Category Archives: Житейские истории

Зміцер Дзядзенка. К-ВЕРСІЯ

(камерная сюіта)

Паслядоўнасць частак камернай сюіты склалася напрыканцы XVII стагоддзя ў Нямеччыне:

  1. Алеманда (allemande) — танец, вядомы з пачатку XVI стагоддзя.
  2. Куранта (courante) — ажыўлены танец.
  3. Сарабанда (sarabande) — вельмі павольны танец.
  4. Жыга (gigue) — самы хуткі старадаўні танец.

З. Дзядзенка (фота Уладзіміра Пучынскага)

АЛЕМАНДА. ДАНІЛА

На сцэну выйшаў невысокі таўстун у аранжавым камбінезоне. У камбінезонах такога зыркага колеру зазвычай працуюць дарожныя рабочыя і прыбіральшчыкі вуліцаў: так аўтамабілісты здалёк могуць пабачыць, што наперадзе нехта ёсць. На галаве ў яго была вялікая мужчынская насоўка, завязаная вузламі па краях, каб не звальвалася. Рожкі, якія тырчалі з вузельчыкаў, надавалі яму падабенства з кіношнай Бабай-Ягой у выкананні Георгія Міляра.

Таўстун, перавальваючыся, падышоў да мікрафона, а калі загучала музыка, нечакана стаў даволі грацыёзна прытанцоўваць і спяваць:

Картохи, картохи,

Остались только вздохи.

Я без тебя, картоха,

Не сплю и не ем.

Картоха, картоха,

Мне без тебя так плохо.

Наверно, похудею я

Совсем!

У журы пераглянуліся лысы музычны крытык з тварам Фантамаса і поп-спявак, які нагадваў укормленага Троцкага: традыцыйная бародка-эспаньёлка ў яго сіратліва гублялася паміж абвіслых шчок.

— Хопіць, — прагаварыў поп-Троцкі. — Дастаткова, дзякуем.

Прагляд спевакоў, якія хацелі трапіць у нацыянальны фінальны адбор на конкурс “Еўрабачанне”, цягнуўся ўжо пятую гадзіну, а чарзе прэтэндэнтаў, здавалася, няма ні канца ні краю.

На змену таўстунку на сцэну выйшаў выносісты барадач з гармонікам. Ён нагадваў бы дрывасека, калі б на ім была нейкая іншая вопратка, а не жоўтае акрабатычнае трыко з сіняй літарай S на грудзях.

Псеўда-Фантамас са змрочным выглядам падрыхтаваўся слухаць чарговы твор. На тварах пяці іншых чальцоў журы панавала стома і абыякавасць…

Даніла стараўся сачыць і за журы, і за тым, што робіцца на сцэне — усё ж такі выступалі ягоныя канкурэнты. Ён дзівіўся тым людзям, якія хочуць прадстаўляць Беларусь на міжнародным спеўным конкурсе: вялікая іх частка спяваць не ўмела зусім. Але былі і тыя, хто насамрэч мог упрыгожыць сабой поп-сцэну.

Сам Даніла звярнуў увагу на дуэт — хлопца і дзяўчыну, якія спявалі нейкую просценькую песеньку па-беларуску. Яны былі ў ліку нямногіх, хто выбраў для выканання беларускую мову — большасць спадзявалася на перамогу з песнямі па-ангельску ці па-расейску.

Даніла і сам падрыхтаваў для конкурсу расейскую песню, але цяпер засумняваўся: можа, варта было б спяваць на матчынай? Мама сапраўды ўхваліла б: яна з імі, дзецьмі, гаварыла па-беларуску.

Бацька… Зрэшты, што пра яго згадваць? Жыццё яго зламала.

Задумаўшыся, хлопец не адразу заўважыў, як побач з ім прысеў незнаёмы мужчына. Доўгія валасы да плячэй, дарагі замшавы пінжак колеру іспанскіх цытрынаў, парфюм з насычанымі скуранымі нотамі… Гэта быў не проста прадстаўнік творчай багемы — на гэтым чалавеку было вялікімі літарамі напісана: “Я ДАСЯГНУЎ ПОСПЕХУ”.

На сцэне тым часам штосьці спяваў чарговы канкурсант у чорных строях. Змрочны вобраз быў дапоўнены гэткім жа змрочным макіяжам на ўвесь твар. Праўда, усё вусцішна-гатычнае ўражанне псаваў высокі хлапечы дыскант, якім хлопец спяваў пра няшчаснае каханне да самай смерці.

— Гэта ж ты выступаў са скрыпкай, як той Рыбак? — з добразычлівай усмешкай пацікавіўся сусед у Данілы.

Хлопец кіўнуў.

— Няблага, — паблажліва пахваліў доўгавалосы. — Але гэтага недастаткова. Па-першае, цяпер ты такі вобраз не прадасі — гэта імідж Рыбака. Па-другое, сёлета ты конкурс усё адно не выйграеш, нават калі пройдзеш у фінал.

— Чаму гэта не выйграю? — ваяўнічая цікаўнасць прагучала ў голасе Данілы.

Не адказваючы, доўгавалосы засунуў руку ў кішэню джынсаў, павольна, як у кіно, дастаў адтуль жуйку і закінуў яе ў рот.

— Таму што пераможцу ўжо вызначылі, — абыякава прагаварыў ён, гледзячы на сцэну.

А Данілу ад гэтых словаў раптам стала горача, нясцерпны агонь дапякаў яго знутры. Хлопец адчуў, як пачырванелі ягоныя шчокі.

Ён агледзеўся наўкола, але было бачна, што ніхто не прыслухоўваецца да іх размовы.

— І журы… журы перад намі тут разыгрывае спектакль? — голас у маладога чалавека зрываўся, нібыта ў пакрыўджанага дзіцяці, якому бацькі абяцалі пайсці ў нядзелю ў заапарк, а замест гэтага засталіся дома.

— Не, журы таксама пра гэта пакуль не ведае, — доўгавалосы па-ранейшаму глядзеў на сцэну, а не на суразмоўцу. І ён падкрэслена паўтарыў: — Пакуль.

Потым выцягнуў з унутранай кішэні пінжака кардонны прастакутнік і перадаў яго Данілу:

— Прыходзь заўтра… не, паслязаўтра а пятнаццатай па гэтым адрасе. Пагаворым, падумаем, ці можаш ты стаць пераможцам нацыянальнага адбору ў наступным годзе.

Хлопец глянуў на візітоўку — там была напісаная назва вядомага прадзюсарскага цэнтра. Імя, адрас, тэлефон — здаецца, усё без падману.

Калі Даніла ўзняў галаву ад візітоўкі, ягоны нядаўні сусед ужо няспешна сыходзіў.

Без развітання.

На сцэне ў гэты час бадзёрым рэчытатывам нешта пра сінявокую Беларусь расказваў лысы пенсіянер у пацяганым пінжаку, пад якім быў апрануты цёплы швэдар. Дзед чытаў тэкст з паперкі, якую трымаў у руках — ці то не спадзяваўся на сваю памяць, ці то баяўся забыць тэкст ад хвалявання.

***

Адрас, напісаны ў візітоўцы, прывёў Данілу на ціхую вуліцу недалёка ад цэнтра Менску. Калісьці, у далёкія савецкія часы, гэты раён займалі замежныя дыпламаты. Недалёка ад іх сялілася і тагачасная эліта — партыйныя босы і “крэпкія гаспадарнікі”.

У атачэнні гэтых пастарэлых і быццам злёгку падслепаватых савецкіх дамкоў будынак прадзюсарскага цэнтра блішчэў шклом і металам.

У гэты раён Даніла не хадзіў, хаця зарабляў вулічнымі канцэртамі непадалёк — каля Камароўскага рынку. Там, у падземным пераходзе, заўжды было тлумна. Усе беглі, спяшаліся, штурхаліся…

Тут было ціха — быццам бы і не цэнтр горада.

На рэцэпцыі брунэтка з высокімі скуламі завучана пасміхнулася наведніку і спыталася:

— Вы да каго?

— Мне прызначана на пятнаццатую. Да Аляксандра Віктаравіча, — разгубіўшыся, прагаварыў хлопец і назваў прозвішча, пазначанае ў візітоўцы.

Дзяўчына прапанавала пачакаць, а сама настукала на тэлефоне нумар і паведаміла пра наведніка, пасля чаго прапанавала Данілу падняцца па лесвіцы на другі паверх — там яго сустрэнуць.

Чырвоная дарожка, пакладзеная пасярод шырокай мармуровай лесвіцы, вывела маладога чалавека ў хол, дзе яго ўжо чакаў нядаўні знаёмец.

— Вітаю, вітаю! Сёння без скрыпкі? Ну, гэта правільна — запісвацца мы сёння не будзем. Пайшлі пагаворым.

Кабінет Аляксандра Віктаравіча ніколькі не нагадваў працоўнае памяшканне. Электракамін у сцяне, шафкі з разьблёнымі дзверкамі, нізкі часопісны столік замест традыцыйных цяжкавагавых сталоў, канапа, мяккія фатэлі — сапраўдны пакой для адпачынку, а не офіс.

Гаспадар прапанаваў наведніку сесці на канапу і сам прысеў побач:

— Музычная адукацыя ў цябе якая?

— Музшкола, — адказаў Даніла. — Далей вучыцца не атрымалася.

— Гэта не страшна — галоўнае, што ў цябе ёсць патэнцыял, — абнадзеіў прадзюсар. — Курыш?

— Не.

— І правільна, табе не варта, у цябе голас. А мне можна, — Аляксандр Віктаравіч дастаў цыгарэту з пачка, пстрыкнуў запальнічкай і з асалодай зацягнуўся. Потым дастаў з шафкі і паставіў на часопісны столік каля канапы бутэльку каньяку і два кілішкі:

— Давай за знаёмства! Што, і не п’еш? А гэта голасу не пашкодзіць, калі не злоўжываць. Ведаеш, грамаў пяцьдзясят каньяку перад канцэртам могуць нават дапамагчы — і нервы супакоіш, і голас разагрэеш.

Ён зрабіў невялікі глыток каньяку і працягнуў:

— Я цябе слухаў, і зразумеў, што мы з табой зможам не толькі выйсці ў фінал “Еўрабачання”, але і заняць там якое-небудзь з верхніх месцаў. Трэба толькі табе прадумаць правільны імідж. Але гэта ўжо мая сфера адказнасці! Ты не хвалюйся.

Нечакана Даніла адчуў, што гаспадар паклаў руку яму на калена. Як трактаваць гэты жэст, хлопец не ведаў. З аднаго боку, гэта панібрацкі-паблажлівае стаўленне да яго з боку прадзюсара. З другога — хто ж не чуў, што ў сферы шоў-бізу нетрадыцыяналаў значна больш, чым дзе яшчэ…

— Я не па гэтых справах, — набычыўшыся, прагаварыў Даніла і скінуў руку Аляксандра Віктаравіча са свайго калена. — Лепш вярнуся ў пераход каля Камароўкі.

Прадзюсар з непаразуменнем паглядзеў на сваю руку, якая цяпер упіралася ў канапу, і нечакана рассмяяўся:

— Ты што, думаеш, я з гэтых, з “галубнякоў”? Не, пацан, давай адразу расставім кропкі над “і” — я гатовы ўкласці ў цябе грошы, але за гэта ты будзеш гарбець і пацець. І толькі на сцэне! А капрызы за свае грошы буду агучваць я.

КУРАНТА. СЫМОН

— Жыве Беларусь! Жыве Беларусь!

Пяцёра чалавек стаялі каля ўезду на тэрыторыю рэстараннага комплексу, трымаючыся за рукі, і скандавалі лозунг. Дзве жанчыны пенсійнага ўзросту — Ніна і Ганна, падлетак-ліцэіст Арцём, мужчына Алег з мулявінскімі вусамі ды ён, Сымон.

Яшчэ гадоў з пяцьдзясят таму яго называлі б маладым мужчынам. Але цяпер час нібыта запаволіўся, і чалавека пасля дваццаці, а то і трыццаці гадоў яшчэ доўга працягвалі называць хлопцам. Вось і ён трапляў у гэтую катэгорыю — паміж хлопчыкамі і мужчынамі. Хлопец, малады чалавек.

Разам з Алегам яны пачуваліся асноўным фізічным падмацаваннем групы. Ніна і Ганна ўвасаблялі няўрымслівы, апантаны дух. Арцём быў іхным Гаўрошам — ім апекаваліся і выхоўвалі.

Месца, дзе стаяла іх вахта, ведала ўся Беларусь. Курапаты — месца масавых расстрэлаў у сталінскія часы.

Але нядаўна каля гэтай сумна вядомай мясціны пабудавалі рэстаранна-забаўляльны комплекс — з гучнымі песнямі, петардамі ды іншымі зямнымі радасцямі.

Тыя, каму размяшчэнне рэстарана паблізу месца расстрэлаў не спадабалася, цяпер дзяжурылі на ўездзе ў комплекс і раздавалі яго наведнікам улёткі з тэкстам пра масавыя сталінскія расстрэлы. Раздаваў іх і і Сымон.

Дзяжурыць пачалі з лета, але ўжо даўно наступіла восень з яе сцюдзёнымі вятрамі, а не хацеў здавацца ніводзін бок — ні вахта, ні ўладальнікі забаўляльнага комплексу.

Часцей за ўсё наведнікі рэстарана бралі ўлёткі і праязджалі на тэрыторыю комплекса. Некаторыя спыняліся і заводзілі гутарку з пікетоўцамі. Вось і цяпер мужчына з паголенай галавой, які прыехаў на БМВ, спыніўся, пакруціў у руках нягеглы аркуш, які ўручыў яму Арцём, і запытаўся:

— А рэпрэсіі тут пры чым?

— Вы чулі пра Курапаты? — пытаннем на пытанне адказаў хлопец. Астатнія ўдзельнікі вахты паціху падцягваліся да аўтамабіля.

— Ну, чуў, — з лёгкай нотай раздражнення адказаў кіроўца “бумера”.

— Дык вось яны, насупраць, — махнуў падлетак, паказваючы ў кірунку расстрэльнага ўрочышча.

— Тваю ж маць! — прысвіснуў мужчына. — Яны тут зусім ах…елі? Я ж не ведаў…

Развярнуўшы машыну, ён яшчэ раз спыніўся і, апусціўшы акно, крыкнуў групцы:

— Дзякуй, што папярэдзілі! Сам не паеду і сябрам скажу. Жыве Беларусь!

— Жыве Беларусь! Жыве Беларусь! — скандавалі яны ўслед “бумеру”.

Адна з жанчын, Ганна, паправіла акуляры на носе і, звярнуўшыся да Сымона, з задавальненнем сказала:

— Адразу бачна разумнага чалавека. Не тое, што гэтыя жыдкі рэстаранныя.

— Ай, няправільна так казаць, — хуценька запярэчыла ёй Ніна. — Пры чым тут нацыянальнасць?

Але Ганна лёгка здавацца не збіралася:

— А што, хіба не? Як прозвішча ўладальніка? Во-ось! У іх уся нацыя такая — дзеля грошай на мараль наплююць.

— Ёсць яўрэі, а ёсць жыды, — падтрымаў яе Алег. — Тыя яўрэі, якія ў нас жылі, яны ўсе ў 90-х у Ізраіль з’ехалі. А тут цяпер адны жыды засталіся — без сумлення і гонару. Ведаеш, чым адрозніваецца ўкраінец ад хахла? Украінец жыве ва Украіне, а хахол — там, дзе лепш. Во і з жыдамі тая ж гісторыя!

Алег сыта рагатнуў з уласнага досціпу.

Сымон моўчкі слухаў іхныя размовы, ён ужо прызвычаіўся да такога. Стаяць цэлымі днямі без размоваў — нуднавата: машыны прывозілі наведнікаў у рэстаран не дужа часта. Таму ў перапынках і пачыналіся размовы пра колішнюю веліч беларусаў у Вялікім Княстве Літоўскім, пра салодкае жыццё ў няспраўджанай Беларускай Народнай Рэспубліцы, пра тое, як яўрэі зрабілі рэвалюцыю і расстрэльвалі людзей у ЧК і НКВД.

— Ты паглядзі толькі на іхныя прозвішчы: Ратэнберг, Рапапорт, Берман, — гарачыўся Алег.

— Там жа былі і іншыя — расейцы, латышы, беларусы, палякі, — слаба пярэчыў Сымон.

— Былі, вядома, ва ўсякім народзе ёсць юды, — далучалася да размовы Ганна. — Гэта як латышскія стралкі ў Леніна: пакуль латышы змагаліся за незалежнасць краіны, некаторыя здраднікі дапамагалі захопнікам. Імі і прыкрываліся, а потым іх жа і расстрэльвалі.

— Дык жа габрэі побач з намі жылі сотні гадоў, яны нам не чужыя, — спрабаваў давесці сваё Сымон.

— Хлопец, гэта ўсё прапаганда! — Алег паблажліва хлопаў яго па плячы. — Яны жылі сваімі кагаламі і гета, як цяпер туркі ці курды жывуць у Берліне. Ці сталі тыя туркі сваімі для немцаў? Не, бо яны трымаюцца сваёй культуры, не асімілююцца з мясцовымі… Вось татары — тыя сталі нашымі, прынялі нашую мову, свае кітабы па-беларуску пісалі.

Вечарэла, вецер стаў больш халодным. Пагрэцца бегалі па чарзе ў машыну Алега, прыпаркаваную недалёка.

Каля рэстарана стаялі Ганна, Сымон і Арцём, калі на дарозе паказаўся “мерсэдэс”. Не зніжаючы хуткасці, ён ляцеў у бок комплексу.

Арцём, як самы малады і шустры, кінуўся наперарэз машыне, каб уручыць улётку. Аднак кіроўца не спыніўся, а толькі ў апошні момант скінуў хуткасць. Падлетак з працягнутай улёткай апынуўся на капоце аўто.

“Мерсэдэс” спыніўся, і збялелы хлопец скаціўся на зямлю. З пасажырскага месца выскачыў невысокі чалавечак у сінім пінжаку, у якім пікетоўцы пазналі ўладальніка рэстарана. Ён гістэрычна закрычаў:

— Дзібіл! Што ты пад машыну лезеш?!

На дапамогу Арцёму ўжо беглі не толькі Сымон з Ганнай, але і Ніна з Алегам, якія перад тым грэліся ў машыне.

— Нельга тут ехаць з такой хуткасцю, — крычала Ганна. — Гэта парушэнне, якое правакуе ДТЗ. Дзе ДАІ? Я выклікаю!

— Ты цэлы? — Сымон прытрымліваў Арцёма, якому дапамог падняцца з зямлі.

Той патупаў нагамі, памахаў рукамі:

— Здаецца, цэлы. Пашанцавала.

— Але дактарам паказацца трэба абавязкова, — загадным тонам прагаварыла Ніна. — Хай зафіксуюць траўмы, будзем у суд падаваць.

Міліцыя на выклік прыехала хутка — быццам дзяжурыла за бліжэйшым паваротам. Лейтэнант, пад носам якога тапырыліся раскудлачаныя вусы, доўга і няспешна запісваў паказанні і пашпартныя звесткі ўдзельнікаў ДТЗ (Арцёма і кіроўцы “мерсэдэса”), потым сведкаў. Паабяцаў разабрацца і з’ехаў.

— Не будзе нічога з гэтага, — гледзячы ўслед міліцэйскай “джылі”, прагаварыў Алег.

— Як не будзе? — горыч і крыўда праціналі голас Арцёма.

— Выкіне ён гэтыя пратаколы. Або засуне куды-небудзь у шуфляду — маўляў, забыўся… Паехалі ў лякарню — хай цябе там дактары абследуюць, — рашуча сказаў Алег і рушыў да сваёй машыны.

Сымон пайшоў следам за імі, пра нешта пагаварыў з Алегам, а потым вярнуўся да Ганны і Ніны. Жанчыны выглядалі валькірыямі і кідалі пагрозлівыя позіркі ў бок рэстарана. Гнеў і раз’ятранасць дадавалі ім моцы.

— Я адыдуся ненадоўга, — Сымон напалову папрасіў, напалову папярэдзіў.

Пасля яго адыходу жанчыны пастаялі моўчкі, потым Ганна цяжка ўздыхнула:

— Мала нас пакуль што. Шмат яшчэ давядзецца нам ваяваць з цёмнымі сіламі, Ніначка. Але за намі праўда, за намі будучыня!

Раптам за забаўляльным комплексам рэзка пасвятлела: нечаканае полымя ўзвілася над рэстаранным плотам.

— Пажар, здаецца! — голас Ніны дрыжаў ад хвалявання.

— А вось і я, — захопленыя вогненным відовішчам, жанчыны нават не заўважылі, як вярнуўся Сымон.

— Трэба пажарнікаў выклікаць, — няўпэўнена прагаварыла Ніна.

— Не трэба! — абарвала Ганна. — Гэта ім Божая кара за ўвесь той здзек, які яны са сваім рэстаранам учынілі каля тысяч нявінных ахвяраў.

— Ага, не трэба, самі хай выклікаюць, — пагадзіўся Сымон і чамусьці паднёс далоні да носа.

Рукі патыхалі бензінам. Каністра, узятая ім у Алега, гарэла пад плотам.

САРАБАНДА. ЗОСЬКА

— Алачка, запрасіце да мяне Федарчука, — пачула сакратарка па гучнай сувязі і звыкла пасміхнулася, хаця ведала, што шэф гэтага ўсё адно не пабачыць.

Федарчук займаў пасаду памочніка шэфа. Менавіта яму той давяраў выконваць самыя далікатныя даручэнні. Але калі дужа далікатных даручэнняў не было, то Федарчук без лішніх словаў выконваў і іншыя пажаданні Самога.

— Выклікалі, Уладзімір Андрэевіч? — тхарыны твар памочніка з’явіўся ў дзвярах.

— Мне ўвечары трэба быць на сустрэчы, — гаспадар кабінета раптам зразумеў, што забыўся, дзе прызначаны прыём, і з прыкрасцю скрывіўся. — Ну, Алачка ведае, дзе там прызначана… Карацей, мне трэба суправаджэнне. Затэлефануй у тое агенцтва і скажы, каб падабралі эскорт. Толькі глядзі, каб быў вышэйшы шык! Каб не толькі вачыма лыпала і ногі рассоўвала, а і пагаварыць магла. Інгліш — абавязкова.

— Усё зраблю як мае быць, — запэўніў Федарчук. — Скажу, што гэта для самога Панкова — там у ляпёшку расшыбуцца!..

Калі ўвечары Панкоў сядаў у свой “бэнтлі”, эскортніца была ўжо там. Ён агледзеў яе, ацэньваючы: даўганогая бландынка, макіяж ёсць, але не вульгарны — ніякіх празмернасцяў.

У эскорт-агенцтве ведалі яго густ і добра рабілі сваю працу.

— Паехалі, — сказаў Панкоў кіроўцу, а потым звярнуўся да сваёй спадарожніцы: — Цябе як клічуць?

— Аманда, — не прагаварыла, а неяк выдыхнула яна, закаціўшы вочы.

— Давай без гэтых сваіх б…дскіх штучак, — твар Панкова скрывіўся так, быццам ён пакаштаваў цытрыну без цукру. — Не люблю. Ты ж не на парнасайце цыцкамі гандлюеш.

— Святлана, — ужо нармальным голасам сказала дзяўчына.

— Так значна лепей… Ты ўжо са мной ездзіла? Мне твой твар нейкім знаёмым падаецца.

— Не, не ездзіла, — голас яе прагучаў халодна, адстаронена. Аднак потым дзяўчына авалодала сабой і прыветна дадала: — Але, магчыма, буду ездзіць пазней, калі вам захочацца.

— Ну, не дзьміся, — сказаў Панкоў. — Ты ж адукаваная? Тады ты павінна ведаць, што пекла — гэта іншыя. Вось, магчыма, я і ёсць для цябе прадстаўнік пекла. А табе давядзецца цярпець…

— Сартр памыляўся, — дзяўчына дастала цыгарэту і пачакала, пакуль спадарожнік паднясе ёй запальнічку. Дзьмухнуўшы струмень дыму, яна нарэшце працягнула: — Сваё пекла, як і сваё неба, кожны носіць з сабой. Толькі не ўсе гэта адразу заўважаюць.

— А ў нас будзе-такі не сумны вечар! — з задавальненнем канстатаваў Панкоў.

…Недзе паміж васьміногам на грылі і стэйкам-рыбаем ён зразумеў, што гэтую дзяўчыну ён проста так не адпусціць, а забярэ да сябе на ўсю ноч.

І не пашкадаваў пра сваё рашэнне: у сэксе яна была настолькі ж вынаходлівай і няўрымслівай, як у інтэлектуальных спрэчках. Панкову гэтым і падабаліся разумныя ды адукаваныя эскортніцы.

Стомленыя сэксам, яны разам ляжалі ў ложку, дзяўчына даверліва паклала галаву на мужчынскую руку.

Панкоў дапаліў і пацікавіўся:

— Што ж цябе такую прыгожую і разумную ў эскорт-службу занесла? Я ж бачу, што вышэйшая адукацыя ў цябе ёсць. Магла б на жыццё галавой зарабляць, а не п…дой. А, Святлана?

Ад гэтых словаў дзяўчына наструнілася, быццам у чаканні ўдару.

— Ды ладна, можаш не адказваць. Гэта я так… Проста для падтрымання размовы.

— У нас была дружная сям’я, — дзяўчына загаварыла спярша няўпэўнена, але потым больш разняволена. — Тата, мама, трое дзяцей — я і два браты. Тата быў прадпрымальнікам, марыў даць нам добрую адукацыю — адправіць вучыцца ў Лондан…

Яна замаўчала, занурыўшыся ва ўспаміны.

— А што ж не атрымалася?

Але дзяўчына працягнула распавядаць, нібы не чула пытання:

— Тады мяне клікалі не Святланай, а Зосяй. Я цяпер часам шкадую гэтую наіўную даверлівую дзяўчынку з такім птушыным імем. Яна верыла ў тое, што людзі добрыя. Што ўсіх можна любіць, і гэтая любоў уратуе свет, прачыніць дзверы туды, дзе пануюць мір і дабро…

— Зося? — гмыкнуў Панкоў. — Рэдкае імя. Бяры яго сабе назад — гэта больш арыгінальна, чым Святлана… Дык што з Лонданам не склалася?

— Зараз пакажу, — дзяўчына нечакана спрытна скацілася з ягонай рукі, злезла з ложка і пайшла да сваёй сумачкі, пакінутай недзе каля дзвярэй пакоя.

Панкоў з задавальненнем сачыў, як яна круціць клубамі пры кожным кроку. Магчыма, у яго яшчэ дастане моцы, каб працягнуць асваенне Камасутры.

Аднак калі дзяўчына павярнулася, яе нядаўні каханак не мог паверыць сваім вачам: у яе руках быў пісталет, накіраваны проста на яго.

— Ты што, дурная? — гістэрычныя ноты ў голасе паказалі, наколькі моцна ён спалохаўся. — Гэта табе не жарты.

Чорная руля зброі здалася яму празмерна вялікай.

— А я і не жартую, — у замарожаным дзявочым голасе немагчыма было разабраць ніякіх пачуццяў. — Гэта ты давёў майго бацьку да банкруцтва.

ЖЫГА. ЛЯВОН

Лявон павярнуўся на спіну, сунуў у рот цыгарэту і пстрыкнуў запальнічкай. Ён абыякава маўчаў. Ціканне насценнага гадзінніка толькі падкрэслівала цішу, якая апанавала спальню.

Лена павярнулася да яго тварам і пачала асцярожна пагладжваць густы падрост на грудзях:

— Ну, не перажывай. Я ўсё разумею: табе не дваццаць годзікаў, праца, стрэсы, сям’я… Не атрымалася цяпер — атрымаецца наступным разам.

— Наступнага разу не будзе.

Жанчына моўчкі глядзела, як Лявон падымаецца і пачынае апранацца. У няяркім святле начніка ён падбіраў сваю вопратку, якую кінуў на падлогу каля ложка.

— Зусім не будзе? — урэшце азвалася яна.

— Зусім.

— Знайшоў сабе кагосьці яшчэ? Ці вырашыў цалкам вярнуцца ў сям’ю — да жонкі і траіх дзяцей?

— Ты маю сям’ю не чапай! — вызверыўся Лявон.

— Ага, гэта ж я была часова, а сям’я — гэта вечныя каштоўнасці, як банк “Імперыял”, — з амаль непрыхаваным здзекам згадала Лена даўнюю рэкламу.

Лявон засяроджана нацягваў шкарпэткі.

Жанчына паднялася і, наблізіўшыся да яго са спіны, абхапіла ў абдоймы.

— Што здарылася? — гарачы шэпт у самае вуха.

Яе каханак памаўчаў. Ён відавочна вагаўся, ці варта неяк тлумачыць і ўвогуле нешта гаварыць у адказ на гэтае няпростае пытанне.

— У мяне праблемы. Вялікія праблемы, — урэшце прагаварыў ён, так і трымаючы ў руках адну ненадзетую шкарпэтку.

— У бізнэсе?

Ён кіўнуў.

— Гэта ж толькі грошы. У адным месцы страціш — у іншым знойдзеш, а? — Лена спрабавала суцешыць як магла. Расчапіўшы абдоймы, яна пачала гладзіць Лявона па галаве, па спіне.

— Каб жа… — цяжкі ўздых вырваўся з яго горла і быццам знёс нейкую загароду, без якой словы лінулі на волю шырокай плынню.

— У мяне хочуць адціснуць бізнэс. Ёсць такі Панкоў. Ён прыйшоў да мяне і прапанаваў прадаць кампанію — хацеў маю аб’яднаць са сваёй. Ну, я-то на рынку ўжо дзесяць гадоў, у мяне сталая кліентура, у мяне рэпутацыя… А ён хто? У яго ўвогуле інтарэсы былі ў іншай сферы, але цяпер ён вырашыў пашырыць бізнэс. І мая фірма яму стала муляць… Я прадаваць адмовіўся, прапанаваў: “Калі хочаш — можам аб’яднацца і быць суўладальнікамі”. Але тут ужо ён закруціў носам.

Лявон так і не павярнуўся да каханкі — ён працягваў сядзець, прамаўляючы свой маналог процілеглай сценцы.

— Каб я ведаў, чым гэта абернецца, я б свой бізнэс прадаў яму яшчэ тады. Але розум прыходзіць па шкодзе… З падачы Панкова да мяне зачасцілі праверкі і ўрэшце павесілі нявыплату падаткаў. Цяпер я ўжо сам прапанаваў яму купіць маю фірму, але ён адказаў, што раней трэба было думаць. А я ад яго, маўляў, ніякай літасці не дачакаюся, хоць бы нават надумаўся яму чаравікі цалаваць…

— Дык заплаці ты ім гэтыя падаткі!

— І спі спакойна? — гмыкнуў мужчына. — Не-е-е, не для таго на мяне іх навесілі, каб я мог іх заплаціць. Там недаплачаных падаткаў напісалі столькі, што мне не хопіць грошай на іх выплату, калі я прадам увесь свой бізнэс.

— І што ты будзеш рабіць?

Лявон нацягнуў нарэшце шкарпэтку і падняўся. Калі ён павярнуўся да Лены, яго позірк быў халодны і рашучы:

— Мне трэба знікнуць. Так каб мяне доўга шукалі, але ўсё адно не знайшлі. Спадзяюся, Панкову хопіць маёй фірмы, на сям’і ён злосць спаганяць не будзе.

— Значыць, асядзеш дзе-небудзь у Бельгіі?

— Ці ў Аргенціне, — перасмыкнуў ён плячыма. — Кажуць, там нават Гітлеру з Борманам удалося схавацца — няўжо ў мяне не атрымаецца?

…Калі дзверы шчоўкнулі, назаўсёды адзяляючы Лявона ад яе, Лена пайшла на кухню. Праз вакно яна бачыла, як знаёмая постаць выйшла з пад’езда і села ў выкліканую таксоўку. “Нават не азірнуўся”, — з горыччу канстатавала яна.

***

Сям’я Зяблікаў была дома, калі ў дзверы нехта пазваніў, а потым стаў бухаць кулаком.

Даніла апусціў смык і прыслухаўся.

Зоська перастала круціцца перад люстэркам, дзе яна разглядала новую сінюю сукенку, і прыслухалася.

Сымон адклаў кнігу і прыслухаўся.

— Іду, іду, — Марыля здзівілася: хто гэта так нецярпліва рвецца да іх у госці.

Праз імгненне дзеці пачулі роспачны мамчын крык. Ён узляцеў на высокай ноце і рэзка абарваўся — гэтак сама нечакана, як і ўзнік.

Сымон, Зоська і Даніла выскачылі са сваіх пакояў — самлелую маці трымаў на руках іх сусед. На недаўменныя позіркі ён прагаварыў непаслухмянымі вуснамі:

— Бацька павесіўся…

Апублiкавана 30.03.2020  00:30

Урывак з рамана Андрэя Федарэнкі

У нашага даўняга чытача і аўтара, мінчаніна Андрэя Федарэнкі, нарадзілася новая кніга – цэлы раман. Ёсць часопісны варыянт, у «Дзеяслове» №№ 102 і 103 (2019), а ёсць кніжны, каторы ў 2020 г. убачыў свет у «Мастацкай літаратуры». Раман атрымаў ужо добрую прэсу, і мы не маглі не папрасіць аўтара выбраць для belisrael урывак з твора… Чытайце на здароўе!

Андрэй Федарэнка

Урывак з рамана “Жэтон на метро”

Цяпер наўрад ці хто помніць манаграфію з крыху зацягнутай назвай “Пейзаж як элемент вечнасці ў беларускай літаратуры ад Мялеція Сматрыцкага да Уладзіслава Сыракомлі. Частка 1”; не знайсці яе і ў інтэрнэце, хаця ў свой час яна нарабіла многа шуму ў літаратурных і гістарычных колах; калі б тады існавалі сацыяльныя сеткі, яна б іх “парвала”. Асабліва літаратары былі ў захапленні. Нарэшце тое, чаму большасць з іх прысвяціла жыцці – апісанне прыроды – было на належным узроўні ацэнена і арыгінальна, таленавіта і даходліва пададзена. Усе ў адзін голас прызнавалі, што гэтая смелая навуковая праца яшчэ і з падтэкстам, нясе палітычную афарбоўку; пагаворвалі, панізіўшы голас, што нібы нават спецслужбы ёю цікавяцца, – і не дзіва, бо што такое ў часы сацыяльнай стабільнасці пісаць пра птушачак-траўку-кветачкі? – прыхаваны выклік сістэме; пры хаценні любы пейзаж, любое на першы погляд нявіннае апісанне, калі ўмеючы яго падабраць і падаць, у прамым сэнсе выклікае непажаданыя асацыяцыі: напрыклад, гнеў прыроды лёгка праектуецца на народны гнеў, майстэрскае апісанне завеі, ветру, навальніцы можа разумецца як рэвалюцыйныя выступленні мас, а любаванне кветкамі і траўкаю міжволі наводзіць на думку аб недаўгавечнасці таго ці іншага правадыра, які рана ці позна ў зямлю сыдзе і прахам стане, пакінуўшы пасля сябе толькі гэтую траву, ды кветку, ды шапаценне лісця над галавой.

Аўтар манаграфіі, выкладчык Самусенка А.Ф., і без таго лічыўся вальнадумцам, а пасля манаграфіі ўвогуле стаў ледзь не дысідэнтам, хадзіў героем, ганарыўся – носа не дастаць. Аднак жыццё не стаяла на месцы. Падзеі шпарка развіваліся тады. Змянілася палітычная сістэма, зніклі, як і не было іх, учарашнія правадыры, спецорганам стала не да Самусенкі і не да яго манаграфіі. Тэхніка імкліва пайшла ўгару. Студэнты пачалі пад’язджаць да ўніверсітэта на машынах, карысталіся пейджэрамі, потым мабільнымі тэлефонамі, затым – па ўзрастаючай – смартфонамі, айфонамі, айпэдамі, планшэтамі і іншымі гаджэтамі. На гэтую моладзь ужо не дзейнічаў крытэрый заможнасці: багаты той, у каго многа кароў і цялушак.

Самусенка яшчэ стараўся не адстаць, нават пачаў выпісваць у нататнік і завучваць на памяць новыя словы: мэйнстрым, вэндзінг, дэдлайн, клінэр, мэрчэндайзер, месэдж, хэдлайнер, фрыгалізм і харасмент, але, дайшоўшы да “стартапа”, хапіла розуму гэтую справу кінуць. І суцяшэннем яму было, што нішто так хутка не старэе, як неалагізмы, і гэтыя нібыта абавязковыя цяпер словы могуць выпасці з ужытку яшчэ раней, чым саха, каса і бык Мікіта. Ужо смяюцца з нядаўна модных баксаў, пэйджэраў, дыскет, і ніхто не дасць гарантыі, што хутка не пачнуць смяяцца з хайпа, біткойна, рэп-батла і стартапа.

Раптам усё яму абрыдла. Адны й тыя ж з году ў год лекцыі, семінары, разборы – вось як парася разбіраюць – адных і тых жа пісьменнікаў. Ён сяк-так дацягнуў да пенсіі і адразу ж, як колісь казалі, выйшаў у адстаўку, з намерам спакойна працаваць над манаграфіяй. Свабода, незалежнасць, мора вольнага часу агаломшылі яго, узнеслі як на арэлях ці як на марской хвалі. Ён адчуў даўно забытую радасць (апошні раз такая была ў далёкім дзяцінстве), і да таго гэта было здорава, што нясцерпна захацелася ёю з кім-небудзь падзяліцца, выліць душу. І тут здарылася першая непрыемнасць. Менавіта цяпер, калі яму гэта так трэба было, аказалася, што пагаварыць няма з кім. Ва ўніверсітэце, дзе ён быў спачатку старшынёй, потым членам прыёмнай камісіі, ад сяброў-знаёмых не было адбою; увесь час яму званілі, пісалі, чакалі, прасілі сустрэцца; яго немагчыма было пабачыць аднаго – заўсёды хтосьці пад ручку, адводзіць убок, інтымна нешта нашэптвае. Цяпер, калі ён страціў працу і адна­часова пасаду, усё скончылася, і настала нейкае імгненнае, а таму асабліва прыкрае забыццё. Ніхто не прыязджаў, не званіў, не пісаў; на яго пісьмы па e-mail не адказвалі, тэлефонныя званкі скідваліся, а калі хто, заспеты знянацку, адгукаўся, дык чамусьці быў у гэты момант страшэнна заняты і знаходзіў самыя розныя прычыны, каб хутчэй развітацца. Якраз стаяла лета, мо людзі на самой справе былі занятыя дачамі і адпачынкамі, і не да яго ім было, – але ён успрыняў гэта як здраду. Тады ж упершыню і ўзнікла ў яго ўніверсальнае слова на ўсе выпадкі: “памаглі”.

– Не, не проста так мне ўчынены байкот, – казаў ён жонцы.

– А што здарылася? Чаму?

– Памаглі.

– Як? Хто? – занепакоілася жонка.

– Я ведаю хто, – з хітрай усмешкай чалавека, якога не абдурыш, адказаў ён.

Жонка паціснула плячамі. А муж, наваспечаны пенсіянер, ганарлівы, задзірысты, няўрымслівы, нічога лепшага не прыдумаў, як са зларадствам павыдаляць з кампутара e-mail’ы тых, хто яму не адпісваў, а з тэлефона– нумары тых, хто яму не адказваў. Тэлефон служыў яму як гадзіннік, а кампутар – замест газеты.

І далей пайшло як на арэлях ці як на хвалях: угару – уніз, радасць – непрыемнасць. Радасць, бо з дачкою ўсё было ладна: разумная, прыгожая, канчала журфак; непрыемнасць – шалапутны, бесталковы сын, старэйшы за дачку, – як у шаснаццаць гадоў атрымаў правы, павязаў на галаву бандану і сеў на байк, так, здавалася, да трыццаці пяці гадоў не здымаў з галавы банданы і не злазіў з байка, нідзе не працаваў, вёў лёгкае жыццё, а дзе лёгкае жыццё, там, само сабою, алкаголь, наркотыкі; то ён завязваў, то зрываўся, то яго пазбаўлялі правоў і адбіралі матацыкл, то вярталі назад.

Самусенка заўсёды адчуваў нейкую віну перад ім, з горыччу думаў, што мо таму яго Юрка такі, бо ён, бацька, усё жыццё памагаў уладкоўваць чужых дзяцей, а на роднае дзіця забыўся. Вось зноў узнялі ўгару арэлі – удачлівая дачка выйшла замуж за француза і паехала з ім у Парыж, – і адразу ж абрынулася хваля ўніз, на гэты раз не непрыемнасцю, а бядой: трагічна загінуў сын, разбіўся-такі ў аварыі на сваім матацыкле насмерць. Тут раптам адразу ўспомнілі пра Самусенку здрадлівыя сябры-знаёмцы, пачаліся званкі, пасыпаліся спачуванні, роспыты: што, ды як, ды чаму.

– Не сам – памаглі! – казаў Самусенка.

– Як – памаглі?

– Так. Перадазіроўка!

Ён неяк са смакам, ледзь не з гонарам вымаўляў гэтую “перадазіроўку”, нібыта яе трэба было разумець як “мой сын загінуў геройскай смерцю на полі боя: прыкрыў сваім целам варожы дзот”. Толькі-толькі пачалі з жонкаю звыкацца да ціхай, спакойнай адзіноты – і зноў уніз паляцелі арэлі: роўна праз год пасля сына, дзень у дзень, 11 верасня, па-народнаму – на Галавасека, раптоўна не стала жонкі. Пахавалі яе побач з сынам. На могілках людзей было яшчэ больш, чым на сынавым пахаванні, знаёмых, сяброў, радні, нават дачка з зяцем з Парыжа прыехалі, і ўсе звярталі ўвагу, што Самусенка нават не плакаў, наадварот, трымаўся аж занадта цвёрда і на роспыты зноў адказваў загадкава:

– Памаглі!

– Як гэта – памаглі? Дактары, ці хто?

– Не, не дактары. Я ведаю хто.

Насамрэч у выпадку з сынам, калі ён казаў “памаглі”, ён меў на ўвазе, што гэтых адмарожаных байкераў за іх начныя гонкі ніхто не любіць, часта ім ад душы жадаюць хутчэй скруціць шыю, – атрымліваецца, загінуць Юры “памагла” канцэнтрацыя нелюбові да яго; а што да жонкі, тут Самусенка надумаўся, што студэнты, якіх ён некалі так бязлітасна і неабачліва рэзаў, таксама наўрад ці жадалі яму шчасця, хутчэй за ўсё ціхенька пракліналі і такім чынам “памаглі” набліжэнню яго бяды.

І Самусенка зажыў поўным бабылём. З часам ён нават як бы крыху здзічэў, а праз год зусім загнаў сябе ў фізічную і духоўную рэзервацыю. Ён звёў да мінімуму ўсе жаданні, замяніў іх звычкамі і рэжымам. Адзіныя вакенцы, праз якія ён пазіраў у свет, былі кнігі, кампутар, тэлевізія і дзве прагулянкі ад дома да метро, зранку і ўвечары. Адзінокі, стары, нікому непатрэбны, ён туляўся па кватэры і па вуліцы прыгорбленым ценем. На свой знешні выгляд ён махнуў рукою, галіўся раз на тыдзень і, калі пазіраў у люстэрка, заўсёды дзівіўся, чаму так хутка пачало расці шчацінне. Зрэдку выбіраўся на могілкі і хадзіў па дарожках між крыжоў, не ведаючы, што ён тут робіць. Была ў яго дача, і туды ён прыязджаў не часцей, чым раз на год, – нічога не саджаў, траву не касіў, стаяў, тупа глядзеў на лапухі і зноў дзівіўся, як імгненна ўсё прыйшло ў заняпад без жончыных рук.

З людзей ён ні з кім не кантактаваў. Быў у яго сусед, жыў праз вуліцу, былы яго студэнт, паэт, таксама адзінокі; з ім Самусенка не супраць быў бы пасябраваць, але паэт быў яшчэ больш эгаістычны, чым ён сам, заўсёды насцярожаны, нібы некалі раз і назаўсёды нечым напалоханы, – праўда, быў ён выдатны, пранікнёны лірык.

Ад самоты Самусенка нават падумваў завесці сабе сабачку ці ката, калі б не гідлівасць да іх паху. Хутчэй бы ўжо брытанскія вучоныя прыдумалі, а японскія сканструявалі такога робата, ці што, вельмі падобнага на ласкавага ката, але якога не трэба было б выгульваць, які не ліняе і не ходзіць па патрэбе.

Раз зімой, перад Новым годам, ён вырашыў з’ездзіць да “Еўраопта”, купіць з машыны ў знаёмага палешука вэнджанага сала і салёных памідораў у вядзерцы, якія вельмі любіў, а заадно, каб крыху развеяцца, паглядзець на елку. Доўга, па-старэчы, апранаўся: абгарнуў шыю шалікам, адзеў падараванае зяцем-французам моднае паліто (прыціснуўшы шалік падбародкам да грудзей), нацягнуў пальчаткі, насунуў на галаву шапку, не забыў пра кіёк. На вуліцы было здорава, сонечна, марозна. Мароз і снег фільтравалі нават гарадское паветра, і здавалася яно чыстым, бадзёрым. Каля прыпынку сабачка ў камізэльцы купаўся ў гурбе снегу.

Самусенка пад’ехаў на тралейбусе два прыпынкі, задумаўся, ледзь не забыў выйсці, а калі выйшаў, забыў прайсці наперад і зрабіць заўвагу жанчыне-кіроўцы за тое, што рэзка тармозіць на светлафоры. Ён няспешна ішоў да “Еўраопта”, механічна, думаючы пра сваё, не прапускаў, як сабака, ніводнага слупа, чытаў абвесткі з махрамі тэлефонных нумароў (“продам волосы”, “куплю квартиру”), і калі адыходзіў ад слупа, спахопліваўся, што не помніць, што ён толькі што чытаў.

Каля “Еўраопта” стаяў білборд з дзвюх палавін; на адной – хакеісты з клюшкамі і надпіс па-беларуску: “Падтрымаем родную каманду!” – на другой – дзяўчынка гадоў дзесяці і надпіс: “Заплаці аліменты!” Усё было б цудоўна і кранальна, калі б мастак-калажыст не перастараўся і на яго плакаце дзяўчынка, замест таго, каб выклікаць спагаду, выйшла развязна-какетлівай, з недвухсэнсоўнай усмешкай, – здавалася, вось-вось яна падміргне і пакліча ўказальным пальчыкам. Насустрач сярэдзінай тратуара ішоў нападпітку мужчына ў шапцы набакір, у расхлістаным кажусе, і спяваў па-беларуску:

– Толькі з табою мне хочацца быць! Толькі з табою!

Самусенка саступіў яму дарогу і з зайздрасцю падумаў: “І не баіцца, не саромеецца”.

– Шчасце, і гора, і радасць дзяліць – толькі з табою! – не сунімаўся п’яніца; з рота ў яго разам з песняй выходзіла пара.

Самусенка стаяў і глядзеў яму ўслед, пратыкаючы снег кійком. Зайздрасць не адступала. Гэты мужчына быў ненамнога за яго маладзейшы, а такі вясёлы і шчаслівы. Што ў гэтага чалавека ёсць такое, чаго няма ў яго? Адна на ўсіх вуліца, снег, блізкі Новы год, марозік; значыць, можна быць шчаслівым ад мінімальнага, даступнага кожнаму набору маленькіх радасцяў. Чалавеку добра – ён спявае. Як людзі развучыліся адкрыта радавацца; мала таго, само слова шчасце выводзіцца з ужытку, як і слова гора, дарэчы. Не модна ні радавацца, ні бедаваць, застаецца нешта сярэдняе: ні шчасце, ні гора, а абстрактны “поспех”. “Што самае галоўнае ў жыцці?” – “Дабіцца поспеху”, – нават малое дзіця скажа. А што такое поспех – ніхто і не ведае. Вось гэты палескі дзяцюк, таксама яго былы студэнт, у якога цяпер ён купляе сала, паспяховы ён? Гледзячы на яго, ён ні аб чым не шкадуе. Гадоў дваццаць пяць яму, здаровы, вясёлы, просты, галоўнае, не зайздрослівы, што на розуме, тое і на языку. Самусенка і раней любіў з ім пагаварыць, а на гэты раз яшчэ больш затрымаўся, панаракаў на старасць, паскардзіўся на адзіноту.

Вярнуўшыся дамоў, вострым сцізорыкам парэзаў на скрылёчкі сала, памідоры, сеў за стол і пачаў есці, адшчыкваючы пальцамі чорны хлеб, марудна варушачы сківіцамі, гледзячы перад сабой, – еў і адчуваў, як пакрысе пачынае адпускаць яго, нібы прачынаецца ён. Апамятаўся, калі нічога не засталося ні ад сала, ні ад памідораў, ні ад вялікай лусты хлеба. Тады ён сабраў са стала крошкі і высыпаў у рот. А з галавы ўсё не йшоў шчаслівы п’яніца.

Пасля таго выпадку Самусенка пачаў адтаваць. Ён зразумеў, што жыццё не канчаецца ні ў яго ўзросце, ні ў любым іншым узросце.

* * *

Чытайце на нашым сайце іншыя творы А. Федарэнкі:

Бляха” (англ., бел.)

Пеля” (бел., рус.)

Созерцатель” (рус.)

Путешествие” (рус.)

Монголия” (рус.)

Апублiкавана 22.03.2020  18:57

Жанна Чайка. Эмиграция, репатриация

Я поняла, что у некоторых сложилось мнение, что я слишком ностальгирую за прошлым потому, что в Израиле себя не нашла и все самое хорошее осталось в стране исхода.

Мне бы хотелось внести ясность в этот вопрос, чтоб больше к этому не возвращаться.

Ностальгия, черта всех эмигрантов и репатриантов. У кого больше у кого меньше.

Многие не нашли себя в Стране Обетованной и через энное количество лет уехали в другие страны, в том числе, и вернулись в страны исхода.

Я их за это не осуждаю, у каждого своя дорога в жизни.

Начну с того, что я очень рада жить и творить в Израиле, а в нем, как и в каждой стране, есть свои минусы и плюсы.

Я себя полностью нашла, и мои дети тоже, и сейчас я счастливая бабушка.

Ба мир цвэй гитэ шэйнэ эйнэклэх, их об асах нахэс фын зэй ын фын майны кындэр.
У меня два красивых хороших внука и я имею от них удовольствие (безмерное) и от своих детей.

Я человек творческий, много пишу, и занимаюсь любимыми делами, у меня много хобби, разных.

Кто общается со мной поближе, знает об этом.

То, что было в прошлом, осталось в нем, и вспоминать, не значит горько сожалеть и я не вижу в этом трагедии.

Тут в группе нас обьединил ИДИШ, и мы общаемся, вспоминаем о нем и пытаемся его не забыть, чтоб было, что передать потомкам.

Воспоминания связаны с моими близкими, ушедшими в мир иной, и я, как и другие участники, их очень люблю и помню, и не считаю трагедией или стыдом рассказывать о них, о своем детстве, когда деревья были большие, мы маленькие, и все любимые живы.

Я надеюсь, что никого не обидела своим постом.

В преддверии нашего большого праздника Ханука их вынчевэ фар илы идн гэзынт быз 120 юр, мозл, нахэс фын ды кындэр ын эйнэклах!
Я желаю всем евреям здоровья до 120 лет, счастья, радости и удовольствия от детей и внуков!

Их фрэйзах вус ыз ду аза групп, ви мы кэн рэдн момэ лушн, я радуюсь, что есть тут такая группа, где можно говорить на родном языке, и ни за что не хотела бы оказаться в других странах, где эмигранты евреи не могут разговаривать на своем языке, и часто, скрывают свою принадлежность к еврейскому народу!                                                                                                                                                                                                                                            22.12.2019

Опубликовано 22.12.2019  20:47   

Илья Френклах о советско-финской войне и многом другом

Илья Захарович Френклах: Я родился в 1921 году в поселке Озаричи Полесской (ныне Гомельской) области. Отец был портным. Нас было в семье трое детей – два брата и сестра.

В 1938 году я закончил белорусскую десятилетку и с тремя своими школьными товарищами, Рувимом Фуксоном, Абой Хапманом и Максом Шендеровичем, поехал поступать в Ленинградский текстильный институт. У нас не взяли документы в текстильный, сказали, что прием абитуриентов закончен, и посоветовали поступать в сельхозинститут.

Хапман решил поступать в кораблестроительный институт, а Макс, Рувим и я, после сдачи экзаменов, стали студентами сельскохозяйственного института, расположенного на улице Карповка, дом № 32. В Ленинграде ещё был институт сельскохозяйственной механизации.

Когда началась финская война, мы добровольно вступили в 65-й студенческий лыжный батальон. Я и на лыжах до того момента никогда не стоял. Выдали нам винтовки – «драгунки» без штыков, ножи, и стали обучать. У нас в институте была военная кафедра, так что и до ухода на финскую войну стрелять из винтовки и метать гранаты я уже умел довольно неплохо.

Получили «смертные медальоны» в виде капсулы, но красноармейские книжки нам почему-то не выписали. Вроде и есть мы, и нет нас. Форма красноармейская, а в рядах РККА не числимся. Про финнов мы ничего толком не знали. В газетах и по радио раздавалось сплошное «Ура!!! Победа!!!», а все больницы и госпиталя города были забиты ранеными и обмороженными с Карельского перешейка.

Правду о том, что творится на финском фронте, никто не говорил. Все молчали… Полный информационный вакуум. Только «Ура!» по репродуктору с утра до вечера… Но ходили разные дикие слухи по системе ОБС или ВОС («одна бабка сказала» или «вчера одна сволочь в трамвае рассказывала») о наших кровавых безуспешных атаках на финнов и жутких потерях на линии Маннергейма.

Но скажу честно, тогда нас не интересовала «темная сторона» войны. Патриотический порыв был настолько сильным, что мы не обращали внимания на какие-то трудности и не думали о том, что на войне нас, возможно, убьют.

Зима 1939-1940 гг. в Ленинграде была очень суровой и морозной. Город напоминал призрак. В домах полное затемнение. Все отопительные трубы полопались, люди замерзали. Вечером на улицы никто не выходил, разгул бандитизма в те зимние дни был просто неудержим. Этакая «тренировочная прелюдия» перед блокадой сорок первого года. Но я не помню, чтобы зимой сорокового года были перебои в снабжении продовольствием.

На Карельский перешеек добровольцев из нашего батальона отправляли небольшими группами. Сначала направили тех, кто имел опыт срочной службы в армии и на флоте. Из нашего института в первую группу попало десять человек. Девять из них вскоре погибли. Среди убитых были два моих близких друга: Ваня Шутарев и Коля Петров. Взвод лыжников вошел на какой-то хутор и попал в засаду. Уцелел только мой однокашник, белорус Матусевич. Он был ранен и притворился мертвым, когда финны добивали раненых. Он видел, как карелу Петрову – именно потому, что карел – финны отрезали уши, язык, а потом вырезали штыком на груди красную звезду…

Мало кто это знает, но и в начале Отечественной Войны финны очень часто ножами добивали наших раненых на поле боя. Именно ножами…

Батальон перевели в Озерки, и там мы еще две недели ждали приказа о выступлении на фронт. К линии фронта шли на лыжах. Пока до передовой дошли, война фактически закончилась. Я так и не успел по какому-нибудь финну выстрелить. Когда мы вернулись в Ленинград, то нас встречали как победителей. Цветы, оркестры. Летом сорокового я поехал на каникулы на родину. Тогда я в последний раз увидел своих родителей.

Где Вас застало известие о начале войны?

И. З. Ф.: В мае 1941 года, после окончания третьего курса, меня направили агрономом-полеводом на полугодовую производственную практику в учебное сельское хозяйство Каменка в Лужском районе. Знаменитое было место. Раньше в Каменке находилась сельскохозяйственная колония НКВД. Во время немецкой оккупации, в здании учхоза немцы устроили фронтовой публичный дом для своих офицеров. На работу туда немцы согнали попавших в неволю жён красных командиров.

В этом учхозе меня и застала война. Рядом находился военный аэродром, который немцы очень скоро разбомбили. Нас, студентов, послали на окопные работы, рыть противотанковые рвы на будущем Лужском оборонительном рубеже.

В начале июля до нас дошло постановление о создании дивизий народного ополчения (ДНО), и все мужчины-студенты вернулись в Питер, чтобы записаться в формирующиеся ополченческие части.

На Вашу долю выпали самые трудные годы войны. Вы провели на передовой, в пехоте и в полковой разведке, на одном из самых гибельных участков советско-германского фронта, очень тяжелый и кровавый период с августа 1941 до ноября 1942 года. С чего бы Вы хотели начать рассказ о своей войне?

Центральный архив министерства обороны (ЦАМО), ф. 33, оп. 7447809, ед. хр. 458. Из архивных материалов следует, что на военную службу И. Френклах поступил 15 июля 1941 г.

И. З. Ф.: А почему вы решили, что я вообще хочу рассказывать о войне? Вот вы хотите слышать солдатскую правду, но… Кому это сейчас нужно? Для меня это серьезная дилемма. Если говорить о войне всю правду, с предельной честностью и искренностью, то сразу десятки голосов «ура-патриотов» начнут орать – очерняет, клевещет, кощунствует, насмехается, заляпывает грязью, глумится над памятью и светлым образом, и так далее… Если рассказывать в стиле «политрук из ГлавПУРа», мол, «стойко и героически, малой кровью, могучим ударом, под руководством умных и подготовленных командиров…», то меня от таких лицемерных и фальшивых речей и от чванливого советского официоза всегда тошнило…

Ведь ваше интервью будут читать люди, войны не видевшие и незнакомые с реалиями того времени, и вообще не знающие подлинную цену войны. Я не хочу, чтобы кто-то, не имеющий малейшего понятия, какой на самом деле была война, заявил, что я рассказываю «байки» или излишне трагедизирую прошлое.

Вот вы с моим соседом по улице, бывшим «штрафником» Ефимом Гольбрайхом, опубликовали интервью. На днях посмотрел в Интернете обсуждение прочитанного текста. И меня взбесило следующее. Молодые люди обвиняют ветерана в том, что он честно рассказал, что в середине октября сорок первого в Москве была дикая паника и было немало таких, с позволения сказать, «граждан», которые со спокойной душой ждали немцев. Мол, как он смеет, и т. д. А откуда эти молодые люди могут знать, что там творилось на самом деле? Они там были? А Гольбрайх был и видел. Но когда начинают дискутировать, преувеличивает ветеран или нет… Гольбрайх своими руками в боях не одну сотню врагов нашей Родины на тот свет отправил, и имеет полное право на свою истину и свое видение войны.

У всех фронтовиков-окопников общее прошлое. Но это прошлое действительно было трагическим.

Вся моя война – это сплошной сгусток крови, грязи, это голод и злоба на судьбу, постоянное дыхание смерти и ощущение собственной обреченности… Я радости на войне не видел и в теплых штабных землянках пьяным на гармошке не наяривал. Большинство из той информации, которую я могу вам рассказать, попадает под определение «негативная»… И это не грязная изнанка войны, это её лицо… […]

Каким был национальный состав взвода?

И. З. Ф.: Почти все были русские ребята. Когда я прибыл во взвод, там уже было два еврея, в других отделениях – Хаим Фрумкин и Михаил, моряк, с типичной такой фамилией Гольдберг или Гольдман, сейчас точно не вспомню.

Наша дивизия считалась «славянской», и в ней служили в подавляющем большинстве русские, но было в ней, как и на всём Ленфронте, много евреев из добровольцев, а также из выживших после разгрома ополчения.

«Национальный вопрос» на передовой ощущался в какой-то степени?

И. З. Ф.: Отношение к евреям во взводе было хорошее. Я не помню особых стычек на почве антисемитизма в своей части, будучи на фронте. Разведчики – это семья, там нет «эллина или иудея». Там у всех была одна национальность – разведчик 952-го стрелкового полка. Тогда мне повезло. У нас публика была в основной городской и образованной, и никто антисемитскую херню вслух не смаковал и эти бредни не муссировал. Но в госпиталях, да и после войны, мне, к сожалению, с этой заразой пришлось слишком часто сталкиваться. На анекдоты я внимания уже не очень обращал.

В конце сорок второго лежал в госпитале в гостинице «Европейская» в Ленинграде. Палаты большие, на тридцать человек. Рядом со мной лежит Иосиф Гринберг и ещё один еврей, морской пехотинец с Дубровки с ампутированными ногами. Прибыли новички. Один из них начал выступать: «Жиды! По тылам суки ховаются! Иван в окопе, Абрам в рабкопе!» Я спросил: «Кто тут евреями недоволен?». Он и отозвался… На костылях до него допрыгали, по морде ему надавали. Я ему пообещал, что в следующее его «выступление с трибуны» – зарежу. И всё…Тишина на эту тему. Лежу в госпитале в Лысьве, потом в Перми – такая же история. Меня это поражало. Откуда? Почему? За что? В конце войны страна настолько провонялась антисемитизмом, что я устал с ним бороться.

Понимаете, после ранения одна нога стала короче другой на восемь сантиметров. До 1946 года ходил на костылях, потом мне сделали ортопедический ботинок весом полпуда для раненой ноги. Остеомиелит стал хроническим, свищи на раненой ноге не заживали. Всё время я работал агрономом в Тамбовской области, после – в Средней Азии. Пешком ходить по полям целыми днями было очень сложно и трудно. Дали лошадь, так я на ней ездил «по-цыгански», ботинок-протез в стремя не пролезал. Через несколько лет, совсем молодой, умерла моя жена, и я остался один, с двумя маленькими сыновьями. Очень голодное было время. Я, хоть все время по хлебным полям ходил, а хлеба досыта поесть не доводилось. Решил вернуться на родину, в Белоруссию.

Я искал работу в Мозыре, Ейске и в других местах, где были вакансии – меня нигде не брали на работу в сельхозотдел или даже простым агрономом в МТС. Желающим принять меня на работу при моём утверждении на должность в РайЗО в сельхозотделе райкома или обкома отвечали так – здесь ему не синагога, и вообще, почему вы себя евреями окружаете?..

– Кто-нибудь из Вашей семьи уцелел в годы войны?

И. З. Ф.: Брат Иосиф в возрасте 18 лет погиб в 1942 году в Сталинграде. Он был сержантом в пехоте. Сестра успела эвакуироваться и выжила.

А судьба моих родителей трагична. Когда немцы приближались к Озаричам, началось массовое бегство населения. Организованной эвакуации не было. Родители добежали до станции Холодники, это где-то в двадцати километрах от нашего дома. В это время прошел слух, что немцев отогнали (думали, совсем), и родители вернулись. Не всем было просто оставить дом, корову, да и просто родное местечко, у многих была обычная крестьянская психология.

Слухам, что немцы поголовно убивают евреев, верили не все. Мой отец, солдат Первой мировой войны, в 1916 году попал к немцам в плен, и немцы ему понравились, он говорил, что немцы – люди как люди, что никого они не трогали. Он не знал, что на германской земле выросло целое поколение нелюдей. Когда пришли немцы, то родители спрятались в деревне Хомичи. Там стояли мадьяры и местное население не трогали. Но весной сорок второго немцы устроили массовую облаву, выловили всех евреев и согнали в Озаричи на расстрел. Местный полицай Спичак, который до войны приятельствовал с моим отцом, (отец ему всегда шил), подошел к пойманным евреям, вывел моего отца и мать в сторону и сам лично хладнокровно расстрелял. Снял с отца пальто и ботинки, и сказал сельчанам: «Закопайте жидов…» Когда война повернулась на нашу победу, этот полицай кинулся к партизанам. И его приняли! Потом он куда-то сгинул.

В селе жила его многочисленная родня, которая угрожала свидетелям расстрела, если они посмеют дать показания на Спичака. И жила спокойно эта сволочь, этот изверг, под новой фамилией, где-то на бескрайних просторах страны. И сколько еще таких Спичаков избежали справедливой кары и возмездия…

Когда я вернулся в Белоруссию, то несколько раз ходил в «органы» и требовал, чтобы этого палача разыскали. Мне в грубой форме неоднократно советовали не указывать работникам МГБ, чем им заниматься в первую очередь. Сам я этого полицая так и не нашел, хотя искал его очень долго…

Когда в 1990 году я стал оформлять документы на выезд из СССР, в ОВИРе потребовали сведения о моих родителях. Я нашел свидетелей их гибели, многим очевидцам было уже за восемьдесят. Пошёл в горисполком, попросил выдать справку о том, что мои родители расстреляны. Мне ответили: «Таких справок не даём». Говорю им: «Корова сдохнет, так вы три акта составляете. А для людей, которых ваши же отцы и дядьки убивали, справки нет!» Подал на них в суд. Выдали мне справку, что родители расстреляны немцами, а не полицаем. Берегли своих Спичаков. Вдруг ещё пригодятся…

Илья Френклах на фото

Интервью брал Г. Койфман

* * *

От belisrael. Полностью интервью с И. З. Френклахом можно прочесть здесь. На той же странице сайта iremember.ru рассказано о печальной судьбе земляков Френклаха – Рувима Фуксона, Абы Хапмана и Макса Шендеровича. К сожалению, мы не знаем, жив ли Илья Френклах. Надеемся, что он сам или его родственники откликнутся на нашу публикацию.

Опубликовано 29.11.2019  21:54

Андрэй Горват. «Я не хачу быць знакамітым беларускім пісьменнікам»

«Я не хачу быць знакамітым беларускім пісьменнікам». Як Горват жыве пасля хайпу, ваюе з чыноўнікамі за палац і займаецца самазнішчэннем

3 октября 2019  08:00  Источник: Аляксандр Чарнуха. Фото: Максім Маліноўскі

Аднойчы Андрэй убачыў палац. Гэта было ў 2006 годзе ў Нароўлі — паблізу ад Чарнобыльскай зоны, на беразе буйной ракі, стаяла былая сядзіба Горватаў і вабіла сваёй містычнай постаццю. З тых часоў шмат чаго змянілася — Андрэй пасталеў, папрацаваў дворнікам у Купалаўскім, з’ехаў з Мінска ў палескую вёску і стаў знакамітым беларускім пісьменнікам (прабач, Андрэй). Адно засталося нязменным: палац разбураецца, а разам з тынкоўкай, цэглай і абяцаннямі паступова губляецца вера ў тое, што чалавек можа спыніць час. Ці хаця б адваяваць яго ў прыроды і іншых людзей. Мы паехалі разам з Андрэем Горватам у Нароўлю, каб пагаварыць пра ўсё на свеце — пра «Радзіва Прудок» і жыццё пасля хайпу, бацьку-палкоўніка і яго прынцыповасць, самазнішчэнне і адказнасць.

Частка 1. Нароўля. Будучыня і мінулае

Восеньская Нароўля — не самае аптымістычнае месца на карце краіны. Ідзе паскудны дробны дождж, шэрае неба цісне на свядомасць і пакідае ў ім адбітак асэнсавання: сонца вернецца не хутка. Андрэй хаваецца пад капялюш і ідзе праз вялікі парк да палаца — месца, якое гэты чалавек называе сваім домам і лічыць гэтую сувязь паміж пабудовай сярэдзіны пазамінулага стагоддзя і сабой містычнай з’явай.

«Палац выглядваў з-за галін, і было адчуванне, што ён жывы і дыхае»

— Я даўно ведаў, што ў Нароўлі ёсць палац Горватаў, а паколькі я Горват, мне было цікава, ці маю я да гэтага нейкае дачыненне. У 2006 годзе я ўбачыў у інтэрнэце артыкул пра Нараўлянскі палац, загарэўся гэтым і прыехаў сюды ў першы раз. Гэта было вельмі містычна: я трапіў сюды вечарам, ужо цямнела… Я ішоў па парку, у якім тады было больш дрэваў, і палац выглядваў з-за галін — было адчуванне, што ён жывы і дыхае, — мы падыходзім да палаца, і Андрэй робіць паўзу. Ён разглядвае двухпавярховы будынак, які зараз перажывае далёка не лепшыя часы, і глядзіць на свой «дом», быццам нешта згадвае. — Я не з першага раза змог да яго падысці, таму што гэта быў вялікі згустак энергіі, якую цяжка было вытрымаць. Унутр я патрапіў толькі падчас другой ці трэцяй паездкі: мяне проста разрывала на часткі, і я дагэтуль не магу патлумачыць гэтую з’яву. Як я наважыўся? Хацелася вельмі…

Аўтар кніг «Радзіва Прудок» і «Прэм’ера» зараз цалкам засяродзіўся на тым, каб выратаваць палац, які разбураецца ад часу, вады і іншых фактараў, якія прынята называць чалавечымі. Яшчэ трынаццаць гадоў таму па палацы можна было спакойна хадзіць — так кажа Андрэй. Але час ішоў, нічога не мянялася — будынак проста парахнеў на вачах.

— З таго часу як я ўпершыню ўбачыў палац, тут шмат чаго змянілася. Знік дах, а раней ён быў амаль цэлы і пачаў разбурацца толькі ў адным месцы — можна было ўкласці якую $1000 і яго адрамантаваць. Фасад быў увесь патынкаваны, белы, а зараз тынкоўка шмат дзе адвалілася, — гаворыць Андрэй.

Гэты чалавек стаў знакамітым пасля таго, як пачаў публікаваць у Facebook допісы пра жыццё ў палескай вёсцы Прудок: пра яе жыхароў, пра дзедаву хату, пра асабісты космас і, зразумела, казу, якая зрабілася адным з галоўных персанажаў гэтых гісторый. Потым Андрэй выдаў кнігу «Радзіва Прудок», у якой былі сабраны ўсе гэтыя гісторыі і шмат чаго яшчэ, і ператварыўся ў самага хайпавага беларускага пісьменніка, хоць ён і не любіць, калі яго так называюць. Потым была яшчэ адна кніга — «Прэм’ера», у якой Горват быў зусім іншы, нашмат больш сур’ёзны. Цяпер Андрэй па-ранейшаму жыве ў Прудку, але максімальна абмежаваў свае стасункі са знешнім светам і канчаткова сышоў у так званы апшыфтынг — гэта Горват так жартуе: «Даўншыфтынг — гэта паніжэнне сацыяльнай актыўнасці, а ў мяне, наадварот, атрымалася павышэнне».

Адзін з пунктаў гэтага павышэння — спроба выратаваць палац. Ёсць план, ёсць рэсурсы, ёсць падтрымка, няма толькі аднаго: дазволу мясцовага чынавенства.

— Гэта месца, дзе застаўся нейкі след майго прозвішча. Мне было цікава вывучыць яго з гэтага пункту гледжання… — Андрэй спрабуе распавесці гісторыю сваіх стасункаў з гэтым месцам, але гэта вельмі інтымны момант. Ён шмат разоў прыпыняецца, каб падабраць трапныя словы, разглядае сцены сядзібы і нібыта пракручвае ў галаве нейкія ўспаміны. — Але я палюбіў гэты палац не таму, што ён належаў Горватам. Абсалютна. Напэўна, у той момант мне не хапала пачуцця дому, і я шукаў такое месца на планеце. Можа быць, тады штосьці сышлося, і я захацеў, каб гэты будынак быў маім домам. Дзяцінства…

Гэта такія рэчы, якім не надаеш увагі. Калі я з’ехаў з бацькоўскага дому вучыцца ў Мінск, шмат гадоў жыў у здымных кватэрах і інтэрнатах, з’явілася патрэба назваць нейкае месца сваім. Менавіта тады я прыехаў у Нароўлю, і гэтае жаданне мець дом і наведванне палаца супалі.

У першы год маіх падарожжаў у Нароўлю я бываў тут літаральна кожны тыдзень і аднойчы доўга блукаў па гэтых мясцінах днём. Мне захацелася адчуць нейкую еднасць з гэтым домам, аб’яднацца з ім, і я здзейсніў вось такі наіўны акт: у мяне з сабой быў кішэнны нож, я зрабіў надрэз на руцэ і прыклаў яе да сцяны… Але гэтага не трэба было нават рабіць, таму што я і так адчуваю сябе часткай палаца. Гэта для мяне не пытанне захавання, а пытанне самазахавання. Адмеціны на руцэ ў мяне не засталося: я ж не рабіў там нейкі брутальны надрэз. Гэта быў акт наіўнасці і рамантызму.

«Бацька ніколі не браў хабар: гэта быў для яго вельмі прынцыповы момант»

Нараўлянцы не ведаюць пра сядзібу Горватаў. У іх ля ракі за паркам ёсць «панскі дом» — так яны называюць гэтае месца і распавядаюць пра яго легенду, нібыта тут праз няшчаснае каханне скончыла жыццё самагубствам прынцэса. Адна са шматлікіх прыгожых гісторый, якія пачынаюць круціцца вакол няведання сапраўдных падзей.

Горват робіць абход вакол сядзібы і прыгадвае гісторыю сапраўдную.

— Тут не трэба нічога выдумваць, таму што цікавага і без таго было шмат. Аднойчы ў гэтым палацы праводзілі спірытычны сеанс, падчас якога ў паветра падняўся стол і пачаў лятаць па ўсіх пакоях, а потым разбіўся аб сцяну. Было шмат сведкаў, і яны апісвалі гэты выпадак у сваіх успамінах.

Зараз Андрэй дасканала ведае ўсё, што адбывалася ў гэтым месцы. Можа расказаць пра гаспадароў, іх характар, інтарэсы, лёс…

— Я сядзеў у бібліятэках, архівах, інтэрнэце, вывучаў, перакладаў шмат рознай літаратуры. А потым пераключыўся непасрэдна на сваіх продкаў, пачаў вывучаць свой радавод і дайшоў да чатырнаццатага калена…

— Ты размаўляў пра гэта з бацькам?

— Не больш, чым гэта адбываецца ў іншых сем’ях. Так, з бацькам у мяне былі пэўныя складанасці, але гэта не перашкаджала размаўляць з ім на розныя тэмы. Складанасці… Магчыма, яны былі ў тым, што я недастаткова адчуваў прысутнасць бацькі ў маім жыцці. Ён быў палкоўнікам і працаваў начальнікам міліцыі — быў увесь час заняты. Я рэдка яго бачыў, таму што ён рана сыходзіў, позна прыходзіў, часта быў у камандзіроўках. Гэта быў голад, дэфіцыт з майго боку.

Бацька быў чалавекам з моцнай воляй, але адначасова даволі добрым. Ён мог падабраць на вуліцы кацяня і прынесці дамоў. Пры гэтым ён быў прынцыповы і бескампрамісны ў сваіх рашэннях. Напрыклад, у нас не было прынята браць хабар. Бацька займаў высокую пасаду, і людзі спрабавалі як-небудзь яго падкупіць, Памятаю, аднойчы нейкая жанчына прынесла нам чайны сервіз… Бацька абедаў на кухні, а маці ўзяла гэты сервіз. Жанчына спусцілася, выйшла з пад’езда і ўбачыла, як усё гэтае багацце ляціць уніз ёй пад ногі. Для бацькі гэта быў прынцыповы момант…

Сын у палкоўніка міліцыі вырас таксама прынцыповы. Яго перапіска з нараўлянскімі чыноўнікамі працягваецца ўжо дзясяты год і, падаецца, не скончыцца ніколі. Упершыню Горват пабачыў нейкія словы пра будучыню палаца ў 2006-м: тады быў прадстаўлены план, па якім у 2007 годзе павінна была пачацца рэканструкцыя, а да 2010-га гэтае месца ўвайшло б у «залатое кальцо Гомельшчыны».

— Да 2010 года я нічога не рабіў, каб паўплываць на гэты будынак. Тады сапраўды выдзяляліся бюджэтныя сродкі, рабілася праектна-сметная дакументацыя. А ў 2010-м я ўпершыню напісаў заяву ў Нараўлянскі выканкам з просьбай перадаць гэты палац мне ва ўласнасць, таму што нічога з абяцанага зроблена не было, — Андрэй пераказвае гісторыю, якую распавядаў ужо шмат разоў, — на гэтую і іншыя спробы выратаваць палац ён зараз накіраваў усю сваю энергію. — Тады якраз выйшла пастанова Савета Міністраў аб перадачы сядзіб, якія не выкарыстоўваюцца, пад аграэкатурызм — у спісе аб’ектаў знаходзіўся і Нараўлянскі палац. У выканкаме мне адказалі, што ў іх саміх ёсць план наконт гэтага будынка, што яны не губляюць надзеі на ўзнаўленне фінансавання і будуць рэалізоўваць тут сваю праграму. На той момант у мяне ўжо не было асаблівага даверу да гэтых адказаў, таму я вырашыў спраўдзіць інфармацыю і напісаў заяву на імя прэм’ер-міністра і ў Мінкульт. З Мінкульта мне адказалі, што не маюць нічога супраць перадачы мне ва ўласнасць гэтага палаца, але гэтае пытанне не ўваходзіць у іх кампетэнцыю. Савет Міністраў пераслаў маю заяву ў Мінаблвыканкам, а адтуль яна трапіла ў Гомельскі аблвыканкам. З Гомеля прыйшоў адказ, што нічога перадаваць мне не будуць, таму што яны хочуць дачакацца фінансавання і рэалізаваць сваю задуму — зрабіць тут «центр досуга» для нараўлянцаў. Было заяўлена, што да 2015 года тут ужо дакладна наступіць шчаслівы час.

«Калі не я, то ніхто»

Вярнуўся Горват да гэтай тэмы ў 2016 годзе — у фармаце асабістых размоў з нараўлянскім ідэолагам. Той сказаў, што выканкам не супраць перадачы палаца ва ўласнасць Андрэю. Пачаліся спробы гэта аформіць, але працэс быў вельмі марудны. Горват аформіў юрыдычную асобу, звяртаўся да чыноўнікаў праз СМІ — яго запэўнівалі, што ўсё будзе добра. А потым нараўлянскі ідэолаг скончыў жыццё самагубствам, на яго месца прыйшоў іншы чалавек. Працэс спыніўся, і з таго часу палац выстаўляецца на аўкцыён.

— …па высокім кошце, — кажа Андрэй. — Паступова ён зніжаўся, але ўсё адно заставаўся дастаткова высокім: гэта непрымальныя ўмовы, хаця мы дамаўляліся, што зможам знізіць гэтую лічбу да адной базавай велічыні. Я напісаў цяперашняму ідэолагу, стварыў петыцыю ў інтэрнэце, якая за чатыры дні сабрала больш за тысячу подпісаў. З выканкама адказалі нешта кшталту «мы не губляем надзеі знайсці інвестара, мы збіраемся і надалей выстаўляць палац на аўкцыён». Фактычна чыноўнікі проста хочуць зарабіць грошы для дзяржаўнага бюджэту і не разглядаюць варыянт продажу за адну базавую велічыню.

Інвестар пакуль не знаходзіцца. У прынцыпе, гэтую міфічную істоту зразумець можна: тут малапрывабнае месца для бізнесу, Чарнобыльская зона, няма ніякіх вялікіх турыстычных маршрутаў, а сіл і грошай трэба ўкласці вельмі шмат.

— Калі не я, то ніхто, — Андрэй дрыжыць ад халоднага восеньскага дажджу і мусіць скончыць свой стандартны абход сядзібы. — Гэта не танны папулізм, а проста факт. Трэба быць вар’ятам ці мець нейкі сантымент, каб пагадзіцца на гэта.

Містычны палац застаецца за нашымі спінамі. Наперадзе шлях у Мазыр і складаная размова пра асабістае — тое, пра што размаўляць інтраверту Горвату даволі складана.

Частка 2. Асабістае

Наш суразмовец ужо пяць гадоў жыве ў палескім Прудку — звычайнай вёсцы са звычайнымі жыхарамі, якіх Андрэй паступова пераўтварыў у незвычайных. Зараз ён абмежаваў свае стасункі з навакольным светам і даводзіць да ладу другую хату (паблізу той, дзе нарадзіўся ягоны бацька) — Дэдалеву. Горват амаль не дае інтэрв’ю і толькі зрэдку з’яўляецца ў публічнай прасторы. Мы сядзім з ім у мазырскай кавярні-баржы і глядзім на Прыпяць. Андрэй замовіў піва і падрыхтаваны да размовы.

«Я абсалютна спакойна ўспрымаю любую крытыку і кпіны»

— У цябе ёсць адчуванне, што Прудок нейкім чынам змяніўся з таго часу, як ты пра яго напісаў?

— Напэўна, не. Палессе — гэта тэрыторыя, якую цяжка змяніць. Калі адбываецца штосьці новае, яно хутка знікае. Звыклае жыццё, якое было да майго пераезду, у Прудку засталося. Яно мяне пераварыла і выплюнула.

— Але ў мясцовых з’явілася свая легенда — пісьменнік, які жыве ў іх вёсцы, да якога прыязджаюць нейкія дзіўныя людзі.

— Гэта не большы статус, чым мясцовы алкаголік, які нешта зрабіў. То-бок гэта падзея, якая нічога не мяняе. Вось у той хаце жыве пісьменнік, а ў гэтай — алкаголік. Аднолькавай важнасці падзея.

— Табе ніколі не было страшна, што зараз ландшафт зменіцца? Што зараз сюды прыедуць хіпстары, даўншыфтары…

— У мяне такі страх толькі адносна сябе. Што для мяне зменіцца Прудок. Што я прыцягваю ўвагу і тут будзе прахадны двор, у якім мне будзе некамфортна. Што Прудок перастане быць для мяне домам і стане публічнай прасторай.

Такі час быў адразу пасля выхаду першай кнігі: першыя паўгода-год Прудок ператварыўся ў сапраўдны прахадны двор. Я рабіў вёску публічнай прасторай не толькі праз кнігу, але і праз свае допісы ў Facebook, і тое, што адбывалася са мной, адбывалася ўсюды. Плюс увага журналістаў, іншых людзей. З аднаго боку, я ж сам гэтых людзей запрашаю часта, а з іншага — ёсць пытанне перадозу: калі ўжо зашмат наведнікаў, мне некамфортна. Я люблю людзей, цікавых, новых, але калі іх становіцца шмат, гэта ўжо пакута для мяне-інтраверта.

— Ты адчуваеш, што зрабіўся закладнікам вобраза, які стварыў праз «Радзіва Прудок»?

— Гэтыя праблемы былі ўжо так даўно, што я і не памятаю па праўдзе. Так, напачатку я вельмі часта чуў ад людзей, з якімі знаёміўся, што мяне ўяўлялі неяк інакш. Для мяне гэта было праблемнае пытанне: людзі ўспрымалі мяне не такім, які я ёсць, а толькі праз вобраз, якім я ў нейкі момант перастаў карыстацца. Вобраз стаў архіўным, а людзі працягвалі мець зносіны не са мной, а з ім.

— Табе было крыўдна?

— Не. Проста гэта не з разраду псіхалагічных праблем. Гэта тое, што перашкаджае зносінам, надакучвае калі-небудзь. Хочацца трошкі закрыцца ад такіх стасункаў. А зрабіць гэта абсалютна няцяжка: я часта сыходзіў з публічнай прасторы, з Facebook і абсалютна нармальна існаваў у гэтыя перыяды.

— Табе не было смешна, калі ўсё гэта ўспрымалася як нейкая піяр-акцыя?

— Праблема ў тым, што людзі мяркуюць па сабе. Праз свой досвед, праз свае ідэалы яны ацэньваюць учынкі іншых людзей. Настолькі шмат было такіх скажоных уяўленняў пра мае паводзіны, што я ўжо не звяртаю ўвагу на гэта. Я проста бачу, што чалавек піша пра сябе, а не пра мяне, пра свой светапогляд.

— Былі рэчы, якія цябе па-сапраўднаму зачапілі?

— Гэта пытанне часу. На самым пачатку мяне ўсё чапляла: у мяне быў свой мэсыдж, і калі яго не разумелі, мяне гэта напружвала і расстройвала часта. Але на дадзены момант я абсалютна спакойна ўспрымаю любую крытыку, любыя кпіны. Мне гэта можа быць смешна ці проста пофігу.

Я не магу змяніць тое, што людзі пішуць пра мяне няпраўду. То-бок нейкі час я спрабаваў апраўдвацца, расказваць, як гэта на самой справе. А потым зразумеў, што гэта бессэнсоўна. Я не магу кантраляваць такія рэчы, гэта трэба проста адпусціць і не звяртаць увагу.

— Ёсць зараз рэчы, за якія ты перажываеш?

— Гэта тое, што тычыцца Нараўлянскага палаца. На гэтым зараз засяроджана ўся мая ўвага. Наогул, мне ў любы прамежак часу клёва. Гэта адно з маіх правілаў — атрымліваць асалоду ад жыцця. Я ніколі не бяру на сябе ролю пакутніка, таму што мне гэта непрыемна. Я стараюся атрымліваць асалоду ад таго, што раблю. А калі штосьці гэтаму перашкаджае, мяняю правілы.

«У Мінску я люблю толькі Купалаўскі»

— Можна сказаць, што Прудок — гэта ўвасабленне беларускай вёскі?

— Той Прудок, што ў маіх тэкстах? Ці сапраўдны?

— Сапраўдны Прудок.

— Я думаю, што сімвалам беларускай вёскі быў літаратурны Прудок, які стварыў я. А той, які ёсць, ён — сімвал Прудка ў Калінкавіцкім раёне. Вёскі розныя вельмі. Я б нават не сказаў, што гэта ўзор палескай вёскі… Гэта проста вёска, у ёй жывуць людзі, якія ходзяць на працу ў калгас, купляюць прадукты ў краме, увечары прыходзяць дадому і глядзяць тэлевізар, дояць карову. Вось і ўсё. Усе працэсы цыклічныя і паўтараюцца ў залежнасці ад сезону. Гэта такі спальны раён — месца, дзе жыццё ідзе ціха і спакойна.

— Мне падаецца, што ты апісваеш і жыццё значнай часткі сталічных жыхароў.

— Мінск розны. То-бок у Мінску магчымае такое ж жыццё, як і ў Прудку. Але там магчымае і іншае жыццё. А вось у Прудку няма выбару: тут ёсць свае правілы, свой набор магчымасцей — вельмі сціплы, мінімальны. Гэта не дрэнна, проста факт.

— У цябе часта бывае патрэба быць у Мінску?

— Апошнім часам не. Пупавіна, якая звязвала мяне з Мінскам, ужо даўно адарвалася. Адзінае там месца, якое я люблю, гэта Купалаўскі тэатр. Калі ў мяне да цягніка тры-чатыры гадзіны, няма ніякіх запланаваных сустрэч і я не ведаю, што рабіць, то проста іду ў Купалаўскі. Гэта адзінае месца, дзе я адчуваю сябе камфортна, дома. Астатні Мінск у прынцыпе не патрэбны для майго жыцця. Я не адразу гэта зразумеў, усведамленне прыходзіла паступова. Я жыву ў Прудку амаль пяць гадоў, і ў першы, другі год я не ўяўляў сябе без Мінска.

— Табе складана жыць пад шыльдай «знакаміты беларускі пісьменнік»?

— Я не звяртаю ўвагу на гэтую шыльду.

— Але цябе намагаюцца прыцягнуць у беларускі літаратурны свет.

— Першапачаткова я сам сябе туды зацягнуў. То-бок я выдаў кнігу, падаў яе на конкурс «Дэбют», даў некалькі інтэрв’ю і не супраціўляўся таму, каб прысутнічаць у літаратурных працэсах. У нейкі момант мне гэта стала непатрэбна: гэта не той дыялог, які я хачу весці. Калі на мяне чапляюць шыльду «знакаміты беларускі пісьменнік»… Няхай. Мне гэта не перашкаджае, я проста ў гэтым не ўдзельнічаю.

Часта, калі, напрыклад, я прымаю ўдзел у нейкім мерапрыемстве і мне дасылаюць тэкст з інфармацыяй пра мяне, якую трэба павесіць на сайце, словы «знакаміты беларускі пісьменнік» я прашу выкінуць. Проста гэта не мая асноўная роля і не тое, што характарызуе мяне цалкам, Я лічу, што гэта мяне вельмі звужае.

Традыцыйна слова «пісьменнік» у нас абавязвае да нейкіх паводзінаў, да нейкага прафесійнага этыкету, да тэм, якія мусяць хваляваць, да адказнасці… Мяне гэта не цікавіць. Я не хачу звязваць сябе абавязкамі, ды і ўвогуле роля пісьменніцкай прафесіі мне нецікавая.

Так, напэўна, пакуль я пішу кнігу, я пісьменнік. Гэта такі Present Continuous — працэс, які адбываецца ў дадзены момант. Але калі напісаў — я ўжо не пісьменнік.

— Але менавіта гэтая роля зараз робіць цябе ўплывовым. Ты адчуваеш сябе чалавекам, які мае ўплыў на іншых?

— Па шчырасці, не адчуваю. Ну які ўплыў?

— Ты можаш зрабіць допіс у Facebook, і табе патэлефануюць з МЗС…

— Гэта проста публічнасць. Не больш за тое.

— Якія, дарэчы, стасункі ў цябе складваюцца з мясцовымі, калінкавіцкімі, чыноўнікамі?

— У мяне не было ніякіх праблем ці пытанняў, якія я б вырашаў праз чыноўнікаў. Пры мясцовай уладзе ёсць некалькі людзей, з якімі мне прыемна мець зносіны. Яны чыталі мае кнігі, і ў мяне з імі склаліся сяброўскія адносіны. Ніякіх прэтэнзій да калінкавіцкіх чыноўнікаў я ў прынцыпе не маю.

— А як выглядаюць сяброўскія адносіны?

— Я маю на ўвазе «фрэндоўскія», «фэйсбучныя» адносіны. Ёсць, напрыклад, у выканкаме адна жанчына-начальніца, якая прачытала маю кнігу, потым схадзіла на спектакль, калі ён прыязджаў у Калінкавічы, і папрасіла пазнаёміць яе са мной пасля прагляду. Мы паразмаўлялі, яна выказала падзяку. Гэта прыемна — вось такім чынам сутыкацца з чыноўнікамі, таму што для мяне гэта новы досвед. Я ўжо прывучаны да войнаў з райвыканкамамі, а тут проста прыязныя адносіны.

З іншага боку, у нас з калінкавіцкім чынавенствам не было сутыкнення інтарэсаў. Яны мяне не чапаюць, а я — іх. Пакуль што так.

— Ты ніколі не хацеў выкарыстаць свой статус уплывовага чалавека і заняцца актывізмам?

— Я не бяру на сябе ніякіх глабальных роляў і місій. Калі з’яўляецца штосьці, што я хачу і магу вырашыць, я выкарыстоўваю ўсе свае рэсурсы і сацыяльны капітал, але спецыяльна рабіць з гэтага праект мне ніколі не прыходзіла ў галаву.

«Я хадзіў на магілу Дэдаля і прасіў прабачэння за тое, што фіговы гаспадар»

— У цябе ёсць расклад, па якім ты жывеш?

— Няма.

— Усё адбываецца стыхійна?

— Усё залежыць ад таго, над чым я ў дадзены момант працую. У мяне заўсёды ёсць праект, які дамінуе і якому я, максімаліст, адразу ўсяго сябе аддаю, падпарадкоўваю яму ўсё сваё жыццё. Гэта і праўда даходзіць да дзікага максімалізму — я так уцягваюся, што забываю паесці.

— Гэта нагадвае самазнішчэнне.

— Так, абсалютна. Гэтак было з «Прэм’ерай». Калі я працаваў над кнігай, то цалкам растварыўся ў ёй і ўсё змяшалася. Усё, што адбывалася вакол мяне ў рэальным жыцці, у кнізе — усё гэта перамяшалася ў кашу.

— Табе праз гэта бывае дрэнна фізічна?

— Так, на этапе «Прэм’еры» я рэальна разбураў сябе па ўсіх магчымых параметрах, таму што мне ўсю сваю энергію, усе рэсурсы трэба было аддаць гэтай кнізе. Мне было шкада аддаваць нешта ў нейкіх іншых кірунках, то-бок я разумеў, што калі дазволю сабе адпачынак і проста расслаблюся, то потым спатрэбіцца шмат часу, каб трапіць унутр тэксту. Калі ты не знаходзішся ўнутры і не пачынаеш там жыць, то нічога не атрымліваецца. Гэта складана патлумачыць, але калі туды трапляеш, гэта вельмі каштоўна і трэба паспець зрабіць усё магчымае, каб там усё пабудаваць.

— Паспець да чаго?

— Паспець зрабіць твор, таму што калі выкіне адтуль… Можна перарасці гэта ці згубіць цікаўнасць. Можна не скончыць. А калі знаходзішся ўнутры, трэба зрабіць максімум. Калі я пісаў, у мяне сыходзіла па тры-чатыры пачкі цыгарэт на дзень — гэта мяне самога пужала, таму што натуральна балелі лёгкія, галава. Я мала еў, таму што не хацеў губляць на гэта час, у мяне не было ніякага графіка. Паспаў, адпачыў некалькі гадзін — і зноў за працу. Я пасварыўся з усімі блізкімі людзьмі, з якімі толькі можна было, таму што не мог эмацыйна прысутнічаць у якіх-небудзь адносінах… Так, гэта самазнішчэнне.

— Мне падаецца, пасля такога цяжка пачынаць нешта новае.

— Таму зараз я нічога не пішу.

— А плануеш?

— У мяне зараз няма такой патрэбы. Гэта немагчыма запланаваць. Спачатку з’яўляецца нейкі паралельны свет: я жыву, хаджу, займаюся нейкімі справамі, знаёмлюся з людзьмі, а паралельна ў мяне выбудоўваецца іншы свет з зусім іншымі законамі гравітацыі, зусім іншым тэмпам, зусім іншымі гукамі. Спачатку гэта проста эскізы і рысы, а потым адтуль пачынае проста вывальвацца. Гэты свет пачынае ўплываць на падзеі ў рэальным жыцці, і тады з’яўляецца патрэба ўсё гэта сфармуляваць, выбухнуць гэтым. То-бок гаворка пра натуральную і незапланаваную патрэбу, таму я не магу спецыяльна вырашыць, што зараз напішу кнігу. Маўляў, у мяне скончыліся грошы і трэба зараз напісаць. У мяне была такая думка, але я сеў, падумаў і праз пяць хвілін зразумеў, што гэта не працуе. Тое, што я пішу і выдаю, таксама многія назавуць фігнёй, але для мяне гэта важна. Штучнае і ненатуральнае не прынясе мне кайфу.

— Але што рабіць, калі грошы сапраўды скончацца?

— Не ведаю. Атрымліваць кайф… Яны не сканчаюцца, аднекуль увесь час бяруцца, хоць я апошнія тры гады нідзе не працаваў і не пісаў ніякіх платных тэкстаў. Атрымаў толькі 50 долараў за ўдзел у роліку для «Агульнай дыктоўкі». Гэта мой адзіны заробак за тры гады, які не звязаны з кнігамі. Кнігі і спектаклі — ад іх мне таксама ідзе працэнт.

— Гэта вялікія грошы?

— Гледзячы чым мерыць.

— Сярэднім заробкам па краіне.

— Тады не.

— Ты зараз дабудоўваеш другую хату. Табе на гэта хапае рэсурсаў?

— Я не магу зрабіць усё адразу, але ў мяне і мэты такой няма. Працэс — гэта таксама жыццё. Калі я прыехаў сюды, у мяне была адна карціна, як я хачу гэтую хату аднавіць, але праз пяць гадоў гэтая карціна ўжо ні ў адным месцы не супадае з тым, што атрымліваецца. Таму мне патрэбны час, каб трошкі прызвычаіцца. Калі я прыехаў у Прудок, у мяне не было ідэі, што ў мяне будзе туалет, вадаправод — я хацеў ладу жыцця дзядоў. Але год пагуляўся з гэтым ладам і зразумеў, што я іншы і што ў мяне іншыя патрэбы. У мяне зараз адбываецца такая эклектыка, калі я сумяшчаю тое, што магу захаваць, з нечым новым, да чаго я прызвычаіўся. Цяпер я не баюся сябе ў гэтай прасторы і рэдка кажу «дзедава хата» Я кажу «мой дом» — для мяне гэта стала важна.

— Цяжка рабіць усё самому?

— Гэта нешта новае. Я ніколі раней не пракладваў электраправодку, не тынкаваў сцены, не займаўся разьбой па дрэве, а вучыцца гэтаму і рабіць пасля— гэта прыемна і цікава. Я люблю займацца інтэр’ернымі справамі, люблю шукаць якія-небудзь рэчы на барахолках. Я доўга шукаю, пакуль не знайду тое, што мне рэальна патрэбна. Я не буду пагаджацца на кампрамісы.

— Дзве хаты для аднаго чалавека зашмат?

— Другая хата не для мяне, а для маіх гасцей. Але так — адказнасці зашмат. У другой хаце быў гаспадар, мой дзед па мянушцы Дэдаль, і я называю гэта месца Дэдалева хата. Я доўга не мог распачаць там што-небудзь, і мяне мучыла сумленне. Калі я быў на могілках, то хадзіў на магілу Дэдаля і прасіў прабачэння за тое, што я такі фіговы гаспадар у дадзены момант. Таму для мяне пытанне ўласнасці — гэта пытанне адказнасці перш за ўсё.

— Але ты гэтую адказнасць зараз ні з кім дзяліць не гатовы?

— Гатовы абсалютна. Проста побач са мной цяпер няма чалавека, з якім я гатовы дзяліць гэтую прастору. Але для мяне гэтае пытанне не стаіць востра. Гэта як дзвярныя ручкі — пакуль я не знайду тое, што мне патрэбна, я не хачу абы-якую ўстаўляць у дзверы.

— А што табе патрэбна?

— Не ведаю. Гэта трэба ўбачыць адзін раз, каб зразумець.

Арыгiнал

Апублiкавана 04.10.2019  15:28

Андрей Климов о тюрьме и не только

После каждой ночи, когда мне снится тюрьма, на следующий день я пребываю не в лучшем расположении духа. Тем не менее, было бы несправедливо с моей стороны видеть в моих тюремных сроках только плохое. Хоть тюрьма – это юдоль скорби на фундаменте всех известных нам человеческих страданий, но человек продолжает оставаться человеком и в тюрьме. Следовательно, ему присущи не только грустные мысли об ущербности своего положения, но и творческий процесс возведения на фундаменте разочарования небоскреба собственного величия перед лицом обстоятельств, не только ухудшающих твое положение в мире, но и даже угрожающих твоей жизни. Проверка самого себя на прочность стала для меня идеей фикс, моим Эверестом и золотой олимпийской медалью по плаванию. Не только Лукашенко, но и мне самому было интересно узнать, насколько я крепок, чтобы и в огне не гореть, и в аду выжить. К моему удивлению, я остался жив на радость моим родным и всем беларусам, за исключением Лукашенко.

Второе, я не позволил и минуты расслабиться своему мозгу, поэтому при любом удобном случае играл в шахматы и штудировал шахматную теорию по книгам выдающихся советских шахматистов: Суэтина, Ботвинника, Болеславского.

Я внимательно проанализировал бесчисленное количество шахматных партий таких шахматных гениев, как Алехин, Тарраш, Фишер, Каспаров, сыграл с сокамерниками несколько тысяч партий, чтобы сегодня уже на пятнадцатом ходу видеть окончание любой партии, что позволило развить мое абстрактное мышление до такого уровня, что у меня открылся дар предвидения. Это вовсе не значит, что я могу предсказать судьбу человека по его просьбе, просто в определенный момент передо мной предстает картина будущего определенной личности, к которой я могу быть вовсе нейтрально настроен. Так, я безошибочно предсказал победу Трампа сразу после первых дебатов с Клинтон, и победу Зеленского на выборах президента Украины, о чём всем вам хорошо известно, поскольку я это сделал публично через FB, и тогда, когда все считали их аутсайдерами. Но, к моему сожалению, я не вижу собственного будущего, более того, не могу заработать на этом денег, поскольку существует поверье среди предсказателей, что достаточно раз взять за это деньги, и этот дар уйдёт. По этой же причине и Ванга не брала ни с кого денег (бутылка Smirnoff, которую я выиграл в споре касательно победы Трампа с одним из своих друзей по FB, не в счёт, к тому же после этого была победа Зеленского). Поэтому я считаю, что мой дар предвидения принадлежит человечеству, поэтому щедро делюсь своими предсказаниями в новостной ленте FB, пользуйтесь на здоровье. В этой связи хочу предупредить россиян, поскольку они беларусам не чужие люди, что в скором времени Путин покинет политическую арену…

Иллюстрации к «Шахматной новелле» С. Цвейга. Художник Д. Мруз – «Пшекруй».

Но помимо абстрактных понятий, таких как шахматы и предсказания, появились и весьма практичные навыки. Например, в колонии усиленного режима на Кальварийской в Минске со мной в отряде сидел наркокурьер из Венесуэлы. Он ни слова не понимал по-русски, но мы оба знали английский, целый год я его обучал русскому, а он меня – испанскому. В результате сегодня я на испанском говорю, как на русском.

Некоторые навыки из свободной жизни пригодились в тюрьме в новом качестве. Так, прослышав, что я бывший депутат и оппозиционный политик, зэки привлекали меня на свои разборки в качестве третейского судьи. На зоне и в тюрьмах их называют «авторитетами». Благодаря этому в колонии усиленного режима на Кальварийской и строгой зоне в Мозыре удалось избежать немалого числа смертей, ведь зеки, как правило, дерутся до смерти одного из участников спора. Благодаря этому опыту сегодня я не боюсь вести спор даже с таким отъявленным беспредельщиком в нашей стране, как Лукашенко.

Но самый большой и бесценный подарок от моих тюрем и лагерей я получил в виде литературного дара, благодаря чему сегодня вы можете наслаждаться моими постами в ленте, и можете прийти к незатейливому выводу: наш мир не раскрашен в черно-белые тона. Наслаждайтесь трудностями так же, как и приятными моментами, потому что испытания, выпадающие на нашу долю, это кусок нашей бесценной жизни, а другой не будет. Зачем же эти золотые самородки и бриллианты жизненного опыта выбрасывать в мусорку пустыми сожалениями, отчаянием и гневом на других людей?

***

До шестого класса у меня были большие проблемы с математикой и написанием сочинений по литературе, я совершенно не понимал, как решать уравнения и излагать на письме свою мысль, ну, ещё на страницу я мог что-либо выдавить из себя, но учителя требовали – три листа. По всем остальным предметам у меня было “пять”, До сих пор не могу понять, какой у меня в голове был ступор, который мешал прорваться моему математическому складу ума, и что тормозило и даже пугало меня при изложении своей мысли на письме.

Сама мысль, что я могу совершить ошибку, грамматическую или логическую математическую, парализовала мой мозг, но в шестом классе после серьезной болезни я попал в сельский санаторий в деревне Свислочь, народ там был разношёрстный, были отличницы из Минска, и были ребята из сельских школ, где все предметы вёл один учитель, как мог и что знал, а в моем классе был мальчик, который печатал свои стихи в “Зорьке”, ну, а у меня был талан выразительно читать стихи, за что я удосужился внимания самой красивой девочки санатория.

Понимая, насколько разные были дети по уровню подготовки, учителя были терпеливы, вежливы и даже снисходительны к способностям своих новых учеников, проще говоря, в отличие от Минска, учителя в санатории нас любили, и мне сегодня хочется стать перед ними на колени, потому что они сняли ступор в моем мозгу, я перестал боятся сделать ошибку (ведь мне за это ничего не будет, меня не высмеют перед всем классом, не оскорбят, а самое главное, мне дадут ещё одну возможность исправиться), мне до сих пор кажется, что те учителя были волшебниками или богинями, потому что в мгновение ока для меня открылся мир математики, физики и химии, я стал рисовать и участвовать в конкурсах рисунков, и я стал … писать стихи, чему меня научил мой новый одноклассник, его совет был прост: “описывай то, что видишь только ты, и чувствуешь внутри себя, а не то, что думают другие”.

И я до сих пор так делаю, за, что, наверное, и получил свой срок “два года строгого режима за оскорбление президента”, там же я выиграл свои первые соревнования по шахматам, а венцом этого “лечения” в санатории “Свислочь” стал первый поцелуй девочки и предложение продолжить встречаться в Минске. С тех пор мне в жизни всё удавалось только потому, что я всегда руководствовался правилом, которому меня научили учителя в санатории “Свислочь”: не бойся сделать ошибку, главное – не результат, главное – стремление к совершенству, а каждая твоя попытка и неудача лишь приближают тебя к заветной цели.

Андрей Климов с соавтором первой книги Евгением Огурцовым, 2003, Минск, Платонова, 10

Юлия Станиславовна Чигирь, Борис Немцов, Зинаида Гончар, Светлана Завадская, Андрей Климов, Ольга Григорьевна Завадская

Андрей Климов

Оригинал текстов см. в сети facebook

Из комментов:

Тимофей Кохнович  Восхищаюсь Вашим талантом и литературным и политическим и просто человеческим!! С такими людьми как Вы у нашей страны есть будущее. 

Лявон Целеш Андрэй, ты чалавек – крэмень ! Столькі вытрымаў ад гэтага рэжыму – і застаўся Чалавекам! Ганаруся табой!!!

Опубликовано 15.09.2019  20:50

Обновлено 15.09.2019  21:47

Воспоминания Семёна Гофштейна (5)

(окончание; предыдущая часть здесь)

Директор со мной согласился, но я видел, что он меня не очень охотно отпускает. Трудовую книжку он не отдал и сказал: «Иди к заведующему районо и предлагай себя в качестве учителя немецкого языка в одну из средних школ района. Если у тебя разговор с ним не получится, возвращайся сюда, пойдём к нему вместе. Мы с ним дружим, и он даст тебе работу». Я поступил так, как мне было сказано, но получил ответ, что все школы уже укомплектованы учителями: мол, если бы я пришёл на день раньше, то место учителя для меня было бы. Я вернулся в школу, чтобы забрать трудовую книжку.

Директор школы отдал мне трудовую и позвал за собой. Он вошёл в кабинет заведующего районо и сказал ему: «Возьми его, не пожалеешь!» Потом директор попросил меня выйти из кабинета на пару минут, чтобы, как он мне сказал, посплетничать обо мне, но без меня. О чём они беседовали минут 5, я не знаю, но зав. районо сказал мне, улыбаясь, чтобы я пришёл завтра утром к нему в кабинет. Я согласился и вышел вместе с директором. На улице директор сказал мне, что завтра я стану учителем средней школы.

Утром следующего дня я пошёл в районо. Меня пригласили в кабинет заведующего. Там сидели несколько человек: зав. районо, инспектор, молодая женщина и одна постарше. Зав. районо сказал: к нам пришёл учитель русского языка и студент 4-го курса московского иняза, в совершенстве знает немецкий язык. Услышав это, я заявил: «Нет, нет, немецкий, да и русский я в совершенстве не знаю!» Пожилая женщина тут же заявила: «Он не знает немецкий в совершенстве? В нашу школу!» Это была Муза Владимировна Беспалова, сыгравшая в моём становлении как учителя немалую роль. Она была завучем Михалковской средней школы, одной из лучших школ района. Её слова меня удивили.

Много позже я узнал из её уст смысл тех слов, но расскажу об этом сейчас. Вторая молодая учительница за день до моего прихода в районо была направлена в Михалковскую школу учителем немецкого. Завуч школы Муза Владимировна взяла в руки её диплом учительницы начальных классов и спросила её: «Вы знаете немецкий язык? Где Вы его учили?» – «В школе и в институте» – «И знаете его в совершенстве?» – «Да!» Её ответ Музе Владимировне не понравился. А тут она услышала, что я, студент 4-го курса московского иняза, не владею языком в совершенстве, и решительно потребовала меня в школу. В итоге девушку решили послать в девятилетнюю школу, а меня в среднюю. Получилось, что я занял место этой девушки. Мне пришлось возражать, заявить о готовности пойти работать в девятилетнюю школу, но зав. районо был краток: «Это для пользы дела». Я смирился, о чём впоследствии нисколько не жалел.

Директором Михалковской средней школы был мой старый знакомый по учёбе в пединституте. Он был на курс старше и учился на математическом факультете. Когда я приехал в школу, он принял мои документы и сказал: «Тебе у нас будет хорошо». Я стал преподавать немецкий язык во всех классах и русскую литературу в 9-м классе.

Автобус Мозырь-Михалки ходил регулярно, и все учителя, жившие в Мозыре, ежедневно ездили в школу на работу. Школа представляла собой одноэтажное деревянное здание с большими окнами. Здание выглядело неказисто, но коллектив учителей был сплочённый и дружный. В нём было много хороших учителей, таких как Григорий Николаевич, Светлана Фёдоровна, Ольга Иосифовна, Галина Харитоновна, Борис Семёнович и многие другие. Но самым ярким учителем в школе была, конечно, завуч школы, преподавательница литературы Муза Владимировна Беспалова, заслуженная учительница БССР, кавалер ордена «Знак Почёта».

Я пришёл в школу со страстным желанием отдаться работе, но не потому, что я хотел отличиться. Карьера меня нисколько не интересовала. В начале моего учительского пути меня несправедливо раскритиковали за чужие недоработки. Об этом я уже написал раньше, и теперь до самого моего ухода на пенсию я старался добросовестно работать, что и делал всю жизнь. Муза Владимировна меня заметила и тактично помогала мне в моих стараниях. Она растила во мне учителя, тактичного и любящего учеников, учила работать творчески, быть всегда в поиске. Но поощряя творческий подход к работе, она учила меня тому, чтобы не навредить учебному процессу.

На уроках немецкого языка приходилось использовать много наглядных пособий, не только выпущенных официально, но и изготовленных самим. Особенно полезными были пособия по развитию речи на немецком языке. Кроме того, мне удалось составить сборник упражнений по развитию устной речи для учащихся 4-8-х классов и записать их на магнитной плёнке для прослушивания и упражнений на уроках. Результаты удивили даже меня. Требования программы по устной речи учащихся не превышали 3-4-х реплик в четвёртом-пятом классах и 5-6 реплик в старших классах. Использование наглядных пособий, упражнений, а позднее и опорных конспектов дали возможность значительно повысить уровень практических умений и навыков – как в монологической, так и в диалогической речи. Постепенно стали исчезать не только двойки, но и тройки.

Уже через год моей работы в школе при встрече с заведующим районо я услышал от него: «Мы представили вас к грамоте Министерства просвещения БССР», на что я ответил так: «Не надо меня награждать. Я стараюсь не только ради учеников, но и для того, чтобы меня не слишком критиковали». Зав. районо сказал мне: «Будете плохо работать, будем критиковать, будете хорошо работать, будем хвалить и даже награждать, в нашем деле середины нет». Я вздохнул, но ничего не ответил. Вскоре я получил эту грамоту. Потом были четыре грамоты областного отдела народного образования, много грамот районо, в 1970 году был награждён Ленинской юбилейной медалью, в 1973 году – знаком «Отличник просвещения БССР». За годы работы в школе 5 раз награждался знаком «Победитель соцсоревнования». В конце трудового пути получил и медаль «Ветеран труда». Но не это главное. Я был назначен внештатным инспектором районо и внештатным методистом районо по иностранным языкам. Все годы был руководителем районного методического объединения учителей иностранных языков. Когда были введены звания «Старший учитель» и «Учитель-методист», получил оба эти звания; сначала «Старший учитель», а пять лет спустя и «Учитель-методист».

Меня стали приглашать на конференции по обмену опытом работы. Однажды в наш район приехала по направлению молодая и перспективная учительница, преподаватель немецкого языка. Меня назначили руководителем её стажёрской практики. Каждую неделю приезжал к ней на уроки, после уроков мы обсуждали её уроки, изучали достоинства и недостатки каждого урока. Уроки она проводила живо, интересно, талантливо. Чувствовалось, что из неё получится очень хорошая учительница с творческим подходом к работе.

В конце года прошёл слёт всех учителей-стажёров в областном институте усовершенствования учителей. Мне предстояло выступить перед стажёрами и поделиться собственным опытом работы. Когда слёт закончился, наша стажёрка рассказала мне о том, что она встретила на слёте своих знакомых. Она рассказала им, что её руководитель, т. е. я, каждую неделю приезжал к ней на уроки, разбирал с ней достоинства и недостатки каждого урока, давал советы и так далее. Её друзья выражали ей своё сочувствие, говорили ей, что они своих руководителей видели только один-два раза. А когда я стал делиться опытом работы, она им сказала, что это я её руководитель. Тогда они ей сказали буквально следующее: «Как мы тебе завидуем!»

Моя бывшая стажёрка стала очень хорошо работать, думаю, что не хуже меня. Когда в школах ввели учительские категории, я получил высшую категорию. Эта учительница получила первую, но я полагаю, что она уже давно стала учителем высшей категории. Она очень талантлива.

Поскольку возле нашей деревни был построен нефтеперерабатывающий завод, а позже и витаминный завод, жители деревни стали болеть аллергией и другими болезнями. Было решено снести нашу деревню. Нашу школу перевели в д. Рудня, а Руднянская неполная средняя школа стала десятилетней. Директором этой школы был мой давний друг и коллега. Он пригласил меня на работу в свою школу в качестве учителя немецкого языка.

Начался самый счастливый и последний период моей работы в школе. Новое типовое здание школы (кирпичное, четырёхэтажное) вмещало в себя не только классные комнаты, но и учебные кабинеты, в т. ч. и лингафонный кабинет немецкого языка. На каждом уроке использовались упражнения по развитию устной речи учащихся – как диалогической, так и монологической. Ученики имели возможность вести диалоги без ограничения количества реплик не только в старших, но и в младших классах.

Приведу один случай. В школе учился мальчик, который по всем предметам перебивался с двойки на тройку. У меня он имел четвёрки и пятёрки. Он учился не хуже остальных учеников. Вместо 3-4 реплик в 4-5-м классах (а он учился в 5-м), все ученики, в том числе и он, могли вести беседы по заданным темам до бесконечности. И всё благодаря тому, что при обучении использовались опорные конспекты по развитию диалогической и монологической речи. Это ускоряло процесс обучения устной речи, высвобождало время на изучение грамматики немецкого языка.

Учителя иногда посмеивались надо мной, считали, что я завышаю оценки этому мальчику. Особенно старалась в этом отношении классный руководитель 5-го класса. Я приглашал её ко мне на уроки, но она не спешила. Однажды она всё же пришла на урок. Ученики живо беседовали по-немецки друг с другом, рассказывали о весне, зиме, других порах года, о своей семье, о своём друге, о пионерской работе и т.д. Количество реплик в разы превышало нормативы министерства просвещения. Отлично отвечал и этот мальчик. Я спросил классного руководителя, как дети работали и отвечали на уроке. Она признала, что все отвечали отлично. «А Эдик?» – «Тоже отлично!»

В конце урока я выставил в журнал четвёрки и пятёрки. Тройку никто не получил. Эдик получил пятёрку. Когда он подал мне свой дневник, я спросил его: «Эдик, тебе нравится немецкий язык?» Эдик ответил: «Нравится, но уроки немецкого языка нравятся больше. На ваших уроках я не чувствую себя глупым». У меня подступил комок к горлу, и я сказал: «Ты не глупый, и можешь так же хорошо учиться по всем предметам». Это услышала классный руководитель, но промолчала.

Вскоре в нашу школу приехала зав. кабинетом иностранных языков Гомельского института усовершенствования учителей. Когда она пришла с первого урока, то сказала: «Семён Ефимович, научите меня работать с такими опорными конспектами. У меня тоже есть 5-й класс. Я преподаю французский язык». Это слышали все учителя школы. Она посетила в тот день все мои уроки и сказала мне: «Впечатляет!»

В это время было модным использовать письменные задания трёх типов: 1) карточки повышенной трудности для отличников, 2) карточки средней трудности для хороших учеников, 3) карточки с облегчёнными заданиями для слабоуспевающих учеников. Я никогда не соглашался с таким разделением учеников по умственным способностям.

Когда учителя говорили про учеников в учительской и называли кого-нибудь из них глупым, я говорил: «Нет глупых учеников, есть глупые учителя!» – «А себя ты каким считаешь?» – «А я учеников глупыми не считаю!» За это многие учителя меня недолюбливали, но меня это не трогало. Что касается учеников, то я был в меру строгим, старался быть требовательным и к ним и к себе, и ученики меня понимали.

Карточки повышенной, средней и облегчённой трудности я считал вредными в воспитательном отношении. Вред состоял в том, что карточки облегчённой трудности, которые давались отдельным ученикам для работы на уроке, воспитывали в этих учениках чувство собственной неполноценности. А учащиеся, получавшие карточки повышенной трудности, приобретали чувство превосходства над остальными.

У меня вместо этих карточек были карточки повышенной трудности с пятью заданиями. Если ученик выполнял все задания, то получал пятёрку, за четыре задания получал четвёрку, за три задания – тройку, за два и меньше – двойку. И никакого деления на хороших и менее хороших учеников! Сегодня ученик мог сделать все задания, а завтра не все, заслужив разные оценки.

Учителя должны считать учеников способными к учёбе и делать всё, чтобы ученики выросли достойными людьми. Я не хочу сказать, что мой учительский путь был всегда успешным и безошибочным. В самом начале моего трудового пути я проявлял по отношению к отдельным ученикам недопустимую грубость и бестактность. Спасибо Музе Владимировне за то лучшее, что я сделал в своей работе. Без ее помощи я не стал бы для учеников старшим другом и товарищем.

Как уже было сказано, мне приходилось часто выступать перед учителями иностранного языка. Однажды в Минске проводилась панорама опыта работы. Собрались все творчески работающие учителя Белоруссии. Мне предстояло выступить с докладом по использованию в работе опорных конспектов и других наглядных пособий в процессе обучения учащихся иностранному языку. Директор Гомельского областного института усовершенствования учителей подошла ко мне и посоветовала мне не упоминать имя Шаталова. Донецкий учитель Виктор Шаталов первым использовал опорные конспекты в своей работе. Я был последователем Шаталова и считал, что опорные конспекты значительно повышают эффективность в обучении учащихся. Но среди учителей страны были и противники Шаталова, считавшие его методы работы неэффективными и надуманными. Это объяснялось тем, что в 60-е годы в СССР учителям навязывались различные «новые методы» работы, например, «липецкий метод» обучения грамотному письму. Этот неэффективный метод усиленно навязывался в школах, как посевы кукурузы в колхозах и совхозах страны в те же 60-е годы во времена Хрущёва.

Но в 70-е-80-е годы опорные конспекты показали свою эффективность. Так, например, составленные мной опорные конспекты стали использовать учителя иностранного языка.

Директор ИУУ сказала мне, что в одном ряду сидят сторонники Шаталова, а в другом ряду его противники. В зале присутствует и молодая журналистка из газеты, тоже противница методики Шаталова. Директор ИУУ опасалась, что меня могут освистать, но я с ней не согласился. И вот я поднялся на трибуну и сказал следующее: «Здесь в зале сидят сторонники и противники Шаталова. Противники считают, что его уроки неэффективны, малоинтересны, даже скучны. Сторонники же восхищаются методами его работы. Я сторонник его методов обучения. Меня не интересует, как он проводит уроки, он математик, а я учитель немецкого языка. Для меня важно в Шаталове то, что он бросил камень в стоячее болото дидактики, и круги пошли по всей стране. Он позвал нас к творчеству!» Раздались громкие аплодисменты. Аплодировали как сторонники, так и противники Шаталова.

Затем я показал свои опорные конспекты, рассказал о том, как я провожу работу по обучению учащихся устной речи, диалогической и монологической. Только корреспондент выразила сомнение, записала мой адрес и обещала приехать в школу, но так и не приехала.

В 1991 году произошла трагедия в истории народов СССР. Карьерист Ельцин и два его дружка собрались в Беловежской пуще и, не спросив у народов, хотят ли они этого, распустили СССР. Компартия, созданная Лениным, была запрещена. Но я и сейчас коммунист, и останусь таким до конца своей жизни.

До самой пенсии я проработал в Руднянской средней школе. В 1986 году произошла авария на Чернобыльской АЭС. Мы оказались в зоне заражения. А в Германии пастор Шварцер, ныне покойный, организовал акцию «Помогите детям Чернобыля!» Он стал приглашать группы детей в Германию на отдых. Так я попал в Германию на месяц вместе с группой учеников нашей школы.

Открытка города Трайза (Treysa)

В моей группе были 15 детей в возрасте от 9 до 14 лет. Незадолго до отъезда я получил письмо из Германии (из федеральной земли Гессен), от Уты Гирич. Ута сообщила мне, что я и один из моих учеников будем жить в их доме, чему она очень рада. Остальные дети будут жить у других жителей их города Трайза, по два ребёнка в семье. Ута добавила, что она учительница французского языка, что как и её супруг работают по специальности, пожелала мне и моей группе счастливого прибытия в Германию.

И вот мы в Германии. В Трайзу мы приехали во второй половине дня. Нас встретили очень приветливо. Прямо перед зданием городской ратуши нас встретили бургомистр, пастор Кнут Шварцер, семьи, принимавшие детей, и другие жители городка. Были столы с разнообразной едой и напитками. Бургомистр и пастор приветствовали нас, пожелали нам хорошо провести время среди немецких друзей. Мне было предоставлено слово, и я прочёл своё стихотворение, написанное на немецком языке и посвящённое нашим немецким друзьям. Моё выступление всем понравилось.

Перед самой поездкой в Германию я собрал группу учеников и провёл с ними беседу о том, как надо себя вести в Германии. Я сказал, что мы будем жить целый месяц в другой стране с другими обычаями, что у немцев самые презренные слова «вор» и «предатель». Причём воров они презирают не меньше, чем предателей. Ни в коем случае нельзя брать без спроса ничего в доме. Я объяснил детям, что по нашему поведению немцы будут судить обо всей Белоруссии, о её людях. Мы никогда не должны забывать о том, что представляем в Германии свою страну.

В город Мозырь приезжали немцы. Один немец стоял на открытом кузове грузовика и бросал оттуда конфеты детям на землю, дети поднимали с земли конфеты, а немец улыбался и всё это фотографировал. Об этом я тоже рассказал детям и просил их никогда и нигде не ронять своего достоинства.

Моя группа была не первой в Германии. За год до этого группу детей из нашей школы в Германию сопровождала другая учительница из другой школы. Эту группу организовал другой человек из Германии, а не пастор Шварцер. Я хорошо понимал, почему не мне поручили ту группу наших учеников, но молчал. После тяжёлой болезни старого зав. районо новым зав. районо стал бывший инспектор районо Бобр Анатолий Семёнович. Мне он никогда не нравился. Когда мне сказали, что зав. районо стал Бобр, я засмеялся и сказал: «От Бобра не жди добра!» Кто-то из тех, кто слышал эти мои слова, ему донёс, и он с тех пор стал ко мне придираться, но я в долгу не оставался.

В то время появились в Белоруссии денежные купюры. На трёхрублёвой купюре были изображены бобры, и я, заглянув однажды в районо, сказал: «Что наш Бобр? Он всего три рубля стоит». Это и ещё кое-что и было той причиной, из-за которой я не поехал в Германию с первой делегацией. Директор моей школы был возмущён, а я проглотил обиду и молчал.

Во время той поездки один из наших учеников совершил небольшую кражу в доме, хозяин которого принял этого мальчика. Учительница, ездившая с нашими учениками, сказала мне об этом. Я ответил ей, что детей надо хорошо подготовить к тому, чтобы такое никогда не случалось. Когда пастор Шварцер спросил нашего директора школы, какого учителя он хочет послать с детьми, директор назвал меня. Я сказал пастору, что меня с детьми не пошлют. Тогда пастор прямо спросил меня: «Вы еврей?» – «Да». – «Вот вы и поедете!»

Когда Бобр прочитал письмо пастора, где Шварцер написал о том, что приглашает в Германию учителя Гофштейна и 15 учеников школы, он криво усмехнулся, но приказ подписал. Всё это я видел, так как находился в кабинете зав. районо.

Первая встреча с жителями немецкого города прошла интересно. Дети сидели за столами, вели себя прилично и культурно. Думаю, что моя с ними беседа перед поездкой тоже на них повлияла в положительную сторону. Впоследствии это не раз подтверждалось.

Детей разобрали гостеприимные немцы, ко мне и ученику по имени Алексей подошла Ута Гирич и повела нас обоих к своей машине. Садясь рядом с Утой на первое сиденье, я спросил её, кем работает её муж. Она ответила, что её муж солдат. «Как солдат? Рядовой?» – «Полковник бундесвера. Сейчас он ещё на службе. Он приедет через час-полтора.» Я похолодел, представив себе рослого, худого и строгого офицера с моноклем в правом глазу, который будет смотреть на меня с высоты своего роста и презрительно усмехаться.

Когда мы подъехали к четырёхэтажному дому, Ута пригласила нас в дом за стол, а сама ушла готовить ужин. Под впечатлением только что услышанного я сел на краешек стула, как бедный родственник, и стал ждать. За временем я не наблюдал, не до того было. И тут я услышал голос Уты: «Симон, мой муж уже приехал!» Меня это не обрадовало. Открылась дверь и появился человек чуть выше среднего роста. В столовой, где мы сидели с Алексеем, был уже полумрак. Полковник улыбнулся так, что в комнате стало светлее. Так мне, по крайней мере, показалось. Он протянул мне руку и сказал: «Добрый вечер, Симон! Добро пожаловать!» Затем он поздоровался с Алексеем и сел тоже.

Мы с Алексеем приехали в гости не с пустыми руками. В наших чемоданах было много сувениров для наших немецких друзей. Мы хотели своими подарками показать, что мы не какие-нибудь бедные люди, а не хуже других, что у нас тоже есть своя национальная гордость, что мы тоже умеем дарить подарки. И все наши дети тоже привезли подобные сувениры, которые очень любят иностранцы, особенно европейцы. Но и они в долгу не оставались. Во всех семьях, принимавших детей, наши дети были окружены теплом и заботой.

Уже на второй день нас всех собрали в маленькой кирхе. В одной из комнат стояли большие ящики с новой детской одеждой. Перед отъездом я сказал детям, чтобы они вели себя достойно и не бросались на конфеты или одежду, игрушки, ещё что-нибудь, как из голодного края. И вот когда детей позвали в комнату и высыпали одежду на низкие столики, ожидая, что наши дети будут толкаться, вырывать одежду друг у друга, а они будут всё это фотографировать, у них ничего не получилось. В другом городе, куда привезли детей из нашего района, получилось именно то, чего немцы и ожидали, а мои дети видели эти вещи, но гордо отворачивали носы, хотя вещи были новые и красивые.

Немцы позвали меня, и одна немка сказала мне: «Симон! Мы так старались, здесь такие красивые детские вещи, а они не хотят выбрать себе что-нибудь». – «Не волнуйтесь, всё будет хорошо».

Я вошёл в комнату и сказал детям: «Ребята! Наши друзья не хотят остаться в долгу и собрали для вас много хороших подарков. Сейчас я помогу подобрать для каждого из вас кофточки, брюки и другую одежду. Здесь всё новое и подойдёт всем!»

Я стал подзывать по одному ребёнку, спрашивать, нравится та или иная вещь. Царил порядок. Дети стояли спокойно, ждали, пока я его позову, получали то, что хотели, и отходили довольные. Вещей было так много, что все дети получили по несколько штук.

Были случаи, когда немцы в доме оставляли на столе бумажные и металлические деньги и выходили из комнаты, но не было случая, чтобы кто-то из детей стащил что-либо со стола. Все, даже самые маленькие, думали о чувстве собственного достоинства. Моя беседа даром не прошла.

Однажды две маленькие девочки из нашей группы, которые только начали изучать в школе немецкий язык, играли в доме фрау Фишер в прятки, залезли под кровать и нашли там денежную купюру стоимостью в 10000. Они взяли эту купюру и отдали хозяйке. Они сказали ей, что нашли много денег, что это её деньги. Д-р Фишер рассказала мне об этом случае и объяснила, что это были 10000 индийских рупий, они стоили три немецкие марки.

Тридцать дней в Германии пролетели как один день. Было очень интересно. Немцы умеют хорошо работать и весело отдыхать. Мы были на нескольких пикниках в лесу, где были поставлены длинные столы, ломившиеся от еды. Еда готовилась тут же рядом поварами. Я спросил Уту, как часто проводятся пикники. Она ответила, что такие праздники у них проводятся не менее двух раз в месяц, все желающие вносят определённую сумму денег заранее, покупаются продукты, готовится еда прямо на месте.

Посидев за столом, я решил прогуляться по лесу. Неподалёку я увидел камень, на котором сверху был красиво высечен крест, напоминавший тот, которым награждались храбрые офицеры и солдаты вермахта, а ниже было написано, что это место встречи ветеранов второй мировой войны. Оказывается, что в послевоенной Германии уважают тех, кто творил разбой на оккупированных землях Европы и стран бывшего СССР, в т. ч. нашей Белоруссии.

В Германии было много интересного: посетили средневековый замок, увидели там настоящий рыцарский турнир, а в Трайзе увидели представление «Красная Шапочка» по сказке братьев Гримм и многое другое. Ута и Гейнц Гиричи свозили меня в город Кассель, в один из самых крупных в Германии музеев изобразительного искусства. Там мы увидели шедевры искусства эпохи итальянского Возрождения, северного Возрождения, картины Дюрера, Лукаса Кранаха, Гольбейна и других немецких художников. Нас водили на обувную фабрику, где мы наблюдали за полным циклом производства обуви.

Полковник пригласил меня и Уту в штаб дивизии. Мы долго беседовали о политике. Меня спросили, доволен ли я тем, что распался СССР. Мой ответ был отрицательным, ведь раньше я был гражданином великой страны от Бреста до Владивостока, а теперь любой бельгиец будет передо мной задирать нос.

Меня очень удивил ответ на мой вопрос, почему в бундесвере не изучают русский язык, язык потенциального противника. Мне ответили, что пленный русский всё равно ничего не скажет, так что допрашивать будет некого и учить русский не нужно.

Когда мы вернулись из штаба, Гирич показал мне свою коллекцию почтовых марок. На одной из марок Германии был портрет молодого генерала. Я спросил: «Кто это?» Последовал ответ: «Клаузевиц». Я спросил: «Это генерал Клаузевиц? А вы знаете, что на нём униформа русского генерала и российские награды?» Гирич: «Не может быть!» Я: «Могу поспорить, что Клаузевиц был соратником генерала Шарнхорста в их борьбе против Наполеона и был на русской службе в период Отечественной войны России против Наполеона!» Полковник взял из шкафа толстую энциклопедию и прочитал то, что я сказал. Ута сказала удивлённо: «Симон, да ты знаток немецкой и русской истории!»  Я в ответ улыбнулся, но ничего не сказал.

Было ещё много интересного. Однажды, когда Алексей ушёл спать, хозяева дома устроили небольшой праздник на всю ночь. Пили, ели, говорили обо всём: о жизни, о политике, об отношении к минувшей войне. Когда я сказал, что солдат должен с улыбкой умирать за Родину, полковник удивлённо посмотрел на меня и спросил: «Это вас так учили в армии?» Я ответил вопросом на вопрос: «А разве может быть иначе? А чему учите вы своих солдат?» На что полковник ответил: «Мы учим своих солдат не поддаваться панике, метко стрелять, быть умелыми, думать в бою головой, но не бросаться под танк с гранатой, а если враги тебя окружили, сдаваться. Жертвовать жизнью – это фанатизм, глупость. Жизнь – это самое дорогое, человек рождён, чтобы жить». Я: «А если в случае войны ваша дивизия попадёт в окружение, каковы будут ваши действия?» Ответ: «Капитуляция. Зачем губить своих солдат и солдат противника, если безвыходное положение?» Я рассказал ему о подвиге советского матроса, который обвязал себя связкой гранат, перепрыгнул через стену, за которой укрывались враги, готовясь к атаке, и взорвал себя и врагов: «Что вы скажете о его поступке?» Гирич: «Он, конечно, герой, но он глупый фанатик…» Я возразил ему, сказав, что если бы в армии нашей страны не было таких солдат, если бы окружённые армии капитулировали, то Гитлер погрузил бы весь мир в чёрный мрак нацизма, над землёй царила бы беспробудная ночь, а Германия вместо заслуженного уважения испытывала бы к себе ненависть остального мира, и все народы вели бы с ней партизанскую войну. Эта война истощала бы силы Германии, а это, в свою очередь, привело бы Германию к гибели. Надо вспомнить древний Рим, покоривший многие народы. Чем всё это закончилось?

Хозяева согласились, что стойкость и небывалый фанатизм русских бойцов помог СССР победить армии Гитлера, и это хорошо, но какой огромной ценой далась эта победа, мир хорошо знает: «Может быть, победа в войне против Гитлера могла быть одержана и без фанатизма, а с помощью умных действий русских полководцев и хорошей выучки русских солдат. И тогда погибло бы значительно меньше как русских, так и немецких солдат?». Я опять возразил хозяевам и сказал, что план «Барбаросса» был сорван именно благодаря стойкости русских солдат. Полковник бундесвера добавил: «И благодаря «генералу Морозу», который погубил много немецких солдат!»

Мы ели и пили до утра. Конечно, взгляды на войну полковника бундесвера во многом не совпадали с моими убеждениями, но некоторые его доводы имели смысл.

А теперь я хотел бы немного рассказать о пасторе Шварцере, ныне покойном. Это был человек, всю свою не очень долгую жизнь посвятивший делу мира, делу сближения народов, которые в середине ХХ века смотрели друг на друга через прицел снайперской винтовки. На его автомобиле постоянно висел плакат с надписью по-немецки: «Немцы! Никогда не забывайте о том, что вы убили и искалечили десятки миллионов людей!» Он был абсолютным пацифистом. Он винил не только агрессоров, но и тех, на кого напал агрессор. Он мне сказал, что если бы немецкие и русские солдаты отказались стрелять друг в друга, не было бы войны. Я засмеялся и сказал пастору, что это утопия, такого не может быть. Немецких солдат нацисты погнали на войну, некоторые из них были пацифистами, но, к сожалению, далеко не все. Многие с удовольствием делали своё чёрное дело, верно служили фюреру и его банде. Пастор сказал мне: «Представь себе, что мы на той войне. Я сижу в немецком окопе, а ты в русском. Ты стал бы в меня стрелять?» Я ответил ему шутя: «В Вас, пастор, я бы не стрелял, стрелял бы в Вашего соседа, а мой сосед стрелял бы в Вас». Пастор, услышав это, что-то буркнул себе под нос и минут пять со мной не разговаривал.

После того как мы вернулись домой, моя переписка с пастором Шварцером продолжалась вплоть до его смерти. Готовясь к своей гуманитарной акции, пастор многократно ездил в Чернобыльскую зону. Первый раз я его туда сопровождал. Мы видели покинутые людьми дома, школу с выбитыми стёклами в окнах, полное запустение, траву по пояс, заметили в высокой траве змею. Всё это пастор снимал на видеоплёнку. Впоследствии он сделал фильм, который показывал в Германии с целью привлечь людей к своей акции. Вскоре у него выявилось онкологическое заболевание, которое свело его в могилу. Светлая ему память!

Расставание с немецкими друзьями было трудным. Мы привыкли к своим друзьям, многие дети плакали, особенно девочки и малыши. Мне приходилось их утешать, говорил, что скоро они увидят своих родных. Накануне мы сделали небольшую самодеятельность. Я написал стихи на немецком языке, посвящённые тем, у кого проживали наши дети, а дети читали их тем, у кого проживали. За недостатком времени дети читали их с бумажки, а потом дарили их своим немецким друзьям. Все, кто принимал детей, были растроганы до слёз.

Прощание было долгим и тёплым. Подъехал большой автобус, и мы отправились в обратный путь, путь на родину. Как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше.

И вот мы уже дома. Учителя расспрашивали меня о впечатлениях от поездки. Все узнали от меня обо всём, в том числе и о моей поездке в штаб дивизии бундесвера. Своему другу я привёз подарок: наручные часы с красивым циферблатом. Я купил их в Трайзе на ярмарке. Этой ярмарке предшествовал большой городской карнавал, не такой, как в Бразилии, но тоже интересный. А на ярмарке можно было купить много различных предметов и вещей. Моему другу (директору школы по совместительству) я и купил эти часы.

Когда я посетил районо, меня тоже все работники расспрашивали о поездке, спросили, какой подарок я привёз заведующему районо, на что я ответил, что подарки я делаю только друзьям, а зав. районо в их число не входит.

Мой рассказ в школе о поездке в Германию не прошёл без последствий. В один из дней ко мне приехал офицер КГБ. Он улыбался, был очень вежлив, сказал мне о том, что в комитете известно, что я был приглашён в штаб дивизии бундесвера, беседовал там с офицерами штаба, и он хотел бы узнать о содержании беседы. Мой ответ был следующий: «Прежде, чем рассказывать, я хочу заявить, что я огорчён распадом СССР, что я был и останусь коммунистом до конца жизни». Затем я подробно пересказал офицеру то, о чём поведано выше. Он задал мне пару вопросов о военной тайне. Я засмеялся и спросил: «Какие военные тайны может знать простой учитель, служивший в Советской Армии рядовым два года много лет назад?» Он со мной согласился, пожал мне руку и ушёл.

Я быстро и легко вычислил того, кто донёс на меня в КГБ. Представляю себе, как он потирал руки от удовольствия, когда увидел в школе капитана КГБ. Его фамилию называть не буду. Он был откровенным антисемитом, ленивым, плохо учившим детей. Его не уважали дети, на уроках делали ему разные гадости. Но у него ничего со мной не вышло. Услышав моё заявление о распаде СССР и моей приверженности к коммунизму, капитан сказал мне, что он разделяет полностью мои взгляды.

Оставалось несколько лет моей работы в школе. Тяжело заболел мой друг, директор школы Дворак Григорий Николаевич. Насколько он был моим другом и как он ценил меня как работника, можно судить по двум случаям. В Мозыре упорно ходили слухи о предстоящем еврейском погроме. Называлась даже дата предстоящего погрома. Мы с женой тоже думали об этом. Мы решили не сдаваться и достойно погибнуть, забрав с собой несколько погромщиков. Но как?

Мы жили в одноэтажном деревянном доме, где было несколько квартир. Я сказал, что если ночью мы услышим, как ломают входную дверь, мы включим газ, заполним газом квартиру, а когда эти фашисты ворвутся в дом, я чиркну спичкой, и мы погибнем вместе с погромщиками. Жена возразила, сказав, что вместе с нами погибнут и наши соседи, а они нам зла не делали. И мы решили поступить проще. У нас был топор с длинной рукояткой. Я в эту ночь спать не буду, а буду ждать фашистов у самых входных дверей, предварительно вывернув предохранители и обеспечив полную темноту в доме. Как только погромщики ворвутся в дом, я начну в темноте бить их по головам и убью двух-трёх, испортив им праздник. Жена одобрила мой план.

За день до «дня Х» ко мне подошла жена директора школы и сказала, что мне следует поехать за женой, привезти её в деревню и спрятаться у них в доме на случай погрома в городе. Я отказался и рассказал о своём плане, как мы собираемся встретить этих фашистов. В учительской были только мы и ещё один учитель. Он заметил: «А если они испугаются и разбегутся, оставив в доме двух-трёх убитых, вас по головке не погладят!» Я ответил: «Если за этих фашистов меня будут судить, я с гордо поднятой головой войду в суд, а после суда в тюрьму или на казнь. Пощады просить не буду!»

К счастью, погром не состоялся. Всю ночь дежурила милиция и запрещала ночью собираться в группы больше двух человек.

Случай второй. В школе проводился педсовет по распределению учебной нагрузки, от которой зависела зарплата учителя, и директор школы заявил: «Гофштейну я дам столько часов в неделю, сколько он захочет, а остальным учителям, сколько я захочу. Работайте так, как он, буду и с вами поступать так же, как с ним!» Когда мой друг заболел, он не смог выполнять обязанности директора школы и ушёл на пенсию. Завуч стала директором, а на её место назначили молодую учительницу математики, очень способную и трудолюбивую.

Наступил мой последний государственный экзамен по немецкому языку для учащихся 10-го класса. Учащимся предлагали два обязательных экзамена: русский язык и литературу и ещё один, кажется, математику, а остальные предлагались по выбору. К тому времени уже много лет подряд десятиклассники выбирали для сдачи экзамена немецкий язык, причём все ученики без исключения. В целях экономии времени на подготовку по другим предметам, учащиеся просили сдавать экзамен по немецкому языку первым, без дня подготовки.

Как правило, на первый экзамен в нашу школу приезжал сам зав. районо. Это была традиция. Но поскольку первым в школе шёл «необязательный» экзамен по немецкому языку, новый зав. районо послал на экзамен своего зама. Результаты были ошеломляющие. Все ученики отвечали прекрасно. Комиссия была за то, чтобы всем были выставлены пятёрки, но я не соглашался. Некоторым были выставлены четвёрки. Завуч школы сказала мне: «Мою математику ученики так не сдадут!» Зам. заведующего районо был тоже в восторге. Он сказал: «Я сам преподавал в школе немецкий язык, но таких хороших ответов никогда не слышал!»

Незадолго до моего ухода на пенсию прибежали ребята и сказали, что в школу пришли какие-то иностранцы и говорят на непонятном языке. Когда я подошёл к ним, они сказали мне на английском языке, что они немцы. Я заговорил с ними по-немецки, они сказали, что хотят увидеть наш музей «Деревенская изба». Такой музей у нас был, его основали наш бывший директор Дворак Г. Н. и нынешний директор, учительница белорусского языка.

Я повёл немцев в музей, рассказал им о быте белорусской деревни 19-20 веков. Немцы сделали запись в книге отзывов. Директриса спросила меня, что немцы написали. Я прочитал ей следующее: «Нам очень понравился музей, но больше всего нам понравился учитель немецкого языка!» Она переменилась в лице.

Я ещё не знал, уходить из школы на пенсию или остаться работать в школе. Мне поступили предложения из пединститута и из мозырской гимназии, но я хотел остаться в родной школе. Правда, будучи пенсионером, я не претендовал на все уроки немецкого языка. В нашу школу направили молодую учительницу, мою бывшую ученицу, дочь учителя Глюза. Его дочка окончила колледж по специальности «немецкий язык». О подготовке выпускников этого колледжа я знал, у нас в районе уже работали несколько таких выпускников. Их подготовка желала быть намного лучше. И вот при распределении нагрузки я получил 18 часов, а Таня Глюз получила 23 часа. Ещё 7 часов оставались нераспределёнными. Все учителя были возмущены, даже те, с кем я никогда не дружил. Ведущим учителем немецкого языка в школе стала Таня Глюз, а не Семён Гофштейн. Это меня оскорбило, и я подал заявление об уходе из школы.

Я пришёл в приёмную заведующего районо. Молодая секретарша предложила мне зайти в кабинет начальника, но я сказал ей, что не хочу с ним разговаривать, попросил её занести моё заявление в кабинет для подписи. Она это сделала. Зав. районо подписал, я забрал свою трудовую книжку и пошёл устраиваться в пединститут.

РАБОТА В МОЗЫРСКОМ ПЕДИНСТИТУТЕ

Меня хорошо приняли, в качестве преподавателя немецкого языка я получил группу студенток 3-го курса отделения немецкого и русского языков. Началась моя новая работа в институте. Наш институт курировал Руднянскую среднюю школу, и меня направили однажды в мою бывшую школу. У входа в школу я встретил моего бывшего ученика 7-го класса. Он попросил меня вернуться в школу. Я заметил, что в школе уже работает молодая учительница, на что он ответил, что она им не нравится. Я объяснил, что учителей не выбирают, что всё зависит от учеников и их старания в учёбе, но на самом деле я понимал, почему он так сказал.

При встрече с директрисой она спросила меня, почему я ушёл из школы, ведь она, якобы, хотела дать мне ещё 7 часов как ведущему учителю немецкого языка в школе. Я ответил пословицей: «Хороша ложка к обеду».

Я побывал на всех уроках Тани и пожалел моих бывших учеников. В школе она не блистала большими способностями, но и три года учёбы в так называемом колледже ей ничего не дали. Она знала немецкий язык намного хуже, чем мои бывшие десятиклассники, только что сдавшие экзамены по немецкому языку. Я разобрал с ней все уроки, вскрыл недостатки, пожелал ей лучше готовиться к каждому уроку и самой учить немецкий язык. Урок немецкого языка надо вести исключительно на немецком языке, а не на русском, но для этого надо самой работать над немецким. Справку я писать не стал, т. к. ничего хорошего не увидел. Я был бы счастлив, узнав, что Таня стала хорошим учителем немецкого языка. Дай Бог, чтоб так и было. Десятки моих учеников успешно окончили минский иняз и стали хорошими учителями.

Работа в пединституте мне нравилась, но были трудности с подбором учебного материала. Отделение иностранных языков было открыто несколько лет назад, а стабильного учебника не было. Я предложил обратиться в минский иняз за помощью, но оказалось, что уже обращались и получили отказ. Тогда я предложил написать свой учебник. Составлением я занимался сам, зав. кафедрой взял на себя работу по коррекции материала и организаторские функции, а студентка 3-го курса вносила тексты учебника в компьютер. Она активно помогала мне и в коррекции текстов учебника.

Одну главу из семи написала молодая преподавательница. Таким образом, в авторский коллектив вошли 4 человека: я сам, зав. кафедрой, преподавательница и студентка 3-го курса.

На учебнике есть их фамилии, но прошло более 20 лет, мне уже самому 85, хорошо, что я ещё помню первую фамилию, т.е. мою собственную. Впрочем, имя студентки 3-го курса и моего главного соавтора я всё-таки вспомнил. Это Иванова Светлана (её девичью фамилию я не помню, но на учебнике значится именно она).

Группа, в которой я преподавал, была не очень сильной. Одна студентка знала предмет на уровне ученицы 7-8-го классов. Не знаю, как она с такими знаниями поступила на наш факультет. И я заявил моим студенткам, что никто на экзаменах не получит положительной отметки, если их умения и навыки в устной и письменной речи не будут в конце года соответствовать программе. Работать над языком придётся денно и нощно, как говорили древние россияне. Все студентки сразу поняли, что я никого не пожалею на экзаменах, и уже к первому полугодию были видны результаты. Занятия свои я проводил по школьному типу: спрашивал всех на каждом уроке, работал с ними над развитием устной речи. На второй паре мы усиленно изучали грамматику. В конце первого полугодия все студентки получили положительные оценки, в том числе и та студентка, которая плохо знала язык. Мне раньше сказали, что у предыдущего преподавателя она на занятиях молчала, и её ни о чём не спрашивали. У меня она заговорила, да так, что в конце полугодия получила заслуженную удовлетворительную оценку.

Когда студентки, оставшиеся у своего преподавателя, а это были лучшие студентки, узнали, что мои успешно сдали экзамены за полугодие, они упрекнули меня в либерализме, что я им ставлю незаслуженные оценки. Но в начале второго полугодия случилось так, что обе группы, и преподавателя тех студенток, которые упрекали меня в либерализме, и та группа, где преподавал я, оказались в параллельных классах. Стенка была тонкая, и все слышали, о чём говорили в соседнем классе. Вдруг в соседней группе стало совсем тихо. Наши соседи слушали, как отвечали мои студентки, в том числе и та студентка, которая в прошлом году вообще молчала. Когда занятия окончились, студентки, ранее упрекавшие меня за якобы завышенные оценки на экзамене, признали свою ошибку. А потом вышла их преподаватель, кандидат наук и доцент кафедры, и сказала мне, что она приятно удивлена ответами моих студенток. Я ей ответил, что в институте занятия состоят из двух половин. На первом занятии я занимаюсь устранением пробелов в умениях и навыках устной речи моих студенток, а после перерыва мы изучаем грамматику и даже пишем небольшие диктанты. Сейчас мы работаем над повестью Вилли Бределя «Комиссар на Рейне». Студентки читают дома это произведение, а в группе на занятиях мы обсуждаем его содержание. И студентки стараются отвечать, чувствую, что такая работа им нравится. Кроме того, я даю им отдельные задания из будущего учебника. У меня есть немецкая пишущая машинка, и мне приходится дома много работать при подготовке к занятиям. Я дал понять студенткам, что нужно много работать после занятий, если они хотят получить на экзаменах достойную оценку… Ей моё объяснение понравилось, и она сказала, что такой подход к работе, пожалуй, будет иметь успех, так как в институт приходят иногда слабо подготовленные абитуриенты.

Гейнц Гирич (Heinz Girich), полковник Бундесвера, я, Ута (Uta Girich), жена брата Севы (Евсея) Таня и их сын Артем. Москва, 1993

Год пролетел, как один день. Летом я пригласил моих друзей из Германии в гости в Москву. В Москве проживают два моих брата. Один из них приезжал на лето в Мозырь, а я с гостями жил в его квартире. Две недели мы жили в Москве, посещали московские музеи, ВДНХ, поднимались на Ленинские горы, любовались зданием МГУ, катались по кольцевой линии московского метро. Однажды я спросил Гирича о московском метро, и он сказал, что станции прекрасны, а поезда не очень. Моим друзьям захотелось посетить Минск, и мы провели в нём неделю. Минск им понравился не меньше, чем Москва.

* * *

Итак, первый год прошёл успешно, все студентки хорошо сдали экзамены и перешли на 4-й курс. Учебник из семи глав (шесть из которых были составлены мной) был закончен и сдан в печать. Я начал писать учебник для студентов 4-го курса и успел написать 4 главы из семи. Тут мы с женой получили письмо из Израиля. Сын уже жил в Иерусалиме; он сообщил нам, что мы стали бабушкой и дедушкой. И мы решили репатриироваться в Израиль, заботиться о нашей первой внучке.

Поработав ещё 6 месяцев в институте, я уволился из института и стал готовиться к отъезду в Израиль. Я принёс в институт все свои книги на немецком языке, а также 4 главы будущего учебника для студентов 4-го курса и попрощался со студентками и коллегами кафедры.

ЗДРАВСТВУЙ, ИЗРАИЛЬ!

В ночь с 21 на 22 мая 1997 года мы приехали в Иерусалим. Началась новая жизнь. Незадолго до отъезда в Израиль я встретил бывшего директора школы-интерната, где я работал. Я сказал, что уезжаю в Израиль. «Безродные космополиты», произнёс он. Я ему ответил: «О том, что я безродный космополит, я слышал много раз, хотя от вас я таких слов не ожидал. Но потому я и уезжаю, что мне всю жизнь твердили, что у нас, евреев, здесь нет родины. А вот там, в Израиле я найду настоящую Родину. Там меня безродным не назовёт никто!»

Мне было обидно услышать реплику о «космополитах» от высокообразованного человека. По-видимому, образование не делает человека более интеллигентным, чем ему дано от природы. Я встречал в жизни простых людей без образования, но с высокой внутренней культурой. В Минске на таможне нам её работники желали счастья в новой жизни, а мой бывший директор позволил себе такое.

С внучками Милей и Даной, 2010 г. 

Итак, я в Израиле! Моя историческая родина приняла нас всех душевно, мы почувствовали себя дома. Уже в аэропорту им. Бен-Гуриона нас сердечно встретили работники Сохнута, нам вручили деньги, накормили, объяснили, что делать в первые дни, куда идти, спросили, в каком городе хотели бы жить и т. д. Узнав, что мы хотим жить в Иерусалиме, нам вызвали такси, и мы бесплатно поехали на квартиру сына. Приехали ночью, а утром увидели маленькую внучку. Полугодовалая девочка ещё не ходила, её назвали Мили, и она на самом деле была миленькой девочкой. Мы и теперь, когда она уже отслужила в армии, называем её на русский лад Милочкой.

Первые дни я не мог налюбоваться Иерусалимом. Я днями бродил по Иерусалиму, ходил в Старый город, по площади городского муниципалитета, по улицам нашей столицы. И хотя я живу в Иерусалиме более 20 лет, я и сейчас любуюсь нашим древним городом. По натуре я домосед, не люблю ездить по городам и весям нашей древней родины, но мне удалось побывать не только в Тель-Авиве, Хайфе, но и в других городах Израиля. Особенно мне понравилась Хайфа.

Много лет назад я участвовал в нескольких экскурсиях по Тель-Авиву, посетил здание, где Давид Бен-Гурион провозгласил независимость Государства Израиль, посетил парк «Утопия», музей изобразительного искусства в Кейсарии, несколько сельскохозяйственных коллективных предприятий, так называемых кибуцев. Жизнь в кибуцах мне очень понравилась.

Израиль стал моей единственной настоящей Родиной. Враги Израиля называют нас оккупантами, твердят всему миру о том, что мы оккупировали палестинскую землю, которая якобы принадлежит палестинцам, а мы молчим. Никто не говорит, что арабы пришли сюда в седьмом веке нашей эры с Аравийского полуострова! Есть точная дата в истории: это 636 год, когда мусульманский полководец и пророк Мохаммед захватил огромные территории побережья Средиземноморья и создал свой халифат. Так кто же тогда оккупант? Пришельцы с Аравийского полуострова или евреи? Присутствие евреев на Святой земле было всегда, несмотря на гонения многочисленных врагов, включая древних римлян, греков, вавилонян, ассирийцев, египтян, арабов, крестоносцев и других. Почему наша пресса, наши политики никогда не говорят об этом?!

В заключение хочу рассказать о другом. Стихи я стал писать давно, ещё с юношеских лет, но писал их в ящик стола. Я уважаю поэтов, удивляющих человечество своими бессмертными творениями. Естественно, что к таким творениям мои стихи не относятся, и себя я никогда не считал и не считаю поэтом. Приехав в Израиль, я познакомился с теми, кто считает себя поэтами. Когда я познакомился со стихами одного из них, я понял, что мои стихи не хуже, многим мои стихи нравятся, хотя и сейчас, когда я уже издал сборник некоторых моих стихов, я не хочу и не могу называть себя поэтом. Знаю, что в мире поэтов больше, чем Поэтов. Пишут стихи десятки тысяч людей, даже больше, иногда и стихи у них неплохие, но они не поэты, а люди, пишущие стихи.

Я знаю многих людей, которые пишут стихи, но никого из них я не хочу считать поэтами. Никого! Настоящих поэтов в мире – тех, кого можно и нужно причислить к поэтам – можно перечислить по пальцам обеих рук. Конечно, это не значит, что нельзя писать стихи. Если есть что-то сказать людям, если стихи мало-мальски получаются и нравятся всем, кто их читал, писать не только можно, но и нужно. Но не считайте себя поэтами. Это нескромно. Само время покажет, кто поэт, а кто нет. Мои стихи умрут вместе со мной, и об этом я нисколько не жалею. Такая же участь ждёт многих знакомых мне «поэтов». Вот и всё, что я хотел бы сказать о поэзии.

Теперь о шахматах. Эта игра была моей страстью на протяжении всей моей жизни. Как и в поэзии, мастерства я не достиг, да и не стремился. Моей главной страстью была работа. В педагогике я хотел достичь мастерства и стремился к этому всю сознательную жизнь.

Когда в 1973 году я стал кандидатом в мастера спорта СССР по шахматам, я сказал себе: «Это мой потолок». В турнирах я играл редко. Летом во время каникул иногда приходил в городской парк и играл в шахматы с любителями. Впрочем, я и сам был любителем.

В парке у меня было много болельщиков. Среди них Герой Советского Союза по фамилии Петр Жуков. Он совершил во время войны небывалый подвиг. Когда наши наступающие войска в операции «Багратион» загнали большую немецкую группировку в Бобруйский котёл, командиру отдельного полка Жукову поручили захватить и взорвать мост, по которому немцы пытались вырваться из котла. Бой за мост длился трое суток. Мост был взят и уничтожен. Сам Жуков в самый последний момент боя был тяжело ранен и контужен. Уже в госпитале он узнал, что стал Героем Советского Союза. Когда я ещё был студентом, Жуков сам завязал со мной знакомство. Мне, конечно, было очень приятно беседовать с ним при встречах на улице и в парке. Он очень интересовался моей игрой.

Хочу рассказать про один интересный случай. Однажды я играл в парке с Яшей Зайцем – сильным перворазрядником. Яша играл очень осторожно, даже трусливо. Вокруг нашего столика собралась большая толпа болельщиков, среди них был и Жуков. Я, как всегда, играл в атакующем стиле, а Яша оборонялся. И вдруг один молодой парень показал рукой в сторону Яши и сказал громко: «Этот еврей играет так, как они воевали!» Раздался громкий смех, который оборвал Герой Советского Союза. Он повернулся к молодому человеку и громко спросил его: «Вы, молодой человек, были на фронте?» Тот уставился на Золотую Звезду Героя и проговорил: «Нет, не был». – «А я был и видел, как они воевали!» Наступила мёртвая тишина.

Я благодарно улыбнулся Жукову. Очень жалею, что сразу не попросил его рассказать подробнее о том, что он конкретно видел. Примерно через три-четыре дня при нашей встрече на улице я спросил его об этом. Привожу почти дословно его ответ: «У меня в полку были два еврейских парня, два отчаянных разведчика, таких бесстрашных, что я сам завидовал их храбрости. Это были самые героические парни в моём полку».

Жуков был удивительно скромным человеком и очень порядочным. Жаль, что его нет в живых. Вечная ему память.

Пока я работал в школе, играл редко с переменным успехом. Однажды я выиграл даже у одного из сильнейших шахматистов Белоруссии, у Арона Шустина, чёрными в староиндийской защите. Многократный чемпион Гомельской области мастер спорта СССР Аркадий Поликарпов, узнав об этом, спросил у меня: «Ты выиграл вчера у самого Шустина?» – «А что, не имею права?» – «Молодец!»

Один из туров израильской лиги, игра на выезде, примерно 2010 г. 

Приехав в Израиль, я снова увлёкся шахматами. Уже в первом своём чемпионате Иерусалима подтвердил норму кандидата в мастера. А через год после репатриации я занял 3-е место в чемпионате Израиля среди сеньоров. Потом были и успехи и неудачи. Много лет назад я стал чемпионом клуба, несколько позже – третьим призёром фестиваля в Иерусалиме. А в 2014 году, когда мне исполнилось 80 лет, я стал вице-чемпионом Иерусалима, набрав 7 очков из 9 возможных и уступив только гроссмейстеру Иегуде Гринфельду.

Это был мой последний успех. Тяжёлая операция по удалению опухоли в почке отняла у меня последние силы, упала и сила игры, я стал часто проигрывать даже выигранные позиции. Не желая быть мальчиком для битья, я оставил шахматы навсегда. Бросив играть, я почувствовал невиданное облегчение и пожалел, что не сделал это ещё в 2014 году, сразу после того, как стал вице-чемпионом Иерусалима.

Мне пошёл 86-й год. Онкология вернулась. Всё идёт к своему закономерному концу. Но я счастлив, что прожил так много лет, жил честно, никого не предавал, трудился, как мог, увидел мою историческую родину. Когда-то в журнале «Юность» я прочёл небольшое стихотворение: «До рожденья я бессмертным был, Чёрным мраком был облит, как светом. За рожденье я бессмертьем заплатил, И совсем не жалею об этом». Я разделяю мнение автора этого стихотворения. Вот и всё…

КОНЕЦ

От редактора

Мне пришлось долго уговаривать Семена взяться писать воспоминания, периодически названивая ему, а также когда пару раз приезжал к нему в Иерусалим. Не со всем в его взглядах могу согласиться, прежде всего с коммунистическими. Ну и мне самому он сделал немалый комплимент, назвав “одним из сильнейших шахматистов Белоруссии”. С др. стороны был период в моей игре, когда чего-то и добился. Кроме того стоит не забывать, что в 60-80-е годы, живя в небольшом городке, да и в областном центре тоже, сделать большее было крайне тяжело. Стоит учитывать и мой характер, что приводило к серьезным конфликтам со спортивными деятелями, среди которых хватало  приспособленцев, включая евреев, а также откровенных антисемитов, имеющих поддержку в партийных органах. Что-то было хорошее в том времени, но и мерзкого очень много.

Как бы там ни было, Семен, у которого нет интернета, а записи пересылала мне его бывшая невестка Фаина, с которой у него остались хорошие отношения, показал пример того, что стоит не оставаться равнодушным к прошлому и оставить после себя то, что может уйти безвозвратно.

Присылайте отклики, кто ездил на оздоровление в Германию, также свои воспоминания и фотографии.

Опубликовано 03.09.2019  14:49

Беседа с Линор Горалик

Поэт, писатель, маркетолог, автор Зайца ПЦ, преподаватель, ювелир Линор Горалик считает себя очень везучим человеком. Корреспондент NEWSru.co.il Алла Гаврилова побеседовала с Линор о везении, боли, репатриации в Израиль, новых проектах

09 августа 2019 г.

“Жизнь бессовестнее литературы”

Расскажите про свою репатриацию.

Я приехала в 1989 году из Днепропетровска. Мне было 14. Мои родители совершили совершенно героический поступок, вряд ли я на их месте была бы на это способна. Им было по 41 году, они никогда до этого не выезжали за границу, не знали языков, у них отбирали паспорта. Фактически они переносились в абсолютно неизвестный мир. Я не понимаю, как они на это решились, они мои герои.

Мне тоже было 14, когда мы с семьей репатриировались, и для меня это было довольно тяжело. Как это перенесли вы?

Мне было сложно, как любому подростку, – я очень скучала по своим друзьям. Но мне очень повезло. В Беэр-Шеве была тогда прекрасная женщина Белла Цин. Надеюсь, она живет и здравствует. Она работала в моей школе и сыграла огромную роль в моей социализации, – и, кажется, в социализации еще многих моих сверстников, оказавшихся в это же время в этом месте. Она очень много занималась детьми-репатриантами и сумела, – совместно, я полагаю, с еще многими людьми, чьих имен я просто не знаю, – создать ситуацию, когда мы не чувствовали себя одиноко; нельзя говорить за других, конечно, но вот у меня очень быстро появились друзья и подруги, с которыми мне было по-настоящему хорошо и с которыми мы дружили потом еще много лет. Вообще все время было чувство (у меня лично), что о нашей адаптации здорово заботятся: летние лагеря, экскурсии от школы… Мы, подростки, – по крайней мере, так казалось мне, – были все время окружены коконом доброжелательного внимания, и то, что у нас появилась компания друзей, социально близких друг другу, было чудом и настоящем счастьем. И это чудо повлияло на мой опыт пребывания в стране очень сильно, конечно.

Школу я не окончила, – я была помешана на математике и примерно в 15 лет постепенно ушла в университет. В Беэр-Шевском университете была программа для таких вот школьников (я была отнюдь не уникальна, – были и другие 15-летние студенты в университете, так же страстно любившие математику и при этом куда более способные, чем я). Я пришла на собеседование к светлой памяти профессору Лифшицу и сказала, что, собственно, помешана на математике (я еще в Днепропетровске училась в физико-математическом классе; знаний и способностей у меня было не очень много, но любопытство, энтузиазм и готовность работать по многу часов – были). Профессор сказал, что начался уже второй семестр, и он оставит меня, если мне удастся получить средний балл выше 75 (если я все правильно помню). У меня получилось, но это было ужасно тяжело, потому что мне пришлось начинать по второго семестра многие предметы, которые я раньше в глаза не видела… Тут надо сказать важное: мне тогда очень помогали учиться друзья и однокурсники, и я страшно благодарна им по сей день; я еще скажу о взаимовыручке несколько слов чуть позже. Я вообще хотела стать математиком-теоретиком, но судьба распорядилась иначе: из-за того, что я пошла в университет, не окончив школу, государство не смогло оплатить мне учебу в вузе, как всем репатриантам, и мне пришлось полностью оплачивать себе университет. В университете старались мне помочь, но через эту бюрократическую дыру оказалось просто невозможно перепрыгнуть. И для того, чтобы заработать на учебу, мне пришлось перейти на программирование и немедленно, параллельно с учебой, начать подрабатывать программистом (ничего уникального в этом не было: подрабатывала куча моих однокурсников), – а кроме того, я очень много работала с одной из беер-шевских частных институций, готовивших людей к “психотестам”: преподавала, писала методички и учебники, готовила других преподавателей (и, по договоренности с начальством, скрывала от учеников свой возраст). Эта работа не только позволяла мне оплачивать университет и покупать себе какие-то пустяки, не садясь слишком плотно на шею родителям, – она еще и давала мне важное ощущение собственной полезности: я видела, как мои ученики поступают в университет и начинают учиться на курс или два младше меня, и это было прекрасной чувство.

Мотив приносить пользу играет в вашей жизни важную роль?

Очень. Это для меня довольно принципиально почти во всем, чем я занимаюсь.

В том числе в литературе?

Кроме литературы и изобразительных вещей, конечно: вот чувства, что эта моя работа должна “приносить пользу”, у меня нет вообще. Я говорю про работу маркетологом и другие прикладные занятия, – преподавание, например.

Чем занимались ваши родители?

Папа по профессии врач, мама – инженер-экономист. Им сильно досталось, когда они приехали. Папе надо было подтверждать диплом, и он выбрал этого не делать. Они оба выучили иврит, оба смогли стать госслужащими. Они практически с приезда и до пенсии работали на одном месте, фактически по специальности – папа в минздраве, а мама в министерстве строительства. Они в сто раз больше израильтяне, чем я. Они добились всего огромным упорством, огромным трудом, я ими восхищаюсь. Первые годы были очень тяжелыми, им сильно досталось, как и многим в эту иммиграцию. Но они выбрали не быть людьми из гетто, не быть людьми, не знающими языка, не остаться навсегда бывшими советскими гражданами, а интересоваться страной, жизнью, двигаться вперед. Не знаю, хватило бы у меня сил на такой выбор в их ситуации, но у них хватило.

Вы с ними близки?

Очень. Мы каждый день разговариваем, часто видимся. Мне повезло.

“Везение – это не когда с тобой не происходит ничего плохого, это когда ты можешь жить той жизнью, которой тебе хочется жить, несмотря на обстоятельства”.

Помните, сколько вам платили за первую работу программистом?

Нет, но платили, по моим ощущениям, нормально. Я повторю еще раз: в моей истории нет ничего “вундеркиндского” или “уникального”: надо помнить, что речь идет про начало 90-х и про израильский хайтек, – работу находили все, кто умел писать хоть какой-то код. Среди моих однокурсников работали очень многие. Я и университет не закончила, потому что пошла работать в индустрию. Нас расхватывали раньше, чем мы успевали получить диплом. И очень многие мои однокурсники, как и я, его так и не получили. Моя история действительно очень типовая.

Кстати, когда я поступила в Беэр-Шевский университет, там как раз проделали интересный фокус (дай бог памяти, – я надеюсь, что правильно изложу сейчас ход событий). В то время приезжало огромное количество блистательной русскоязычной профессуры. Основной проблемой этих людей был язык, – многие были в том возрасте, когда хорошо язык уже не выучить. И в университете придумали взять на математику и программирование два потока студентов – ивритоязычный и русскоязычный. И взять на работу русскоязычных профессоров, обязав и их, и студентов выучить иврит в первый год, – а на второй курс было решено перевести примерно по половине из каждого потока. В результате учиться было очень тяжело: чтобы попасть на второй курс Computer Science, нужно было прилагать космические усилия (не попавших отправляли на ту самую теоретическую математику, казавшуюся многим из нас “бесперспективной”, – такое было время). Но, несмотря на довольно тяжелую (по крайней мере, для меня лично, и особенно в сочетании с работой) учебу, вся история моей университетской жизни для меня – снова история про сплошное везение. Во-первых, у нас преподавали многие блистательные профессора; во-вторых, в то время компьютерную науку создавали прямо у нас на глазах, а в-третьих, мне немыслимо повезло с однокурсниками. Со многими мы поддерживаем отношения до сих пор; среди прочих, например, моим однокурсником был прекрасный Саша Хают, с которым мы много лет встречались и жили вместе, а теперь очень дружим семьями. Да, мы часто ночевали в лабораториях (мама пару раз приходила забирать меня из лаборатории, потому что я просто забывала пойти домой); это был какой-то Лас-Вегас: лаборатории были в подвале, и мы никогда не знали, который час, и, кажется, спали одну ночь из двух, – но это было по-своему совершенно прекрасно (по крайней мере, для меня): социально прекрасно, интеллектуально прекрасно. Я вспоминаю о своем университете с благодарностью и теплом, и жалею только об одном: мне бы хотелось учиться больше и лучше, потому что нам давали настоящие знания и нами занимались настоящие учителя. Но на то, чтобы учиться глубже, у меня из-за работы не хватало ресурсов, и это мне до сих пор очень жалко. Плюс я по сей день скучаю по математике и программированию, но этот поезд, видимо, уже ушел.

Почему?

В 18 лет я переехала в Тель-Авив и начала работать на полную ставку. В 20 лет я ушла в IT-продажи, а потом в маркетинг. Меня давно это интересовало, и я понимала, что у меня (кажется) есть какая-то чуйка, связанная с коммуникациями. А заниматься и тем, и другим хорошо и всерьез невозможно: чтобы быть настоящим программистом, этой профессии надо уделять 20 часов в день.

Вы так часто повторяете, что вам повезло…

Мне действительно много везет.

Несмотря на то, что у вас есть несколько достаточно тяжелых диагнозов.

У всех есть несколько диагнозов, – но при этом есть люди с теми же диагнозами, что и у меня, живущие в аду. Мне повезло быть человеком с биполярным расстройством, которое можно стабилизировать. Это не всегда так. Мне повезло с другим моим диагнозом вести полноценную жизнь. Это не всегда так. Везение – это не когда с тобой не происходит ничего плохого, а когда ты можешь жить той жизнью, которой тебе хочется жить, несмотря на обстоятельства. У меня это складывается, – и я благодарна за это каждую секунду.

Персонажи вашей книги “Все, способные дышать дыхание”, оказываются в ситуации, когда один из самых больших страхов – лишиться доступа к медикаментам, потому что иначе их ждет постоянная сильная боль. Какие у вас отношения с болью?

Я живу с достаточно высоким уровнем хронической боли и на обезболивании довольно тяжелыми препаратами, дозу которых мне постоянно повышают. Но сейчас стало легче, потому что на данном этапе мой болевой синдром достаточно хорошо отрегулирован, – так что никакой драмы тут нет. Человек приучается, слава богу, жить со всем. Например, происходят ситуации, когда ты понимаешь, что с тем уровнем боли, с которым ты сегодня нормально ведешь рабочий день, пять лет назад ты вызывал бы “скорую”, потому что не понимал, к чему это идет. А так ты понимаешь, что оно просто болит, что ты от этого не умрешь и что рано или поздно боль пройдет. Да, сегодня лекарства не помогают, но помогут завтра. Понимаете, когда человек сталкивается с острой внезапной болью, в ней есть огромная доля страха. Боль воспринимается как симптом резкого расстройства организма, и человек вместе с болью переживает ужас перед этим внезапным разладом. Он не понимает, что происходит и что ему говорит эта боль, и он боится того, что может произойти дальше. Когда человек живет с хронической болью, этот страх уходит. Когда знаешь, что эта боль ничего не значит и ничем не грозит, тебе гораздо легче. Да, сегодня у тебя очень сильно болит голова, но от этого с тобой ничего не случится, просто надо немножко потерпеть, потихоньку.

Мне повезло, потому что с диагнозом “гипоплазия сосудов головного мозга” человек может вообще не родиться, а может всю жизнь быть в состоянии овоща. Но мне повезло, – я отделалась нарастающим болевым синдромом и еще несколькими вполне терпимыми особенностями. С моим возвращением из России в Израиль моя жизнь кардинально изменилась к лучшему, потому что здесь я могу получать болеутоляющие и другие препараты в достаточных количествах и нормально живу.

Когда вы начали писать?

Довольно поздно, года в 23. То, что обычно пишут в период между 12 и 25 годами, я писала в период с 23 до 25 лет, и тексты эти были совершенно чудовищны, – потому что, как это бывает довольно часто с подростковыми текстами (а они, несмотря на мой возраст, были подростковыми), я писала, чтобы произвести впечатление на друзей и знакомых. Но мне повезло в очередной раз, – я поняла две важных вещи: во-первых, когда я пишу, со мной происходит нечто очень важное и не имеющее отношение к дружеской похвале; я хочу этого еще и всерьез; а во-вторых – я поняла, что хочу писать хорошие тексты. И мне сразу было понятно, что между “производить впечатление на всех подряд” и “писать хорошие тексты” лежит неприятная пропасть: эти две вещи несовместимы. Поскольку уже существовал интернет, появились люди, которые хвалили мою писанину, и я понимала, что они не будут хвалить то, что я действительно хочу делать. Так и произошло, и меня это полностью устраивало.

Я смертельно боялась, что не смогу сделать этот переход, – а еще я не понимала, как я смогу почувствовать “хороший текст”. Свои плохие тексты я чувствовала отлично, я и сейчас хорошо чувствую, что текст получился дерьмовый, надо выкидывать. А вот какое ощущение у меня будет вызывать текст, который “получится”, я не знала. И тут мне в очередной раз повезло.

“Вокруг было очень много добрых людей”

В 2000 году я поехала в Москву учить русский язык. Я его теряла. Мои тексты году так в 1998-м, кажется, начал (по доброте человеческой) печатать “Русский журнал”, где работали два совершенно блистательных редактора – писатель и переводчик Виктор Сонькин и выдающийся литературный критик Борис Кузьминский. Оба возвращали мне мои тексты, испещренные пометками “так по-русски не говорят”. И тогда вскрылись два очень важных момента. Во-первых, я никогда и не знала русского языка: мы из Днепропетровска, у меня прекрасная, интеллигентная семья, я всегда очень много читала на русском, – но наш язык не был русским языком в полной мере, – он был русским языком еврейско-украинской интеллигенции. В нем было много украинизмов, локализмов, идишизмов, просто ошибок; некоторые сохранились у меня до сих пор, – мой муж, родом из Нижнего Новгорода, часто их замечает и дразнит меня словом “фэн” (мой речевой аппарат просто не умеет произносить его через “е”!). Кроме того, в 14 лет я уже уехала в Израиль, а сколько ты ни читай и ни говори на языке, он уходит, когда ты не живешь в языковой среде, – ты начинаешь говорить кальками, например. В-третьих, сам русский язык в 90-е проделал огромный путь, – а я ничего об этом не знала. Короче, я поехала в Москву учить русский язык на три месяца, а осталась на 15 лет. Вот пример про язык, кстати: я переехала по контракту со студией Лебедева – строить им учебный центр. Помню, как моя коллега, прекрасный дизайнер Лена Карин, после каких-то переговоров отозвала меня в сторону и тихонько сказала, что “они, кажется, на все готовы, но надо будет дать откат”. И я на весь коридор говорю: “Лена, что такое откат?..” Но дело было не только в языке. Еще до Москвы, а потом и в Москве, вскрылась одна огромная проблема: мне казалось, что я много читала, но это было не так. Я читала мало и вообще не знала современную литературу. У меня была типичная советская интеллигентная семья, – очень читающая, влюбленная в книги, – но в доме не было ни самиздата, ни тамиздата, например. Мне повезло, что в Москве рядом оказались несколько прекрасных людей, которые были готовы учить меня читать. Это были, в первую очередь, замечательный поэт Станислав Львовский и прекрасный поэт и критик Илья Кукулин, которые открыли для меня дверь к текстам современной поэзии, прозы и критики. Я начала читать на современном русском языке, и это взорвало мой мир. Я вообще не знала, что такое на земле существует. Первые годы в России я только и делала, что читала и слушала чтения, – ходила на поэтические и литературные мероприятия. Это изменило примерно все. Но рядом со мной могло не оказаться тех людей, я могла никогда не увидеть эту литературу, они могли не захотеть возиться со мной. Я же говорю: мне фантастически везет.

“Я, как и все израильтяне, живу в ощущении, что каждый день может стать днем крушения страны, окончательной войны, чего-нибудь немыслимого”.

Почему в романе столько ивритских слов?

Это было для меня принципиально. Во-первых, мне надо было как-то маркировать Израиль, а поскольку я не хотела делать это ни политикой, ни историей, ни именами, я решила делать это при помощи языка. А во-вторых, меня ужасно интересовали приключения языка. И я хотела, чтобы герои говорили языком русских израильтян со всей этой “таханой мерказит”.

При том, что среди героев не только русские израильтяне.

Да, но я хотела, чтобы язык книги был языком именно русских израильтян. Например, русский израильтянин, говоря об армии, не может сказать “батальон”, он обязательно скажет “гдуд”. Мне казалось, что это очень важная часть погружения в атмосферу текста.

Почему действие происходит в Израиле?

Прежде всего, лично я не знаю другой страны, которая живет в настолько постоянном ощущении подступающей катастрофы (“не знаю” не в смысле “не верю, что такая существует”, а в смысле “не имею личного опыта взаимодействия”). В Израиле каждый день – последний, и одна из причин моей любви и моего восхищения этой страной: у израильтян совершенно фантастическая жажда жизни и совершенно фантастическое умение жить здесь и сейчас, выстраивая на эсхатологическом фундаменте полную драйва повседневность – и при этом ни на секунду не пытаясь забыть о реальности, закрыть глаза на потенциальную войну, потенциальную катастрофу и так далее. Это вызывает у меня восхищение, и я страшно это ценю.

Вторая причина – это моя личная потребность в копинг-механизме. Один из способов перестать бояться катастрофы – это дать себе вообразить ее последствия. Я, как и все израильтяне, живу в ощущении, что каждый день может стать днем крушения страны, окончательной войны, чего-нибудь немыслимого. И один из способов об этом думать – это попытаться представить, что будет, если это произойдет, – пусть и выстроив фантасмагорию вместо аналитики.

Третья причина состоит в том, что у Израиля свои особые отношения с эмпатией, защитой, обеспечением мирной жизни. И мне было интересно экспериментировать именно с этим типом отношений…

“Тот факт, что каким-то образом мы все умудряемся каждое утро просыпаться и доживать до вечера, довольно поразителен”.

Вам наверняка часто задают этот вопрос, но все же как вам удается совмещать такое количество занятий?

Во-первых, я, увы, практически не умею не работать. А во-вторых, для меня это все про одно и то же. Маркетинг, ювелирка, Заяц ПЦ, – все это про то, как человек взаимодействует с повседневностью. Как живой человек в этой повседневности выживает. Я живу с постоянным чувством, что быть человеком довольно невыносимо, – и тот факт, что каким-то образом мы все умудряемся каждое утро просыпаться и выживать до вечера, для меня поразителен. Поэтому, что бы я ни делала, меня интересует именно этот невероятный факт. Скажем, курс по теории моды, который я читаю в Вышке, называется “Повседневный костюм и идентичность”: он ровно про то, как люди каждый божий день справляются с одеждой, решая с ее помощью фантастической сложности коммуникационные задачи и при этом не трогаясь умом. А маркетинг – это вообще целиком про взаимодействие человека с повседневностью.

А Линор – писатель и поэт?

Тоже про это. Я разницу между своими занятиями очень часто ощущаю как разницу в точке приложения сил и использовании механик, но оптика у меня, кажется, на все одна.

Почему вы тогда остались в Москве?

У меня было такое чувство, что это лучший город мира. Думаю, в тот момент так оно и было. Невероятное, живое пространство, прекрасные люди, культурные возможности. В то время это еще был город огромной свободы.

С тех пор все изменилось.

Там по-прежнему живут потрясающие люди и по-прежнему происходят потрясающие культурные события, но это уже другой мир. В 2014 году я вернулась в Израиль, теперь мы с мужем живем в Рамат-Гане. Уезжала я после того, как в России приняли “закон об иностранцах”, по которому иностранцу стало очень трудно легально жить в России, – но думаю, что и без этого закона уехала бы в любом случае, – по тем же причинам, по которым сейчас уезжает огромное количество людей нашего круга. Я понимаю тех, кто остается, и восхищаюсь тем, что они делают, но мне за них очень страшно.

Расскажите про ваш новый проект PostPost.Media.

Мы запустили его месяца три назад. Я примерно 20 лет делаю нечто похожее в этом формате для разных изданий и для клиентов (сбор и публикация историй – еще и довольно эффективный маркетинговый инструмент), и с удовольствием учу этому клиентов и студентов: чем больше сохранится живых историй, тем лучше. В какой-то момент я поняла, что хочу сделать для этого отдельный ресурс, который будет заниматься только этим жанром: собирать истории и публиковать их подборки. Причин до дрожи любить этот жанр у меня как минимум две: во-первых, у меня есть чувство, что жизнь бессовестнее литературы, – то, что происходит с людьми в реальности, невозможно придумать, – это в сто раз интереснее, в сто раз больше, чем литература. А во-вторых, мне почему-то страшно больно при мысли, что все эти истории забываются, уходят вместе с людьми, утекают сквозь пальцы.

Для вас есть разница между выдуманной и реальной историей?

Для меня нет, потому что меня в некотором смысле больше интересует нарратив, чем достоверность. Мне интереснее что и как люди рассказывают на какую-то тему, чем что на самом деле с ними произошло. В каждой личной истории достоверность отступает на второй план. Интересно, что люди ощущают как память, как реконструируют реальность, как строят личные нарративы.

Почему война занимает в вашем творчестве столько места?

У меня обсессия на тему войны. Сейчас уже полегче, а вот до того, как мной начали заниматься психиатры, мои отношения с этой темой доходили до клинического психоза, – как, например, в период перед войной в Персидском заливе. Мне было тогда 15, у меня еще не было диагноза, и было очень плохо; мне по-настоящему тяжело про это вспоминать. Но смотрите, это опять история про везение: в 20 лет у меня все-таки нашлись силы обратиться к психиатру (это именно везение, а не заслуга, поверьте). Увы, поначалу мне ставили не тот диагноз, – вернее, даже не не тот, а неполный: считалось, что у меня затяжные клинические депрессии, потому что я сама не рассказывала врачам про маниакальные фазы, принимая их за… продуктивность. Если бы я по 20 часов в сутки трахалась в подворотнях или играла в казино, было бы ясно, что это мании – и что у меня биполярное расстройство. А я просто работала по 20 часов в сутки, не ощущая потребности в сне и пище, – хорошо ведь, да? – а потом “крэшилась”. Только когда мне удалось понять и озвучить эту проблему (и это снова про везение – мне помог в этом прекрасный терапевт, работавший со мной много лет), мне начали давать стабилизаторы, полностью изменили схему лечения, – и моя жизнь, наконец, стала не просто нормальной, а довольно-таки прекрасной. Но это заняло очень много лет.

Страх перед войной появился уже в Израиле?

Нет, он с детства был силен, как у многих советских детей, – тут я типичный вполне представитель своего поколения. А болезни ведь все равно, за что зацепиться: где тонко, там и рвется. У меня этим тонким местом оказалась война, – и перед войной в Персидском заливе меня спасло только то, как начали вести себя в Израиле, осознав, что война неминуема: о войне стали говорить открыто, и, как часто бывает в таких ситуациях, проговаривание спасло мне жизнь. Мне вообще кажется, что я обязана своим спасением “Детскому каналу” (я его смотрела и для того, чтобы учить язык, и потому, что очень любила мультики): они стали готовить детей к войне, клеить слоновьи ушки к противогазам, рисовать бабочек на коробках с консервами… Я до сих пор это вспоминаю, простите, со слезами благодарности на глазах: они превращали ожидаемую войну для детей в приключение, и это так разнилось с советской риторикой “пионеров-героев”, что во мне что-то переключилось, и ужас отпустил меня на время (а шло прямо к плохому). Но тема войны никуда не делась, – и перестала быть совсем уж тяжелой только после того, как я написала роман про войну. Очень плохой, я его не издавала: это было чисто терапевтическое письмо; я нашла его недавно и перечитала: действительно очень плохой и издавать его нельзя, кажется, – но после этого мне стало легче; ну и плюс лекарства и терапия, много лет терапии. Но война все равно остается для меня важной темой, – пусть и не “больной”.

У вас есть хобби?

Нет.

То есть, если вы начинаете чем-то увлекаться, это становится работой.

К сожалению. Потому что работа отличается от хобби чувством обязанности. У меня нет дел, которые я не обязана делать.

А отдых?

У меня есть друзья, любимый муж, семья. Отдых – это быть с любимыми людьми.

(в сокращении)

Оригинал здесь

Опубликовано 14.08.2019  22:10

Геннадий Шульман. «Тюрьма — другой мир»

«Тюрьма — другой мир». Интервью с Геннадием Шульманом через 10 лет после громкого уголовного дела

 

31 июля 2019  в 15:47

Кристина Горбач / Фото: Сергей Балай / AFISHA.TUT.BY

 

Геннадий Шульман пришел в шоу-бизнес после института, в 1987 году. Его называют легендой 90-х, ведь он первым привез в Минск Scorpions, Deep Purple, Роберта Планта (экс. Led Zeppelin) и других. Наряду с концертами звезд с мировым именем, работал Геннадий и со многими российскими и белорусскими исполнителями. Его карьера закончилась ровно 10 лет назад, в 2009 году: Шульмана приговорили к шести годам лишения свободы по ч. 4 ст. 209 «Мошенничество». TUT.BY поговорил с известным промоутером о концертном прошлом, шести годах в неволе и о том, как сложилась его жизнь по возвращении домой.

«Мы устроили концерт Роберта Планта на стадионе „Трактор“ — в этом был некий хайп»

Геннадий Шульман называет себя одним из первых, кто стал организовывать в Минске крупные концерты. Он рассказывает, что именно в то время, как он окончил Институт культуры (на дворе был 1987 год), буквально из подземелья стали выползать рок-клубы: питерский, московский, свердловский. По всему Союзу гремели «Кино», «Аквариум», «Алиса», «Чайф», «Агата Кристи». Геннадий описывает это время как прикольное и интересное.

— Точно так же из наших подвалов выползли белорусские альтернативные группы. На это интересное время, конец восьмидесятых, и пришлось начало моей деятельности. Можно сказать, что мы с несколькими взрослыми дядечками сформировали облик белорусского шоу-биза в части привозов зарубежных гастролеров.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Самая первая большая зарубежная звезда, чей концерт устроил Геннадий в Минске, — Патрисия Каас (1998 год). Потом понеслось: Дмитрий Хворостовский, Scorpions, Deep Purple, Chris De Burgh, Роберт Плант (экс. Led Zeppelin). Только такого разнообразия концертных площадок, как сейчас, не было, — все ограничивалось Дворцом спорта и стадионом «Динамо».

— Мне не повезло: когда приезжал Роберт Плант, стадион «Динамо» был закрыт на очередную реконструкцию. И мне пришлось его запереть на стадион «Трактор». В этом был какой-то хайп, как сегодня говорят: мировая звезда выступает на «Тракторе». Серьезный и мощный период был, когда минские и белорусские рок-музыканты стали кумирами всей страны. Очень хорошие залы собирались на первых белорусских рок-группах: «Мроя», «Отражение», «Бонда» и многие другие. Помимо них, было много совсем молодых коллективов вроде «7 Герц», которые старались быть похожими на западные рок-группы.

К слову, Геннадий работал в то время, когда концерты в Минске, в отличие от дня сегодняшнего, не запрещали.

— Тексты литовали (цензурировали. — Прим. ред.) всегда, мы носили их в горком комсомола и там же брали разрешение на концерт. Но это было лишь формальностью (речь о периоде до 1992 года). С развалом Союза такое положение дел ушло, сформировалась новая система контроля.

 

«Даже маленький неудачный проект приносит большой минус в 70 тысяч долларов»

Концертами Геннадий занимался более 20 лет. Его карьера закончилась в 2009 году, и закончилась резко — суд признал его виновным в совершении преступления по ч. 4 ст. 209 «Мошенничество» и приговорил к шести годам лишения свободы. Суд установил, что несколько лет Шульман брал в долг крупные суммы у частных лиц (по делу проходили пять таких потерпевших). Однако в обещанный срок деньги не вернул.

— Мой бизнес пошел на спад, в 2006 году я одолжил у друга (который, в свою очередь, часть суммы одолжил у своих друзей) 100 тысяч долларов на концерт Джо Кокера, чтобы отправить их в Америку. Со временем начал отдавать деньги со словами: «Возвращаю тебе, а ты уже сам решай с ребятами». Но, как выяснилось позже, своим друзьям деньги он не отдавал и все оставлял себе.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Из постов Геннадия Шульмана на Facebook под хештегами #шумшульмана и #протокактам.

«Когда я пытаюсь осознать все произошедшее со мной от первого дня срока до последнего, понимаю, какие опасности подстерегали меня на пути, какому риску все эти 6 лет я подвергал свое здоровье и жизнь. И как здорово, что меня все это не зацепило, не повлияло на дальнейшую судьбу. (Или повлияло?..) И слава Богу, что не сделало калекой… Или законченным пессимистом… Или, чего хуже, вечным „терпилой“, который после срока и до конца жизни ходит по инстанциям, родственникам и знакомым в поисках справедливости и с россказнями о том, что он ни в чем не виноват, а его закрыли по беспределу, или по ошибке, или случайно, перепутав с кем-то другим…».

Интересуемся, что в бизнесе именитого концертного организатора пошло не так, раз пришлось одалживать такие суммы?

— Неправильно рассчитывал концерты, стал приглашать неправильных артистов: «прогорал» много и подряд. Плюс меня очень «зацепила» московская тема — я хотел открыть компанию в столице России и больше времени стал проводить там, нежели в Минске. В итоге ничего не вышло, а потом я слег в больницу и все пошло по нисходящей. Но стоит отметить, что сезон 2009 года, когда я уже сидел в СИЗО, мы начали неплохо. Об этом я сказал так: «Лежу в этой помойке, а через дорогу мой Гришковец аншлаги собирает».

Геннадий говорит, что понимал: деньги надо вернуть. Но ни после первого, ни после последнего визита к следователю не думал о том, что его «закроют».

— Я совершенно не хочу и не буду оправдываться, потому что чем больше ты пытаешься себя обелить, тем меньше люди верят твоим словам. Есть даже такая лагерная пословица: «Оправдываешься — уже наполовину виновен». До какого-то момента я не понимал, почему это произошло. Я не сделал ничего такого, из-за чего меня нужно было закрывать. А недавно я все же узнал, кто был «дирижером» моего процесса. И сделал это один подлый человек, которому я задолжал-то всего баксов 500.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY
Срок заключения, который назначил Геннадию суд, составлял 6 лет. Из них в СИЗО (на Володарского и в Жодино) он провел полтора года, в колонии в Шклове — 3 года, на вольном поселении — 8 месяцев, на «химии» — 7 месяцев.

СМИ, ссылаясь на материалы уголовного дела, писали о том, что некоторую часть одолженных денег Геннадий вкладывал не в проекты, а использовал «для поддержания имиджа успешного и, что особенно важно, небедного человека». Геннадий комментирует:

— Это утка, которую запустил мой бывший друг. Мол, моя супруга ходит по ресторанам и в Израиле у нас свой дом. Это чистейшая ложь, гадкая и грязная. Мы жили очень скромно, а все деньги уходили только на организацию проектов, карманы ничьими деньгами я не набивал. Другое дело, что даже маленький неудачный проект порой приносит большой минус. Таким был, например, балет Мориса Бежара, который нам навязали московские партнеры (дошло до того, что, если бы мы не взяли Бежара, нам бы не дали Scorpions). И «влет» с ним был сильный — мы потратили 100 тысяч долларов на все про все, а пришло не больше тысячи человек, причем покупали самые дешевые билеты. Наш минус — около 70 тысяч долларов.

«Я работал дистанционно, с телефона, — еще на вольном поселении»

Бывший концертный организатор признается, что шесть лет в неволе — это невероятно большой срок, но это время пролетело быстро.

— В тюрьме начинаешь копаться в себе, в своей душе. Я вышел и понял, что потерял десятилетие: иногда у меня в голове не 2019, а 2009 год. Жизнь действительно разделилась на «до» и «после», и сейчас у меня очередной период, когда я начинаю все сначала. Я этого не боюсь: шоу-бизнес всегда был тем видом бизнеса, который первым чувствовал кризисы. Ко мне пришла черная полоса, я ее пережил, но мне не страшно снова начинать с нуля. Хотя «с нуля» будет сказано неправильно: у меня все равно сформировался некий образ профессионала, менеджера, человека со связями, от которого никто не отвернулся.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

В подтверждение этих слов Геннадий рассказывает, как к нему, когда он был на «химии» в Минске, приезжал Александр Тиханович и предложил работу.

— И я начал работать еще за год до освобождения, дистанционно. Я собрал осколки своей старой команды, они базировались в офисе Саши, и мы взялись за проекты. На первое свидание, когда меня перевели на «химию», сын привез мне смартфон: я оказался диким человеком, ведь до посадки у меня были только мобильник и электронная почта, а тут я узнал о мессенджерах и прочем. Научился пользоваться этой «игрушкой» (имеется в виду смартфон. — Прим. ред.) и работал на нем, как на компьютере, — читал и редактировал договоры и контракты с артистами, давал задания девчонкам: забронировать гостиницу, организовать питание. Связывался с руководством концертных площадок.

Так, еще в неволе Геннадий Шульман организовал концерт Екатерины Гусевой и творческий вечер Валентина Гафта. Успел сделать задел для спектакля Пьера Ришара, но доделывал его уже на свободе.

— Когда меня выпустили, на следующий день я уже работал. Это очень важно для человека, который потерял практически все социальные контакты с внешним миром. Но с Сашей мы проработали недолго, около года. Я не смог смириться с тем, что раньше был лидером на рынке, а теперь мне нужно было стать (есть такое понятие в маркетинге) обитателем рыночных ниш и довольствоваться малым.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Из постов Геннадия Шульмана на Facebook под хештегами #шумшульмана и #протокактам.

«Сравнение жизни за решеткой со зверинцем не случайно. От самого начала срока ты сталкиваешься со странными людьми, которые не попадались тебе на пути в прошлой, нормальной жизни… Ты поначалу теряешься, не сразу понимаешь, как квалифицировать их слова, взгляды, поступки… Что это за люди? Почему они себя держат так странно? Почему они так смотрят на тебя?.. И люди ли они вообще?! И только со временем приходит осознание, что все они — какие-то непонятные двуногие, которые в процессе вынужденной житейско-бытовой, а позже и тюремной эволюции попросту превратились в животных, зверей. И процесс этот проводился не хирургическим методом, не под скальпелем профессора Преображенского из „Собачьего сердца“. А именно эволюционным путем: от рождения и постепенно».

Собеседник принял решение уйти и уехать к жене и сыну в Москву, куда в 2010 году (через год после суда) им помогли перебраться друзья Геннадия.

— Я бы сказал, что эти 6 лет сделали меня немного более спокойным: я сейчас не растрачиваю себя ни на плохое, ни на хорошее и стараюсь ровно ко всему относиться. Какой из этой всей ситуации вынес урок? Да не выносил я никакого урока. Не брать деньги в долг? Ну это фигня. Кто-то берет, кто-то отдает — так было всегда, и ничего такого в этом нет. Наверное, понял, что нужно еще больше любить старенькую маму, жену (многих взрослых мужиков жены не дожидались), семью, верных друзей.

«Тюрьма — это другой мир, в котором обнажены все человеческие качества»

Сейчас Геннадий трудится юрисконсультом в компании, которая покупает объекты, из которых дизайнеры делают модные пространства для организаций мероприятий.

— Профильного образования у меня нет. Единственное, в лагере я прочел Гражданский кодекс Российской Федерации с комментариями. И вот, пригодилось. Сейчас у меня фиксированная неплохая зарплата и я ни о чем не парюсь. Наверное, если бы сегодня мне предложили делать концерты, я бы ни за что не согласился. Когда ты прошел какой-то путь, оглядываясь, понимаешь, что это все безумно сложно. Это же была такая ответственность и такой риск! Но это я понимаю сегодня с позиции взрослого человека. Но когда тебе 25 или 27, ты об этом не думаешь.

Как не планирует Геннадий возвращаться к «концертной» карьере, так и не хочет возвращаться в Минск — бывает здесь лишь периодически, навещает маму.

— Мне очень нравится в Москве, и я не вижу смысла возвращаться. Как говорил Карл Маркс: «Человечество, смеясь, должно расставаться с прошлым». Или как говорил Христос: «Не принимают вас — отряхните прах с ваших ног и идите дальше». А что мне здесь делать? Весь «крупняк» в концертном бизнесе делают другие, а заниматься какими-то непонятными проектами я не хочу. Мне нужно или все, или ничего.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Деньги, которые по решению суда Геннадий должен вернуть своему бывшему другу, он перечисляет ежемесячно: по его подсчетам, с долгом он рассчитается в течение нескольких лет.

— Ведь в жизни ничего случайно не бывает: забрали в одном, дали в другом. Зато я думал, читал, писал. Вынес что-то для дальнейшей жизни, закалил характер. Конечно, тюрьма — это непростой и совсем другой мир, в котором обнажены все человеческие качества и нервные окончания до предела. Но есть и хорошее: сейчас я готовлю к выпуску книгу об этих шести годах. Кому интересно, отрывки можно найти на Facebook под хештегами #шумшульмана и #протокактам. А еще московские продюсеры предложили мне сделать по этой теме спектакль.

 

Оригинал

От belisrael.infoВозможно, кто-то из читателей обратил внимание на то, что герой интервью цитирует Карла Маркса и… Евангелие. Нас это не удивило: евреи Беларуси в последнее время толерантно относятся к разным верованиям. Кто-то, пожалуй, скажет, что излишне толерантно: пресс-секретарь крупной еврейской организации носит на шее крестик, редактор популярного паблика с ивритским названием определяет своё мировоззрение как “католицизм”, медиамагнат, еврейское “лицо” бизнеса в стране, говорит, что исповедовался бы у такого священника, как Александр Мень… А что вы думаете обо всём этом?

Опубликовано 01.08.2019  15:50  Дополнено от редакции в 19:31

Дм. Быков о Владимире Высоцком

Дмитрий Быков: Владимир Высоцкий – кумир страны, которая его уничтожила

00:05  25 июля 2019  «Собеседник+» №01-2019

Фото в статье: Global Look Press
Фото в статье: Global Look Press

Считается, что Высоцкий, чей день рождения мы празднуем каждый год 25 января, – самый популярный российский бард, а может быть, и поэт, а может, и актер. Короче, что он такая же бесспорная часть национального пантеона, как Гагарин, и что бесспорных-то их там всего двое.

Товарищ Сталин переусердствовал по части кровопролития, а Николай Второй, напротив, недоусердствовал; все остальные до национальных кумиров недотягивают. Между тем, если вдуматься, современному россиянину, особенно если ему меньше 50 и он не жил при советской власти, известно о Высоцком очень немногое, и притом весьма приблизительно. Чем дальше отодвигается советский контекст, тем меньше вообще понятно, что это было такое.

Актуальность

Жизнь Высоцкого – сорок два с половиной года – описана едва ли не по минутам, его наследие издано полностью, есть десятки биографических книг, лучшая из которых – работа Владимира Новикова в серии «ЖЗЛ». Новые публикации появляются еженедельно, фонограммы систематизированы, связи отслежены, тайн не осталось. При этом все труднее понять, каким образом и за что страна так полюбила этого человека и почему именно его.

Много говорили в свое время о том, что Россия брежневская, которая начала чтить и запоздало благодарить ветеранов, не имела права называть себя преемницей России-победительницы, что она не стоит самой себя (про нынешних пропагандистов, присвоивших Победу, говорить нечего). Думаю, Россия сегодняшняя еще меньше достойна Высоцкого.

Песни Высоцкого были сложными, и сам он был каким угодно, но не плоским. За эту сложность его и любили, а за что его любить нынешним? Только за художественное качество? Но это, как ни странно, вещь относительная, оно во многом зависит от сходства читательских и авторских миров. Чтобы это качество оценить, надо считывать цитаты, отсылки, намеки – все те разноплановые средства, которыми Высоцкий общается со слушателем (читателя ему при жизни не досталось). Да и потом, чтобы оценить стихи Высоцкого, нужен навык чтения стихов; а чтобы оценить песню, надо понимать отличия ее от стиха на уровне самой поэтической ткани. Если читать стихи Высоцкого сегодня, в отрыве от музыки и от той жизни, – очень часто уже и современник его не понимает, что в этом находили. Рифмы иногда виртуозные, а иногда бедные; мысль часто не доведена и брошена, со строчками удивительного совершенства соседствуют небрежные и банальные, и стоило ли так надрываться, чтобы это высказать? Все это в целом до удивления похоже на тогдашнюю жизнь: надрыв страшный, и надрыв этот был во всем – в отношениях родителей и детей, в супружеских изменах, в дикой радости от выезда в ближнюю социалистическую заграницу, а уж Париж был вообще иной мир, – и все это из-за таких обычных, элементарных, в сущности, вещей! Как морской камень играет всеми красками только под водой, так и жизнь, и сочинения Высоцкого цветут только в той среде, а вынь их из нее – начинаешь думать, что Боб Дилан и уж подавно Жак Брель как-то интереснее… Многим современным читателям и зрителям вообще непонятно, что находили в Высоцком, почему хоронили как народного героя, почему каждый его концерт, не говоря об автографе, становился воспоминанием на всю жизнь, почему просто увидеть его было знаком особой удачи. Никто из российских рок-кумиров и поп-звезд не знал ничего подобного – даже Алла Пугачева.

Причины славы

Их несколько. Во-первых, он это время выражал с максимальной полнотой – иногда жертвуя формальным совершенством или глубиной; потому что это время, при всей своей сложности, было наивно. Тарковский – величайший режиссер в российской истории – обладал наивным мировоззрением советского интеллигента, повторял банальности, интересовался антропософией. Высоцкий отражал – и отчасти разделял – все увлечения советской интеллигенции: самиздат и подпольная литература, программа «Очевидное – невероятное», слухи о Бермудском треугольнике, о говорящих дельфинах, о переселении душ и других тайнах йогов, об инопланетянах… Нет интеллектуальной моды, культурного поветрия или паранаучной глупости, которые прошли бы мимо него. В этом смысле он «Жертва телевидения» – в той же степени, что и его лирический герой. И так же, как этот герой, он был одержим спортом – не на уровне занятий, хотя форму поддерживал, а на уровне болельщицкого, телевизионного интереса. Советский человек был лишен почти всех развлечений – блокбастеров, заграничных путешествий, азартных игр, реальной политики и реального бизнеса, – поэтому обмирал по спортивной гимнастике, хоккею и даже шахматам; и Высоцкий сочинил никак не меньше спортивных песен, чем упражнений на оккультные и псевдорелигиозные темы.

Во-вторых, он разделял общесоветское – а на самом деле общерусское – представление о том, что сейчас мы, да, в упадке, но когда-то были – и когда-то будем – еще о-го-го. Отсюда культ прошлого, чаще всего военного, и вера в будущее; отсюда уверенность, что сейчас-то мы в странном доме, «погруженном во мрак», но есть и другие дома, «где люди живут».

Картины настоящего у Высоцкого всегда пасмурны: «Траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели, да еще вином много тешились, разоряли дом, дрались, вешались…»Атмосфера современности – не просто сумрачная, а больная:«И затеялся смутный, чудной разговор: кто-то песни орал и гитару терзал, и припадочный малый – придурок и вор – мне тайком из-под скатерти нож показал…» Но в прошлом мы были настоящими, даже великими. Это теперь мы недостойны себя («Я полжизни отдал за тебя, подлеца, а ты жизнь прожигаешь, Иуда!»). Но рано или поздно мы выправимся: наше прошлое и будущее всегда прекрасно, это настоящее лучше не вспоминать.

В-третьих, он обладал выдающимся пластическим, изобразительным даром. Тут помогала актерская наблюдательность: точность деталей, характеристик, реплик, память на приметы времени. Такие песни, как «Диалог у телевизора» – а телевизор вообще играл в советской жизни исключительную роль именно в силу дефицита других радостей, – дают нам исключительно точный портрет советской семьи со всеми ее интересами, увлечениями и конфликтами, от моды на джерси до художественной самодеятельности. «Москва – Одесса» и «Через десять лет» – про хронические невылеты и неприлеты, задержки и отмены, зависания вместо перелетов – именно потому поднимаются до глобальной метафоры застоя, что поразительно точны в частностях: «В буфете взяли кожу индюка. Брр! Теперь снуем до ветру в темноту… удобства во дворе, хотя декабрь, и Новый год летит себе на ТУ»Хронику семидесятых он писал с дотошностью репортера, хотя и с отвращением интеллектуала.

Это, впрочем, касается не только семидесятых: лучшая, на мой взгляд, его песня, и даже не столько песня, сколько поэма с прихотливым и сложным построением – «Баллада о детстве» – сохранила множество примет сороковых и ранних пятидесятых: не только вещи вроде трофейных кофточек «с драконами да змеями», но и слова, и слухи, и классические бытовые ситуации.

В-четвертых (хотя в сущности во-первых), это все-таки очень хорошо сделано с профессиональной точки зрения; не всегда и не везде (ровности наш зритель не одобряет, как и чрезмерного формального совершенства, и абсолютного благозвучия), но в большинстве случаев это очень хорошие песни, обладающие главным достоинством жанра – они запоминаются, и их хочется подхватить. Спеть Высоцкого лучше Высоцкого невозможно, но петь его про себя, особенно в момент физического усилия, трудной дороги, даже болезни, – идеально. Они преодолевают усталость и физическую слабость, они заряжают энергией и силой. Да, хриплый голос, несколько расстроенная гитара (он срывался, когда ему пытались ее настраивать «правильно»), да, забываемая иногда строчка, чтобы у зала была возможность подсказать, – но эти несовершенства входят в канон. Это в основном длинные, многословные баллады, но в короткой не выговоришься и не расскажешь сюжет – они длинны, как русские вагонные разговоры, потому что рассчитаны на большие русские расстояния.

Достоинства песен Высоцкого – внятная и сильная фабула, прямота высказывания (у блатных песен, по собственному признанию, он учился именно этой прямоте – «чтобы сразу входило не только в уши, но и в души»), энергичный и точный язык, масштабность метафор, внезапность и ударность концовок, почти неизменно точный выбор кульминации (она обязательно есть в песне – тот интонационный взлет, ради которого все и рассказывается) плюс, конечно, исполнение, ценность которого не в надрыве, крике, хрипоте, а в прекрасном мощном голосе неповторимого тембра, в замечательном владении инструментом, в способности выкладываться на самом проходном концерте и в любой аудитории, официальной или домашней. Прибавьте артистизм, естественный для профессионала, воспитанного в Школе-студии МХАТ, на курсе Массальского, который считал его одним из самых упорных и одаренных своих студентов: Высоцкий прошел отличную школу и героев своих умел очертить не только одной фразой, но и одной интонацией. В таких песнях, как «Тот, который не стрелял» или «Баллада о брошенном корабле», актерское исполнение – неотъемлемая составляющая общего успеха: каждая песня Высоцкого – выверенная психологическая миниатюра.

Пятая важная составляющая его успеха не так проста, и состоит она, на мой взгляд, в универсальности его дарования – и в принципиальном отказе от профессиональной узости. Высоцкого, думаю, любят в России за то, что он представляет нации ее идеальный образ: мы любим не только тех, с кем нам нравится разговаривать, или спать, или появляться на людях, – а тех, с кем нравимся себе. Россия любит не столько Высоцкого – было бы наивно ожидать от массового слушателя/читателя такой продвинутости, – сколько свои черты, воплощенные в нем.

5 говорящих фактов

  • С 1960 года Высоцкий играл в Театре Пушкина, потом в Театре миниатюр. В 1964-м поступил в только что созданный театр Юрия Любимова (режиссер получил и фактически создал с нуля Театр драмы и комедии на Таганке, основой которого стал его курс в Щукинском училище). На Таганке Высоцкий почти сразу стал ведущим актером, сыграв главные роли в «Жизни Галилея» Брехта, «Гамлете» Шекспира. В последние годы – Лопахина в «Вишневом саде» Чехова, Хлопушу в «Пугачеве» Есенина, Свидригайлова в «Преступлении и наказании» по Достоевскому.
  • Первую песню – «Татуировка» – написал в июле 1961 года. А ровно 19 лет спустя, в июле 1980 года, – последнюю: «Грусть моя, тоска моя» (вариации на цыганские темы).
  • С 1964 года регулярно выступает с концертами, иногда подпольными, иногда легальными от Москонцерта. Скандалы, связанные с подпольной организацией концертов, сопровождали Высоцкого всю жизнь. Значительную часть жизни находился под прямым наблюдением спецслужб, неоднократно вызывался для предупредительных бесед, регулярно получал угрозы, но репрессиям не подвергался.
  • За всю жизнь опубликовал в СССР одно стихотворение (в сборнике «День поэзии», 1975 год) и выпустил семь дисков-миньонов с песнями. Материал для диска-гиганта был записан (с ансамблем под управлением Георгия Гараняна), но издан только посмертно.
  • Высоцкий дал порядка 1100 концертов в СССР и за рубежом (дважды гастролировал в Америке, заезжал в Канаду, десятки раз выступал в Париже), собирал стадионы, сыграл более чем в 20 фильмах, в том числе получил звездную роль капитана Жеглова в пятисерийном детективе «Место встречи изменить нельзя» Говорухина и роль Дон Гуана в «Маленьких трагедиях» Швейцера. Но не имел ни званий, ни наград, оставаясь официально только «артистом Театра на Таганке».

Главная тема

Главная тема Высоцкого, неизменная во всех его сочинениях, – сильный человек в слабой позиции. Главная заслуга Высоцкого – не узколитературная, а скорее общественная. Мы воспринимаем себя такими, какими нас написал Высоцкий: мы сильная страна, которой не везет.

Не повезло ей с климатом, географией, властью, даже плюсы ее вроде огромных богатств оборачиваются минусами (об этих богатствах – угле, тюменской нефти, северном золоте – Высоцкий тоже успел написать немало). Она такая огромная, что не умеет собой распорядиться. И герой Высоцкого – такой сильный, что не может ладить с людьми и потому обречен. Эта позиция неизменна и в иронических вроде бы песнях – таких как «Я был душой дурного общества», – и в надрывно-исповедальных вроде «Кони привередливые». Это же было главной темой любимовского «Гамлета»: этот человек мог бы стать своим в университете, откуда его вытащили в Эльсинор, или в ХХ веке, который он предвидит, но задыхается в средневековье. Он мог бы победить в честной схватке, но бессилен среди интриг. Он мог бы реализоваться в любви, но и любимую делают агентом короля, заставляя доносить на Гамлета, играть против него. Сильный, безусловно главный и лучший герой поставлен в условия, в которых вся его сила бесполезна.

Таков же лирический герой большинства песен Высоцкого. Такова же в его песнях Россия, которая умеет воевать, но не умеет выживать.

Этот герой существует в условиях горчайшей несвободы, постоянного давления – и то, что для всех остальных нормально, для него неприемлемо. Он буквально скован по рукам и ногам,как рассказывает о том «Баллада о гипсе» («Вот по жизни я иду загипсованный, каждый член у мене расфасованный»). И дело не в отсутствии каких-то свобод и прав – нет общества, в котором личность такого масштаба чувствовала бы себя комфортно; на Западе не лучше, да вдобавок еще и без языка. Уделом такого героя становится одиночество, поскольку разделить судьбу ему не с кем.

Участь заключалась в том, чтобы стать героем, рано ушедшим и вечно чтимым; никакой участи, кроме жертвенного служения и ранней гибели, не было. У Высоцкого были свои гефсиманские моменты, когда он пытался изменить участь, – но Родина должна была его сожрать, иначе ей не на кого стало бы молиться. Его судьба безупречно выстроена по этим мифотворческим лекалам.

Наследие

Облик Высоцкого-человека как бы дробится на множество его театральных и песенных масок: такое чувство, что жить ему было негде и некогда – он все время либо играл, либо пел, либо гастролировал, и непонятно, когда вообще успевал сочинять (около 600 песен, в том числе 200 для фильмов и спектаклей). Ближайшими его друзьями в разное время были одноклассник Игорь Кохановский, научивший его играть на гитаре, режиссер Левон Кочарян, таганские актеры Иван Дыховичный и Иван Борт­ник, французский и американский художник ленинградского происхождения Михаил Шемякин, – но глубокой душевной близости не было, кажется, ни с кем, кроме Шемякина и Марины Влади (в последний год, возможно, с Оксаной Афанасьевой).

Почти не сохранились его суждения о прочитанных книгах, о литературных и кинематографических пристрастиях; по большей части они шаблонны. Он во многом доверял старшим – и прежде всего Юрию Любимову, сформировавшему его вкусы и эстетику не только в театре. Удивительное дело, но и ответы в его знаменитой анкете выдают общеинтеллигентские, даже банальные вкусы, единственный по-настоящему интересный ответ – о любимом запахе: «Запах выгоревших волос». Любимый писатель – Булгаков, любимый поэт – Ахмадулина, ненавистная личность – Гитлер и ему подобные, если бы пришел к власти – отменил бы цензуру, если бы получил миллион – устроил бы банкет… Очень типичный представитель, и именно потому в нем так легко узнавали своего: Россия в шестидесятые – семидесятые была страной интеллигентов в первом поколении. Все вспоминают его гениальность, но о человеческих поступках – почти никто. Известно, что он всегда старался помогать диссидентам, в том числе деньгами, но сам «политикой» никогда не занимался и от резких высказываний, особенно за границей, принципиально воздерживался. Дело было не только в повышенном чувстве опасности и в установке на легализацию, но и в том, что по мировоззрению Высоцкий был вполне советским человеком. Лишь в последние годы, когда ситуация в СССР становится попросту невыносимой и отъезды делаются массовыми, он позволяет себе вызывающе нелояльные поступки вроде публикации в альманахе «Метрополь» и пишет несколько отчаянно резких песен: «Охота с вертолетов» (как бы вторая серия «Охоты на волков»), «Мой черный человек в костюме сером», «Райские яблок­и».

Символ России

Представление о Высоцком как о кумире аудитории чересчур примитивно. Он обречен был стать не только кумиром этой страны, но и ее жертвой; не только ее символом, но и ее собственностью. Ему хотелось, согласно той же анкете, чтобы везде пускали, и это отчасти осуществилось; но это «везде пускали» срабатывало – и имело смысл – только внутри огромной клетки, в которой он действительно был абсолютно свободен, а вне ее существовать не мог. Бродского, например, такая судьба испугала, и он предпочел вырваться – и потому никогда не знал такой липкой всенародной любви.

Высоцкого и раздражала, и мучила, и подпитывала эта всеобщая любовь, в том числе любовь начальничков, заставлявших его подсаживаться к их щедро накрытым столам. Гибельное противоречие заключалось еще и в том, что для сохранения всенародной любви он обречен был оставаться полуподпольным и полузапретным, гонимым и нелегальным, иногда травимым, и это мешало ему осуществиться в полной мере. К сорока двум годам театр его тяготил, он вполне реализовался в профессии, песни сочинялись все трудней (хотя и становились явно глубже), он хотел прекратить или сократить гастрольную деятельность, осуществиться в прозе, к которой подступался на протяжении последнего десятилетия, в сценариях, в режиссуре – и уже обдумывал первую кинопостановку («Зеленый фургон» по Козачинскому на Одесской студии). Но как раз этой реализации ему и не давали – он не мог перепрыгнуть на следующую ступень; он был востребован только в качестве народного певца, всероссийского Володи, «нашег­о Высоцкого», с которым все выпивали, вместе сидели или хоть росли в одном бандитском дворе. Такой славы не было ни у кого из поэтов-шестидесятников – но и такой рабской зависимости от аудитории не было ни у кого из них.

Высоцкий горько расплатился за максимальную известность: последние годы его отмечены страстным желанием соскочить со всех наркотиков – со славы, с безудержной саморастраты, с постоянного существования на разрыв аорты в условиях дефицита времени и сил, – но другой жизни он не знал и научиться ей не мог. Наркотиком был сам этот образ жизни – потому что такая страна, как Россия, не предполагает другого всенародного героя. О том, как страшна ниша единственного поэта, много писал и говорил Пастернак – и сумел-таки из нее выскочить. Высоцкий в конце жизни начал понимать, что и сама эта участь – кривая, и слава – больная, и страна – явно патологическая и порождающая патологии: тогда он написал «Историю болезни», где сказаны самые горькие слова:

Вы огорчаться не должны,
для вас покой полезней,
– Ведь вся история страны
– история болезни…
У человечества всего
то колики, то рези,
И вся история его
– история болезни.
Живет больное все бодрей,
все злей и бесполезней
И наслаждается своей
историей болезни.

Новая жизнь

Будущее у Высоцкого есть. Россия будет усложняться – и все лучше понимать Высоцкого, который поставил ей и себе ряд точнейших диагнозо­в. Но ужас в том, что способность ее к выздоровлению не гарантирована. Очень возможно, что она и впредь захочет оставаться собой, жить в матрице, смотреть новогодние комедии, слушать бардов и страдать похмельем. Тогда она, как Высоцкий, обречена на катастрофы в тот самый момент, когда интеллектуальный уровень ее становится достаточен, чтобы выскочить из матрицы. Всякий раз на пороге новой жизни она будет делать что угодно, вплоть до распада, лишь бы не становиться другой: примерно так поступил и сам Высоцкий в 1980 году, когда – я хорошо это помню – изо всех щелей повеяло другой жизнью, так и не насту­пившей.

Чем дальше от него – тем ближе к этой новой жизни, которую он приближал и которой бы не выдержал.

Выдержим ли мы?

Оригинал

Опубликовано 26.07.2019  12:54