и их капеллу. Но пусть только какой-нибудь кантор не заедет к Фоле, он наживет себе врага на всю жизнь. Были все основания полагать, что его пение без скандала не обойдется.

Фоля Кравец никого не обходил своей щедростью, будь то захудалый раввин, разносивший по домам свои сочинения, странствующий проповедник, невеста-бесприданница, наездница из бродячего цирка, пьяница-чиновник, жаждущий опохмелиться после многодневного кутежа, талмудтора, вольная пожарная команда, ешибот, городская баня и синагога, – на всё и для всех у мецената находился целковый.

Фоля Кравец мог разрешить себе удовольствие быть меценатом и благотворителем… Помимо того что он обшивал все начальство в городе и всех помещиков на двадцать верст вокруг, он брал еще подряды на обмундирование городовых, тюремных надзирателей, городских пожарных, курьеров воинского присутствия, гимназии и полиции.

Круглый год он был завален работой, владел, можно сказать, целой фабрикой с десятью-двенадцатью рабочими и несколькими учениками, помимо “халупников”, бедных портных, которым он выдавал на дом более грубую работу.

Фоля – свой человек у начальства, доверенное лицо у исправника, – был вхож и к помещикам. А мелкие чиновники, учителя гимназии и обедневшие дворяне, которые шили у него и не всегда могли своевременно покрыть долг, оказывали ему честь и приходили иногда в субботу на еврейскую фаршированную рыбу с русской водкой.

Благодаря близости с начальством Фоля, само собой, стал чем-то вроде общественного деятеля: нужно ли было переделать протокол о подозрительном пожаре, отделаться от призыва, заключить выгодную сделку с общиной на какой-нибудь подряд, попасть в гимназию, – со всеми такими деликатными делами обращались к Фоле. Он всегда мог замолвить словечко где надо, и дело выгорало.

Денег Фоля за услуги не брал. Он их оказывал исключительно потому, что считал это угодным Богу, и потом у него характер такой: он любит оказать человеку услугу. Но “они”, говорил Фоля, не признают богоугодных дел. Они признают только наличные. И Фоля всегда безошибочно угадывал, сколько наличных потребуется для того или иного дела.

– Можете мне поверить, – говорил он, – чужая копейка мне дорога. Но на всякий случай пусть будет несколько рублей лишних, легче столкуемся… Не подмажешь – не поедешь.

Хотя почтенные обыватели в душе не уважали выскочку-портного, в глаза они его все-таки величали реб Рефоэлом и держали себя с ним на равной ноге.

– Он вовсе не портной, если хотите знать, он скорее подрядчик, чем портной, – оправдывали они присутствие портного в их аристократической среде.

– Да он уже, наверно, лет десять иголки в руки не брал. На него люди работают.

– И потом у него всё же широкая натура.

– Сколько одолжений делает, какой заступник перед начальством!..

Так каждый старался найти у Фоли достоинства. Не замечали этих достоинств только рабочие и не щадили его самолюбия ни в глаза, ни за глаза.

Фоля Кравец, единственный в городе, ввел у себя в мастерской сдельщину.

– При сдельщине каждый из вас сам себе хозяин, – уговаривал Фоля рабочих. – Хочешь, посиди часок дольше – и заработаешь лишний пятиалтынный; не хочешь, справляй себе в будни субботу… Ну что вам стоит попробовать? Это для вас же лучше, вот увидите.

И потом Фоля Кравец вообще не такой человек, чтобы кого-либо обидеть.

Однако очень скоро рабочие убедились, что их обижают, и весьма сильно. Заработок уменьшился, у кого на четверть, а у кого на целую треть. Фоля требовал первосортной работы. Чуть что, проведет ножиком по шву, вспорет всё сверху донизу, оторвет рукав или лацкан и бросит рабочему прямо в лицо:

– На, переделай! Фоля Кравец шьет не для деревенских женихов и не для ваших задрипанных евреев – для помещиков он шьет, для начальства. Из моей мастерской я выпускаю работу только первый сорт.

Рис. Менделя Горшмана

За переделки Кравец, разумеется, не платил.

Рабочие ругались:

– Что ему стоит, если я три раза переделаю то же самое? Что он на этом теряет?

– На свое пропитание он, надо надеяться, уже заработал, и на богатые подаяния тоже.

– Благодетель за счет чужого кармана…

– На широкую ногу живет брюхатый, чёрта батьке его!

Шлоймка-Цапля, самый сознательный среди рабочих Фоли, прилежный слушатель лекций по политической экономии в нелегальном кружке, не раз пытался объяснить своим товарищам по мастерской эксплуататорский характер их хозяина, живущего на прибавочную стоимость, которую приносят ему они, рабочие. Однако Зимл Двошин – самый старший из Фолиных рабочих, тощий человек с редкой бородкой, будто из сухой соломы, и слегка прищуренными больными глазами в очках с двойными стеклами – не выносил ученых слов Шлоймки.

– Что ты мне морочишь голову своей латынью? – заговорил он однажды с раздражением, сдвинув очки на лоб. – Эксплуататор-шмататор… Я тебе скажу просто, на родном языке, кто такой Фолька: паршивец, ябедник, пиявка, нахал и подлиза в одно и то же время, в общем, чахотка для нашего брата рабочего – вот тебе и весь Фолька, как на тарелочке, без латыни и без французского.

Зимл встряхнул головой, и очки упали обратно – со лба на нос.

Ребята были довольны:

– Ай да Зимл! Нарисовал Фольку, как на портрете.

Зимл прищурил больные глаза и, вдевая нитку в иглу, с горечью продолжал:

– Пятнадцать лет сижу я вот здесь, у Фольки на столе. И смотрите: что нажил я за эти пятнадцать лет и что нажил вор Фолька. У него большой дом с роялем, с диванами, с картинами, с… холера его знает с чем. А у меня – геморрой, и чахотка, да слепые глаза в придачу. Фолькины лоботрясы учатся в гимназии, как паничи, а мои мальчики бегают босиком в талмудтору; Фолькина жена и в будни ходит разодетая, как барыня, а моей жене даже в субботу нечем тело прикрыть. Мы с Фолькой ровесники – по сорок два года нам исполнилось накануне праздника кущей, – оба в одно время учились ремеслу у Иоши Брайндерса, а вы посмотрите, как я выгляжу и как выглядит Фолька. Он ведь истекает жиром. Ну, прямо-таки истекает. Сытый, гладкий, выхоленный, с животом, с бородой, как генерал. А у меня что?

Зимл с таким остервенением защипал свою соломенную бородку, как будто она, эта бородка, символизировала всю его бедность и беспомощность.

Низко склонившись над работой, Зимл шил некоторое время молча, но мысли его, видно, неотступно вертелись вокруг одного и того же.

– И всё потому, – снова начал он, будто и не прерывал разговора, – всё потому, что этот вор Фолька поехал на год в Варшаву и привез оттуда свежеиспеченную ложь, будто он изучал крой не то в берлинской академии, не то в Бреславле – холера его знает. А если и изучал, так что из того? Поэтому он должен из нас кишки выматывать? Я и теперь еще работаю лучше, чем он, хотя в Варшаву не ездил и про берлинскую академию не врал.

Простые речи Зимла доходили до сознания рабочих лучше Шлоймкиных ученых слов. Завязывался разговор о низком заработке, о придирках хозяина, о сдельщине, которая обратилась против них. “Новую моду завел, никогда о таких вещах не слышали, чтоб его черт побрал!”

Когда Фоля входил в мастерскую, разговор прекращался, но рабочие, чтобы досадить ему, показать, что они его в грош не ставят, дружно запевали:

– Ты под окошком бродишь молчали-и-во

Средь ночи и средь бе–е-ла дня,

Ох, боже, неужели я такой краси-и-вый,

Что ты насмерть влюбилася в меня-а-а?..

– Распелись, заплатных дел мастера! Работали бы лучше, а то как бы вам не уйти в пятницу с пустыми карманами, – шипел Фоля, поводя своей широкой генеральской бородой, и выходил.

Ребята провожали его еще более громким пением:

– Сколько можно целова-а-ться, обнима-а-ться…

Время поезду в дорогу отправля-а-ться...

– Чтоб ты желчью подавился! – сказал один из старших учеников, как только за Фолей затворилась дверь.

И все были довольны, будто хозяин слышал эти слова.

2

Фоля избил ученика. Потом толкнул его так сильно, что мальчик упал лицом на утюг, который раздувал, и до крови расшиб нос.

Избиение ученика ни для кого в мастерской не составляло события, из-за которого стоило бы затевать разговор.

Каждого из работавших здесь в свое время били. Во всех мастерских оплеухи и подзатыльники заменяли учебу, а носить воду, таскать помойные ведра, нянчить хозяйских детей – всё это входило в прямую обязанность ученика.

Теперь, однако, вид окровавленного и плачущего мальчика дал выход горькой досаде, ненависти, давно накопившимся в сердцах рабочих против Фоли.

– Попридержите руки, хозяин, – сказал Зимл, вытирая кровь с лица мальчика. – Вы думаете, если он сирота, то его можно до смерти избивать? Кровь не вода, Фоля, запомните это!

Фоля рассвирепел. Он прекрасно знал, что за глаза его рабочие смеются над ним и по десять раз на день желают ему смерти. Когда они начинают назло ему петь, как только он входит в мастерскую, Фоля делает вид, что ничего не замечает. Но указывать хозяину, как вести себя в собственной мастерской, чтоб ему уж и сопливого мальчишку нельзя было отхлестать, нет, этого он не потерпит.

– Я тебя не спрашиваю! – отрезал Фоля. – Новый указчик нашелся! Пока еще я здесь хозяин!

Зимл сдвинул очки на лоб:

– Спросишь, Фоля. Вот увидишь, придется спросить…

Толстая шея Фоли налилась кровью.

– Закрой свой паршивый рот, слышишь, а то я тебя мигом выброшу отсюда! Уже давно собираюсь прогнать тебя к дьяволу. Ты ведь даже не видишь, как нитку вдеть, слепой черт!

Редкая бородка Зимла задрожала.

– У тебя испортил глаза, Фоля, у тебя, не у другого, – раздельно сказал Зимл, щуря свои больные глаза.

– Так хватит портить у меня глаза! Сию минуту убирайся отсюда ко всем чертям! Сию минуту, слышишь, что я говорю! – раскричался Фоля. – Придешь в пятницу, уплачу, что тебе следует. А пока что вон отсюда!

Зимл не ответил. Только бородка его дрожала и растерянный взгляд останавливался то на одном рабочем, то на другом, будто призывая их в свидетели, на что способен вор Фолька. “Неужели на свете полный произвол и никто за меня не заступится?” – говорила без слов его жалкая улыбка.

Вся мастерская молча следила за столкновением между Зимлом и хозяином, и каждый реагировал на него по-своему. Рабочие постарше, низко склонившись над работой и сжав губы, быстро-быстро водили иглой, как бы стараясь своими торопливыми движениями заглушить в себе возмущение и протест, которые вызывали у них собачьи повадки Фоли. Но они твердо знали, что “лучше не вмешиваться”.

Молодые парни, наоборот, отложили работу и с напряжением ждали, чем это кончится. Они знали, что Зимл скажет хозяину всё как есть, в печенку влезет, не постесняется напомнить ему о тех временах, когда они вместе таскали помойные ведра у Иоши. Теперь, однако, стычка зашла слишком далеко, чтобы, как обычно, закончиться ничем.

– Высосал все соки из человека, а потом – вон! – первым вступился за Зимла Шлоймка.

Напряженная тишина, установившаяся после команды Фоли: “Вон отсюда!”, взорвалась. Старшие рабочие опустили свою работу на колени, как будто теперь только сообразив, что столкновение между Зимлом и хозяином кровно касается их всех. Даже жилетник Иойна, которому Фоля то и дело напоминал, что держит его из милости, даже он на какой-то момент перестал строчить на машине и, повернув голову назад, тайком бросал испуганные взгляды то на хозяина, то на Шлоймку с Зимлом.

Фоля почувствовал, что перебранку надо сразу пресечь, а то она может далеко зайти. И хотя в нем бушевала кровь и неудержимо тянуло расквасить морду нахальному парню, он подавил гнев и почти добродушно сказал:

– Когда мне понадобится твой совет, я пошлю за тобой, Шлоймка. А пока заткни глотку и делай свое дело.

Но Шлоймка не захотел “заткнуть глотку”, ведь ему впервые представилась возможность выступить как сознательному рабочему. В одну минуту было забыто всё слышанное от Рипса о важности благоприятного момента в борьбе между трудом и капиталом, вся наука о “классах и массах”, которую он изучал в кружке, совсем испарилась из головы, – Шлоймка помнил только одно: нужно показать эксплуататору Фольке, что рабочими не швыряются.

Побледнев от волнения, он выпалил:

– Чтоб говорить правду, я ни у кого разрешения не попрошу. Говорю вам еще раз: двадцать лет эксплуатировать рабочего, сделать его инвалидом, а потом выбросить на улицу за то, что он заступился за ученика-сироту, – это самая отвратительная форма кровопийства и эксплуатации.

Большие капли пота выступили на и без того лоснящемся лбу Фоли, настолько неожиданной показалась ему наглость парня. Особенно сильное впечатление произвели на него непонятные слова “эксплуатировать”, “эксплуатация”… И хотя он чувствовал, что дело кончится скандалом, он больше уже не мог себя сдерживать.

– Заткни, говорю тебе, свою паршивую глотку, ты, вонючий хорек! А то я тебя возьму за шиворот и вышвырну вон вместе с этим слепым калекой. – Фоля даже стал заикаться от возбуждения.

– Не швыряйтесь так, господин Кравец! Неизвестно еще, захотим ли мы дальше работать у такого эксплуататора, у такого кровопийцы, как вы.

Как на шарнире, Фоля повернулся на каблуках и потом, задыхаясь от ярости, закричал фальцетом, который совсем не соответствовал его крупному жирному телу:

– Если я тебя, паршивый социалист, прогоню, тебе никто работы не даст. Помни: в остроге сгниешь за свою брехню. Вот увидишь…

Вдохновленный мыслью, что он здесь выступает как руководитель рабочих в конфликте с предпринимателем, Шлоймка смело отпарировал:

– Это известно, что Фолька Кравец способен кое-что подсказать, где нужно. Но вы знаете, как поступают с доносчиками? – многозначительно посмотрел он на Фолю, прищурив левый глаз.

Фоля так и подскочил.

– Ты мне угрожаешь? Люди, будьте свидетелями, он грозился меня убить! – взывал Фоля к рабочим и тут только заметил, что никто не работает.

– Что глаза вытаращили, латутники? Занимайтесь делом! С этим облезлым хорьком я и сам справлюсь. Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было, вонючий клоп! – снова набросился он на Шлоймку.

– Почему вы его гоните? Неправду он сказал, что ли? – проронил кто-то из рабочих.

Фоля был сбит с толку. Его растерянный взгляд скользил по лицам рабочих, ища сочувствия, но одни враждебно отворачивались от него, глаза других избегали его, даже у Иойны он не замечал той пришибленности, с которой тот обычно смотрел на хозяина.

Шлоймка почувствовал, что решительный момент наступил.

Повернувшись к рабочим, которые всё еще сидели на столах с подогнутыми ногами, сложив работу на коленях, он заговорил звонким голосом, будто выступая перед большой толпой:

– Товарищи рабочие, если вы хоть капельку уважаете себя, если вы не хотите, чтобы эксплуататор Фолька и все другие эксплуататоры наживались на нашей крови, если вы не хотите, чтобы они избивали ваших младших братьев учеников, то покажите, что вы сознательные рабочие, сейчас же бросайте работу, и пусть Фолька увидит, кто за чей счет живет: мы за его или он за наш.

– Объявим ему забастовку, непременно забастовку! – подхватила молодежь.

Рабочие постарше, хотя и колеблясь, тоже отложили работу и как бы против воли поднялись.

– Делайте что хотите, а я вам не стачечник, – Иойна тайком бросил взгляд на хозяина.

– Отложи работу, а то я тебе утюгом голову размозжу, – неожиданно для всех крикнул Венчик, старший ученик.

– Глядите-ка на него, на этого сопляка! Забастовщик нашелся! Ты накормишь моих детей, что ли?

– Идем, Иойна, не отставай от товарищей. Мы не дадим твоим детям голодать, – положил ему руку на плечо Зимл.

Недовольно ворча, Иойна поднялся с места и снова посмотрел на хозяина, как бы говоря: “Ты же видишь, это не моя вина. С такими бездельниками ничего не поделаешь, они способны убить человека…”

– Подожди же, шелудивый, пес! Я тебе покажу, как устраивать забастовки! Никто и не узнает, где твои кости схоронены, увидишь, паршивый социалист. А вы, латутники, – обратился Фоля к остальным рабочим, – вы еще у моих ног будете валяться, чтобы я вас обратно принял на работу. Вот увидите…

– Провались в преисподнюю, Фолька! – послышался ответ уже с другой стороны двери.

Первая забастовка в городе началась.

3

То, что руководителем забастовки должен быть Шлоймка, само собой разумелось. Но то, что Зимл, которому перевалило за сорок, отец большого семейства, стал правой рукой Шлоймки, самым ярым забастовщиком, было для всех полной неожиданностью.

–- Жить так жить, умирать так умирать, – заявил Зимл. – Или мы согнем бычью шею Фольки, или он согнет наши шеи. Так смотрите же, братцы, подтянитесь, пусть ни один шов у вас не лопнет!

Зимл требовал, чтобы к забастовке присоединились все портные города, не иначе. В субботу они со Шлоймкой пойдут в портновскую синагогу и уговорят подмастерьев объявить всеобщую забастовку. Еще лучше было бы организовать всех рабочих города, не только портных, и пусть они тоже бастуют, пока Фоля не удовлетворит требований своих людей.

Иегуда Пэн. «Старый портной»

– Возьмем, к примеру, наших хозяев, – говорил Зимл. – Они-то давно уже поняли, что надо держаться вместе, по цехам организовались. Зачем, вы думаете, им нужна портновская синагога, синагога красильщиков, мясников, кузнецов, скорняков, шапочников? Каждая профессия, видите ли, имеет свою синагогу. Неужели это только потому, что портные хотят непременно молиться вместе с портными, а шапочники с шапочниками? Нет, браточки, это организация. Хозяевам нужно место, где они могут договориться о своих делах, о том, как лучше выжимать из нас соки – вот что означают их синагоги по цехам. А мы что? Мы справляем субботу каждый сам по себе. Это, браточки, никуда не годится. Общую забастовку объявить, и конец! – требовал Зимл.

А пока суд да дело, он предлагал поставить ребят, которые следили бы за тем, чтобы никто не нанялся к вору Фольке на работу.

– Бить стекла у Фольки, – послышался голос.

– И котелки у штрейкбрехеров, если найдутся такие негодяи.

Но Шлоймка остудил горячие головы.

– Не кипятитесь, ребята! Если вы слишком широко развернетесь, весь фасон испортите. Давайте прежде всего сломим Фолю, тогда маленькие фольки сами сломятся. О том чтобы разбивать головы и стекла, и разговору быть не может. Фолька правая рука исправника, Фолька запанибрата с жандармами, а вы собираетесь у него стекла бить! Он только этого и ждет, чтобы мы разбили у него несколько стекол, и тогда он разобьет нас. Нет, действовать надо спокойно и выдержанно.

Шлоймка уже раз участвовал в забастовке, в Екатеринославе было дело. И он знает, что без выдержки забастовки не выиграешь. К спокойствию и организованности призывал также Ефим Рипс, преподаватель политической экономии в нелегальном кружке, который посещал Шлоймка.

– Легальные методы борьбы, – поучал Рипс, будто читал лекцию в кружке, – привлекут к вам симпатии общества, а это важный фактор в конфликте между трудом и капиталом. Террор же, наоборот, с одной стороны, поссорит вас с прогрессивной частью общества, а с другой стороны – приведет вас к острому столкновению с властью, что в данной ситуации со всех точек зрения невыгодно…

При всем уважении забастовщиков, простых рабочих, к ученому Рипсу, который провел год в Швейцарии и был там знаком с “самыми крупными революционерами”, ни у кого теперь не хватало терпения слушать его лекции в возвышенном стиле.

– О чем тут говорить? – сказал Шлоймка. – Конечно, скандалов не надо устраивать. Вы лучше скажите нам, каким манером прострочить Фольку, чтобы он удовлетворил наши требования?

– Да-да, какую мерку с него снять, чтобы он поскорей задохся. Долго мы продержаться не сможем: нет ни копейки за душой.

– Может быть, нам поговорить с поднадзорным Ноткиным, – предложил Шлоймка, – у него, наверно, опыт в таких делах.

– Поговорить с Ноткиным не мешает, – согласился Рипс, – но только строго конспиративно, чтобы не дошло ни до Фольки, ни до исправника. Предоставьте это мне.

После тайного совещания, как этого желал Рипс, с поднадзорным Ноткиным забастовщики выдвинули такие требования:

  1. Отменить сдельщину и снова ввести понедельную оплату.
  2. Установить десятичасовой рабочий день.
  3. Не заставлять отрабатывать в зимние субботние вечера часы, не доработанные в зимние пятницы.
  4. Не ругать и не бить учеников. Не использовать их для домашней работы. Обучать их ремеслу с самого начала учебного сезона. После третьего года платить им не меньше рубля в неделю.
  5. Всех бастующих принять обратно на работу.

4

Фоля пустил в ход свою близость с начальством, чтобы подавить забастовку.

Исправник послал городового за Шлоймкой и Зимлом. Он принял их поодиночке и по-отечески советовал поскорее стать на работу. Ему известно, говорил он, что коноводами являются они, а за их спиной скрывается нигилист Ноткин. Ему, исправнику, было бы легче легкого всех их скрутить в баранку, а не вести с ними разговоры. Но ему жалко молодых людей… Однако слишком испытывать его терпение он не советует. Здесь не Швейцария и не Екатеринослав, где можно устраивать забастовки. В его городе стачек никогда не было и, пока он здесь хозяин, не будет.

– Не потерплю! – вдруг зарычал он, побагровев.

Если у людей Кравеца есть справедливые претензии к хозяину – хотя он знает Фолю Кравеца и уверен, что он своих рабочих не обидит, – так пусть попросят по-хорошему. Сам исправник готов разрешить их спор “по совести”. Но забастовки, бунты – “не потерплю”. Где угодно, только не в его городе! Что? Это от них не зависит? Хорошо, пусть пойдут домой и подумают: какой климат им больше по душе – местный или сибирский…

– Ступайте!

Околоточный Захаркин старался найти законный повод, чтоб хоть одного из Фолиных рабочих упрятать в тюрьму. Но придраться было не к чему: бастующие сидели каждый у себя дома и никого не тревожили. Только по вечерам они ходили в портновскую синагогу – не арестовать же их за это.

Раввин со своей стороны тоже приложил все старания к тому, чтобы помирить людей Фоли с хозяином. Однажды после вечерней молитвы он послал служку за Зимлом и Иойной и начал их увещевать: ну, что касается тех, так это ведь бесшабашные головы. И Бога не боятся, и людей не стыдятся… Но они, Зимл и Иойна, уже, слава Богу, не мальчики. Им, пожилым людям, отцам семейств, не пристало идти на поводу у босяков. Возможно, конечно, что их претензии к хозяину справедливы, хотя ему трудно себе представить, чтобы реб Рефоэл Кравец кого-нибудь обидел, – это в высшей степени порядочный человек, благотворитель, широкая натура… Допустим, что он в самом деле кого-нибудь случайно обидел – никто из нас не застрахован от греха. Но стачки – это не еврейское дело. Не тот путь… Есть, слава Богу, раввин у евреев, есть судьи, дай им Бог здоровья. В городе достаточно умных людей, светлых голов, людей с совестью. Благодарение Богу, есть на кого положиться. Пусть рабочие Кравца придут к нему вместе с их хозяином, и он, с Божьей помощью, все решит наилучшим образом, и даже платы за это не потребует, хе-хе. Евреи должны сговориться между собой как евреи: пойти к раввину, обратиться к посредникам. Но забастовки, – фу, с души воротит! Не еврейский это путь…

– Да я и сам знаю, – оправдывался Иойна. – Разве я стал бы бастовать? Ведь я теперь пропащий человек. Фоля меня и на порог не пустит. Но что я мог сделать один? Они бы мне голову свернули, если бы я к ним не примкнул.

– Так уж и свернули бы, – не поверил раввин. – Они, конечно, порядочные скандалисты, но голову свернуть – куда там. Все-таки евреи – не Бог весть какие разбойники.

– Но ведь они бросились на меня с утюгом, шуточное ли дело? Пусть он скажет, – призвал Иойна в свидетели Зимла.

– А земная власть? Где начальство, полиция? – всё не соглашался раввин. – Нашлась бы на босяков управа. Благочестивый еврей должен жизнь отдать во имя Бога; а к забастовкам не примыкать.

– Перестань плести вздор, Иойна! – вскипел Зимл. – Голову тебе хотели свернуть… Никто тебе не свернет голову, если ты сам ее не свернешь своими глупыми разговорами. Нашел кому жаловаться, все равно что хозяину… А почему это, ребе, – обратился он к раввину, – если мы не хотим, чтобы наши дети опухали от голода, так мы лоботрясы и босяки? Пожалуйста, добейтесь у реб Рефоэла Кравца, чтобы он из нас не выжимал все соки, чтобы не издевался над учениками, чтоб не плевал Иойне в лицо три раза на день, и мы вам скажем спасибо. Но вы этого не сделаете, ребе! Разве реб Рефоэл способен кого-нибудь обидеть? Упаси Бог… Так что лучше не вмешивайтесь, ребе. Мы с ним как-нибудь сами справимся.

Богатые хозяева, которые стояли рядом и прислушивались к разговору раввина с забастовщиками, пожимали плечами.

– Вот наглый портняжка!

– Если у себя, в собственной мастерской, хозяин уже не хозяин, так ведь это светопреставление.

– Сопливого мальчишку нельзя отхлестать! Видели такое?

– Наступил полный произвол, вот что!

Но не всем богачам города дело представлялось в таком мрачном свете. Некоторые, наоборот, уже заранее радовались провалу забастовки.

– Не беспокойтесь, Фоля Кравец найдет средство, как расправиться с босяками.

– Еще бы! Достаточно ему сказать одно слово исправнику, так им солоно придется!

Но Фоля не нашел средств, тут даже исправник оказался бессильным. Забастовка застала Фолю в самом разгаре предпраздничного сезона, к тому же он был связан контрактами на обмундирование пожарников и городовых всего уезда. Затаив в душе бешеную ненависть к Шлоймке и Зимлу, главным заводилам, с которыми он еще, Бог даст, рассчитается, Фоля на десятый день забастовки согласился удовлетворить требования рабочих.

Конечно, он всех примет обратно. Работы хватит еще для десяти. Шутка ли, такая горячка! Платить понедельно согласен, но вот с десятичасовым рабочим днем Фоля никак не может согласиться. Когда нет работы – пожалуйста, пусть уходят домой хоть в начале вечера, но если случается спешка, он ведь не может смотреть на часы. В субботние вечера не работать? Весь мир работает в субботу вечером… Но если они настаивают – пусть будет так. Фоля не такой человек, чтобы упорствовать по мелочам. Что касается мальчишек, то в этом можно на него положиться. Они и сами знают, что Фоля не злодей какой-нибудь. Если ему и случалось ненароком задеть сопляка, то из-за этого поднимать шум не следует. Какому хозяину не приходится шлепнуть иногда ученика по заслугам. Пожалуйста, пусть Зимл скажет: мало ли оплеух и затрещин проглотили они в учении у Иоши? Но это неважно. Раз говорят, что теперь не то время, что ж, пусть будет так. С сегодняшнего дня, поверьте, он учеников и пальцем не тронет, он и смотреть на них не станет. Но это не научит их лучше работать, будьте уверены… Платить мальчикам начиная с третьего года? В этом опять-таки можно на него положиться, он их не обидит. Фоля не такой человек, чтобы кого-либо обидеть. Конец! Выпьем по рюмочке и сядем за работу.

Бастующие, однако, требовали записанный на бумаге и подписанный обеими сторонами договор. После целого дня пререканий Фоля согласился и с этим требованием.

Первая забастовка кончилась.

(перевод с идиша Ривки Рубиной)

Об авторе

З. Вендров (на фото) – псевдоним Залмана–Довида Вендровского (05.01.1879 – 01.10.1971). Будущий писатель родился в Слуцке, в семье резника. До 13 лет учился в хедере и иешиве, у частных учителей иврита и русского. К 18 годам переехал в Лодзь. Работал на ткацкой фабрике, учился на стоматолога, пробовал писать стихи и басни. В 1900 г. опубликовал в «Дер юд» пару писем о еврейской общественной жизни в Лодзи, вскоре переехал в Англию. Служил на корабле, перевозившем скот, работал на маленькой фабрике по производству содовой воды, в свободное время усердно изучал английский язык и познакомился с английской литературой. Продавал нотные записи в Англии и Шотландии. Cотрудничал с «Идишер цайтунг» (газетой, издававшейся в Глазго), а также с лондонской «Идишер экспресс». Зарабатывал на жизнь множеством занятий, от преподавания в талмуд-торе до вождения экскурсий по Лондону, от библиотекаря до швейцара на выставке, от мелкого торговца в деревнях до наборщика в типографии.

В июне 1905 г. нелегально приехал в Москву, зарабатывал уроками английского, затем перебрался в Америку. Служил в Нью-Йорке сотрудником «Моргн журнал» и «Американер». Писал для «Фрайе арбетер штиме», был приглашён на постоянную работу в «Гайнт» и «Идишер тагеблат». С 1908 г. до июня 1915 г. жил в Варшаве. В «Гайнт» вёл отдел «Еврейские города и местечки», писал фельетоны, рассказы.

В июне 1915 г. покинул Варшаву. Работал в Москве уполномоченным комитета по помощи евреям, пострадавшим от войны, принимал участие в «Обществе для распространения просвещения», «Обществе здравоохранения евреев» (ОЗЕ), Еврейском историко-этнографическом обществе.

В качестве посланника «Екопо» (Еврейский комитет помощи жертвам войны) совершил трёхмесячную поездку по Уралу и Сибири, исследуя положение галицийских евреев, высланных туда царской армией по подозрению в шпионаже. После Октябрьской революции вернулся из Иркутска в Москву, занимал должность в комиссариате по делам «нацменьшинств».

У литератора вышли книги «Юморески и рассказы» (Варшава, 1911), «Правожительство» в двух томах (изд-во «Иегуда», 1912), «Смех сквозь слёзы». Его рассказы и юморески были переведены на многие языки. Немало переводов есть и на русский язык.

Опубликовано 01.04.2020  13:45

Пир во время «Короны». В Беларуси играют в футбол

Ну а как же нет, когда главный на днях с усмешкой, стоя на коньках, выдал: “лучше умереть стоя, чем жить на коленях”.

Спортивные каналы разных стран, в том числе израильские, стали показывать белорусскую премьер лигу, в которой два дня назад состоялся второй тур. И сейчас многие израильтяне, и не только ивритоязычные, узнают для себя такие экзотические названия, как Городея, Ислочь, Смолевичи, Жодино, Слуцк. Да и Мозырь, Борисов для многих также незнакомы.
Я узнал об этом позавчера вечером, буквально тогда, когда закончились трансляции. Но уже в 6 утра был повтор, а к вечеру снова! И надо же было, что встречались команды двух знаковых для меня городов: Мозыря, практически родного, и Борисова, в котором провел два года военной службы и где сейчас, благодаря фейсбуку, живут ряд хороших знакомых.
Что касается мозырской команды Славия, то во второй половине 90-х, она стала ведущей командой Беларуси, и в 99-м, во время поездки в Беларусь, в Мозыре я познакомился с ее гендиректором Александром Сикорским.
По итогам чемпионата того года команда заняла 2-е место и в первых матчах квалификационного раунда УЕФА 2000 г. встречалась с хайфским Маккаби. Первая игра состоялась в Мозыре 10 августа и закончилась вничью 1:1. У израильтян гол забил Янив Катан (יניב קטן ). Ответная в Хайфе 24 августа. За несколько час. до начала матча, на который чартером прилетели болельщики со всей Беларуси, я приехал в гостиницу, где остановилась мозырская команда, пообщался не только с Александром, но и с др. руководителями клуба, а также известным многие годы белорусским спортивным журналистом и комментатором Николаем Петропавловским, к сожалению, ныне покойным. Здесь его интересные воспоминания. С тех пор у меня сохранился буклет Славии и на иврите, выпущенный Маккаби, посвященный матчу. Она завершилась нулевой ничьей, что позволило хайфчанам пройти дальше за счет гола на чужом поле. Все страницы можно увидеть ниже на снимках.
Валерий Стрипейкис
==============================================================================
“Маккаби” Хайфа – “Славия” Мозырь. На переднем плане יוסי בניון  Йоси Бенаюн  /  מכבי חיפה – סלביה מוזיר
Ошибка в переводе с иврита в самом конце. Конечно, не товарищеские, а официальные матчи. На снимке из Мозыря президент Маккаби Хайфа Яков (Янкеле) Шахар / יעקב (יענקל’ה) שחר

Белорус Андрей Островский, игравший в Маккаби в 2000-2002 – אנדריי אוסטרובסקי
Что касается нынешнего белорусского чемпионата, то на фоне происходящего в мире, он вызывает, естественно, огромное недоумение. Я сделал много снимков с телевизора, просматривая матч в Мозыре, и увидел лишь 2-х младших школьников, сидевших в масках. Интересно было слушать ивритских комментаторов Ави Меллера (אבי מלר )  и  Саги Коэн ( שגיא כהן )  
Борисовский БАТЭ уже многие годы хорошо известен в мире европейского футбола, о мозырской же команде они помнят с тех давних пор. Несколько странно было слышать название МоЖир, в то же время немного рассказали о городе, правда, и здесь ошиблись, сказав, что в нем проживает четверть миллиона, о еврейской общине, которая была уничтожена во времена Холокоста, как и по всей Беларуси. Вспомнили, что город находится близко от Чернобыля, что в нем расположен один из двух белорусских НПЗ, что он на одинаковом расстоянии как до Минска, так и Киева. Что на стадионе 5300 мест, бюджет клуба 2 млн. евро, а БАТЭ 14 и всех клубов лиги 80 млн. И с улыбкой о том, что официально в Беларуси называют 87 (на утро 30 марта официально было 152) заболевших короновирусом.
Для истории останутся снимки матча в Мозыре, в котором борисовчане впервые проиграли на старте два матча подряд, и некоторое количество из Слуцка, где местная команда встречалась с Динамо Брест. Но сначала короткие видеоотчеты об этих двух матчах.

А ранее в день матчей 2-го тура нападающий брестского Динамо Артём Милевский
рассказал об обстановке в чемпионате Беларуси на фоне пандемии коронавируса в мире.

 

“Особо ничем не занимаюсь, смотрю передачи, фильмы, сериалы. Скучно, конечно. Смотрю сейчас все серии про Джеймса Бонда. Весь мир на карантине, опасаюсь и я, и ребята, которые у нас. Принимаем какие-то пилюли, какие-то таблетки, ставим капельницы. Все это очень плохо, все ждут, когда это закончится.

Поскольку у нас ещё не остановили футбол, тренируемся на базе, поэтому нам нет смысла поддерживать какую-то форму дома. Странно, что играем только одни мы. У нас есть контракты и обязательства перед нашим президентом и футбольной лигой”.

А эта история уже известна многим болельщикам в мире.

Как футбольный матч привел к безумному ускорению распространения эпидемии Короны в Италии, где до сих пор погибло 9 200 человек. 19-го февраля на стадионе Сан-Сиро в Милане состоялся матч одной восьмой финала Лиги чемпионов между «Аталанта Бергамо» и испанской «Валенсией».

Игра была перенесена из Бергамо в Милан в соответствии с директивой УЕФА, поскольку стадион в Бергамо вмещает всего 21 300 человек. Бергамо находится в 60 километрах к востоку от Милана и насчитывает 120 000 жителей. Утром 40 000 (!) болельщиков отправились из Бергамо в Милан на автобусах и автомобилях и, конечно же в тесноте.
Этим утром они бродили по городу, прогуливаясь по площади Дуомо и торговым центрам и встречая тысячи китайских туристов, празднующих китайский Новый год. 2 миллиона китайских туристов побывали в Италии за три недели китайского Нового года с 1 по 20 февраля …
После заражения китайцами Бергамские фанаты пошли на игру и кидались в обьятия друг друга и целовались взасос после каждого гола их любимой команды, которая победила Валенсию со счетом 4:0 …. Затем радостные Бергамоты на автобусах и переполненных поездах отправились обратно и облобызали всех, кто встречался на пути.

Эта игра определена эпидемиологами как биологическая бомба, как огромный генератор распределения короны. Поэтому Бергамо является эпидемическим центром Италии, хотя в нем практически нет туристов. 4 члена команды погибли.
И если этого недостаточно, то 2500 фанатов Валенсии, которые пришли на игру, тоже заразились и перевезли с собой эту чуму в Испанию. Вот почему Италия и Испания являются центрами смерти от Короны: 9 200 погибших в Италии и 5000 в Испании.
Эксперты определили игру как “ground zero” по аналогии с Нью-йоркской катастрофой 11-го сентября 2001 г. Разница заключается в том, что в результате катастрофы “близнецов” погибло “всего” 2900 человек. Ответный матч прошел уже без толпы через две недели 10 марта в Валенсии.

Те, кто ничему не научился, были придурошные англичане, которые позволили 3000 фанатов «Атлетико Мадрид» приехать в Ливерпуль две недели спустя, 11 марта, и принести с собой вирус в Ливерпуль на игру с полными трибунами.

Большая фанатка футбола Вика из Борисова, которая “заразила” им
своего парня, прислала свое мнение:
Пока большинство футбольных лиг взяло тайм-аут в связи с пандемией коронавируса, белорусский чемпионат остаётся единственным действующим в мире. Наша лига переживает небывалый интерес к матчам, каналы скупают права на трансляцию. Кто бы мог подумать. Надеюсь, что все люди, посещающие матчи, останутся в живых. Ибо матч Аталанта – Валенсия дал старт массовым заражениям коронавирусом в Италии и Испании. Будет смешно, если к лету где-нибудь в Великобритании люди начнут делать татухи с логотипами «ФК БАТЭ», «Славія Мазыр», «Шахцёр», «Дняпро» и т.д., вместе с тем скупая майки и остальную символику команд).
В принципе, моё мнение — это мнение любительницы футбола, но всё равно сторонней наблюдательницы. Учитывая ситуацию, целесообразнее было бы приостановить наш чемп. Однако, сослагательное наклонение не учитывает обязанностей команд перед спонсорами и рекламодателями. И, если условный «Тоттенхэм» может себе позволить нести убытки в связи с приостановкой АПЛ, то белорусским командам такое решение влетит в копеечку. Некоторые из клубов Вышэйшэй лігі и так латают дыры в бюджете всеми подручными средствами. Возможно, если бы рекламодатели и спонсоры сказали: «Ок, пацаны, давайте вы не будете играть, но и мы пока притормаживаем свои требования», то уверена, что футболисты бы вздохнули с облегчением и ушли на карантин. До кучи показав пример своим фанатам. Но, но, но… В нынешней ситуации командам выгоднее играть, ставя под удар собственных игроков и фанатов. «Ничего личного, это просто бизнес». За свою команду переживаю, да. Но в финансовом плане эти кони выплывут) Пока что, тьфу-тьфу, сообщений о заражениях в МЮ (Манчестер Юнайтед) не поступало. Но, в других английских командах есть. Даже тренер успел переболеть. В любимой команде моего парня (Ювентус) из Италии есть заболевшие. Там, конечно, все под надзором.  
А сегодня она же подослала и линк с веселой историей.
Славия – БАТЭ
 
 
                                                                                                                         שרון פרי ורותם ישראל
                מירי נבו                                                                      מירי נבו ואלי אילדיס 
Слуцк – Динамо Брест
От редактора сайта и автора материала
Хотелось бы получить отзывы на этот материал от болельщиков, бывших на матчах в Мозыре, Слуцке, и др. городах. И, конечно, не  только от футбольных фанатов. Возможно отзовутся футболисты Славии, игравшие с Маккаби в 2000, а также те, кто прилетал вместе с командой. Присылайте воспоминания о том время, чем сейчас заниматесь, где живете.  Пишите на amigosh4@gmail.com
Всем здоровья и взаимоподдержки. Особенно это важно в нынешнее время.
Опубликовано 30.03.2020  20:53
*
Добавлено 31.03.2020  14:33
==============================================================================
==============================================================================
Уже совсем забыл о белорусском футболе, но, включив в субботу вечером (11 июля) телевизор, где стоял 5 израильский спортивный канал, вдруг увидел, что показывают белорусскую лигу, шел 17 тур, и вновь играют Славия и БАТЭ, только уже в Борисове. Прошло немногим более 60  мин., счет 0:0, но меня больше интересовали зрители на трибунах. Понятно, что их было очень мало, да и почти их не показывали, а когда оператор направлял камеру, то было видно, что все сидят впритык и без масок!, в них промелькнуло только несколько чел. Так же и тренера.
Что касается самой игры, то сначала борисовчанин Евгений Яблонский  после ошибки мозырского голкипера Михаила Барановского забил в конце 73 мин, но уже на 76 мин. хозяева нарушили правила, когда мозырянин Глеб Шевченко прошел слева до ворот и его сбили у самой штагни, после чего он вылетел за боковую линию. Пенальти, пробитый Андреем Чухлеем, был точен, 1:1. Так и закончился матч.
Ниже на снимках с телевизора ряд эпизодов матча.
Серб Nemanja Milic (Неманя Милич), выступающий за БАТЭ, заменил Павла Нехайчика ( Pavel Nyakhaychyk)
Замена у мозырян. Андрей Чухлей (Andrei Chukhlei) вышел вместо Максима Слюсара (Maksym Slyusar)
Еще одна замена у борисовчан. На поле вышел 26-летний француз Erven Mukam (Эрвен Мукам) вместо Александра Володько (Alyaksandr Valadzko)
                                                                                1 :  0
Радость борисовчан
Мозыряне забивают с пенальти.  1 : 1
После забитого гола
Перед 18-м туром впереди Солигорский Шахтер – 33 очков. БАТЭ с 31 очками на 2-м. У Славии 22 очка и 11 место. На последнем 16-м месте с 10 очками некогда одна из сильнейших белорусских команд, Бобруйская Белшина.
Добавлено 12.07.2020  23:38

Наталля Агарэлышава разважае пра сінагогі Гомельшчыны

Выкарыстанне патэнцыялу былых і існуючых сінагог Гомельшчыны: гісторыя, праблематыка, магчымасці

Для беларускіх мястэчак пачатку ΧΧ ст. былі характэрныя царква, касцёл і сінагога (часам – і мячэць), якія звычайна стаялі ў цэнтры. Паводле этнічнага складніка пасля беларусаў на другім месцы былі габрэі, якія складалі 14,1% (каля 1,2 млн. чалавек) ад усяго насельніцтва [1]. Даследчык Бэн-Цыён Пінчук прадставіў дадзеныя аб тым, што ў 1897 г. габрэйскае насельніцтва дамінавала (складала звыш 80% насельніцтва) у 462 мястэчках ва ўсёй рысе аседласці [3].

Усе змянілася пасля 1940-х гг., калі габрэйскае насельніцтва пацярпела ў час Халакоста (з тых, хто застаўся на акупаванай тэрыторыі, загінула каля 96% – статыстыка Яд Вашэм, 1991 г.). У апошнія дзесяцігоддзі існавання Савецкага Саюза ў беларускіх габрэяў з’явілася магчымасць з’ехаць у Ізраіль або іншыя краіны. Але засталося матэрыяльнае ўвасабленне габрэйскай культуры – сінагогі, вакол якіх некалі круцілася ўсё жыццё абшчыны. Што ж такое сінагогі і як яны выкарыстоўваюцца цяпер? Сінагога – гэта любое памяшканне, прызначанае для грамадскай малітвы, якая заўсёды была і застаецца яе галоўным прызначэннем. Аднак у Талмудзе сінагога толькі адзін раз названа «домам малітвы» (бейт-тфіла). Як правіла, яе функцыі значна шырэй – з старажытных часоў і па сённяшні дзень яна завецца «дом сходу» (бейт-кнесет), ці ў больш звыклай для нас грэчаскай версіі – «сінагога» (συναγωγή). У адпаведнасці са сваёй назвай, сінагога з’яўляецца месцам адукацыі, правядзення сустрэч, сходаў, розных урачыстасцяў як для ўсёй абшчыны, так і для яе асобных чальцоў [4].На сённяшні час у Беларусі дзейнічае каля дзесяці сінагог, з іх тры – у г. Мінску [5]. Будынкаў сінагог, якія не выконваюць свае першапачатковыя функцыі, захавалася каля 70, і выкарыстоўваюцца яны пад розныя гаспадарча-бытавыя патрэбы: складскія памяшканні, рамонтныя майстэрні, крамы, жытло і г.д. І гэта – у лепшым выпадку, бо некаторыя з іх проста пустуюць і стаяць у руінах [2, 5]. Я вырашыла разгледзець сінагогі Гомельшчыны – вобласці Беларусі, дзе іх захавалася менш за ўсё. Навізна даследавання – у тым, што сінагогі Гомельшчыны дагэтуль падрабязна не вывучаны і не апісаны (аднак ёсць асобныя публікацыі пра жыццё габрэйскіх суполак Беларусі).

Мал. 1. Касцялянскі А. Р. Сінагога ў Нароўлі. 1927 г. Нацыянальны мастацкі музей Рэспублікі Беларусь (фота аўтаркі). Будынак страчаны.

Падчас даследвання я высветліла, што сінагогі, якія дзейнічаюць у першапачатковым будынку, знаходзяцца ў самым г. Гомелі.

Мал. 2. Былы будынак сінагогі «Рош-Піна» у Гомелі, дзе зараз знаходзяцца ўсе габрэйскія суполкі горада (фота аўтаркі)

Так, будынак сінагогі «Рош-Піна» (год пабудовы – 1870) пасля ўсіх выкарыстанняў і перабудоў усё ж такі вярнулі габрэйскай суполцы Гомеля. Зараз асноўны карыстальнік будынка – грамадскае аб’яднанне «Гомельская абласная габрэйская суполка “Ахдут”». Па адрасе вул. Чырвонаармейская, 1а, зараз знаходзяцца дзве сінагогі: «Бейт Якаў» (артадаксальны іўдаізм) і «Кадзіма» (рэфармісцкі іўдаізм). Акрамя гэтага, у будынку размешчаны наступныя габрэйскія суполкі: супольная бібліятэка, клуб «Менора», грамадскае аб’яднанне «Гомельскі абласны габрэйскі дабрачынны цэнтр “Хэсэд Бат’я”», грамадскія аб’яднанні «Сахнут» і «Кэшэр», моладзевае аб’яднанне «Тхія», гарадская арганізацыя Беларускага саюза габрэяў – ветэранаў Вялікай Айчыннай вайны, габрэйскі навучальна-інфармацыйны цэнтр, культурна-гістарычнае таварыства «Арыэль», габрэйская нядзельная школа, дзіцячы садок-школа «Атыква», танцавальны гурток, ВІА «Мішпаха», хор «Аідышэ Лід», праграмы «Умелыя ручкі» і «З рук у рукі» і іншыя [9]. Тут можна зрабіць выснову, што ў абласным цэнтры існуе моцная габрэйская суполка, намаганнямі якой атрымалася не толькі захаваць і вярнуць будынак сінагогі, але і ўключыць у супольнае жыцце каля 1000 габрэяў горада [6, 9].

Зусім іншая сітуацыя склалася ў населеных пунктах, дзе засталіся будынкі былых сінагог, а габрэйскія суполкі невялікія (і дзе жывуць пераважна габрэі сталага ўзросту). Так, будынак сінагогі ў Калінкавічах да нядаўняга часу быў заняты пунктам аховы грамадскага правапарадку, але цяпер ахоўнікам перадалі новы будынак, а стары пустуе. Габрэйская супольнасць г. Калінкавічы збіраецца ў хаце, пераробленай унутры пад сінагогу (на той жа вуліцы) [10].

Мал. 3. Былы будынак сінагогі ў Калінкавічах, у якім да нядаўняга часу быў размешчаны пункт аховы грамадскага правапарадку, зараз пустуе (фота аўтаркі)

У гарадскім пасёлку Парычы будынак былой сінагогі займае дзіцячая бібліятэка, а ў Чачэрску – малітоўны дом хрысціян-баптыстаў.

Мал. 4. Былы будынак сінагогі ў г.п. Парычы, зараз – дзіцячая бібліятэка (фота: globus.tut.by)

Мал. 5. Былы будынак сінагогі ў Чачэрску, гісторыка-культурная каштоўнасць, зараз – царква хрысціян-баптыстаў (фота: globus.tut.by)

Дарэчы, гэта адзіны будынак сінагогі на Гомельшчыне, які мае статус гісторыка-культурнай каштоўнасці з часткова захаванай аўтэнтычнай архітэктурай [2, с. 142, с. 144]. Кіраўнік праекта «Гісторыя габрэяў у Беларусі» у Тэль-Авіўскім універсітэце, доктар гістарычных навук Л. Смілавіцкі (паводле нашых звестак – кандыдат гістарычных навук, або PhD. – belisrael) піша, што ў г. Рэчыцы захаваўся будынак былой сінагогі насупраць гарвыканкама, але навукова гэта не падцверджана [7].

Таксама былі выяўлены асноўныя праблемы выкарыстання будынкаў былых сінагог:

1. Зніклая памяць (пра габрэйскую культуру і спадчыну сярод беларусаў);

2. Выпадкі неталерантнасці і вандалізму (Калінкавічы, Гомель);

3. Адсутнасць запыту на выкарыстанне будынкаў былых сінагог у першапачатковым выглядзе (невялікая колькасць наведвальнікаў габрэйскіх суполак у Калінкавічах і Парычах, адсутнасць суполкі ў Чачэрску).

У сувязі з гэтым паўстаюць пытанні інтэрпрэтацыі былой/сённяшняй матэрыяльнай габрэйскай спадчыны. Прааналізаваўшы сітуацыю з сінагогамі Гомельшчыны, я бачу наступныя шляхі яе вырашэння:

• Вывучыць па розных крыніцах (навуковыя публікацыі, архівы, сайты габрэйскіх суполак і арганізацый) метамарфозы, што адбываліся з сінагогамі Гомельскай вобласці ў перыяд 1945-2000 гг.;

• Вывучыць сітуацыю са станам існуючых і перабудаваных сінагог «на месцы»;

• Высветліць адносіны да гэтых будынкаў як мясцовага насельніцтва, так і габрэйскіх суполак (падрыхтаваць апытальнікі і правесці інтэрв’юіраванне).

Таксама мае быць праведзены SWOT-аналіз:

Унутраныя фактары Strengths (моцныя бакі):

– багатая і драматычная гісторыя габрэяў у Беларусі (у тым ліку – і ў Гомельскай вобласці);

– прысутнасць габрэйскіх суполак Гомельшчыны ў сацсетках (Фэйсбук, Укантакце, Аднакласнікі, Інстаграм);

– зацікаўленасць сярод габрэйскіх суполак матэрыяльнай спадчынай свайго народа

 Weaknesses (слабыя бакі):

– абмежаваная інфармацыя пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны;

– адсутнасць адзінага сайта пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны (у т. л. пра сінагогі);

– няма фінансавых укладанняў з боку ўладаў;

– адсутнасць рэкламнай прадукцыі пра габрэйскую спадчыну на «месцах»
Знешнія фактары Opportunities (магчымасці):

– магчымасць вывучаць архіўныя і іншыя крыніцы для далейшай інтэрпрэтацыі матэрыялу;

– магчымасць папулярызацыі габрэйскай спадчыны на тэматычных выставах, кірмашах, этнафэстах і г.д.;

– магчымасць дапамогі з-за мяжы (Ізраіль, ЗША і г.д.)

 Threats (пагрозы):

– выпадкі і спробы вандалізму;

– адсутнасць зацікаўленасці і інфармаванасці сярод мясцовага насельніцтва, уладаў і г.д.

 

Пасля гэтага можна вывучыць станоўчыя прыклады выкарыстання будынкаў былых сінагог на патрэбы мясцовай супольнасці. І тут самы яскравы прыклад – праца Беларускага камітэта ICOMOS па выкарыстанні будынка былой Ашмянскай сінагогі [8].

А далей ужо можна прапанаваць наступны набор дзеянняў:

• Распрацоўка турыстычнага маршруту «Па слядах былых штэтлаў Гомельшчыны»;

• Здымкі фільма/рэкламнага роліка пра жыццё былых штэтлаў Гомельскай вобласці ў фокусе з сінагогамі як «сведкамі» матэрыяльнай габрэйскай культурнай спадчыны;

• Развіццё зацікаўленасці мясцовых супольнасцяў у вывучэнні гісторыі Палесся (можна на базе краязнаўчых музеяў);

• Распрацоўка рэкламнай прадукцыі пра габрэйскую спадчыну Гомельшчыны.

Н. Агарэлышава, г. Мінск

Крыніцы

  1. Беларусы: Т. 4: Вытокі і этнічнае развіццё. Мінск: Ін-т мастацтвазнаўства, этнаграфіі і фальклору, 2001, 221 с. – 4 т.
  2. Синагоги Беларуси. Каталог существующих зданий /сост. А. Еременко, М. Райхинштейн. – Иерусалим, 2019, 148 с.
  3. Pinchuk,B. C. How Jewish Was the Shtetl? // Polin. 2004. №17. P. 112.
  4. https://toldot.ru/articles/articleshtml?fbclid=IwAR01hK7jUuWBalwZB_qVqrbvCdQA0bHnt5XHIT_iR_HHbjUu7TkGV7DF_GQ
  5. https://globus.tut.by/type_tn_sinag_dejstv.htm
  6. https://toldot.ru/blogs/toldotplus/toldotplushtml
  7. http://nashkraj.info/evrejskie-adresa-rechitsy/
  8. https://nash-dom.info/54337
  9. Матэрыялы інтэрв’ю №№ 1 і 2 з прадстаўнікамі габрэйскіх суполак г. Гомеля.
  10. Матэрыялы інтэрв’ю № 3 з прадстаўніком габрэйскай суполкі Калінкавічаў.

Опубликовано 26.03.2020  15:23

ПАМЯТИ ИЛЬИ КРЕМЕРА (1922-2020)

Николай Подосокорский (philologist) כתב/ה,

Умер историк-германист Илья Кремер

23 марта на 99-м году жизни скончался советский и российский историк-германист, доктор исторических наук, профессор, участник Великой Отечественной войны Илья Семёнович Кремер. Он родился 28 января 1922 года в Гомеле в семье служащего. С 1939 года учился на историческом факультете Ленинградского университета, с 1940 — на историческом факультете Московского университета. В июле-августе 1941 года работал на строительстве укреплений в Рославле (по р. Десна), затем — зарядчиком аккумуляторов для «Катюш» на московском заводе «Красная Пресня». Осенью 1941 года не прошёл по зрению в состав студенческого лыжного отряда, создававшегося для защиты города. В 1941—1943 годах работал на авиазаводе токарем, контролёром ОТК.С июля 1943 года, по окончании 3-го курса МГУ, служил в Красной Армии. С лета 1944 года — на 1-м Белорусском фронте (Хелм — Люблин — Варшава — Познань — Берлин) в должности командира зенитного орудия. С конца апреля 1945 года — переводчик в составе оперативной группы штаба 5-го зенитно-артиллерийского корпуса в Берлине; переводил допросы начальника противовоздушной обороны Берлина полковника Ганса Веллермана, а также документацию по ракетам Фау-2. Расписался на стенах Рейхстага: «Илья Кремер. МГУ». Демобилизован в ноябре 1945 года.

В 1948 году окончил исторический факультет МГУ. Работал редактором в Политиздате (1946-1953, редакция «Дипломатического словаря»), преподавал историю в Московском автомеханическом техникуме (1953-1955). В 1955—1966 годах — сотрудник Института истории АН СССР, в 1966—1974 — заведующий отделом в Институте международного рабочего движения АН СССР, в 1974—1991 — профессор кафедры международных отношений Института общественных наук при ЦК КПСС. С 1993 года — профессор кафедры теории и истории международных отношений Московского государственного лингвистического университета.

В качестве приглашённого профессора преподавал на историческом факультете Свободного университета Берлина (1979, 1980—1981, 1991—1992), в Институте политических проблем Боннского университета (1985), в Центре по изучению мира и конфликтов Швейцарской высшей технологической школы Цюриха (1993).

В 1958 году защитил кандидатскую («Влияние Октябрьской революции на рабочее движение Германии в конце 1-й мировой войны»), в 1971 — докторскую диссертацию («Внутриполитическая борьба в ФРГ по проблемам внешней ориентации. 1949—1970»). Основные направления исследований — история Германии и международных отношений. Автор более 150 научных и публицистических работ, опубликованных в советских, российских, немецких и английских изданиях. В том числе книг “Германский пролетариат в борьбе за мир с Советской Россией. (Ноябрь 1917 г. — февраль 1918 г.)” (1963) , “ФРГ: внутриполитическая борьба и внешняя ориентация” (1977), ФРГ: этапы «восточной политики»” (1986) и др.

===========================================================================

Кремер И.С. Мы строим московскую линию Мажино

Кремер Илья Семенович

Автор текста — Кремер Илья Семенович — 1939 г. поступил на исторический факультет Ленинградского университета, а в 1940 г. перевелся на 2-й курс исторического факультета МГУ. С начала войны — участник строительства оборонительных рубежей, был назначен комендантом села, в котором базировались истфаковцы. Войну прошел в составе зенитно-артиллерийского корпуса (во время штурма Берлина корпус прикрывал 3;й Белорусский фронт). Восстановился на 3;й курс исторического факультета в 1945 г., окончил в 1948 г. Работал в Госполитиздате, преподавал в техникуме, работал в ИИ АН СССР, был зав. сектором в Институте международного рабочего движения, сотрудник Института Общественных Наук при ЦК КПСС. Д.и.н., проф. Московского государственного лингвистического университета.

Материал представляет собой компьютерную распечатку с рукописной правкой автора. Хранится в архиве Комнаты боевой и трудовой славы исторического факультета МГУ. Фонд «Кремер».

———————-

Накануне войны в моей жизни произошли коренные перемены – я был впервые влюблен. В декабре 1940 года комитет комсомола Исторического факультета МГУ послал меня, студента 2 курса, проверять работу комсорга одной из групп на первом курсе. Комсорг оказалась очень красивой девочкой, проверка ее работы закончилась быстро и благополучно. Дочь старых большевиков к своей работе относилась очень серьезно, и проверка завершилась двумя походами в Большой театр[1].

У меня, правда, возникла проблема – идти мне было не в чем, черная толстовка с пояском была моим единственным костюмом. На помощь пришел мой знакомый – курсант военной академии Борис Натухин. Он был большим франтом, имел целую стайку девушек, и я с завистью наблюдал, как легко он с ними общается. В его штатском гардеробе был красивый дорогой костюм, мы долго примеряли его на меня, одергивали, оглаживали и в конце концов пришли к выводу, что заметные недочеты в одежде вполне могли быть и виной портного. То ли я, то ли костюм произвели нужное впечатление на мою избранницу, но с этих дней мы фактически не расставались. Поздно ночью я уезжал из дома возле Моссовета в общежитие на Стромынку, в темноте отыскивал в огромной комнате свою кровать среди шестнадцати других.

Утром перед населением общежития вставала задача – попасть в переполненный трамвай, шедший к метро «Сокольники». Мощным тараном историков был Арчил Джапаридзе[2], сын одного из 26 бакинских комиссаров, крупный и сильный парень.

А дальше – Моховая, лекции, встречи с моей любимой в перерывах, совместная еда за один рубль в студенческой столовой и прогулки по Александровскому саду. Вечер мы проводили дома у Инессы, где в 2-комнатной (переделанной ее родителями в 4-комнатную) неуютной квартире кроме нее жили отец, мать, 15-летний брат, овчарка с отвратительной манерой класть мне лапы на грудь при встрече.

Хотя в своем городке в Брянской области я считался способным парнем, печатал революционные стихи в местной газете «Труд» и школу кончил с «золотым аттестатом» (медалей тогда не было), очень важные уроки жизни я получил именно в эти месяцы до войны. Убежденный комсомолец, я одобрял все, что делалось в стране, помню лишь, что в дневнике, который я вел, в разгар террора появилась фраза – «кому же теперь можно верить?». Это относилось, кажется, к осужденным маршалам. Но поскольку всегда на месте оставался великий руководитель, который воплощал в себе все наше будущее, включая и близкую мировую революцию, я был спокоен. Инесса впервые открыла мне глаза на то, что происходило, по крайней мере – в столице. До 18 лет она жила в «Доме на набережной», где случались странные и страшные события, где родители ее соучеников и просто соседи исчезали каждую ночь. Никто из них никогда не возвращался. Впечатлительная девочка, очень привязанная к отцу, не спала ночами, прислушиваясь, на каком этаже останавливается лифт с посланцами Лубянки. Некоторые квартиры меняли своих хозяев 2-3 раза. В эти же дни из других домов исчезали родные дяди Инессы (один из них на известной фотографии 1919 г. идёт рядом с Лениным на параде воск Всевобуча), самый близкий друг её отца, автор истории партии Вилли Кнорин[3], родители друзей. Собственные родители (отец вступил в партию ещё в марте 1917 г.) оправдывали всё. На вопросы девочки – мог ли дядя Вилли стать врагом народа, отец отвечал: «Неужели ты не понимаешь, что члена ЦК не арестуют просто так? Раз такого человека арестовали, значит, он виноват».

Из-за близких дружеских и родственных связей с «врагами» родители Инессы начали терять свои служебные позиции (мать, Полина Розовская, директор финансового института Госплана, была исключена из партии и уволена с работы, отец перестал быть членом коллегии Министерства финансов). Теперь проживание в «Доме правительства» («Дом на набережной») им было уже не по чину и их переселили в новый дом на ул. Горького. Оказалось, что у них нет никакой собственности, в старом жилье всё обставлялось за казённый счёт, теперь в квартире постепенно появлялись стулья, кушетки и даже раскладушки.

Похоже, что я пришёлся по сердцу отцу Инессы, до революции – полуграмотному столяру, а в 1917 г. – одному из организаторов советской власти в Минске (много лет спустя мы видели его портрет в музее белорусской столицы). Он был человеком прямым, доброжелательным и сразу понял, что наш роман с его дочерью – дело серьёзное.

Помню, как вечером, в канун 1 мая 1941 г., когда мы с ним вышли в Елисеевский магазин за продуктами, он вдруг сказал мне: «Зачем тебе каждый вечер ехать так далеко? Ночуй у нас». Не сразу, но постепенно я стал пользоваться этой привилегией и спал в «общей» комнате, где семья обычно питалась. Мы ни разу не говорили о браке, но в подсознании уже складывалось желание никогда не расставаться.

Между тем, вокруг нас в мире многое происходило. В апреле немцы вторглись в Югославию, разбили югославскую армию, вошли в Грецию, спустились к югу и с воздуха захватили Крит. В первые дни мая И.В.Сталин выступил в Кремле перед выпускниками военных академий. В газетах, как всегда в то время, была помещена лишь небольшая формальная информация, но по столице ходили слухи, что речь была тревожной, и в ней что-то якобы говорилось о возможной близкой войне.

Однажды воскресным утром к нам на ул. Горького заехал мой земляк из г. Клинцы и сосед по комнате в общежитии на Стромынке Эммануил Гафт[4]. Первое, что нас поразило – он был острижен наголо. «Поехали, ребята, в Парк культуры, возьмём лодку, покатаемся, я вам всё расскажу». В то время на лодочной станции недалеко от Крымского моста можно было взять на пару часов лодку и кататься хоть по середине реки.

Когда мы отъехали подальше от берега, Эммануил сказал, что у него в Москве есть родственник, занимающий высокий пост в военной иерархии. Генерал по секрету сообщил ему, что после разгрома Югославии и Греции немцы перебрасывают войска к советской границе. А главное – генерал сам слушал Сталина 2 мая в Кремле. Офицерам было сказано, что у них нет времени на «раскачку» и освоение в своих частях, ибо не исключено, что война уже на носу.

Много лет спустя мне довелось беседовать с ещё одним участником кремлёвского собрания – генералом армии Николаем Григорьевичем Лященко, уже успевшим до большой войны повоевать в Испании и окончить военную академию. К слову сказать, Н.Г. Лященко был одним из немногих знакомых мне генералов, кто не простил Сталину ни истребления офицерского корпуса в 1937-41 годах, ни просчётов в начале и в ходе войны. Рассказывая, что несколько тысяч выпускников больше часа ждали опаздывавшего вождя, он неожиданно заметил: «Наконец, в глубине сцены открылась какая-то дверь и появилась эта рябая сволочь».

Хотя первая часть речи Сталина была посвящена успехам перевооружения Красной Армии, появлению в частях новой техники, которую выпускники академий должны освоить,  во второй её части действительно содержались не только привычные призывы к «бдительности», но говорилось и о дефиците времени.

А что же было дальше? Маршал Тимошенко, близко знавший генерала Лященко, рассказал ему, что Г.К. Жуков, сменивший на посту начальника Генштаба арестованного К.М. Мерецкова, был, похоже, тоже очень встревожен, ибо имел детальную информацию о положении на границах Прибалтики, Белоруссии и Украины. В середине мая 1941 г. он направил руководству страны докладную записку с предложением расстроить с помощью сильного превентивного удара Красной Армии уже явно спланированный удар по Советскому Союзу. Начальник Генштаба не мог не знать, что перевооружение Красной Армии находится в начальной стадии, что заложены, но ещё не вступили в строй новые авиазаводы, что старая оборонительная линия – у Минска – разоружена, а новая – в районе Буга – ещё не построена. Но, по-видимому, калькулируя «за» и «против» того или иного развития событий, Жуков считал, что риск немецкого наступления превосходит риск упреждающих сражений на территории Польши, которые он предлагал.

В своей докладной записке Жуков приложил подробные схемы действий Красной Армии. Ответа от руководства страны не было. Тогда, по словам Н.Г.Лященко, Жуков стал настойчиво просить Тимошенко (как и другие выходцы из 1-й Конной Армии, нарком обороны пользовался определённым доверием у вождя ещё с царицынских времён) договориться со Сталиным о подробном докладе по поводу ситуации на границе.

В конце мая или в первых числах июня Тимошенко и Жуков были приглашены на заседание политбюро ЦК ВКП(б). Они приехали немного раньше назначенного времени, укрепили на стене карты и схемы.

Наконец, за столом появились вожди – Молотов, Каганович, Ворошилов, Микоян и другие. Вошел Сталин, спросил, кто будет докладывать – Тимошенко назвал начальника Генштаба. Жуков с указкой в руках начал подробно объяснять критическое положение, сложившееся на западной границе и заявил, что Красная Армия не должна пассивно ждать мощного удара трех группировок противника. Сталин во время доклада Жукова не садился за стол, а ходил по комнате. Неожиданно он остановился перед Жуковым и буквально тыча трубкой ему в лицо, стал в большом раздражении говорить: «Вам, что, мало чинов и орденов, которые мы вам дали? Захотелось поиграть в войну?» И – повернувшись в сторону Тимошенко: «Посмотрите на этого человека. Какой большой человек и какая маленькая голова. Если бы я не знал Тимошенко еще со времен гражданской войны, я бы решил, что перед нами сидит провокатор. Я предупреждаю вас обоих – если вы будете провоцировать немцев, передвигать свои дивизии туда-сюда, головы ваши полетят». После этого Сталин покинул комнату. До начала войны оставалось около 20 дней.

Катаясь в середине мая на лодке по Москве-реке, мы с Инессой ничего этого знать не могли. Тревожно звучали только слова моего друга. «Сегодня я постригся наголо. Если начнется война, я в ту же минуту побегу в военкомат. Я не буду прятаться и знаю, что с этой войны я не вернусь». Он не вернулся. Но через неделю после начала войны мы оба оказались под Рославлем, на р. Десна, где энергия многих тысяч студентов была использована для строительства глубокой «противотанковой» траншеи. Когда мы вернулись в середине августа в Москву, Гафт (как и другой мой друг – Лазарь Керженевич[5]) ушел в армию.

В 1943 г. я зашел на исторический факультет (в здание на Моховой попала бомба и историки учились в бывшей школе на Большой Бронной). Я ожидал звонка на перерыв в пустом коридоре, по которому бодро вышагивал один человек – охранник Светланы Сталиной, слушавшей в это время лекцию в аудитории. Чтобы убить время, я подошел к стенной газете «Историк-марксист». В правой полосе было напечатано письмо с фронта. Командир части, в которой воевал мой дорогой друг и земляк сообщал руководству университета, что бывший студент-историк Эммануил Гафт храбро сражался, но во время последнего боя, когда часть отражала атаку танков, он, связав несколько гранат, бросился под фашистский танк и погиб смертью героя.

Я сравнительно поздно попал на фронт из-за сильной близорукости. Один глаз требовал линзу с -5 диоптриями, другой – с -3,5. Похоже, что провинциальный мальчик, запоем читавший при керосиновой 8-линейной лампе, успел к 18 годам здорово испортить зрение. Да к тому же, мои глаза каким-то образом, не будучи косыми, смотрели не под нужным углом, что называлось красивым, но непонятным словом «ассигматизм». Первый раз я был забракован осенью 1941 г. в Москве, когда набирали отряды лыжников для защиты города.

Это было вскоре после нашего возвращения с реки Десна. Как уже было сказано, там, недалеко от Рославля, мы, студенты МГУ и других московских институтов, многие тысячи молодых людей строили линию обороны – глубокий ров на несколько сот километров, 3 метра глубиною и 3,5 – шириною по верхнему обрезу. Из историков, помимо упомянутых в этой статье, помню В. Карасева, В. Александрова, Г. Раевского, Г. Цявловского, Б. Каневского, Р. Лаврова[6] и других. Жесткие нормы, установленные прорабами – нужно было «выбросить» на бровку не меньше 6 кубометров земли в смену, нередко с большой глубины, приводили в отчаяние городских мальчиков, первый раз в жизни державших лопату в руках. Недалеко от историков трудились математики и среди них сын многолетнего наркома иностранных дел – Миша Литвинов. Между тем, по «трассе» прошел слух, что за невыполнение нормы будут наказывать «по законам военного времени». Это вызвало новый подъем трудового энтузиазма у будущих интеллигентов. 23 июля десятки тысяч студентов вообще трудились «со слезами на глазах» – по траншеям разнесся слух, что Москву накануне бомбили. Почти у всех кто-то оставался в столице – отец, мать, любимая девушка. Настроение было тяжелым. Слух оказался правдой. Помню, как перед нами, студентами младших курсов, выступил Михаил Гефтер, занимавший какой-то пост в штабе великой студенческой стройки. Именно он был одним из тех ораторов в Коммунистической аудитории на Манежной площади поздно вечером 22 июня, кто говорил, что финская война не дала нам раскрыть свою силу, а вот начавшаяся война с немецкими фашистами позволит нашему народу развернуться во весь рост. Теперь, месяц спустя, он сохранял всю свою бодрость и силу убеждения очень способного, харизматического человека, и нам всем стало как-то легче после его речи. Бомбежки Москвы не были слухом, но слухов было полно. Уже в начале июля мы «узнали», что наш «первый красный офицер», один из двух уцелевших в 1938 г. маршалов – К.Е. Ворошилов, выступил по радио из занятого нашими войсками Хельсинки, что наша армия идет вперед.

Между тем, дела на фронте шли все хуже. По ночам, лежа в шалаше, я и мои друзья-историки – Лазарь (Зоря) Керженевич и Анатолий Миркинд[7], прислушивались к гулу самолетов, летевших на Москву и к бомбовым ударам по крупному аэродрому под Брянском.  Работать днем стало опасно, и нам приказали днем спать, а ночью – от темноты до рассвета, копать свою линию Мажино. Тут надо сказать, что пища наша тоже не соответствовала тяжелому физическому труду. Меню состояло из одного блюда – тарелки пшенной каши, которую мы получали днем. О каких-либо витаминах и думать было нечего. Это сыграло тяжелую роль в судьбе Александра Каждана[8], будущего византиниста с мировой известностью. Он почти ослеп и, подобно Зиге, не выходил из соседней избы.

Где-то недели через три село стала покидать советская власть – все работники сельсовета, руководители колхоза, их родственники. В телегу запрягались ещё сохранившиеся лошади, а к перекладинам привязывали коров, в саму телегу ставили какие-то железные ящики из сельсовета, а по бокам рассовывали детей. Вся деревня вышла на площадь провожать своих добрых и недобрых начальников. Слышали ли вы когда-нибудь, как плачет деревня? Это был тяжёлый, надрывный стон, в который вплетались и мотивы страха перед близкой оккупацией и «на кого вы нас покидаете»?

Как выяснилось, их покидали на меня. Село недолго оставалось без власти. Где-то за несколько километров от Снопоти, там, где помещался «штаб трассы» в тот же вечер решилась моя судьба. Я был назначен «комендантом села Снопоть» и должен был теперь сидеть у телефона в сельсовете, принимать распоряжения ещё не отовсюду сбежавшей власти. В случае необходимости я должен был собрать по избам все вещи студентов и обеспечить быструю эвакуацию оставшихся при мне инвалидов – Зиги Шмидта[9], Саши Каждана, Саши Ревзина[10], Виктора Хайцмана[11] и других.

В память запали 2-3 эпизода этих мрачных августовских дней. В сельсовет зашёл милиционер, отступавший самостоятельно, но не терявший выправки и достоинства. Он был увешан оружием. На плечах висели две винтовки, в двух кобурах – пистолеты. За пояс засунуты три или четыре танковые гранаты. Его широкая русская душа не могла терпеть, чтобы советская власть в Снопоти оставалась без защиты, и он торжественно подарил мне одну гранату с длинной деревянной ручкой. И чудо – я почувствовал себя как-то увереннее.

Странно вёл себя телефон. К нему подключались какие-то русские голоса и сообщали, что с. Снопоть уже обойдено немцами, и что нам очень повезёт, если мы успеем оттуда сбежать. Но уйти без приказа мы не могли – многолетнее воспитание не позволяло об этом и думать. Лично я всегда был убеждённым патриотом, очень сочувственно и даже с жалостью относился ко всем, кто не живёт в СССР, и плакал в дни поражения испанских республиканцев. В школе я был членом комитета комсомола и председателем совета старост — старостата. Ещё совсем маленьким я был облечён особым доверием школьного руководства – мне поручили в каком-то революционном скетче под названием «Смерть вождя» сыграть роль великого Ленина – в очередную годовщину Октябрьской революции я лежал  в гробу (предполагалось, что в Колонном зале), закрыв глаза и в лысом парике, а вокруг меня в слезах ходили потрясённые трудящиеся, в том числе обе мои младшие сестры. Хотя мои родители, находившиеся среди зрителей, считали, что я играл хорошо, это был единственный и последний успех, как говорили великие режиссёры, «на театре».

Одним из ярких впечатлений августовских дней 1941 г. был провод через село группы из 30-40 немецких пленных, сброшенных на парашютах и захваченных нашими солдатами. В касках, аккуратно одетые, загорелые и сытые, они спокойно шли под охраной 3-х или 4-х конных конвоиров. Ни мы, ни сельские жители не произносили ни одного слова, никак не реагировали на это событие. Война только начиналась и ещё не произвела того ожесточения в душах, которые пришли позже. Мимо нас шли даже не враги, а противники, потерпевшие этой ночью неудачу. Интересно сравнить эти чувства с тем, что я испытывал 3 или 4 мая 1945 г. в Берлине, когда оставленный один ночевать в центре города в бывшей немецкой казарме (в зенитном бункере), я дрожал от ночного холода, но не мог заставить себя укрыться немецким солдатским одеялом, которые там лежали десятками. В это время «немецкое» означало — фашистское, грязное, осквернённое, вызывавшее брезгливость.

Но вернёмся в Снопоть. Мои товарищи перестали приходить «с трассы» на ночёвку в село, ибо, как уже сказано, ночью работали, а днем кое-как отдыхали на еловых ветках в лесу. Между тем, канонада всё приближалась. Мы не знали, что противник уже так близко подошёл к нашей гигантской «канаве», не знали, что бои уже идут в Смоленске. Позднее, как мне рассказали, наш «Западный вал» не задержал немецкое наступление на Москву. Мы ещё тогда, в августе, удивлялись, что никто не появляется, чтобы построить укрепления вдоль рва — доты или другие сооружения. Никаких инженерных частей мы не видели, и подозрение о бессмысленности нашей работы появлялось в наших головах. Правда, большинство из нас жило с убеждением, что нацистские танковые авангарды не дотянутся до нас, что они будут где-то остановлены. Но канонада становилась всё громче. Я начал всерьёз опасаться, что меня с несколькими моими инвалидами просто забудут.

Но однажды вечером произошли неожиданные события. К сельсовету подкатила полуторка, и шофёр сообщил, что я должен с помощью больных собрать по домам все студенческие вещи, погрузить в эту машину, и нам предписано всем вместе срочно покинуть Снопоть и выехать в восточном направлении. Едва только я успел направить свою инвалидную команду по хатам, как увидел на улице бегущую к сельсовету женщину. Задыхаясь от бега, она нервно, срываясь на крик и истерику, сообщила, что её семью односельчане из соседней деревни не выпускают, удерживают силой, не позволяя эвакуироваться. «Немцы сейчас войдут в деревню, может быть уже вошли, пока я бежала, а нас не пускают». Я подозвал своего однокурсника — Сашу Ревзина. «Саша, сходи с этой женщиной, всего два километра, помоги семье уехать, я задержу грузовик». Появился Зига Шмидт, увешанный ботинками и брюками наших товарищей, другие больные, забросили всё в машину и сели возле сельсовета, ждём Сашу. Шофёр нервничает: «Попаду я с вами в беду. Темнеет уже. Говорят, много десантов немцы бросают». Я что-то рассказываю, отвлекая ребят, себя самого и водителя от страха и, вместе с тем, тяну время. Нервничаю страшно. Как же уехать без Саши? Решаю, что если машина с ребятами уйдёт, я должен остаться и ждать. Наконец, терпение шофёра иссякло, он сел в кабину, мотор затарахтел. «Вы, как хотите, я поехал!»

В этот критический момент в конце улицы появился клубок пыли, а через минуту нарисовался Саша. Мы вскарабкались в кузов и поехали. Саша рассказал, что сделать ничего не смог. Речь шла о семье, которая годами «стучала» на односельчан, не одна семья потеряла своего главу из-за «бдительности» активного соседа. А теперь крестьяне говорят: «Никуда мы этих гадов не пустим. Сдадим их немцам. Может, хоть они найдут управу на сволочей». Я был счастлив, что Саша вернулся, и нам не придётся пешком пробираться вдвоём — куда, мы и сами не знали.

Через 2 дня во главе сорока человек меня отправили в Москву. По дороге к какому-то полустанку, куда мы шли целый день, несколько снарядов просвистело над нашей головой. В телеге ехали те, кто уже не мог идти. Наконец, вечером подошёл короткий поезд, мы сели и утром на рассвете вышли на площадь Киевского вокзала. Было 12 августа 1941 г. Тарелки громкоговорителей передавали последние известия. Мы уловили фразу: наши войска оставили город Смоленск.

———————-

[1] Речь идёт о Ходош Инессе Александровне (15.2.1922, Минск, – 29.4.1995, Москва), российском историке и библиографе. В 1946 г. она окончила Московский университет. В 1946-53 гг. референт Ф. Ротштейна; также работала в секретариате гл. редакции «Истории Гражданской войны». С 1953 г. — в Фундаментальной библиотеке общественных наук АН СССР (с 1964 г. — заместитель директора). Участвовала в организации ИНИОН АН СССР (в 1968-87 гг. — заместитель директора по научной работе). Автор работ по истории международных отношений и проблемам информации в области общественных наук.

[2] Джапаридзе Арчил Дмитриевич — студент истфака 1937 г/п. Окончил войну офицером. После войны работал в вузах.

[3] Кнорин Вильгельм Георгиевич (1890–1938) — советский партийный и государственный деятель, историк-публицист. Член Коммунистической партии с 1910 г. Окончил учительскую семинарию. Сотрудничал в латышских социал-демократических газетах в Петербурге, Риге и Либаве. После Февральской революции 1917 г. участвовал в организации Минского совета рабочих и солдатских депутатов и создании большевистских организаций на Западном фронте. С мая 1917 г. — секретарь Минского совета, затем редактор большевистской газеты «Звезда». В октябрьские дни 1917 г. — член Минского Временного Революционного Комитета. В 1918-22 гг. находился на руководящей партийной и советской работе в Смоленске, Минске и Вильно. В 1922-25 гг. работал в ЦК ВКП(б) заместителем заведующего учраспредотделом и заведующим информационным отделом, затем заведующим агитпропом МК ВКП(б). В 1926-27 гг. — заведующий агитпропотделом ЦК ВКП(б). На VI конгрессе Коминтерна избирался кандидатом в члены ИККИ; в 1928-35 гг. работал в Исполкоме Коминтерна. С 1932 г. — директор Историко-партийного отделения Института Красной Профессуры. В 1932-34 гг. — член бюро редколлегии «Правды». С 1935 г. работал заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Доктор исторических наук (1935). Автор ряда работ по истории партии. Расстрелян, реабилитирован посмертно.

[4] Гафт Эмануил Хаимович (1922, г. Гомель, Белоруссия – пропал без вести 04.1942) — студент истфака 1939 г/п. С началом войны – комсорг батальона на строительстве оборонительных рубежей.

[5] Керженевич Лазарь Иосифович (р. в 1922 г.), студент истфака 1940 г/п. Участник строительства оборонительных рубежей. Воевал на Западном и Калининском фронтах. После ранения остался в Казани. Заслуженный учитель Татарстана.

[6] Имеются в виду студенты истфака МГУ разных курсов:
Лавров Ростислав Александрович (26.07.1920, Устюг Вологодской обл. – 26.06.1989, Москва) — студент истфака 1937 г/п. Летом 1941 г. работал на строительстве оборонительных рубежей в районе Брянска. Учился в Львовском пехотном училище, с 1943 г. — в действующей армии. Был командиром пулеметного взвода, с 1944 г. — помощник начальник штаба с.д. Награжден орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени. Войну закончил в звании подполковника.
Александров Вадим Александрович (29.11.1921, г. Москва – 13.02.1994, г. Москва) — студент истфака 1939 г/п. После войны — исследователь русской истории XVII – начала XX вв., .д.и.н., профессор. Лауреат Государственной премии РФ.
Каневский Борис Петрович — студент истфака 1939 г/п. В январе-сентябре 1942 г. был на курсах комвзводов, затем — РГК. В январе 1943 г. – мае 1945 г. воевал на Южном, 4-м Украинском, 2;м Прибалтийском фронтах: январь 1943 г. — февраль 1944 г. — комвзвода по сбору трофейного оружия, март 1944 г. — июнь 1945 г. — заместитель начальника трофейного отдела. Воевал на Украине, в Крыму, в Прибалтике. Войну закончил в звании ст. лейтенанта.
Цявловский Георгий Александрович (1922, Москва — 02.12.1942, похоронен в г. Волгограде). Племянник известного пушкиниста Мстислава Александровича Цявловского (1883–1947). Студент 1939 г/п. Участвовал в строительстве оборонительных рубежей. Погиб под Сталинградом.

[7] Миркинд Анатолий Морицевич (1922–1983) — студент истфака 1939 г/п. Участник строительства оборонительных рубежей. С 1-го курса исторического факультета ушел в РККА. Войну окончил в звании лейтенанта. Работал в СВАГ. После войны — д.и.н., профессор Кишинёвского университета.

[8] Каждан Александр Петрович (Александр Пейсахович, англ. Alexander Kazhdan; 1922, Москва – 1997, Думбартон-Окс, США) — студент истфака 1939 г/п. Участник строительства оборонительных рубежей. После войны — историк-византинист, один из крупнейших специалистов по Византии, д.и.н., профессор. С 1978 г. жил за границей, работал в Центре изучения Византии в Думбартон-Окс и вёл курс лекций в Принстонском университете.

[9] Шмидт Сигурд Оттович (15.04.1922 – 22.5.2013, Москва) — студент истфака 1939 г/п. После войны — историк-источниковед, д.и.н., профессор, председатель Археографической комиссии АН СССР-РАН, академик РАО.

[10] Ревзин Александр Беркович (Борисович) (1923 г., г. Гомель, Белорусская ССР – пропал без вести 22.06.1942) — студент истфака 1939 г/п. Лейтенант, ком. взвода 278 сд. ЦАМО ф. 58, оп. 818883, № 1933.

[11] Хайцман Виктор Моисеевич — студент истфака 1937 г/п. После войны — д.и.н., работал в ИИ (затем ИРИ) АН СССР-РАН.

Опубликовано 25.03.2020  02:08

В. Рубинчик о евреях, БНР и др.

Основа этой публикации – отрывок из текста двухлетней давности («Катлеты & мухі»-70g) в переводе на русский язык с минимальными правками… Затем кое-что будет сказано о «свежей» петиции, подготовленной активистами в начале марта 2020 года.

* * *

Благодаря тому, что с 1992 г. не раз переиздавался очерк Змитрока Бядули «Жыды на Беларусі» («Евреи в Беларуси», Минск, 1918), теперь уже почти все знают, что «во время переворота [1917 г.], когда белорусы в Минске начали выступать под своим собственным знаменем, горячее всего приветствовали их евреи-националисты. Во время выборов в городскую думу [лето 1917 г.] белорусы с евреями (национальные партии) вошли в коалицию и составили единый список кандидатов. А когда Всебелорусский Съезд [декабрь 1917 г.] показал, что складывается государственная сила, в еврейских газетах стали всё чаще появляться статьи о белорусах. После разгона большевиками указанного съезда, еврейские национальные партии опубликовали свой протест против этого насилия».

Одним из делегатов съезда оказался Мойше Гутман, выбранный и в Раду. Немалый политический опыт привёл активиста к тому, что в феврале 1918 г. Гутман попал в Народный секретариат, т. е. фактически в правительство Беларуси. З. Бядуля называет его секретарём без портфеля, но на самом деле М. Гутман был, говоря нынешним языком, вице-премьером. Кандидат исторических наук Инна Герасимова допускает, что он составлял Первую Уставную грамоту БНР, опубликованную 21.02.1918 (по крайней мере, она готовилась в его доме). Вторым членом Народного секретариата «от наших» стал Гелий Белкинд, ответственный за финансы.

М. Гутман, фото отсюда

На некоторое время присоединились к Раде БНР представители Бунда и сионистов. Февраль-март 1918 г. – пик политического сотрудничества белорусов и евреев, затем настали «заморозки». Евреи, принятые в Раду БНР, после Третьей Уставной грамоты дистанцировались от «независимского проекта». Бядуля в том же году объяснял поведение соплеменников так: «история их так вышколила, что, увы, в большинстве у них ориентиром служит лишь грубая сила: чей верх – того и правда…» Не споря с Бядулей, лучше задать себе вопрос: а могло ли быть иначе?

Основными игроками на землях Беларуси в 1918 г. (после 3,5 лет мировой войны!) объективно были те, кто опирался на войско, т. е. россияне, немцы и поляки. Белорусское движение только зарождалось и не имело суперпопулярности среди «рядовых» белорусов, которые после революций 1917 г. интересовались скорее переделом имущества, чем проблемами государственного суверенитета.

Конечно, я не подпишусь под глупостями о БНР вроде «группировка радикальных националистов, которые назначили себя представителями народа… Никто о них ничего не слышал ни тогда, ни сейчас» (гомельский «политолог» Жанн Ч.). Однако воевать за новую республику у местных жителей большой охоты действительно не было. Лишь 09.11.1918, под самый конец немецкой оккупации, правительство БНР издало постановление о создании собственного войска. Тогдашний «министр обороны» генерал Киприан Кондратович в ноябре 1918 г. предложил поставить под ружьё 200 тыcяч – а в результате (конец декабря 1918 г.) очутился в Гродно во главе Первого белорусского полка с тысячью штыков. Позже правительство БНР в изгнании связало себя с «батькой» Булак-Балаховичем, чьё разномастное войско в 1920 г. приобрело печальную известность, запачкавшись, между прочим, в антиеврейских погромах на юге Беларуси.

Среди «левых» в БНР-1918 преобладали деятели культуры, склонные скорее к символическим шагам, чем к реальному построению государственности. «Правые» (Роман Скирмунт, тот же Кондратович…) с дореволюционных времён кое-что знали о механизмах власти, но слабо вписывались в революционную эпоху. Найти взаимопонимание им так до конца и не удалось, как не смогли договориться в Украине Петлюра и Скоропадский.

Зная – либо чувствуя – внутреннюю слабость БНР, подавляющее большинство евреев весной 1918 г. заняло нейтрально-выжидательную позицию. Имелись такие, кто поддерживал немцев, надеясь, что те, «культурная нация», пришли «всерьёз и надолго»; немало было и сторонников новой России (необязательно большевистской). Но некоторая часть «простых еврейских граждан» считала БНР «своей» властью; о таком отношении писал – хотя и по-журналистски поверхностно – израильский исследователь Борис Ентин.

Попробую забыть, что история не имеет сослагательного наклонения. Что, если бы в феврале-марте 1918 г. политически активные евреи массово поддержали БНР, соблазнившись лозунгом «национально-персональной автономии», и Рада не промедлила бы с провозглашением независимости? Тогда, возможно, в той или иной форме сохранилось бы «левое» или центристское правительство, не отправившее бы приснопамятную верноподданническую телеграмму кайзеру… Оно завоевало бы некоторое доверие «народных масс», да и оккупанты больше считались бы с его авторитетом.

Полагаю, всё равно после упразднения «Брестского мира» на большей части территории Беларуси установилась бы советская власть под дулами красноармейцев. Другое дело, что БНР, благодаря активности министров-евреев, могли бы признать страны Антанты и/или США (хотя я бы не преувеличивал влияние «еврейского лобби» на западные правительства начала ХХ в.). За признанное «цивилизованным миром» государство сражалось бы куда больше народа, чем за непризнанное, и – кто знает? – возможно, белорусскому правительству удалось бы «выгрызть» кусок земли на западе Беларуси, где-то там, где в 2017 г. показалась «Вейшнория».

Утопичность моих допущений – ещё и в том, что политически ангажированным евреям в начале 1918 г. было трудно договориться между собой (впрочем, как всегда). Так, бундовцы, сионисты и представители ортодоксальных кругов, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Выработать общую линию в отношении к новой республике – а сделать это нужно было срочно, счёт шёл на недели – они могли бы только чудом.

Сто лет назад «еврейская община» была уже сильно фрагментирована, и обращение Янки Купалы к абстрактным «всебелорусским евреям» («Пара, жыды, паны усяго свету / Сплаціці доўг, які вам Беларусь дала!»), если рассматривать его как политическую декларацию, звучал в 1919 г. довольно наивно. Неудивительно, что, когда в 1920 г. к БНР снова присоединились евреи (д-р Исаак Лурье, Давид Анекштейн, а в 1921 г. – «министр по делам национальных меньшинств» Самуил Житловский), мало что у них получилось. Эти люди с их добрыми намерениями представляли не столько «общину», сколько самих себя, да и время было упущено… Как раз в 1919 г. началась «третья алия», т. е. массовое переселение евреев из Восточной Европы в Палестину. «Многие еврейские лидеры не видели необходимости помогать белорусам, отвлекая людей и средства от борьбы за построение своего еврейского государства», – замечает И. Герасимова.

Так или иначе, для БНР – без которой, скорее всего, не существовало бы ни БССР, ни современной Республики Беларусь – немало сделали и евреи, и представители левых партий, особенно Белорусской социалистической громады и эсеров (Г. Белкинд был, кстати, и евреем, и эсером). Поэтому реванш, который в последнее время пытаются взять консерваторы, претендуя на всё наследие БНР, мало кому нужен… помимо самих консерваторов.

Вольф Рубинчик, г. Минск

* * *

ЗАЯВЛЕНИЕ (перевод с белорусского; оригинал см. здесь или здесь, пересказ на русском здесь)

Исполняется два года важной инициативе Общественного Национального Оргкомитета по празднованию 100-летнего юбилея создания Белорусской Народной Республики.

Оргкомитетом была предложена значительная и объёмная программа празднования великого юбилея. И надо сказать, что многое было сделано: например, был установлен и торжественно открыт мемориальный знак в честь идеологов Белорусского Возрождения Ивана и Антона Луцкевичей вблизи того места, где стоял дом Луцкевичей в парке Янки Купалы. Оргкомитет организовал и провёл национальный праздник в честь юбилея БНР на площадке у оперного театра, чему поспособствовал, бесспорно, Мингорисполком и лично его бывший председатель г-н А. Шорец. За что ему Оргкомитет высказывает лично большую благодарность от имени всех участников празднования!

Однако cледует сказать и о негативе, который омрачает это событие. Памятный камень братьям Луцкевичам установили в досадной близости к общественному туалету, а это должны были видеть как скульптор, так и архитектор памятника, а также горисполком – заказчик.

Эту проблему нужно решать срочно.

Важнейшая инициатива Оргкомитета – установка мемориальной доски в честь провозглашения независимости Белорусской Народной Республики и принятия ІІІ Уставной грамоты. Благо дом этот сохранился, и его можно мемориализовать.

Активисты гражданского общества за один день собрали необходимую сумму денег на изготовление из бронзы мемориальной плиты, которая и была отлита. Но, вопреки официальным обещаниям, установка доски так и не состоялась ни в 2018 году, ни в 2019-м. Ответы из Мингорисполкома и Администрации президента были просто отписками с целью затянуть время. Также мы предлагали присвоить улице Володарского, на которой стоит знаменитый дом БНР, имя братьев Луцкевичей, известных представителей белорусского Возрождения, благодаря которым и была провозглашена независимость БНР.

Из-за проволочек Мингорисполкома, уже иных руководителей этой службы по сей день не установлена мемориальная доска в честь объявления независимости нашей страны, и улица, на которой стоит дом БНР, носит имя одиозного лица, не имевшего никакого отношения ни к Минску, ни к Беларуси.

Сегодня те, кому не лень, рассуждают о независимости Беларуси, и эти рассуждения и святые слова произносят без самого смысла суверенитета и без связи с ключевыми именами независимости, без борцов за независимость. Эта риторика звучит на фоне культа Ленина, Свердлова, Калинина, Володарского, Мясникяна (Мясникова), Кнорина и сотен иных большевистских вождей, которые с 1918 года до 1941-го учинили в Беларуси террор. Почти все организаторы БНР, известные и неизвестные, были физически уничтожены. Выжили только те, кто успел эмигрировать в Чехию, Литву, США. И нам приходится жить и ходить по улицам, площадям, переулкам, названным имёнами палачей нашего народа и других народов. Имена палачей завладели самыми престижными улицами и площадями в центре белорусской столицы и не только.

Ленин с помощью пробивного товарища Парвуса получил огромную многомиллионную сумму имперских марок от Германии для развала Российской империи. Ленин стал организатором террора на огромных территориях, оказавшихся в составе большевистской империи, автором концентрационных лагерей.

Свердлов стремился в российской революции стать первым лицом, поэтому устроил покушение на своего лидера – Ленина, а когда погиб, то после себя оставил сейф с награбленным золотом и серебром – 100 кг.

Мясникян (Мясников), как и прочие пришельцы, не признавал никакой белорусской независимости, никакой белорусской нации, ни белорусского языка, который тогда звучал везде.

Калинин в составе всего ЦК ВКПБ дал согласие на расстрел польских военных в Катыни, среди которых были тысячи западнобелорусских солдат Войска Польского, даже два генерала из Гродно и одна женщина.

Именами этаких «героев» – большевиков у нас названы многие улицы, переулки, площади, в их честь установлены памятники и мемориальные доски.

А вот увековечить память наших самых видных возрожденцев – героев БНР – ответственным специалистам Мингорисполкома и Администрации не хватило ни духу, ни смелости!

Кстати, минские газеты в 1917 году ясно писали, что переворот в Петрограде устроили вооружённые шайки. Территория Беларуси в то время оказалась открытой и беззащитной перед бандами грабителей и убийц, оставивших армию и устраивавших разбой в Минске и других городах Беларуси.

Вoйна, которая шла на территории нашей страны и на которой погибло свыше миллиона жителей-белорусов, была спровоцирована враждующими империями. А затем царизм, чтобы пополнить свои потери в войне, инициировал переселение наших жителей в необжитые регионы империи. Вот в таких условиях в Беларуси начали хозяйничать большевики всех мастей.

Накануне 102-й годовщины Белорусской Народной Республики мы требуем от Мингорисполкома установить на доме №9 (Дом БНР) на ул. Володарского мемориальную доску в честь провозглашения БНР 25 марта 2020 года (так в тексте; разумеется, провозглашение состоялось 25 марта 1918 г. – перев.). Улице Володарского при этом присвоить имя братьев Луцкевичей.

Мы также призываем перенести мемориальный знак в честь отцов Белорусского Возрождения в парке ближе к улице Янки Купалы. Все улицы, площади и переулки в Минске, а также в иных городах и местечках Республики Беларусь, названные имёнами большевистских вождей, переименовать и вернуть им исторические названия, возникшие в эпоху ВКЛ.

На это мы имеем конституционное право, волю представителей народа и память перед героями Возрождения, перед славными сынами нашей страны.

Радим Горецкий – академик НАН Беларуси

Микола Купава — член Белорусского союза художников

Александр Жучков — общественный деятель

Леонид Акалович — священник, краевед

Мария Мицкевич — председатель Фонда «Сакавік»

Лявон Барщевский — филолог, преподаватель

Григорий Костусёв — политик

Валерий Герасимов — библиограф

Алесь Логвинец — политолог

Алексей Янукевич — политик

* * *

Комментарий

Общественные инициативы меня (почти) всегда радуют; за последние лет 20 поддерживал разные петиции, а под некоторыми собирал подписи. Однако послание «великолепной десятки» очень уж странно по форме, содержанию, да и с трудом вписывается в контекст последних недель.

Если уж откровенно, то авторы заявления – словно с Луны свалились. Делают вид, что в 2018–2019 гг. не было безуспешных обращений от сотен граждан Беларуси, выступавших за ту самую доску на здании по ул. Володарского, 9 («Дом БНР»). Проекты же переименования минских улиц озвучиваются с 1990-х годов и, как правило, игнорируются властями (стандартный ответ – «слишком дорого»). Но допустим, кто-то из подписантов верит, что «вода камень точит» – стоит лишний раз пожаловаться лукашенковским «пешкам» (главе администрации Сергеенко и председателю горисполкома Сиваку), и дело сдвинется с мёртвой точки.

Удивительно, что, помимо братьев Луцкевичей, в заявлении не названо ни единой фамилии «героев БНР» – видимо, чиновники должны сами догадаться, в честь кого переименовывать улицы, переулки, площади и проч.? Зато «шпилек» в адрес большевистских вождей – хоть отбавляй. Я не против критики большевизма, но против неуместного нагромождения обвинений. Не стоило бы серьёзным людям подписываться, к примеру, под версией российского фолк-историка В. Шамбарова о том, что покушение на Ленина 1918 г. – дело рук Свердлова; такие версии – для «Комсомольской правды» (впрочем, подписанты не сочли нужным сослаться даже на такой сомнительный источник).

Камень в память о братьях Луцкевичах, установленный в марте 2018 г. при содействии минских властей. Источник фото

Неожиданное упоминание Парвуса в письме, одним из адресатов которого является недавний руководитель КГБ, наводит на мысль о том, что ряд авторов письма «играет» с еврейской линией и темой заговоров, как бы сигнализируя: «мы одной крови». Но радует хотя бы то, что среди подписантов не видно профессиональных историков (не опозорили свой «цех»).

Получил диплом политолога в конце ХХ в., как и г-н Логвинец (учился с ним в одном вузе). На месте уважаемого деятеля я бы сам не подписал подобный текст и отговорил бы остальных авторов вылезать выступать с посланием о «культе Ленина, Свердлова, Калинина…» в начале марта 2020 года – в период, когда у 99,9…% граждан проблемы топонимики и (не)увековечения деятелей начала ХХ века ушли даже не на третий план. В конце февраля, напомню, в Беларуси обнаружились первые носители COVID-19, по состоянию на 07.03.2020 их оказалось 6, а на сегодняшний день (18.03.2020) насчитывается более 50.

В. Р.

От основателя и редактора belisrael:

В связи с тем, что сейчас для всех самая главная тема, это пришедшая беда, связанная с короновирусом, прошу присылать материалы о том, как справляетесь с ней, о возникших проблемах, подвержены ли панике, как изменилась жизнь и т.д. Хотелось бы получить рассказ от людей, живущих в разных странах.
Опубликовано 19.03.2020  13:35