Category Archives: Беларусь

Май Данциг, «еврейский начальник»

От ред. По случаю 90-летия со дня рождения М. В. Данцига и учитывая, что юбилейный материал в газете «СБ. Беларусь сегодня» не раскрывает всех граней этой личности, публикуем перевод с белорусского языка статьи, которая впервые появилась на belisrael.info в марте 2018 г. (В. Рубинчик немного дополнил свою работу в апреле 2020 г.). См. на нашем сайте также подборку 2017 г.: МАЙ ДАНЦЫГ (1930–2017)

 ***

Май Данциг как «еврейский начальник»

Уже почти родились все листы,

И завтра Май займёт свои посты.

(Юлий Таубин, «Таврида»)

С марта 2017 г. Мая Вольфовича нет в этом мире (в иной мир он не верил, но, надеюсь, ему там хорошо). Я не был его приятелем, но в 1994–2001 гг. видел и слышал Данцига на улице Интернациональной, 6 чуть ли не каждую неделю. Напомню – по этому адресу примерно 10 лет действовало Минское общество еврейской культуры имени Изи Харика (МОЕК).

В МОЕК я пришёл осенью 1993 г., когда учился в выпускном классе и на многое не претендовал. Помогал в библиотечных делах, иногда выполнял поручения «начальства» – короче, был волонтёром. Распрощался с организацией летом 2001 г. без всяких справок и записей в трудовой книжке. По правде говоря, посещал организацию прежде всего ради библиотекарши Дины Звуловны Харик, т. к. она нуждалась в поддержке – моральной, а случалось, и физической. Взамен получал душевное тепло, завязывал знакомства… Некоторые не угасли до сих пор.

Сначала отношения с М. В. Данцигом были ровные, корректные – председатель выглядел энергичным весельчаком. Он не очень обращал внимание на то, как я копался в библиотеке, но летом 1994 г. подписал мне рекомендацию для поступления на библиотечный факультет университета культуры. Впрочем, когда на экзаменах мне не хватило балла, то от дальнейших хлопот профессор академии искусств воздержался. Осенью 1994 г. независимо от МОЕКа (но при поддержке своей школьной учительницы французского языка Валентины Лопатнёвой) я поступил в Европейский гуманитарный университет, и с того времени отношения с Данцигом… не улучшались. Но я на его «милость» больше и не рассчитывал: по-прежнему приезжал на Интернациональную 2-3 раза в неделю, консультировал гостей библиотеки, оформлял заказы, расставлял книги… Изредка готовил выставки, ездил за литературой в посольство Израиля или в представительство «Джойнта».

Некоторое время в середине 1990-х я посещал воскресные курсы идиша и лекции по идишской литературе, которые вели, соответственно, Абрам Жениховский и Гирш Релес (с ними отношения складывались лучше). Устраивались в читальном зале библиотеки также лекции иных еврейских деятелей, прежде всего Якова Басина: что-то интересовало больше, что-то меньше. Хотел или нет, приходилось слушать, т. к. проходили они во время работы библиотеки.

В тот же «исторический период» (середина 1990-х) МОЕК сдавал читальный зал под уроки иврита, за которые отвечал «Сохнут» (офис его находился наверху; там же работал ульпан, но, видимо, места не хватало). Случались пикировки с учительницами, которым, естественно, мешало то, что во время занятий читатели библиотеки шагали через комнату. Особенно возмущалась израильтянка Анат Лифшиц… Когда не было занятий, то в этой же комнате репетировал детский хор – кажется, тоже сохнутовский. Именно во время одной из репетиций я заметил, что удалец и весельчак Данциг может быть, мягко говоря, не очень вежливым человеком. Из-за какой-то мелочи он раскричался на детей, а затем и на руководительницу хора… И позже Май Вольфович стремился показать, кто в округе хозяин. Однажды позвал меня в «секретариат» (комнатку справа от входа) и сообщил, что «Сохнут» ищет сторожа»; мол, устройся, «нам там нужен свой человек». Я отказался; разговор продолжения не имел.

Вот ещё характерный эпизод. Немного читателей посещало библиотеку МОЕКа; по картотеке было свыше 100, а постоянных, может, 15-20. Один из них признался Дине Звуловне, что потерял книгу (хорошо помню – не из ценных). Обычно в таких случаях мы искали компромисс – но угораздило же в ту минуту оказаться рядом Данцигу! Крик, скандал… Читатель ушёл и больше не приходил.

Весной 1998 г., когда отмечалось 100-летие со дня рождения Изи Харика, Данциг накричал уже на Дину Звуловну – при мне и даже при женщинах из родного местечка Харика, приехавших на юбилей. Позже я попробовал тет-а-тет объяснить, что… не следует так делать. В какой-то момент задал ему вопрос: «Неужели вы исповедуете принцип «Я начальник – ты дурак»?» Он бросил в ответ: «Да, я начальник, а ты – дурак и хамло!»

Мне хотелось проститься с МОЕКом, но жалел вдову поэта (ей было сильно за 80). Ходил на Интернациональную и дальше, даром что видел – общество хиреет, с каждым годом его посещает всё меньше любителей… Особенно с конца 1990-х, когда старый артист-идишист Моисей Абрамович Свирновский и его «капелла» перебрались в «Хэсед Рахамим» – там и условия для репетиций были более адекватные, и творческих людей лучше поощряли. Шахматно-шашечный клуб «Белые и чёрные» переехал в район станции метро «Восход» ещё раньше.

В 2000 г., после поступления в аспирантуру, я «дорос» до того, что заместительница Данцига попросила прочесть посетителям МОЕКа несколько лекций. Приходили и те, кого обычно на Интернациональной не было видно. Ясно, всё это делалось с санкции «самого» – он мне и деньги отсчитывал (пожалуй, доллар-два за лекцию, а их состоялось пять или шесть). Может, и зря я их брал: позже, летом 2001 г., этими деньгами меня публично попрекали, когда я стал задавать руководству неудобные вопросы.

О конфликте 2001 г., связанном с выселением МОЕКа, написано немало – хотя бы в газетах «Анахну кан», «Берега», «Авив», да и в моей книжке «На яўрэйскія тэмы» (Минск, 2011). Кто-то обвинял городские власти, которые «неожиданно» подняли арендную плату за помещение, кто-то – «Джойнт», отказавшийся платить в несколько раз больше и предложивший МОЕКу место в тогда ещё не открытом Общинном доме на ул. В. Хоружей, кто-то – союз еврейских объединений во главе с Леонидом Левиным… Небезосновательно упрекая за пассивность руководство названного союза, надо учитывать, что М. Данциг много лет был там вице-президентом. Правда, после того, как «банда четырёх» (Басин, Гальперин, Данциг, Нордштейн) в середине 1990-х пыталась сбросить Левина с должности, вряд ли Леонид Менделевич доверял своему заместителю… Скорее держал его для «витрины», как руководителя первой «светской» еврейской организации в позднесоветской Беларуси (МОЕК образовался осенью 1988 г.; сперва действовал под эгидой Белорусского фонда культуры).

«Антилевинские» интриги плелись в 1994-95 гг. на Интернациональной даже в моём присутствии. Конечно, в 17-18 лет меня интересовали преимущественно иные вопросы… Припоминаю, не в восторге был от левинской Soviet-style демагогии, но и «демократическая» альтернатива, обрисованная на полосах газеты «Авив хадаш» (редактор – Нордштейн, помощники – Басин, Данциг), не привлекала. Напрягали как особенности поведения Данцига, пожалуй, не менее склонного к «культу личности», чем тот самый Левин, так и равнодушие председателя общества еврейской культуры к языку идиш. Дина Харик приглашала его подучить язык на курсах, однако М. Д. всегда отнекивался; он знал несколько слов и полагал, что хватит. Я не удивился, когда в 2002 г. Александр Астраух, один из белорусских реставраторов-идишистов, сказал в интервью о начале 1980-х: «Художник Май Данциг, мой учитель, знал, что мы учим идиш, но для него эта тема была абсолютно закрытая».

Примерно в 2001 г. от Леонида Зуборева я узнал, что осенью 1988 г. художника на должность руководителя общества еврейской культуры привёл, фактически, горком партии. О том же Л. З. написал в своей статье 2013 г.: «Данцига активисты впервые услышали на учредительном собрании. До этого никогда ни на одном еврейском мероприятии Данцига никто не видел…» Но г-н Зуборев не очень грустил, что стал на том собрании лишь заместителем, а не председателем: «Надо признать, что Данциг, хотя и отрабатывал что-то обещанное, может быть, квартиру или мастерскую, но старался честно. Делал все хорошо, добросовестно и со всеми ладил». Полагаю, активисты, стоявшие у истоков МОЕКа, но вскоре покинувшие его (Феликс Хаймович, Юрий Хащеватский…), с этим не согласятся. Ещё один тогдашний претендент на лидерство в МОЕКе, инженер Яков Гутман, в 2017 г. высказался так: «Я не могу дать высокую оценку результатам работы Данцига. Он работал по принципу – ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Когда выделили в аренду здание на Интернациональной (в 1991 г. – В. Р.), я был категорически против того, чтобы мы его брали. Я говорил, что нам не нужно чужого, отдайте нам наше…»

Кажется, последнее из обращений (газета «Літаратура і мастацтва», май 1990 г.), которое Гутман и Данциг подписали вместе. Речь об учреждении Фонда сохранения еврейского исторического наследия.

Характеристика от Гутмана появилась, увы, не на пустом месте. В начале 1990-х борисовский краевед (зампред еврейской организации г. Борисова) Александр Розенблюм встречался с Данцигом и рассказал ему о печальном состоянии дома в Зембине, где родился Изи Харик. В 1997 г. А. Розенблюм, переехав в Израиль, констатировал в «Еврейском камертоне»: «как мне показалось, уважаемый профессор не проявил к моему рассказу никакого интереса». Осенью 2001 г. родной дом Изи Харика снесли (вопреки мнению нынешней директрисы минского еврейского музея, «мемориальной таблички» на нём не было).

Осенью 1997 г., впервые вернувшись из Зембина, я пытался убедить заместительницу М. Данцига, поэтессу и экскурсоводку, что силами активистов МОЕКа можно было бы как-то отремонтировать дом, добиться для него охранного статуса… Но в 1990-х Данциг подбирал заместителей себе под стать, и смысл ответа был таков: «Вам что, Володя, больше всех надо?».

Не самые комплиментарные записи о Данциге и работе МОЕКа в первой половине 1990-х нашлись в дневнике Михаила (Иехиэля) Зверева, который до 1995 г. входил в правление организации. Кстати, в июне 2001 г. Михаил Исаакович пришёл на собрание, где я протестовал против планов закрытия библиотеки и передачи книг МОЕКа на хранение в мастерскую Данцига. Зверев выступил эмоционально и критически, подчеркнув, что МОЕК превратился в «кружок пенсионеров». Данциг со своими апологетами (Алла Левина, Семён Лиокумович…) пытались заткнуть Звереву рот, но присутствие корреспондентки газеты «Берега» Елены Когаловской немного их сдерживала. В своей статейке Лена, знавшая всю подноготную, выставила председателя в роли жертвы… пусть это останется на её совести. «Засветился» художник и в фильме «В поисках идиша» (2008), где показан как ревнитель «маме-лошн» 🙂

Кто-то скажет: ну вот, обиженный чел выплёскивает негатив… Но я ничего не выдумываю и специально не собирал «досье» на Мая Вольфовича; просто его всегда – даже после отставки 2001 г. – было настолько «много», что факты сами прыгали в глаза. Из каталога Национальной библиотеки легко узнал о том, что художник в середине 1970-х рисовал таких знаменитых деятелей, как Алексей Косыгин, Михаил Суслов.

   

Не всех художников в хрущёвско-брежневское время допускали к «телам» и выпускали за границу. Не каждый становился членом правления Союза художников БССР, а вот Данцигу это удалось в 32-летнем возрасте (позже он был и зампредседателя Союза). Видимо, начальническая должность наложила отпечаток и на его дальнейшую жизнедеятельность. Как метко сказал художник Андрей Дубинин, Май Данциг «выиграл жизнь, но проиграл судьбу».

Тем не менее личность М. Д. не вызывает у меня такой неприязни, как, например, личность Л. М. Левина. Всё-таки заслуженный живописец работал на «еврейской улице» в непростых условиях конца 1980-х, когда существовали и недоверие со стороны чиновников, и мощная «внутриеврейская» конкуренция (к весне 1991 г., когда Л. Левин возглавил «всебелорусскую» еврейскую организацию, большинство активистов уехали): подписывал важные воззвания, ходил по «инстанциям». Некоторый авторитет Май Вольфович, приложивший руку к появлению в Минске первой официально признанной еврейской воскресной школы (1990), таки завоевал. На Интернациональной в 1990-х собирались ветераны, бывшие узники гетто, музыканты, шахматисты с шашистами… У секретарши всегда можно было приобрести еврейские газеты, а иногда – журналы, книги. Под конец, в 2000 г., на втором этаже открылся музейчик с экспозициями, посвящёнными довоенному еврейскому театру (я сам отдал туда пару экспонатов) и Катастрофе евреев Беларуси, – мало кому в городе известный, но всё же… В 1990-х МОЕК приютил и редакцию газеты «Авив»; редактора это настолько растрогало, что затем он не раз писал панегирики в адрес М. Данцига, а в 1995 г. включил его в редколлегию газеты «Авив хадаш».

Он запомнился таким… Фото 1998 г.

Если председатель мало благоприятствовал любителям идиша, то не очень и мешал им; площадок же для сбора евреев в Минске 1990-х гг. не хватало, ценным был каждый клочок. Некоторое время «моековцы» собирались также в библиотеке имени Я. Купалы у Комаровки – пространства там было куда больше, чем на Интернациональной. Довольно яркими помнятся презентации книг Арона Скира «Еврейская духовная культура в Беларуси», Марата Ботвинника «Г. М. Лившиц». Интересно в 1996 г. мы посидели и попели с Яковом Бодо, актёром израильского театра «Идишпиль». А в 2000 г. Интернациональную посетил Янка Брыль – присутствовал и я на той встрече, слушателей набилась уйма.

Не забывая его «странности и заморочки», я благодарен Маю Данцигу за всё доброе. Человеку, сформированному в советское время, а тем более в сталинское, трудно было переделать себя. Даже его пролукашенковские заявления 1998 г. (в газете «Белоруссия») и 2014 г. (в журнале «Беларуская думка») могу понять – Лукашенко в январе 1995 г. присвоил ему звание народного художника, а в сентябре 2005 г. наградил и орденом Франциска Скорины. Как бы то ни было, в МОЕКе портретов «вождя» не наблюдалось, а вот изображения идишских писателей в читальном зале много лет висели.

Заслуженным ли было то звание «народного»? Вопрос чисто абстрактный. По-моему, приключались в художественном творчестве М. В. Данцига провалы, но не было недостатка и в реальных достижениях. Да, из истории искусства и еврейского движения в Беларуси его не вычеркнуть.

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 27.04.2020  21:53

 

Р. Капущинский. ИМПЕРАТОР (крохи)

Это была крохотная собачка японской породы. Звали ее Лулу. Ей разрешалось спать на императорском ложе. Во время различных церемоний она срывалась с коленей императора и писала сановникам на обувь.

Тот, кто возглавлял министерство пера, был самым доверенным лицом императора и обладал колоссальной властью. Основываясь на загадочной каббалистике монарших слов, он мог принимать произвольные решения. Если императорское решение поражало всех меткостью и мудростью, оно служило очередным свидетельством непогрешимости божественного избранника. Если же, наоборот, откуда-то из воздуха, из разных углов до монарха доносился ропот недовольства, достопочтенный господин сваливал все на глупость своего министра. Этот последний был самой ненавистной фигурой при дворе: общественное мнение, находя непогрешимыми мудрость и доброту достопочтенного господина, именно министра обвиняло в злобных и нелепых решениях, каких было немало.

Время с девяти до десяти утра господин наш проводил в Зале аудиенций, занимаясь назначениями на должность, и пора эта называлась «часом назначений». Император входил в зал, где его уже ждала шеренга смиренно кланявшихся ему сановников, которым предстояло получить назначение на пост.

Фото С. Балая

Время назначения на должность бросало в дрожь весь дворец! Для одних это был трепет радости, предвкушение торжества, для других, что ж, – дрожь ужаса и ощущение краха, ибо в этот час достопочтенный господин не только награждал, раздавал наделы и назначал на должность, но и выносил порицания, удалял и понижал в должности. Радостью и страхом попеременно полнилось сердце каждого из приглашенных в Зал аудиенций: никто не знал, что, собственно, его ждет. В этом и состояла глубочайшая мудрость господина нашего, что никто не знал своего дня, своей судьбы. Эта неуверенность и неясность намерений монарха приводили к тому, что дворец беспрерывно был занят пересудами, терялся в догадках. Дворец делился на фракции и группировки, которые беспощадно враждовали, взаимно себя ослабляя и изничтожая. И эту цель наш достойный господин и преследовал, стремясь создать равновесие, гарантирующее ему святое спокойствие. Если какая-то группировка одерживала верх, господин вскоре осыпал милостями противную партию и вновь восстанавливал равновесие, парализующее соперников.

Император не только сам решал вопрос о всех назначениях, но в прежние времена сам и осуществлял это. Он, и только он! Он заполнял всю верхушку иерархической лестницы и ее средние и нижние ступени, назначал начальников почт, директоров школ, постовых полицейских, всех мелких служащих, управляющих, директоров пивоваренных заводов, больниц, гостиниц, я еще раз повторю – всех он один, лично. Даже самое мелкое назначение скреплялось императорским утверждением, потому что источником всякой власти являлось не государство, не любой другой институт, а лично достойный господин. Какое же это удивительно высокое право! Ибо с момента общения с императором, когда тот назначал на должность и благословлял, между ними возникала особого рода связь, правда, подчиненная правилам иерархии, но все-таки связь, а из этого следовал один принцип, каким руководствовался наш господин, повышая или снимая людей, – принцип преданности.

Я хочу подчеркнуть здесь, что господин наш не был противником реформ, наоборот – он всегда симпатизировал прогрессу и улучшениям, но не мог допустить, чтобы кто-то сам принялся проводить реформы: во-первых, потому, что это создавало опасность произвола и анархии, а во-вторых, могло создать впечатление, будто в империи существуют какие-то благодетели кроме достойного господина. Поэтому-то, если ловкий и разумный министр хотел в своей епархии провести, возможно, самую незначительную реформу, ему приходилось так направлять дело и так представлять его императору, так освещать и формулировать, чтобы наиболее неопровержимым, признанным и очевидным образом явствовало, что благосклонный и заботливый инициатор, творец и сторонник реформы – лично его императорское величество, пусть даже на самом-то деле благодетель наш плохо понимал, о чем здесь идет речь. Но ведь не все министры наделены умом! Случались молодые люди, не привыкшие к традициям дворца, и те, руководствуясь собственным тщеславием и стремясь завоевать признание народа (словно бы признание самого императора не стоило этих усилий!), самочинно пытались реформировать тот или иной пустяк. Как бы не ведая, что тем самым они нарушают принцип преданности, хороня не только себя, но и саму реформу, которая, не получив одобрения императора, не имела никаких шансов на реализацию. Скажу откровенно: милостивый господин предпочитал плохих министров. Предпочитал потому, что любил выгодно контрастировать с ними. А как он мог контрастировать, окружай его дельные министры? Народ перестал бы ориентироваться, у кого искать помощи, на чью доброту и мудрость уповать? Все сделались бы добрыми и мудрыми. Какая неразбериха воцарилась бы тогда в империи! Вместо одного солнца сияло бы пятьдесят, и каждый воздавал бы почести самолично избранному светилу.

Всюду, куда только ни направлялся наш господин, народ проявлял свою необузданную, ненасытную алчность, домогаясь то хлеба, то обуви, то скота, то подачек на строительство дороги. А господин наш любил посещать провинции, любил допускать к себе простых людей, познавать их заботы, утешать обещаниями, хвалить смиренных и трудолюбивых, наставлять ленивых и непокорных. Но эта склонность мягкосердного господина разоряла казну: провинции требовалось соответственно подготовить, подчистить, подкрасить, закопать отбросы, истребить мух, построить школу, одеть детей в форму, подновить здание муниципалитета, пошить флаги и написать портреты уважаемого монарха. Недостойно было бы для нашего господина оказаться где-нибудь внезапно, явившись нежданно-негаданно, как презренный налогосборщик, и увидеть жизнь такой, какова она есть. Легко себе представить растерянность и переполох местной знати! Ее трепет и страх!

Источник

Чтобы избежать беспорядков в империи, бездействия властей на местах, господин наш с немалой пользой шел на компромисс, гарантировавший успех ему и знати. Ныне всякого рода ниспровергатели монаршей власти попрекают достопочтенного господина, что в каждой провинции у него имелся дворец, готовый в любой момент принять его. Возможно, что в этом и в самом деле был некоторый перебор, ибо, скажем, в центре пустыни возвели роскошный дворец, который просуществовал лет пятнадцать всегда с прислугой и запасом свежих продуктов, а неутомимый господин провел там только один день. Но допустим, маршрут поездки достойного господина пролегал бы когда-нибудь так, что ему пришлось бы заночевать в сердце пустыни. Разве же тогда необходимость такого дворца не оказалась бы оправданной? Увы, наша непросвещенная чернь никогда не поймет соображений высшего порядка, а ведь именно они и руководят действиями монархов.

Фото С. Инанец

Чем больше оседал фундамент монархии, тем с большей алчностью избранники наваливались на ларец. Чем сильнее наглели ниспровергатели, тем усерднее набивали мошну фавориты. Чем ближе финал, тем страшнее хапанье и откровенный грабеж. Вместо того, дружище, чтобы взяться за кормило и паруса (ясно было, что корабль идет ко дну), каждый из наших вельмож набивает своей кошель и присматривает себе надежную спасательную шлюпку.

На аудиенции министр предпочитал говорить не о собственном ведомстве, а о непорядках в учреждениях по соседству, но именно благодаря этому наш господин, беседуя со своими сановниками, получал в итоге желанную картину. Впрочем, не имело значения, соответствует ли какой-то сановник занимаемой должности или нет, пока он оставался абсолютно преданным. Добрый господин дарил благосклонностью и протекцией министров, не отличавшихся расторопностью и сообразительностью, рассматривая их как элемент, стабилизирующий жизнь империи, при этом он руководствовался определенным принципом, ибо монарх наш, как всем известно, всегда был сторонником реформ и прогресса.

Подмогой достойному господину служили именно те министры, которые не отличались расторопностью и сообразительностью. Нет, это не была осознанная и преднамеренная помощь, а скорее нечто самодеятельное, непроизвольное, но какой существенной она явилась для сохранения спокойствия в империи! Ведь оказалось достаточным, чтобы такой фаворит почтенного господина обнародовал дурацкий декрет. Декрет в силу своего авторитета начинал действовать, разумеется, причиняя вред, порождая неразбериху, свару, уйму осложнений, катастрофу. К счастью, происходящее видят желторотые умники и, уже представляя себе всю надвигающуюся опасность, бросаются на помощь, принимаются исправлять, выпрямлять, латать, поворачивать вспять. И вот, вместо того чтобы впустую растрачивать свои силы на произвольное продвижение вперед и реализовать свои не поддающиеся контролю и нарушающие порядок бредни, наши нытики вынуждены, засучив рукава, браться за улаживание путаницы. Работы при этом всегда уйма! Словом, они улаживают и распутывают, обливаясь потом, треплют нервы, бегают туда-сюда, и в этой беготне, суматохе, кружений фантазии постепенно перестают дурманить горячие головы. Да, а теперь поглядим на то, что происходит ниже. Там, внизу, мелкие имперские служащие тоже сочиняют декреты, а чернь мельтешит, суетится, добавляет, поправляет. В этом и состояла стабилизирующая роль отличаемых достойным господином фаворитов. Эти придворные, вовлекая в улаживание путаницы просвещенных фантазеров и темный люд, сводили все их пагубные порывы к нулю, ибо откуда же взять дополнительные силы на такие бредни, если вся энергия потрачена на исправление просчетов? Вот так, дорогой друг, сохранялось благословенное и добропорядочное равновесие в империи…

Где в конечном итоге человек должен искать понимания, если не в далеком свете, в чужих краях, во время этих доверительных бесед с другими правителями, которые в ответ на наши сетования посочувствуют, ибо эти трудности и беды им знакомы. Однако на самом деле все это выглядело не так, как я здесь рассказываю. Раз уж мы дошли до такой степени откровенности, признаем, что в последние годы правления нашего благодетеля успехов было все меньше, а неудач все больше. И вопреки предпринимаемым усилиям число успехов монарха не возрастало — а как же в сегодняшнем мире утвердить себя, не добившись успехов? Конечно, можно их выдумать, вдвое преувеличить, можно пуститься в объяснения, но тогда тотчас же поднимают голову смутьяны и начинают клевать, и такое распространилось коварство и безнравственность, что скорее поверят смутьянам, нежели тронной речи. Итак, наш высокий господин предпочитал ездить за границу, ибо выступая там, улаживая споры, ратуя за развитие, наставляя братьев-президентов на истинный путь, выражая заботу о судьбах человечества, он, с одной стороны, избавлялся от обременительных государственных забот, а с другой — получал спасительную компенсацию в виде чрезвычайной пышности приемов и благосклонных похвал других правителей и монархов. Ибо нельзя забывать, что наш господин, несмотря на все тяготы столь продолжительной жизни, даже в минуты самых суровых испытаний и приступов меланхолии, ни на миг не помышлял оставить престол, а наоборот, по мере роста противоречий и оппозиции особое внимание уделял тому часу, который отводился на рассмотрение армейско-полицейских проблем, когда он укреплял необходимый порядок в империи.

Господин наш, будучи поборником развития, разжигал аппетиты и прихоти своих подчиненных, а те, охотно следуя этому, воображали, что развитие — это одно сплошное удовольствие, домогаясь снеди и неги, богатств и лакомств. Но больше всего тревог вызывали дальнейшие успехи просвещения: рост числа выпускников школ вынуждал рассовывать их по учреждениям, а это вело к увеличению и разбуханию бюрократии, поглощавшей всё больше средств из императорской казны. А как можно было прижимать чиновников, если они — самая надежная и преданная опора власти? Служащий посплетничает исподтишка, поворчит наедине, но когда его призовут к порядку, смолчит, а если потребуется, явится и окажет поддержку. И придворных прижать невозможно, поскольку это ближайшее окружение монарха. И офицеров тоже: они обеспечивали развитию спокойствие.

Так как плата за преданность росла, требовалось увеличить доходы, именно тогда министерство финансов и обложило крестьян новыми налогами. Теперь я уже могу сказать, что сам монарх отдал это распоряжение, но так как наш благодетель не мог принимать дурных и ошибочных решений, любой указ, ложившийся новым бременем на плечи простого люда, оглашался за подписью какого-либо министерства. Если народ не мог снести этого ярма, поднимал мятеж, милостивый господин учинял министерству разнос, снимал министра, но никогда не делал этого сразу, не желая создать впечатление, будто монарх позволяет разнузданной черни устанавливать порядки во дворце. Скорее наоборот: когда он считал необходимым продемонстрировать свою монаршью волю, то назначая на высокие посты самых нелюбимых сановников, словно говоря: а вот поглядите-ка, кто на самом деле управляет страной и как невозможное становится возможным!

Думать в те годы — это было накладное и даже вовсе гиблое дело, и его светлость, высокий господин, в своей неусыпной работе о благе и добре своих подданных, неизменно стремился оберегать их от этого пустого и хлопотного занятия. Зачем было понапрасну терять время, которое они призваны посвятить дальнейшему развитию страны, нарушать свой внутренний душевный покой и забивать головы всяческой крамолой.

Источник

Император понимал, что меланхолия — это повод к раздумьям, недовольству, скепсису, апатии, и повелел устраивать развлечения, игры, танцы, карнавалы по всей империи. Достопочтенный господин лично распорядился зажигать огни во дворце, нищим закатывал пиры, призывая их повеселиться. А насытившись и наплясавшись, те славили своего господина. Это продолжалось годы, и подобные утехи настолько забили и задурили людям головы, что, встречаясь, они болтали только об этом, судачили, перебрасывались шутками, вспоминали нелепицы, пересказывали сплетни. За душой ни гроша, а жизнь хороша. Пусть тоска берет — веселится народ. Живем убого — смеемся много. И только тем, которые размышляли, видя как все опошляется, мельчает, утопает в грязи, покрывается плесенью, не до забав было, не до смеха. Они служили сущим наказанием для других, заставляя их задумываться, но эти другие хоть и не предавались раздумьям, а поумнее были, не давали себя вовлечь в это дело, и если студенты начинали рассуждать, витийствовать, затыкали уши и побыстрей исчезали. Ибо зачем знать, если лучше не знать? Зачем усложнять жизнь, если можно без этого обойтись? Зачем болтать, когда полезнее помолчать? Зачем вникать в проблемы империи, если в собственном доме столько нерешенных проблем?

Карикатура Г. Хадерера

* * *

Полностью книгу уроженца Пинска Рышарда Капущинского «Император» (об Эфиопии, а не о том, что вы подумали), переведенную с польского на русский С. Лариным, читайте здесь. Или – по-белорусски, в переводе А. Пяткевича – в журнале «ARCHE», № 5, 2006.

Опубликовано 26.04.2020  20:32

COVID-19: мнения из Беларуси

Беларусь: социальные функции государства взяло на себя гражданское общество

Колумнист avtonom.org Мікола Дзядок (Николай Дедок) создал в Минске чат для координации волонтёрских инициатив, противостоящих эпидемии covid-19. Он рассказал, что происходит в Беларуси, где власти до последнего времени игнорировали угрозу коронавируса.

У Александра Лукашенко позиция изначально была такая: коронавирус — это массовый психоз, выдумка, это кому-то нужно, Беларусь это всё переживет. Эпидемии птичьего и свиного гриппа до Беларуси практически не дошли. Он говорил, что это всё глупость: лечиться надо водкой, трактором, масло больше надо есть. Ещё надо гарью от костра дышать и — козочки! Это были его рецепты…

В последние дни риторика начала меняться: с одной стороны, под давлением реально растущих больших цифр — в Беларуси уже [официально] две тысячи зараженных (на момент записи интервью — Автоном.орг) — и под давлением общественного мнения. Видно, что в данной ситуации Лукашенко абсолютно не попадает в настроение большинства белорусов.

Люди видят, что во всём мире это серьёзная проблема, правительства предпринимают огромные меры, и не может так быть, что у нас всё так классно, а во всём мире плохо. Нужно сказать, мы не знаем истинных масштабов эпидемии. Очень много было свидетельств, что врачей заставляют подписывать бумаги о неразглашении. Плюс круговая порука врачей в их профессиональных сообществах не позволяет им «подставлять» своё начальство, общаясь с журналистами.

Минздрав официально признал (на момент записи интервью — Автоном.орг) 16 смертей. Никто не верит, что их реально столько, наверняка гораздо больше. Почему ситуация ещё не катастрофическая? Наверное, мы пока не дошли до пика эпидемии. Вот недавно министр здравоохранения сказал, что пик ожидается в конце апреля – начале мая.

Хотя нельзя и сказать, что не делается ничего: какие-то точечные меры начали предприниматься ещё, по-моему, до нового года (на самом деле только в конце января 2020 г. – belisrael). Например, китайским студентам продлили каникулы. С подозрением на коронавирус сразу изолировали. Но большая часть общества хочет жёстких мер, вплоть до полного карантина. Да, это ударит и по самим гражданам: у нас не Россия, никому просто так зарплату платить не будут. Однако немалая часть общества напугана и требует от власти более решительных действий.

У нас же пока даже массовые мероприятия не запрещены. Недавно Лукашенко в хоккей играл, были полные трибуны учащихся военной академии. При этом повсюду висят антисептики, на улице много людей в масках, минздрав рекомендует переводить всех на удалёнку, но началось это очень-очень недавно, пару-тройку дней назад. Время было упущено.

На чемпионат по футболу (в Беларуси он пока не остановлен, его трансляции купили телеканалы из России, Израиля и Украины — Автоном.орг) особенно никто не ходит, хотя билеты продаются. Поэтому матчи и проходят при пустых трибунах. Не сказать, что все проявляют сознательность, но на улицах и в транспорте людей стало меньше.

Границы у нас не закрыли: мы спаслись тем, что границы закрыли все вокруг нас. Недавно было вербное воскресенье, у Красного костёла собирались верующие, около ста человек. Коронавирус им не помеха. Каждый день идут репетиции парада 9 мая, как ни в чем не бывало. Лукашенко сказал: парад отменять не будем, это для нас святое. Для Лукашенко отменить парад — это признать, что в стране происходит что-то очень чрезвычайное. И отмена парада будет слишком противоречить его же недавним заявлениям. Я не удивлюсь, что парад пройдет либо при пустых трибунах, либо будут согнанные менты и военные, люди из БРСМ (Белорусский республиканский союз молодежи — Автоном.орг).

Министерство образования хотело ввести карантин в учебных заведениях, такое решение было принято, но на следующий день отменено — Лукашенко лично не позволил это сделать. Но прошло две недели, и школьные каникулы продлили на шесть дней. Министерство образования выпустило рекомендации, что кто хочет, пусть оставляет детей учиться дома. Насколько я знаю, по Минску очень мало детей приходит в школы, в классах человек по пять.

Врачей, у кого были контакты первого уровня [с коронавирусными больными], просто позакрывали в больницах, они там работают и живут. Есть отдельные случаи, когда врачи увольняются, опасаясь заразиться. За общение с прессой врачей не арестовывают, но угрожают уволить. Был случай, одна женщина-врач выкатила панический пост «ВКонтакте», её за это вызвали на беседу в прокуратуру: это пока самая жёсткая репрессия против медиков…

Лукашенко, который всегда умел угадывать настроения народа, сейчас несёт вещи, очевидно противоречащие здравому смыслу… Сначала призывал «лечиться водкой», а потом говорит, что вирус поражает пьющих. Всем очень не нравится, что Лукашенко по-хамски высказывается об умерших от коронавируса: в Витебске умер известный актер, Лукашенко — да ему говорили сидеть дома, сам виноват. А у другого погибшего вес был чрезмерный: Лукашенко говорит, что вирус забирает слабых, умер — сам виноват.

В белорусских соцсетях в связи с этим запустили флэшмоб «последнее слово президента»: что о вас скажет Лукашенко, если вы умрете от коронавируса. И высмеивают соответственно – пародируют его акцент и риторику.

Никакого запасного плана у Лукашенко нет. Происходящее сейчас — это изъян системы управления, в которой все решения принимаются единолично. Всё население находится в заложниках у косности и глупости одного человека.

Минздрав, минобразования в обход Лукашенко пытаются что-то делать, но, конечно, они очень ограничены. Хотя Лукашенко уже понял, что ситуация создает угрозу его власти, потихоньку стал переобуваться. То же самое делают и государственные СМИ. Риторика очень противоречивая. С одной стороны гос.телевидение запустило социальную рекламу с посылом «позаботьтесь о старших», с другой стороны один телеведущий, вылизывая Лукашенко и его короновирусное диссидентство, заявил, что «Беларусь не истеричная барышня-подросток, закрывшая лицо под маской, а гордая республика-партизанка!» Всё это провоцирует у части населения (тех, кто верит госСМИ) довольно наплевательское отношение к происходящему. Мол, всё класс, президент дело говорит.

Что касается волонтёров. Они начали появляться сами собой. Люди стали вывешивать в подъездах объявления, что готовы ходить в аптеки и магазины вместо пожилых соседей. Я стал постепенно таких людей собирать, находить их контакты и создал в телеграме чат для групп взаимопомощи, и там уже более тысячи участников. Там координируются те, кто готов ходить в магазины, помочь транспортом, шить маски, собирать деньги для больниц, печатать листовки, всё что угодно. Кто во что горазд. Мы на гуглкарте отметили места, где есть волонтёры и те, кому помощь требуется, больницы и частные люди. Прямо сейчас там 14 мест, где помощь нужна, и 25 точек, где помощь предлагают.

Подключаются медики: некоторые кафе начали бесплатно готовить еду для медиков, некоторые привозить медикам воду. Бизнесмены скидываются на маски, защитные костюмы и аппараты вентиляции легких. Появилось такси, которое бесплатно развозит медиков, люди предоставляют им жильё для отдыха. Так же поступила одна из гостиниц. Кто-то предлагает юридическую помощь, кто-то психологическую, кто-то предлагает помочь пострадавшим от домашнего насилия. Всего и не упомнишь.

Костяк волонтёрского движа составляют правозащитники, НКО-шники, оппозиционные активисты. Анархисты, к сожалению, как следует в этом движе не представлены. Конечно, политически неангажированных людей тоже хватает. Включаются люди из сегмента читателей независимых СМИ, а он в Беларуси очень большой.

Жесткой конфронтации между волонтёрами и властью пока нету: думаю, его и не будет, пока государство не почувствует, что может справляться само. Непонятно, когда это будет, ресурсов у него явно мало. Зато произошёл всплеск задержаний за посты в соцсетях или экстремизм, давления на блогеров. Это вроде бы не связано напрямую не связано с коронавирусом, но, по сути, государство, облажавшись в сферах здравоохранения и обеспечения безопасности граждан, оставило за собой лишь карательную функцию. Огромный процент социальных обязанностей государства сейчас исполняет гражданское общество.

И многие это видят. Уже не раз слышал от политически неангажированных людей фразы в духе «зачем тогда это государство нужно?» У многих людей есть ощущение, что государство их бросило. Это действительно так. Когда больницы забиты людьми, а усатый с экранов вещает о том, что «это всё психоз, проблемы нет» – откуда тут взяться доверию государству? Больше всего хотелось бы теперь, чтобы это недоверие государству и навыки самоорганизации могли как-то перетечь в политическое русло.

Источник (публикация 16.04.2020; перепечатывается с незначит. сокращениями)

Дно за днищем

Официоз пробивает дно за дном… Отвратительная демагогия была вывалена 17.04.2020 в «главной газете Беларуси», да ещё под видом борьбы с демагогией 🙁

Владимир Васильев – бельгийский корреспондент sb.by – уверяет, что, если среди заболевших COVID-19 помрёт каждый сотый, то это «дело житейское»: от «хорошо изученной обычной» пневмонии, мол, умирает каждый десятый пациент.

 

Согласно доступной мировой статистике, «обычная» (не атипичная) пневмония уносит жизни МЕНЕЕ 1% заболевших ею. На брифинге минздрава РБ (04.04.2020) утверждалось, что летальность от пневмонии в Беларуси за первые три месяца 2019 г. составила около 0,75% (153 смерти на 20250 больных, лечившихся в стационарах).

Случайных публикаций в «Совбелии» давно не бывает. Там и прежде «тушили пожар бензином» – боролись с «коронавирусным психозом» путём раздувания опасности иных болезней. См. здесь (в конце) о рассуждениях «светской львицы» Ирины Овсепьян (Карениной) насчёт гриппа. Юрий Зиссер тоже облажался со своими сравнениями, но хоть «исправился» – в фейсбуке утверждает, что перечислил в фонд борьбы с COVID-19 несколько десятков тыс. руб.

Думаю, люстрация со временем захватит не только чиновников, но и медиаработников, погрязших в пересказе и развитии властных глупостей. Если Овсепьян, Васильеву, редактору sb.by Жуку скажут «с вещами на выход», лично я переживать не стану, но ведь не скажут… Новой власти, скорее всего, понадобятся «старые, проверенные кадры», как это описано у Сергея Довлатова в «Филиале» («Где я возьму таких отчаянных прохвостов?», etc.)

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

У пошуках логікі

Нават не ведаю, чаму я пачаў шукаць логіку ў дзеяннях «Вялікага Беларускага шчасця». Але гэтая «зараза» аказалася «горш за семкі», і ніяк не выпадае спыніцца. Паспрабую абагульніць і сістэматызаваць свае пошукі.

Што нам пра каранавірус вядома? Ды амаль нічога! Так, можна даведацца, што ідзецца пра мутацыю атыповай пнеўманіі, якая была «моднай» некалькі гадоў таму. Аднак ці будзе яна сезоннай – г. зн. хутка скончыцца, на што, відаць, Рыгорыч спадзяецца – ці, наадварот, будзе «гуляць» па свеце бясконца, і, як кажа часопіс «Science», нам прыйдзецца вытрымліваць сацыяльную дыстанцыю ажно да 2022 г. (авіякампаніі прысягаюць: калі палёты адновяцца, сярэднія крэслы пакінуць свабоднымі)? Ці ўтворыцца групавы імунітэт? (На гэтым спадзяванні заснавана шведская палітыка; няма падстаў, каб выключаць яго са спісу рыгорычавых мрояў).

Калі мала што вядома, то кожны робіць, як лічыць патрэбным. І ў «Вялікага Беларускага Шчасця» хапае «братоў па розуму», напрыклад, таджыцкі і бразільскі прэзідэнты. Як было адзначана, шведская палітыка даволі падобная; Эрдаган, хаця і быў вымушаны ўвесці каранцін, робіць гэта вельмі кропкава. Усялякія Трампы, Джонсаны і іншыя Модзі (тыя, хто спярша таксама адмаўляў небяспеку), калі выправіліся, заслужылі павышэнне рэйтынгаў…

Але бліжэй да COVID-19. Паколькі няма агульнай стратэгіі, паколькі эканамічны спад — такая ж небяспека, як і хворае насельніцтва, то, у прынцыпе, можна пагадзіцца з тым, што галоўнае — вытрымліваць сацыяльную дыстанцыю. І не сказаць, каб у Сінявокай нічога ў гэтым накірунку не рабілася: аўтобусы ў Мінску сталі хадзіць часцей, перш чым адправіць студэнтаў на дыстанцыйнае навучанне, развялі пачатак вучобы і пачатак працы; па горадзе вісяць прапановы цэнтраў гігіены і эпідэміялогіі, дый па тэлевізары, нават у праграмах made in Belarus, ёсць заклікі да самаізаляцыі; у магазінах з’явілася разметка гэтай самай сацыяльнай дыстанцыі; электронныя чэргі пачалі ўводзіцца ў Сінявокай яшчэ да каранавіруса… Калі дадаць з’яўленне цеплавізара ў метро, мыццё вуліц, «блакаду» між Пінскам і Лунінцам, магчымасць (спярша паўлегальна, явачным парадкам, а зараз, прынамсі на маёй рабоце — загадам) перавесці супрацоўнікаў на дыстанцыйную працу, то можна сказаць: улада вырашыла, што «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Улічваючы, што мы — «(перад)апошняя дыктатура Еўропы», можна было б ёй за гэта нават сказаць «дзякуй»!

Бібліятэка на бульвары Шаўчэнкі ў Мінску заклікае да «масачнага рэжыму»; у аб’яўцы на дзвярах аднаго з пад’ездаў (вул. В. Харужай) цэнтр сацыяльнага абслугоўвання прапануе заставацца ўдома. Па стане на 20.04.2020 у сталіцы Беларусі зафіксавана звыш 3000 выпадкаў COVID-19

На жаль, ёсць «плямы на сонцы»: дзяцей з падачы Рыгорыча на гэтым тыдні адправілі ў школы (праўда, каля суседняй школы я бачу менш дзяцей, чым раней), не адменены парад 9 Мая, футбольны чэмпіянат і яшчэ сёе-тое. Але большасць гэтых рашэнняў не перашкаджае насельніцтву рабіць свядомы выбар: і футбол, і парад ніхто не забараняе глядзець па тэлевізары! Як насельніцтва гэтым правам карыстаецца — іншае пытанне. (Ёсць розныя, у т. л. і вельмі станоўчыя, прыклады, так што тут я нічога не абагульняю.)

Калі ўжо гаворка пра насельніцтва, нагадаю пра розныя тэорыі «фармакалагічнай змовы» (першую з якіх я, дарэчы, пачуў якраз у сувязі з «атыповай пнеўманіяй»). Не ведаю, наколькі тыпова для Сінявокай маё кола зносін, але часам здаецца, што мы сапраўды «маем той урад, які заслугоўваем»! Адзначу, што ў тых тэорыях ёсць і доля ісціны: сапраўды, за «моднымі» хваробамі забываюцца іншыя, якія таксама адбіраюць жыцці…

Дыферэнцыяцыя масак паводле віцебскай санстанцыі (заметка з «Комс. правды в Белоруссии», 21.04.2020). Няйначай «Кін-дза-дзы» з колеравай дыферэнцыяцыяй штаноў нагледзеліся 🙂

Што ў нас засталося? Эканоміка. Спачатку нагадаю, што наш урад вельмі сквапны: не толькі Расія, але і Ўкраіна вярнулі насельніцтву «савецкія» ўклады, — Рыгорыч жа настойваў на тым, што ў бюджэце РБ няма грошай для кампенсацыі. Жылыя дамы не толькі маіх бацькоў (1974 года пабудовы), але і дзядулі з бабуляй (1954), абодва «кааператыўныя», да 2015 года пратрывалі без капітальнага рамонту і дачакаліся яго толькі тады, калі пералік абавязковых мерапрыемстваў скараціўся да непрыстойнасці (і вялікія савецкія змеявікі-рушнікасушыльнікі замяняліся на кароткія). Таму, спадзяюся, суботнік 25.04.2020 абмяжуецца адабраннем дзённага заробку.

Ананімны білборд на рагу вул. Арлоўскай і Старавіленскага тракту

Cквапнасць, па-мойму, шмат чаго тлумачыць у матывах «Вялікага Шчасця». Напрыклад, калі ўсе вакол пазачынялі межы, то навошта іх зачыняць самому? Няхай выдаткі – як грашовыя, так і рэпутацыйныя – нясе іншы бок. Афіцыйная прычына адсутнасці каранціну («што жэрці будзем?»; як зараз спынім працу — на рынкі замест нас прыйдуць іншыя…) – таксама пра тое ж. Калі не лічыць, што на каранціне і большасць рынкаў, а на наша месца іншыя прыйдуць усё роўна, калі ў іх будуць лепшыя тэхналогіі («каменны век скончыўся не таму, што скончылася каменне»), — заўвага цалкам слушная. Гісторыі з Італіяй ці з Паўночнай Асеціяй наводзяць на думку, што, калі няма «тлушчу», то зачыняць прадпрыемствы небяспечна. Можна ўспомніць і пра тое, што (амаль) усеагульная праца — адзін з козыраў нашай прапаганды (у параўнанні з РФ у нас мала выходных, і г. д.), і бачыць новыя «страйкі» Рыгорыч не хоча.

Так мы падышлі да іміджу. Як ужо адзначалася, досвед Трампа і Джонсана даводзіць, што сваечасовая змена палітыкі імідж не псуе. Работа беларускіх прадпрыемстваў на тле расійскіх мітынгаў, наш парад на тле «іх» адмены і г. д. — усё гэта нават дазваляе Рыгорычу ўспомніць ранейшыя мары аб маскоўскім «троне». Гэтай тэорыі, праўда, супярэчыць інтэнсіўнае стварэнне грамадзянскай супольнасці, але сама гэтая актывізацыя можа сведчыць пра супрацьлеглыя планы — у рэшце рэшт сысці ў адстаўку. Якой тэорыі аддаць перавагу, я не ведаю: «чужая душа — цёмны лес». Але ж не ўсё мусіць залежаць ад планаў аднаго чалавека!..

Пётр Рэзванаў, г. Мінск (для belisrael)

Усе фота і подпісы – В. Р.

Апублiкавана 21.04.2020  21:29

* * *

Кто превратил страну в колхоз,

Держа народ за стадо,

Тому мерещится «психоз»,

Где надо и не надо.

Что в голове его за смог

В сей ясный день апрельский,

Похоже, знает только Бог…

И, может быть, Щигельский.

(Дмитрий Растаев, из фб)

Добавлено 22.04.2020  11:30

***

А вот что рассказывает бывшая жительница Беларуси Анна Хитрик о ситуации в Израиле

18.04.2020  Татьяна Гусева

Анна Хитрик о карантине в Израиле: «Не могу привыкнуть к тому, что государство обо мне заботится»

Известная актриса, уехавшая из Беларуси несколько лет назад, в интервью «Салідарнасці» рассказала о том, как пандемия изменила жизнь ее семьи, и о поддержке, которую получает от властей во время изоляции.

Фото из архива Анны Хитрик

Два с половиной года назад актеры Купаловского театра Анна Хитрик и Сергей Руденя переехали в Израиль, чтобы их сын Степан, которому поставили диагноз «аутизм», мог получать квалифицированную помощь и жил в комфортной среде, которая принимает детей с особенностями.

— Я не могу привыкнуть к тому, что государство обо мне заботится, — говорит Анна. — Сейчас, во время карантина, нам оказывают помощь. Например, это может быть карточка с определенной суммой или продукты.

Обстоятельства сложились так, что мужа Анны сократили на работе. Семье пришлось остановить работу в своем театре, который только начал развиваться.

— Финансовое положение у нас на нуле. Ничего не зарабатываем ни я, ни муж. Это тяжело.

От редактора belisrael 

Насчет того, что стало огромной проблемой в течение длительного времени купить яйца, явный перебор. Людям свойственно поддаваться панике, к тому же приближалася Песах, когда используют много яиц, но чтоб не устраивали дома “склады” в холодильниках, в магазинах стали ограничивать двумя упаковками по 12 или одной большой в 30 яиц. А вскоре дополнительно поступили миллионы яиц из Испании и Украины.  То же самое касается и масок, есть разные, в том числе и совсем недорогие (3 за 10 шек), а кто-то и сам шьет.

Добавлено 24.04.2020  11:14

Hi Khosidl and 7.40 goodbye! (part 1)

or

Where the  ̶D̶r̶e̶a̶m̶  Popularization Can Lead.

(by Nata Holava)

I already wanted to get off from the preparation of this material, since, after looking at my almost ready longread, I burst out sobbing. No text can convey all my feelings as they spark with electricity from the photos and spring with living water from the video streams of Weimar. But then another shtick caught my eye.

Let’s omit details such as traditional Jewish “kokoshniks” from the Gomel region worn by funny aunties, this is a matter of personal taste (maybe not entirely personal, but it would be another longread of sobbing…). Let’s omit dramaturgical miracles like “we were playing Belarusian dances and suddenly decided to switch to Jewish” in an interview, because once we gave ourselves a handle to such miracles…

…in 2017, when a Barisawclub asked Minsk musicians to learn several Jewish dances for a master class, “conditionally” Jewish dances from the traditional Belarusian repertoire were added to them (photo by V.Tsvirko)

And yet, if something is called a “Jewish dance party”, then I want to clarify: comrades, did you mean a party in a Jewish community? Or that people will dance Jewish dances? I beg your pardon, but are you sure that what you are dancing at this party are actually Jewish dances?

I’m not.

Let’s start ab ovo. In the fall of 2019, an article about the performance of a Belarusian ethno-choreographer at a cultural event in Minsk saw the light. The honorable Sir Dancing Master offered a certain Jewish dance from his village, which no longer exists as a folklore pattern, but the “old-timers remember” because they “spied it on local Jews.” At the same time, he demonstrated textbook movements of a stage parody of Jewish folk (Soviet!) choreography. Elderly rural musicians played the 7.40, the dancers repeated the steps, the audience watched, and the national edition highlighted (and added video proofs).

Alena Liaszkiewicz Youtube channel video

 “Maybe you could repost it?” – asked the author of the material.

 Or maybe we won’t try to get from our grandmother’s wardrobe what we have never put there? Because, in the wake of hype regarding the revival of everything Jewish, the Seven-Forty, and the Shabbat Shalom on Sunday, and Israeli cuisine at the Litvak festival (the realities of Belarusian promoters of Jewish heritage) will come into play. Nothing Jewish, as they say, is alien to us. In the same way, “Belarusian vyshyvanka” was being recently sold. Who stamped it first, is the one with the profits.

There is a good fairy tale about it, but I will save it for the finale. And now, let’s talk about dancing.

No, I’m not a professional dancer and not an expert in ethnography, thank God. I am an event organizer and filmmaker. And it’s not so much a folklore pattern in itself that is attractive to me, as a situation in which there an interest of different people in this phenomenon arises and uncontrollable branding and creation of myths begin.

But my personal, deeply internal resonance with this subject excites me even more. As one of my friends recently said, “what is one’s own, resonates”. Let’s take me at the moment when I already began to consciously ask about the Jewish dances Minsk musicians who have been playing at parties for ten years. These are parties where people come not just once (because of master class or animation), but constantly, because it is part of their life and a favorite leisure. The same as disco, just a little older.

Such parties are organized by the Sita Club, in the Upper Town in Minskon Sundays in summer, and in Mikhanovichi (Minsk District)in winter.

Why did I ask them specifically? Because everything Jewish that I managed to find in actual Jewish sources was either catastrophically scenic or Israeli flash mob, based on the new Jewish mass choreography. I mean the Israeli dances and work of Mr. Baruch Agadati (Kaushansky) who created a new dance genre in the nineteen-thirties. Perhaps, only wild Ukrainian and Jewish dances of modern American weddings stand out by their “authenticity” and traditional origin. Google Kolomiyka, Hora, Perenitsa – you will see for yourself.

So, our Belarusian musicians play real! not invented by a stage director! …but village dances. Because these dances were the ones that they collected in expeditions and reconstructed from ethnographic records. But it turns out that no one has explored the city dances, since amateur ethnographic communities, which have recently become very popular, are looking for their Belarusian identity in the village. They do not seek Jewish identity in small towns. But we have neither townships in their true form where one could search, nor carriers of this identity. Therefore, when dances “remembered by old-timers” suddenly appear that strongly resemble the repertoire of a district folk song and dance ensemble, I intuitively want… to cross myself.

Video from the Dance Hayat YouTube channel

Well, so it goes. Our musicians told and showed everything that they knew about Subota, Nazhnichkі, Zhydok and Zhydovachka – Belarusian traditional dances that tell us about the good relations of two neighboring cultures. And then I had to go through… Moscow. Our Belarusian, Vitebsk dance master from a slightly different genre, contemporary dance, introduced me to the dance master Dana Lifanova. And Dana told me about the American researcher Walter Zev Feldman. I invite the respected public to get acquainted with his book Klezmer: Music, History, and Memory (you can by it, for example, on Amazon). This is a scientific and ethnographic book, which, in addition to specifics, historical data, curious details, surgically accurate analysis and references to other sources, helps to imagine the full power and space of the dance and musical tradition that we have lost.

Zev was the leader of the revival of the Klezmer movement in America in the 1970-80s; he is a charismatic dancer, an excellent musician and an incredibly interesting talk partner. Well, yes! Thanks to dozens of years of research, musical environment, expeditions, and dances. His father was also an excellent dancer. And the most curious thing for me is that Zev has Belarusian origins, his mother’s family is from the vicinity of Mogilev. But Zev himself has never been to Belarus.

Zev Feldman, Weimar, 2019

 My Moscow friends said: “Write to him”. I thought: “Yeah, right. Some lady from the city of “B” will write “To America, to Mr. Professor.” Like he cares about the existential torment of this one lady. Nevertheless, a fascinating correspondence began. As it turned out, Belarus is a blank spot of klezmer and Yiddish dances not only for ourselves. In Weimar, for example, no one has ever seen any Belarusians, with the possible exception of Zisl Slepovich (as they call him, “the last Belarusian klezmer”), who went to America ten years ago. And it’s even worse for dancing.

Both Moscow friends and Zev recommended to go to the “Yiddish Summer Weimar” in Germany for information and to feel the atmosphere of a real Yiddish community. According to the stories, that is the most Jewish place in Europe, as far as one can imagine. With (un)klezmer girls from the Zhydovachka kapelye, we wrote an application for the MOST Program and unexpectedly received support… and in August 2019 we came there… where the Dreams lead. If, of course, you know exactly what you really want.

On a break between workshops in Weimar, 2019

Perhaps, now I’ll say the most important thing about Jewish dances and will get scared myself. They cannot be danced outside the Jewish community. Because when you simply repeat the movements after the dance master or other dancers, trying to copy and remember the steps, you get a pantomime. But Jewish dance is never a pantomime. And why am I scared? because no one dances it no win the Jewish Belarusian community. There are communities, there are holidays and weddings, but there is no Yiddish dance tradition. There are no dances that we still had here before the Second World War. And there is nobody with whom to dance them. And the saddest thing is there is no one to play them for the dancers. I’ll even say more, those klezmers that you heard at the “first free klezmerfest” are not really klezmers.

We returned from Weimar in tears, because it was clear that we no longer wanted to go to Zingeray and other mass venues that appeared in Belarus during 2019 (including due to aggressive promotion) and to be animators there. Because for us, as a kapelye, and for me personally, as a dancer, there is no sense in this crazy popularization. Fair crowd, which came to “receive Jewish communion” (to the vogue on which we ourselves accidentally had a hand), does not care a whit about dialogue and depth. People come to the festival and, quite right, they want fast food. Historical, dance, any of it. And in these conditions, only fast food can be given to them. But the Jewish dance, in order to be understood and felt, first of all needs silence, the ability to hear oneself and the musicians, the desire to speak out through the movement of one’s body. Alone or together with people like you.

Khosidl Workshop, Weimar, 2019: Zev Feldman, Alexey Rozov and Alan Bern

We talked in the summer of 2019 with a good friend who could support the dance workshops with Zev Feldman. The conditions were simple: “In Minsk, there will be the Israel Day, and it would be nice if Zev gave his master class in the square”. Not good, gentlemen, not good. I was somehow even ashamed to offer this option to our Dance Master. He did not refuse, he politely replied: “Of course, if possible, I would like to do without “square” master classes …”. Thank God, we rescheduled the workshops to the fall of 2020 and refused the “sponsors’” help.

But there is one more nuance of such support: “Natasha, no one needs someone to be imbued with the Jewish philosophy of dance and go dance at home. This is not interesting for the sponsor”. But I’m not, as for me, interested in multiplying the next in turn choreographic “masterpieces” àla Jewish on the stages of palaces of culture and 7.40  and havanagila chains during city holidays. Here it is, you know, as in the famous meme “quickly, efficiently, cheaply – select two criteria”. For Jewish dance, “quickly, efficiently, en masse”. Select two of them.

I will continue this topic a little later.

In the next part I’ll tell what is wrong with the “klezmers” that many of you have seen here, where to look for the lost Jewish dance gesture, and the tale that I promised you somewhere at the beginning.

Nata Holava, Barysaw

 The idea of the text arose thanks to workshops in Weimar, where we were able to get with the support of the MOST Program, research & materials by Zev Feldman © and personal conversations with him.

Translated from the original by Igor Shustin

Corrected by Tanya Karneika

Published April 04/2020  12:06

 

«Аналитический шум» o COVID-19

На прошлой неделе много было разговоров о социальных последствиях пандемии COVID-19 в Беларуси (при том, что подводить итоги вроде как рано: количество заболевших продолжало расти, «очаги возгорания» в Витебске, Докшицах, Минске, Орше, Осиповичах и т. д. ещё далеко не ликвидированы…). Столичный культуролог Максим Жбанков 14.04.2020 иронизировал на сайте Белорусской ассоциации журналистов:

Вирус — тоже товар. Сегодня пандемия в топах… Идет охота на говорящие головы. Закономерно пресса пытает политиков: им по статусу положено вещать. Правда, сказать нечего. Ясно, почему цепляют врачей: им есть что сказать. Да только начальство не велит. Понятен интерес к близким несчастных жертв: приват всегда в цене.

Но самое забавное начинается, когда (как в новом проекте «Радыё Свабода») на медиасцену эпохи вируса тянут «известных беларуских интеллектуалов». Поскольку после каждого слова этой фразы можно смело ставить знак вопроса.

Да, вокруг коронавирусной напасти немало лишнего шума, но даже из него при желании можно выловить какие-то небесполезные сигналы. Понаблюдал, к примеру, за обсуждением статьи Евгения Прейгермана, директора Совета по международным отношениям «Минский диалог». Ниже, «для истории» – полный текст этой статьи, опубликованной на сайте «Нашай Нівы» (тоже 14 апреля):

Среди белорусских и зарубежных ученых встречается мнение, что в 1991 году независимость буквально свалилась на Беларусь, хотя большая часть общества и элиты не были к ней подготовлены. В течение трех десятилетий этот тезис вызывал крупные академические и политические споры. Действительно, учитывая многочисленные героические страницы белорусской истории, обидно слышать рассуждения о случайном характере государственности. Но ближайшие годы могут поставить точку в этих дискуссиях.

Беларусь накануне самого серьезного испытания своей государственности. И в это время мы имеем возможность доказать самим себе и всем вокруг, что почти 30 лет независимости не были случайными.

Мы уже вошли сразу в три кризиса, которые, судя по всему, ощутимо изменят весь мир.

Даже по отдельности каждый из них несет для Беларуси огромные вызовы. А вместе они вытолкнут страну в беспрецедентную турбулентность.

Во-первых, коронавирусный кризис. В ближайшие недели мы столкнемся с экспоненциальным ростом числа инфицированных и, к большому сожалению, со всё более страшными показателями смертности. По мере ухудшения ситуации будет нарастать давление на всю систему госуправления и повышаться эмоциональная и политическая напряженность в обществе.

Это чрезвычайно опасная ситуация для любой страны. К тому же в Беларуси мы уже имеем крайне печальный опыт того, что может произойти, когда градус эмоциональной напряженности достигает «красной зоны». Можно вспомнить хотя бы декабрь 2010 года. На сей раз такой уровень нам почти обеспечен.

Во-вторых, экономический кризис. В нынешнем положении тотальной неопределенности с определенностью можно говорить, пожалуй, лишь об одном: последствия глобальной рецессии будут болезненными для всех.

Сравнения со временами Великой депрессии, которые уже уверенно делают многие экономисты, звучат ужасно. Понятно, что некоторые страны смогут пройти этот период с меньшими экономическими потерями. Но так же понятно, что Беларуси среди них не будет. А если власти совершат серьезные ошибки, то всё для нас вообще может закончиться трагедией. Тем более что рецессия происходит на фоне технологической революции, из-за чего социальная и экономическая цена ошибки только увеличивается.

В-третьих, кризис системы международных отношений.

Этот кризис очевиден уже не первый год, и сама по себе трансформация системы международных отношений, к которой он ведет, не является чрезвычайной проблемой. По крайней мере, если государство в состоянии проводить разумную внешнюю политику. Но ведь уже очевидно, что пандемия и рецессия ощутимо ускоряют геополитическое время. Это значит, что теперь трансформация будет происходить гораздо быстрее и, соответственно, может оказаться более опасной. Особенно для таких небольших стран, как Беларусь. Потому что не только перестают работать международные договоренности и институты, но и быстро теряются бывшие ориентиры того, «что такое хорошо, а что такое плохо».

Хотя, в отличие от времен холодной войны, мы не будем находиться в эпицентре геополитического противостояния великих держав, который сейчас переместился в Азиатско-Тихоокеанский регион. И это потенциально открывает перед нами дополнительные возможности. Но воспользоваться ими мы сможем только в том случае, если выдержим давление двух других кризисов.

Так сможем ли мы выдержать и тем самым доказать, что белорусская государственность неслучайна?

Кризисы — коварные враги. Ведь победить их можно только тогда, когда победишь худшее и самое слабое в самом себе. Кризисы, по крайней мере такие глубокие, как сейчас, обязательно в каждом государстве и каждом обществе найдут самые серьезные уязвимости и концентрированно по ним ударят. По какой же уязвимости они в первую очередь будут бить в нас?

Ответ кажется очевидным — по общественно-политическому расколу.

По той самой проблеме «Менска и Минска», которая присутствует с первого дня белорусской государственности. И если в относительно спокойные времена эта проблема остается в более менее латентном состоянии, то во время кризисов она неизбежно выходит на первый план и так или иначе охватывает всё большое количество населения. В результате Беларусь сама себя подрывает изнутри, вместо того чтобы концентрировать все свои небольшие ресурсы ради преодоления кризисов. Страна становится еще более легкой добычей не только для абстрактных кризисов, но и для тех конкретных групп интересов внутри и за пределами, которые работают против белорусской государственности.

Понятно, что диагностировать этот вызов куда проще, чем найти на него эффективный ответ.

После трех десятилетий политической разобщенности и противостояния взаимное неприятие стало основой мироощущения многих по обе стороны внутриполитических баррикад. Они физически живут в одной Беларуси, а ментально — в совершенно разных.

И почти никогда между собой не пересекаются, но абсолютно уверены, что все их проблемы исключительно из-за тех, «других». Тем более что каждая сторона регулярно дает друг другу основания убеждаться в своих предвзятостях. Как власти, так и оппозиция отмечаются странными заявлениями и поступками. Как государственные, так и оппозиционные СМИ иногда публикуют просто-таки безумные и даже пакостные материалы.

Но всё же, слава богу, наша ситуация несравнима со многими другими странами, которые, например, пережили гражданские войны. И поэтому даже самые простые меры могли бы нам помочь.

Для начала было бы хорошо понять, что большинству политически неактивного общества внутреннее противостояние просто не понятно и потому не интересно. Те среди «баррикадников», кто надеется, что кризис втянет в противостояние и остальных, конечно, правы. Но ведь они как будто не понимают, что далеко не все втянутся именно на их сторону. Поэтому единственным прогнозируемым результатом будет ослабление страны, как это уже случалось. А надеяться на победу одной из сторон в условиях тройного кризиса — это как играть в русскую рулетку, где неминуемой жертвой, опять-таки, будет Беларусь.

Следует наконец-то политически повзрослеть. Одно из определений того, что значит быть взрослым, звучит так: делать то, что в твоих интересах даже тогда, когда именно этого хотят твои родители. Все эти годы многие явно важные для страны решения не принимались лишь потому, что то ли власти, то ли оппозиция считали, что они совпадали с интересами оппонентов. Кризисы — хороший повод понять, что интересы независимой Беларуси всё же важнее.

Наконец, иногда достаточно просто терпимости и сдержанности в поведении и высказываниях. Это не значит, что не нужно ставить друг перед другом неприятных и трудных вопросов или высказывать собственные мнение, которые наверняка не понравится другой стороне. Но ведь согласитесь, что делать это можно по-разному. Можно, как было до сих пор. А можно — с хотя бы минимальным уважением и пониманием, что другая сторона — это тоже Беларусь.

Если мы не осилим даже этих простых вещей, то мы с большой вероятностью провалим предстоящее испытание белорусской государственности. Тогда последствия могут быть самыми трагическими. И это не политический лозунг, а аналитический вывод, который является одновременно плохой и хорошей новостью.

Плохой, потому что многие в обществе уже очень далеко зашли в ненависти к внутренним оппонентам. А хорошей — потому что история знает множество примеров, когда именно во времена подобных исторических вызовов страны доказывали свое право на государственность.

* * *

«Комментаторы из народа» не поверили г-ну Прейгерману. Типичные отклики: «О, лукашисты уже Прейгермана выслали нас пугать. Мы эти басни слышали за 30 лет уже 20 раз. “Все мы в одной лодке”, “надо потерпеть”, “не время раскачивать лодку”. А под эти басни Беларусь опустилась на дно Европы. Сейчас одни задыхаются от пневмоний, а кто-то пьёт молочко от козочек и словоблудит. Пусть уходит!» (Василь, 14.04.2020 / 22:00). «Тьфу. Отбеливатель режима. Оказывается, это не самоизбранный брутально учинил расправу над демонстрацией 19 декабря, а просто “общий эмоциональный накал вошёл в красную зону”… Читать противно. Но я себя заставил дочитать. Выводы: никакого коронавирусного кризиса нет, есть упрямое нежелание кумира Прейгермана вводить жёсткий карантин. И именно он упустил время и каждый последующий день промедления будет стоить очень дорого. Что касается экономического кризиса, то в первую очередь он коснется стран, живущих туризмом… Мы также не зависим от трудовых мигрантов на сельхозработах, как богатые страны Европы. Так что как раз у нас не всё так должно быть плохо. А если кое-кто довел экономику до ручки, то нечего прикрываться мировым кризисом, не прокатит. Ну и, конечно, призыв сплотиться всем нам перед этими вызовами, что следует понимать так: патриоты должны вновь сплотиться вокруг своего вождя в условиях, когда с востока могут начать его “мочить”. Эээ, нет уж. Я не намерен этого делать. Если возникнет очередной виток “братских разборок”, я возьму попкорн и с интересом буду наблюдать. Для меня твой кумир, неуважаемый Прейгерман, едва не бОльшее зло, чем злобный карлик с востока. Тот по крайней мере трактором своих граждан не лечит и на парад не зовёт!!!!» (Александр, 14.04.2020 / 22:10).

Мне далековато до директорства в каких бы то ни было советах, но к аналитике некоторое отношение имел… Так вот, вряд ли следует искать параллели между событиями конца 2010 г. и тем, что происходит сейчас. Исходные данные в двух случаях разные: разгон многотысячной, но всё же ограниченной по масштабам демонстрации «за честные выборы», и экзистенциальная угроза, понятная миллионам (и в последние недели каждодневно переживаемая ими).

«Коронавирусный кризис» вовсе не обязательно ударит по «общественно-политическому расколу» (т. е. усилит его; впрочем, см. ниже о сомнениях, есть ли такой раскол в РБ). Уже сейчас можно видеть, что сторонники «Менска и Минска», БНР и БССР, etc. ситуативно объединяются вокруг реальных дел – прежде всего при сборе средств для медиков и медучреждений. Экономический кризис, «сдувание» ВВП? Но и в соседних странах будет примерно то же самое (и ни у кого не останется сил на захват соседей… :)) Стало быть, вывод о возможной утрате белорусской государственности базируется на шатких посылках и, мягко говоря, поспешен.

Как-то уже замечал, что метафора «баррикад» в современной Беларуси редко бывает плодотворной. Простите, небольшая самоцитата из текста годовой давности: «По-моему, не стоит много говорить о «расколе» в Синеокой, даром что многие [О. Манаев и др.] говорят, видимо, пытаясь заработать себе дополнительные баллы. Диагноз на «Немецкой волне» 23.03.2019 неправильно был поставлен: «стороны белорусского общества» не действуют на «уничтожение» друг друга, а большей частью томятся в своих информационных пузырях и не слышат, не желают слышать альтернативных идей. Если коротко: в трясине нет раскола, для которого нужны более-менее очерченные позиции сторон, а «исчезновение общих смыслов и ценностей, объединяющих людей в общество и нацию» называется иначе (например, аномией). Вместе с тем не преувеличивал бы масштабов и закоснелости упомянутой аномии. Независимость сама по себе задаёт рамки для совместной экономической деятельности, а последняя объективно подкрепляет общие интересы её участников».

* * *

Если Е. Прейгерман хотя бы играет в неангажированность (а может, и не играет – в пояснении к своему тексту назвал его «криком души»; правда, «крик» вышел слишком уж обтекаемый, отредактированный), то «профессор» – точнее, преподаватель провинциального американского университета Григорий Иоффе – даже не скрывает, что ему нравится А. Лукашенко и то, как в Беларуси борются с коронавирусом. Забавный получился у Г. Иоффе диалог с журналистом «РС» В. Цыганковым (перевод с бел.):

— Вы специалист по Лукашенко, встречались с ним, писали книгу о Беларуси. Могли ли вы предсказать, как он поведёт себя в этом кризисе, в отношении к эпидемии?

— Я тут никаких прогнозов не имел. Но теперь я думаю, что его политика значительно более осмысленная, чем политика в многих иных странах.

Типичный «whataboutism» 🙁 … «Спец по Лукашенко» сделал и «прогноз» в традиционном духе «кто, если не он»: «В рамках нынешних реалий, того, кто мог бы потенциально играть роль нового лидера, я пока не вижу, что это реалистично в ближайшее время. Лукашенко по–прежнему находится в хорошем физическом состоянии, и степень консолидации политической элиты вокруг него высокая». Ну, Г. Иоффе в ноябре (!) 2016 г. предсказывал и победу Хиллари Клинтон, рассуждая о Трампе: «На одном попрании политической корректности выборы не выиграешь». В общем, классный аналитик, любитель пофедутить 🙂

«Три мудреца в одном тазу»: М. Жбанков, Е. Прейгерман, Г. Иоффе

Напомню о двух интересных высказываниях Гришиного любимца (нет, не о тракторах, хоккее или козочках). Вот 12.03.2020 ситуация с коронавирусом COVID-19 обсуждалась на встрече А. Лукашенко с министром здравоохранения РБ. А. Л.: «Я понимаю, что нам удалось спокойно пройти этот период…» А 31.03.2020 во время рабочей встречи с председателем «Совета республики»: «Мы сейчас (это мои ощущения, исходя из цифрового анализа заболеваемости) находимся на пике. Я уже молю Бога, чтобы до Пасхи этот пик ушел вниз». К Пасхе – очевидно, имелось в виду 19 апреля с. г. – число заразившихся в РБ по сравнению с концом марта выросло настолько (по официальным данным, в 30 с чем-то раз), что минздрав начал отправлять «нетяжёлых» больных на домашнее лечение…

В белорусском политикуме, похоже, таки открывается «окно возможностей» – вот только те ли, кто надо, в него пролезут?

Подготовил В. Рубинчик,

Минск-город-герой, 18.04.2020

Опубликовано 19.04.2020  00:56

От редактора belisrael.

Делайте как наша читательница и авторша интересных материалов и проектов из Борисова Наталия Голова (Anna Avota)

Добавлено 19.04.2020  10:13

Igor Kanonik. Minsk ghetto through the eyes of my father (part 3)

(end; beginning and continuation)

…Throughout August 1943, alone, father continued to go to peat mining for the sole purpose of fleeing into the forest as soon as possible. And in early September, a young village girl approached the Jews who worked at the peat and asked: “Who is Dodik here?” She first spoke with a policeman who checked her Ausweis and took some of the groceries from the basket that she carried for exchange in Minsk. Pulling father aside, she quietly asked: “What is your mother’s name?” Having clarified this question, she explained my father that if he would escape, then he needs to go round the German post deep in to the forest and wait for her after two kilometers at the edge of the forest. In two days she will be returning from Minsk, but he should not approach her, and instead carefully follow her through the forest.

It was a Minsk underground woman, a partizan detachment envoy Lidia Dmitrievna Berestovskaya (Kashchey after marriage). Heading towards Minsk, being on the next task of the command of the partizan detachment, and seeing a group of Jews from the ghetto, she immediately remembered the story of my grandmother Liza, that she accidentally heard in the detachment. Partizans asked grandmother from where did she came from and where her family was. And my grandmother had to tell that her only surviving son, a 14-year-old teenager Dodik, remained in the ghetto, and that he may continue to go to forced labor on peat mining to the same place from which she was able to escape in early August.

Lidia Dmitrievna Kashchei, who saved my father

On that day father jumped out of the moving car near the forest when they returned to the ghetto. A Lithuanian policeman just got into the cabin of the car to a German driver, as it began to rain heavily. Other Jews tried to discourage him from jumping, saying that if the guards notice that, they can kill him. Father told them that either way they would kill everyone soon. He spent two days in the forest, and on the third day he waited in the appointed place. By noon, the same young partizan appeared on the forest road. They walked for several days, mainly in the dark, through bushes and swamps, because they were afraid to go along forest roads, and my father did not have any papers. Lida was well-versed in the area, as she was from these places, from the village of Skuraty.

The partizan detachment was in a deep forest, but only ten kilometers from the site of peat mining. When they arrived, Lida told my father: “Go to that dugout, there your mother works as a cook”…

Ghetto Prisoner David Kanonik Testimony

On July 16, 1944, a partizan parade was held in liberated Minsk. In the middle of July 1944, father and his mother returned to their house, the Kanonik family house, where they lived before the war, before the ghetto, near Chervensky road, on 25 Krupskaya street. But the house was occupied, other people lived there for a long time, because they thought all the Jews died. The mother did not want to argue, although it was not a big problem to legally return the house. But she did not do so, apparently, not quite good memories connected her with this house. Having entered the barn in the yard, they found a box with pre-war photographs of the family among a pile of firewood. Grandmother and father went to live in Grushevka, where the old Goberman family house was preserved on Pakgauznaya Street, No. 7 (later Khmelevsky Street), in which grandmother lived until 1925, before she got married. And just than, her own younger sister Rosa Davidovna Troychanskaya (Goberman) returned from evacuation with her daughter Ella and son Erik. Rosa’s husband, Solomon Troychansky, remained in Chelyabinsk, as he held a senior management position at the defense plant. And the two sisters divided the house into two halves, with two entrances. Half of the house inherited by father and his mother had to be converted into a living room. Since before the war, it was used for a light chaise of great-grandfather David Goberman, the grandmother’s father, who worked as a cabman. In general, many Jews lived on Grushevka, who officially worked as cabmen in the Fridman brick factory, which was located in Tuchinka.

David Goberman had two siblings, Nokhim and Yankel, who also lived on Grushevka and were the heads of their very large families. All three were the sons of great-grandfather Abram Goberman, and all were born on Grushevskaya Street in house number 46.

David Goberman was the head of a large family; he and his wife Esther had four daughters and two sons. In each generation, twins were born in the Goberman family.

One son of David Goberman drowned as a teenager in a small lake, which was right on our street. The second son, Evel Goberman (Evel and my grandmother Liza were twins born in 1906), went through the whole war, he was drafted into the army back in 1939. In the rank of captain, he was a political instructor, deputy commander of the 1st tank battalion of the 20th tank brigade of the First Belorussian Front. He took part in the liberation of Belarus, had many decorations and medals.

Evel Davidovich Goberman, brother of Liza Davidovna Kanonik (Goberman)

After the war, Evel, his wife Fira and their three children, the eldest son Vova, the middle Felix and the youngest daughter Sofa lived on our street Pakgauznaya, at number 4. But in the mid-50’s Evel Goberman, among the thirty-thousand Communists, was sent to work as chairman of the Soviet Belarus collective farm in the Kletsk district of the Minsk region. Being a very intelligent person and a good manager, Evel Goberman brought this weak and lagging collective farm to the front in the agriculture of Belarus. He received the right to annually present the achievements of Belarus agriculture at VDNH in Moscow, where prizes and medals were constantly awarded to the collective farms.

After five years as collective farm chairman, Evel Goberman returned to Minsk and was appointed director of the Minsk brush factory, where he worked for many years until his retirement. Evel Goberman died in Minsk in 1979.

One of the four daughters of David Goberman, Lyuba, was married to a border guard officer, Izossim (Zussya) Shmotkin, they lived at the Domachevo outpost near Brest. Lyuba with her young daughter Esmeralda on the first day of the war managed to evacuate with the other wives of the officers. But they could not go far; the car was bombed near Minsk. Locals declared to the Germans that she was Jewish and the wife of a border guard officer, and she and her daughter were shot. And that same border guard officer, Izossim Shmotkin, returned from the war with the rank of major. Having raised a new family, he lived next door to us at Grushevka, in house No. 48. He and his wife Ida had two children, the eldest son Lenya and daughter Olga, with whom I studied in the same class at school No. 3.

David Goberman with his wife Esther and another daughter Raya got into the ghetto, where they died. The only daughter that escaped from the ghetto was my grandmother Liza, born in 1906, as well as the youngest daughter Rosa, born in 1911, who was with her family in evacuation in Chelyabinsk.

Oddly enough, but the area of the Grushevsky village was completely preserved in the pre-war form, it was never bombed. Perhaps because German railway soldiers were stationed there, serving the Minsk railway junction, some of which also worked at the wagon repair plant. For example, in our school No. 3 (where me and my sister Lilya studied), and this was a new four-story building, built in 1936, there were German barracks. After the war, my father also studied there, graduating from evening school.

…After receiving a certificate from the party archive at the beginning of April 1986, all documents were issued to my father in the Moscow District Executive Committee and in the military registration and enlistment office. A telephone was installed in the house on Grushevka – by the way, this wooden house (see photo 2016) is still standing on Khmelevsky street, No. 7. Father was put on a preferential line for an apartment at the place of work at the radio factory. A year later, they offered an apartment in the city center in an old departmental building of the radio factory, on Kommunisticheskaya street. As it turned out later, Oswald, the assassin of President Kennedy, lived in this very house at the time when he worked at the Minsk Radio Plant.

Kanonik’s family house on Grushevka, photo from 2016

In addition to the large ghetto, in Minsk there was another small ghetto. At the end of the summer of 1941, the Germans selected 500 specialists of rare and important specialties from a large ghetto, together with their families, they resettled 3000 people to this small ghetto. Since November 1941, European Jewish specialists also fell there. It was an SS work camp on Shirokaya Street. The camp was constantly replenished also at the expense of Jewish prisoners of war, who were brought from different places. So in August 1942, officer Alexander Aaronovich Pechersky got there with a group of prisoners of war. He spent almost a year in the labor camp, and a month before the destruction of the Minsk ghetto in September 1943, he, as part of a large group of Jewish specialists, was sent to the Sobibor extermination camp with their families.

The extermination camp Sobibor was established in the spring of 1942 in southeastern Poland. A month after arrival, Pechersky became the leader of the only successful uprising in the death camp during the Second World War. After the successful uprising on October 14, 1943, the Nazis killed everyone who remained in the camp and completely destroyed it.

One of the most mysterious and tragic stories of the Minsk ghetto is a story little known to the general public about how, in early October 1943, 26 Jews from several families living on Sukhaya Street hid in a pre-prepared basement-crypt near the cemetery itself. At that time, the last 3,000 Jews remained in the ghetto. The hiding people had a correct calculation – everyone already understood that the Minsk ghetto had only a few days left.

And so it happened, from October 21 to October 23 was the last pogrom, it was a sweep. Hiding in houses, basements and malinas (self-made shelters) did not make sense anymore, since during the last pogrom there was not a single place left where grenades would not fly, and you do not need to do sweeps in the cemetery and look for someone. They stayed there for 9 months, until July 1944. Realizing that the ghetto was already gone, they continued to hide, and only at night they could breathe fresh air and carefully draw water from the nearest well.

There is a wonderful story about these people by Minsk resident Ilya Leonov “263 days in the underground”, as well as “1111 days on the brink of death”.

As you know, tankmen of several armies were liberating Minsk at once, but another military unit did the real sweeping of the city. These were the soldiers of the 132nd border (later the Minsk Order of the Red Star) regiment of the NKVD troops, the rear guard of the army, the Third Belorussian Front.

July 4, 1944, the day after the liberation, while carrying out their work, the soldiers went around the whole city. They found 13 exhausted, ragged people in the Jewish cemetery, in the territory of the former ghetto, looking like the living dead.

After finding this out, the regiment commander, hero of the Civil War, an Odessa Jew, guard colonel Arkady Zakharyevich Khmelyuk ordered that all 13 survivors will be urgently taken to Orsha to the hospital, since there was no hospital in Minsk yet. Father also spoke about this in his memoirs.

Certificates of David Efimovich Kanonik – partizan and war veteran

For cleaning Minsk and its environs, as they caught more than 400 policemen and traitors, this regiment, the only one among the military units of the NKVD, received the honorary name “Minsky”.

In the mid-70s I was drafted into the army precisely in this “Minsky” regiment, military unit 7574, a convoy regiment of internal troops. The military unit was located in the center of Vilnius, and occupied the premises of the former monastery adjacent to the back of the church of Peter and Paul. In the courtyard of the military unit there was a large monument.

Once, during the Victory Day holiday, elderly veteran officers spoke in the assembly hall. One of them told how in July 1944 they liberated Minsk. And on July 4, the day after the liberation, 13 survivors were found in the territory where the Minsk ghetto was located in the cemetery. The story sounded unreasonable, because it was known that the Minsk ghetto ceased to exist in the twenties of October 1943.

Having been demobilized from the army, already at home in Minsk, I told my father about this. And then father said that they were their relatives and neighbors from Sukhaya Street. One of the eldest in this group of 26 Jews was Elya (Israel) Goberman, a cousin of my father’s mother, my grandmother Liza Kanonik (Goberman). Elya Goberman before the war also living on Grushevka in house number 46 and worked as a cabman on his carriage, always harnessed by his favorite horse nicknamed Haver (friend). The horse understood all the Yiddish commands.

Elya and his wife Heyna survived, they were among the 13 that was saved. Three of their daughters died. In December 1942, their youngest six-year-old daughter Maya, born in 1936, fell ill and died in the ghetto. In August 1943, policemen accidentally detained and took to the gas chamber their two eldest daughters, the middle Sonya, born in 1932, and older Fanya, born in 1928. For more than two years of life in the ghetto, the parents managed to protect their daughters who were hiding in the “malinas” when their parents were in forced labor.

Father has told me that Uncle Elya invited him in August 1943 to join them and also hide in this basement. The basement was prepared by the famous Minsk stove-maker Pinya Dobin, a good friend of Elya Goberman. But father refused, as he hoped in the very near future to run away and look for his mother, who was already in the partizan detachment.

After the war, my father often saw the Gobermans, as the three sisters of Uncle Elya, Raya, Nechama and Yokha lived with their families in our neighboring house on Grushevka, in the same house No. 46. The large house was divided into three separate apartments. Uncle Elya and his wife Heyna lived a long life with the dream of Zion, but then it was not possible to realize it. Elya Goberman died in 1973, and Heyna in 1981.

Elya and Hyena Goberman, mid-1950s.

Father is no longer alive. His memories of life in the ghetto were recorded in 1996 by the Steven Spielberg Foundation employees and are preserved in the Jewish Museum in Minsk.

Maya Kanonik (Meisels), wife of David. Photo from 2019. On December 18, she turned 85 years old, she lives in Ashdod. We congratulate her on behalf of the all readers of the website. Mazal Tov!

The children of David Efimovich Kanonik, Lilya and Igor (the author of this story)

Eternal memory to all relatives who died in the Minsk ghetto.

Only memory remains for our generation. Memory is not needed by the dead – memory is needed by the living.

I would like to note that I am not a historian, but I know history.

Igor Kanonik, Haifa (Israel)

Written in 2013–2019.

Translation from the original by Igor Shustin

Published 04/17/2020 11:31

Response

Felix Goberman from Australia sent photos of his father and mother from 1945.

Evel Goberman                                                             Fira Goberman

Added 04/20/2020 18:14

Инесса Ганкина. Витебск. Заметки в стихах и прозе

Осенний Витебск выглядит как город из рекламы. Яркие пятна клёнов, реки, в которых купаются архитектурные доминанты, изумительный ландшафт с естественным вдохом и выдохом на спусках и подъёмах.

 Современный Витебск

Общий вид города (архивная фотография)

Однако стоит поскрести глянец – и страшная правда времени откроется неравнодушному путешественнику. Начну с печального перечня витебских христианских храмов. Успенский собор построен в архитектурных формах виленского барокко в середине XVIII века как униатский храм, с конца того же бурного века стал православным собором, взорван и разрушен в 1936-м, воссоздан в начале века нынешнего. Благовещенская церковь, относящаяся с большой вероятностью к XII веку, пережившая за многовековую историю многочисленные войны и перестройки, была снесена «доблестными строителями коммунизма» в 1961-м (в скобках заметим, что время Хрущева – это не эпоха большого террора, и в Западной Беларуси многие храмы верующие отстояли). Церковь воссоздана в 90-е годы ХХ века в предполагаемом первоначальном облике, но из современных материалов. Церковь Воскресения Христова на Рыночной площади возведена в 2009 году по образцу церкви XVIII века, стоявшей на этом месте и разрушенной в 1936-м. В списке исчезнувших навсегда Троицкий собор – один из лучших образцов деревянного белорусского зодчества, Свято-Духовский храм, видевший в своих стенах униатов, католиков и православных, сметён с лица земли в 1947-м. Каменный католический храм Святой Варвары первоначально играл роль кладбищенской, потом приходской молельни, с 1935 года использовался как склад. После войны заброшенный, с разрушенными башнями костёл постепенно приходил в негодность. Здание было возвращено верующим в начале 90-х. Сегодня слово Божье звучит в его стенах на польском, белорусском и латинском языках. Памятный камень – единственное свидетельство о бывшем кладбище; ни крестов, ни могил…

 

Вид на Пречистенскую гору (архивная фотография и современное фото) 

 

Бывшая Соборная площадь (деталь)                     Соборная площадь – архивная фотография. 

Понять культурные традиции города трудно без обращения к статистике. В конце XIX века из 65871 жителя города 50,8% назвали родным языком еврейский (идиш), 28,9% – русский, 12,2% – белорусский, 5% – польский. В начале XX века на карте города существовали 74 адреса, где проходили иудейские публичные богослужения (синагоги и молитвенные дома). На этом культурном перекрёстке выросло причудливо-прекрасное всечеловеческое дерево – творчество Марка Шагала.

Следов художника в городе много: реплики витражей и плафонов смотрят на зрителя главного концертного зала, в центре города есть улица его имени, и т.д. и т.п. Но по-настоящему шагаловскими являются два пространства: новое здание, где размещена коллекция графики, и дом-музей, стены которого помнят запахи и звуки еврейского шагаловского дома. В этом небольшом пространстве есть всё: от современной мезузы из Ашдода до раритетных вещей, принадлежащих семье художника. Создатели экспозиции попытались, и, на мой взгляд, успешно, воссоздать в интерьере мир работ художника. Отрывки автобиографической книги Шагала, размещенные на мало чем примечательных бетонных заборах Покровской, как бы постепенно погружают нас в мир мастера. Безусловной удачей является трагически-прекрасная фигура Шагала работы Александра Гвоздикова, расположенная на углу Покровской. Не хуже выглядит и скульптура «Скрипка Шагала» Валерия Могучего, продолжающая тему хрупкого мира ранних работ художника: вечных влюблённых, еврейских скрипачей и парикмахеров – нелепых и прекрасных одновременно.

 

На улице Покровской, «Скрипка Шагала» 

 

Шагал на Покровской 

Однако, к сожалению, не все так безоблачно в «культурной столице Беларуси». Недоуменно-раздражённое пожатие плечами молодой пары в двух шагах от дома-музея может интерпретироваться единственным образом: «ходят тут всякие». Хорошо, что мы не послушались их совета и не повернули назад. И вообще, получить информацию о размещении культурных объектов города можно примерно у каждого пятого местного жителя (проверено на собственном опыте). Вывод напрашивается довольно грустный – все культурные волны из мирового океана интереса к истории Витебска до большинства горожан не долетают даже в качестве брызг. Грустная история!.. И ещё одна ложка дёгтя – в главном музее города, в трёх залах, посвящённых истории Великой Отечественной войны, нашлось место для парадного скульптурного портрета генералиссимуса, но нет даже маленького стенда, рассказывающего об истории Витебского гетто. Не думаю, что Марка Шагала обрадовала бы экспозиция подобного рода. Такое ощущение, что всемирно известный художник был в этом городе единственным евреем…

Разнообразные и эмоционально-насыщенные впечатления от Витебска не могли ограничиться только прозаическими заметками. Мой поэтический диптих – отклик на непарадную историю города.

1

Красно-рыжий Витебск

купается в Двине,

барочные фасады

с православной начинкой.

На Покровской грустный художник

слушает скрипку,

расстрелянную четверть века назад,

и слёзы падают на фаршированную рыбу.

Ой, вэйз мир[1], рыба ушла на такие глубины…

Стайка скрипачей растворилась в небе.

На бетонных заборах признание в любви

к городу, которого нет…

2

Где ландыши и земляника

болтают на всех языках,

и сполох акации дикой

над кладбищем, втоптанным в прах,

по-польски и по-белорусски

молитвы несли к небесам

старушки провинции грустной,

крестясь на разрушенный храм.

Отстроены гордые башни,

но дух, обретающий плоть,

тоскует о мире вчерашнем,

вздыхающем: «Где ты, Господь?»

Как тень промелькнули два века,

у птицы сломали крыло,

и тщетно искать человека,

коль имя куда-то ушло.

Где ландыши и земляника

болтают на всех языках,

и сполох акации дикой

над кладбищем, втоптанным в прах.

20-26 октября 2018 г.

Витебск, Минск

Костёл св. Варвары – современный вид; Витебск, костёл св. Варвары (архивное фото)

(Все современные фото Галины Андрейченко)

М. Шагал. Источник Интернет

[1] Vej iz mir! – горе мне (идиш).

Опубликовано 16.04.2020  12:54

Зміцер Дзядзенка. «Што ж ты дрыстануў, спадарок?» (бел./рус.)

«Што ж ты дрыстануў, спадарок?»

Зміцер Дзядзенка

Гога расплюшчыў вочы і пацягнуўся. Яркія сонечныя промні прабіваліся нават праз шчыльныя фіранкі, паказваючы, што ўжо даўно пачаўся дзень.

Нахабнае сонца Гогу не бянтэжыла: калі прачнуўся, тады і раніца. А зранку ён спяшацца не любіў, нават калі ранак пачынаўся пасля дванаццатай гадзіны. Прыняўшы душ, ён павольна, шоргаючы тапкамі, зайшоў на кухню і ўключыў апошні альбом Свідрыгайлы Докшыцкага — гэта быў яго ўлюбёны спявак. Мужны барытон хрыплавата завёў:

Я сам табе падставіў левы бок —

Дык што ж ты дрыстануў, спадарок?

Ах, якія гэта былі песні! У іх было ўсё: і рызыкоўны блатны фарт, і туга па маме, і вера ў сапраўдных карашоў… Свідрыгайла Докшыцкі быў зоркай блатной песні, ён бясконца мільгацеў на канцэртах і ў разнастайных тэлешоў. Яго новы альбом «Што ж ты дрыстануў, спадарок?» ужо месяц трымаўся на вяршынях музычных чартаў.

Падпяваючы, Гога стаў смажыць сабе яечню — надзейны мужчынскі сняданак. Спяваў ён фальшыва, але ж хіба гэта галоўнае ў песні? Галоўнае ж, каб настрой быў! А на якім месцы павінна быць “до” альбо “сі” — справа дзясятая.

У юнацтве Гога быў рафінаваным інтэлігентам. Ён нават закончыў прэстыжны гістарычны факультэт Гомельскага ўніверсітэта і адпрацаваў належныя два гады настаўнікам у школе, дзе вучыліся дзеці эліты Буда-Кашалёўскага раёна.

Аднак у душы кожнага рафінаванага інтэлігента і вытанчанага эстэта заўжды ёсць месца няголенаму басяку. У Гогі блатная рамантыка ўзяла верх над “Лебядзіным возерам”, пагатоў што ў Буда-Кашалёве на аматараў творчасці Чайкоўскага паглядалі насцярожана — як Мікалай Першы на дзекабрыстаў.

За гады настаўніцтва Гога навучыўся імгненна і беспамылкова адшукваць слабое месца ў ахвяры, калі аглядаў, каго з класа выклікаць адказваць хатняе заданне. Праводзячы пальцам па радках класнага журнала, ён навучыўся чакаць і трымаць паўзу. А выслухоўваючы прэтэнзіі ад бацькоў сваіх вучняў, ён канчаткова пераканаўся, што маса людзей не вартая павагі.

Урэшце Гога апынуўся на сцяжыне крыміналу і стаў кілерам. Не апошнюю ролю ў гэтым згулялі і папулярныя песні Свідрыгайлы Докшыцкага, якія несліся літаральна з кожнага кухоннага камбайна…

У гэтую раніцу ў кілера не было ніякіх пільных справаў. Седзячы за сталом у адных майтках, ён задуменна тыкаў відэльцам у яечню, палітую кетчупам, і шчасліва мычаў ва ўнісон з рытмічным матыўчыкам: “Для мяне шчэ не сабралі аўтазак”.

Раптоўны званок у дзверы прагучаў дысанансам. Гога нікога не чакаў, таму насцярожыўся і выключыў музыку.

Зірнуў у вочка — за дзвярыма стаялі два мужчыны пры парадзе: шэрыя італьянскія касцюмы, гальштукі — у аднаго чырвоны, у другога сіні. Тым не менш нават праз гэтую спецвопратку менеджараў у абодвух, быццам німбы, над плячамі праступалі пагоны з вялікімі зоркамі.

Яны цярпліва чакалі на лесвічнай пляцоўцы, пакуль Гога накідваў на сябе махровы халат. Баяцца яму не было чаго: слядоў пасля сябе ён не пакідаў. А калі б яго прыйшлі арыштоўваць, дык гэта яўна былі б не гэтыя госці — выглянцаваныя і дагледжаныя, як манекены ў вітрыне на цэнтральным праспекце.

Калі Гога адчыніў дзверы кватэры, наведнікі ветліва сказалі яму “дабрыдзень” і без дазволу зайшлі, уладна пасунуўшы яго з дарогі.

— Георгій Валянцінавіч, — звярнуўся да гаспадара сіні гальштук.

— Спадар Гога, — перапыніў яго напарнік. — Вы зразумелі, хто мы, таму не будзем марнаваць час, а паспрабуем дамовіцца. Не хочацца вам замінаць снедаць, таму давайце пройдзем на кухню: вы будзеце даядаць сваю яечню, а мы раскажам у двух словах, чаго мы хочам ад вас.

З гэтымі словамі абодва, як завадныя салдацікі, прайшлі на кухню, дзе ўжо астыў сняданак Гогі.

Есці ўжо не хацелася. Гаспадар пераставіў талерку ў ракавіну і запытальна зірнуў на няпрошаных гасцей:

— Ну?

— Мы ведаем, чым вы зарабляеце на жыццё, — зноў загаварыў сіні гальштук. — І ў нас ёсць для вас замова.

Гога раскрыў рот: пачутае настолькі не змяшчалася ў яго галаве, што яна пагражала раскалоцца, як спелы кавун.

Другі з гальштукаў тым часам падхапіў эстафету:

— Мы ведаем вашую біяграфію, спадар Гога, і разлічваем, што вы не згубілі тыя патрыятычныя ідэалы, якія прывялі вас у свой час на студэнцкую лаву гістфака. Вы, безумоўна, памятаеце, што сёлета наша краіна святкуе стагоддзе Вялікай Перамогі. І ў гэтую слаўную гадавіну асабліва непрыемна, што сярод нас застаюцца адшчапенцы, якія зневажаюць памяць продкаў і кладуць чорны цень на слаўнае імя нашага народу. У той вайне, як вядома, загінуў кожны другі жыхар нашага краю. І іхны попел грукае ў нашыя сэрцы, калі хтосьці добраахвотна называе сябе “нацы”. Такія людзі нявартыя таго, каб дыхаць адным з намі паветрам, нават калі яны спрабуюць падступна схавацца за нейкімі хітрымі прыстаўкамі — напрыклад, “грамар-нацы”… Вы згодны?

Гога не мог вымавіць ні слова і толькі пераводзіў позірк з аднаго свайго госця на другога. І замест дзвюх пар вачэй бачыў бязлітасна наведзеныя на яго чатыры рулі надзейнага пісталета “Глок”. Не было ў яго выбару — трэба было пагаджацца.

— Бачу, што згодны, — прагаварыў наведнік. — Вось тут грошы і партрэт чалавека, які ганьбіць нашу памяць.

Невядома адкуль у яго руках з’явіўся дыпламат, і мужчына асцярожна паклаў яго на стол — якраз на тое месца, дзе яшчэ нядаўна стаяла ў Гогі талерка з яечняй.

…Толькі пасля сыходу гасцей кілер адчыніў дыпламат і ўзяў фотку, якая ляжала паўзверх акуратна ўпакаваных пачкаў грошай. Хвіліну ён тупа узіраўся ў няголены мужчынскі твар, пасля чаго прамармытаў: “Што ж ты дрыстануў, спадарок?”

З фатаграфіі на яго глядзеў вядомы сотням тысяч і такі шанаваны Гогам Свідрыгайла Докшыцкі.

Зміцер Дзядзенка / Еўрарадыё

* * *

«Чего ж ты дристанул, мой панок?»

Змитер Дяденко

Гога открыл глаза и потянулся. Яркие солнечные лучи пробивались даже через плотные шторы, показывая, что уже давно начался день.

Нахальное солнце Гогу не смущало: когда проснулся, тогда и утро. А спозаранку он спешить не любил, даже если утро начиналось после двенадцати часов. Приняв душ, он медленно, шаркая тапками, зашёл на кухню и включил последний альбом Свидригайлы Докшицкого – это был его любимый певец. Мужественный баритон хрипловато завёл:

Я сам тебе подставил левый бок –

Так чего ж ты дристанул, мой панок?

Ах, какие это были песни! В них было всё: и рискованный блатной фарт, и тоска по маме, и вера в настоящих корешей… Свидригайло Докшицкий был звездой блатной песни, он бесконечно мелькал на концертах и в разнообразных телешоу. Его новый альбом «Чего ж ты дристанул, мой панок?» уже месяц держался на вершинах музыкальных чартов.

Подпевая, Гога стал жарить себе яичницу – надёжный мужской завтрак. Пел он фальшиво, но ведь разве это главное в песне? Главное же, чтобы настрой был! А на каком месте должно быть «до» или «си» – дело десятое.

В юности Гога был рафинированным интеллигентом. Он даже окончил престижный исторический факультет Гомельского университета и отработал надлежащие два года учителем в школе, где учились дети элиты Буда-Кошелёвского района.

Однако в душе каждого рафинированного интеллигента и утончённого эстета всегда есть место небритому босяку. У Гоги блатная романтика взяла верх над «Лебединым озером», тем более что в Буда-Кошелёве на любителей творчества Чайковского посматривали настороженно – как Николай Первый на декабристов.

За учительские годы Гога научился мгновенно и безошибочно отыскивать слабое место у жертвы, высматривая, кого из класса вызвать отвечать домашнее задание. Проводя пальцем по строкам классного журнала, он научился ждать и держать паузу. А выслушивая претензии от родителей своих учеников, он окончательно убедился, что масса людей не стоит уважения.

В конце концов Гога оказался на тропе криминала и стал киллером. Не последнюю роль в этом сыграли и популярные песни Свидригайлы Докшицкого, доносившиеся буквально из каждого кухонного комбайна…

В то утро у киллера не было никаких неотложных дел. Сидя за столом в одних трусах, он задумчиво тыкал вилкой в яичницу, политую кетчупом, и счастливо мычал в унисон с ритмичным мотивчиком: «Для меня ещё не собран автозак».

Внезапный звонок в дверь прозвучал диссонансом. Гога никого не ждал, а потому насторожился и выключил музыку.

Глянул в глазок – за дверью стояли двое мужчин при параде: серые итальянские костюмы, галстуки – у одного красный, у другого синий. Тем не менее даже через эту спецодежду менеджеров у обоих, словно нимбы, на плечах проступали погоны с большими звёздами.

Они терпеливо ждали на лестничной площадке, пока Гога накидывал на себя махровый халат. Бояться ему не было чего: следов после себя он не оставлял. А если бы его пришли арестовывать, это явно были бы не такие гости – отглянцованные и ухоженные, как манекены в витрине на центральном проспекте.

Когда Гога открыл дверь квартиры, посетители вежливо сказали «добрый день» и без разрешения вошли, властно оттеснив его с дороги.

– Георгий Валентинович, – обратился к хозяину синий галстук.

– Господин Гога, – прервал его напарник. – Вы поняли, кто мы, поэтому не будем терять время, а попробуем договориться. Не хочется вам мешать завтракать, поэтому давайте пройдём на кухню: вы будете доедать свою яичницу, а мы расскажем в двух словах, чего хотим от вас.

С этими словами оба, как заводные солдатики, прошли на кухню, где уже остыл завтрак Гоги.

Есть уже не хотелось. Хозяин переставил тарелку в раковину и вопросительно взглянул на непрошеных гостей:

– Ну?

– Мы знаем, чем вы зарабатываете на жизнь, – снова заговорил синий галстук. – И у нас есть для вас заказ.

Гога раскрыл рот: услышанное настолько не умещалось в его голове, что она угрожала расколоться, как спелый арбуз.

Второй из галстуков тем временем подхватил эстафету:

– Мы знаем вашу биографию, господин Гога, и рассчитываем, что вы не утратили те патриотические идеалы, которые в своё время привели вас на студенческую скамью истфака. Вы, безусловно, помните, что в этом году наша страна празднует столетие Великой Победы. И в эту славную годовщину особенно неприятно, что среди нас остаются отщепенцы, оскорбляющие память предков и бросающие чёрную тень на славное имя нашего народа. В той войне, как известно, погиб каждый второй житель нашего края. И их пепел стучит в наши сердца, когда кто-то добровольно называет себя «наци». Такие люди не заслуживают того, чтобы дышать с нами одним воздухом, даже если они пытаются коварно спрятаться за всякими хитрыми приставками – например, «граммар-наци»… Вы согласны?

Гога не мог произнести ни слова, лишь переводил взгляд с одного своего гостя на другого. И вместо двух пар глаз видел безжалостно наведённые на него четыре дула надёжного пистолета «Глок». Не было у него выбора – надо было соглашаться.

– Вижу, что согласны, – проговорил посетитель. – Вот здесь деньги и портрет человека, позорящего нашу память.

Неизвестно откуда в его руках появился дипломат, и мужчина осторожно положил его на стол – как раз на то место, где ещё недавно стояла у Гоги тарелка с яичницей.

…Лишь после ухода гостей киллер открыл дипломат и взял фотку, лежавшую поверх аккуратно упакованных пачек денег. Минуту он тупо вглядывался в небритое мужское лицо, после чего пробормотал: «Так чего ж ты дристанул, мой панок?»

С фотографии на него смотрел известный сотням тысяч, такой почитаемый Гогой Свидригайло Докшицкий.

Перевёл с белорусского WR по рукописи, предоставленной автором

Опубликовано 16.04.2020  06:50

Валентина Бузина: «Если бы убийство Олеся было раскрыто…»

Мама Олеся Бузины: «Если бы убийство Олеся было раскрыто, не было бы убийства Шеремета»

Анастасия Товт 15:34, 14 апреля 2020

Мама Олеся Бузины, Валентина Павловна, дала интервью «Стране» накануне пятой годовщины убийства сына

16 апреля 2020 года – пятая годовщина убийства журналиста и писателя Олеся Бузины. Накануне трагичной даты «Страна» поговорила с матерью погибшего – Валентиной Павловной Бузиной.

– Чувствуете ли Вы смену подходов к судебному процессу после всех перемен в прокуратуре и во власти?

– Пока ни капельки не чувствую. Третий состав судей уже поменялся… Вы знаете, если честно, я уже не знаю, к кому еще обращаться, кому об этом говорить. Мне очень больно, когда я слышу, даже от журналистов, про дело Шеремета, хотя на год раньше был убит Олесь. Если бы это убийство тогда было раскрыто или, еще лучше, пресечено, не было бы убийства Шеремета, не было бы такого отношения к журналистам. Олесь своей кровью заплатил за то, чтобы каждый журналист мог свободно говорить то, что он считает нужным. Но в пределах закона. Оружие у журналиста должно быть одно – слово. И ручка в руках. Всё. Таким был Олесь. И сейчас, когда во всех передачах говорят об убийстве Шеремета, мне как матери больно. Я очень сочувствую матери Шеремета. Да, убит человек. Но если бы к убийству Олеся отнеслись бы со всей строгостью закона, не было бы дальнейших убийств.

– Сейчас из-за коронавируса судебные заседания приостановлены?

– Да. Сейчас нет заседаний из-за этого вируса. Последние два заседания я пропустила, в больнице лежала. Здоровье у меня отобрали. Давление скачет. Самочувствие у меня по возрасту и по моей беде. Последнее заседание было в конце февраля. А потом начался карантин. Следующее было назначено на 3 апреля. А теперь я вообще не знаю, когда будет заседание. Веры у меня просто нет.

– Вы не видите подвижек в деле Бузины?

– Никаких. С помощью нардепа Рината Кузьмина (он был адвокатом матери Бузины – Ред.) мы обратились в Генпрокуратуру. И как раз вчера получила ответ – сообщили то, что я уже и так знаю. Я прохожу это уже почти пять лет.

– А что сообщили?

– Прислали отписку. Сейчас, я найду очки и вам ее зачитаю… Вот. Пишут, мол, вашу жалобу о ненадлежащем состоянии уголовного расследования рассмотрели. Сообщаем, что прокуратура города Киева закончила досудебное расследование по обвинению Медведька и Полищука в совершении умышленного убийства Олеся Бузины, обвинительный акт направлен в Шевченковский райсуд Киева. Что, я не знаю, куда это дело направлено? Они мне сообщают… Судебное рассмотрение продолжается. Ну, продолжается. Уже четвертый год… Дальше они сообщают, что дело передано следователям центрального аппарата ГБР, называют следователя Максима Кокошу, который и раньше вел это дело, но в прокуратуре Киева. Его перевели в ДБР. То есть дело ведут те же люди, только орган сменился. Все одно и то же. Мне это повторяют пятый год. Господи, сколько этих моих страданий!..

– Как вы думаете, насколько велика вероятность, что вскоре судебный процесс завершится обвинительным приговором?

– Я власти не доверяю. Я из СМИ узнаю, что эти два человека, которые обвиняются в убийстве, вместе с тем находятся в каких-то общественных советах, получают зарплату от государства за свою работу… А кто-то подумал, каково мне столько времени, каждое судебное заседание на этих людей сидеть и смотреть?! У меня очень много вопросов. Кому я могу верить? На кого могу надеяться? У меня отобрали моего ребенка ни за что. Только за то, что он говорил правду. Оружие он применял только в слове. Он не призывал к каким-то бунтам, не участвовал в них. За что убили моего ребенка? За что? Где я могу найти правду? Кто мне может помочь? Хоть один из них, этих руководителей, прокуроров, которые мне присылают такие отписки, задумался над тем, что у них тоже есть дети? Боже сохрани! Я ничего плохого их детям не желаю. Но пусть они вспомнят о том, что и у меня был ребенок. Хороший, которым я горжусь. Который никому зла не сделал. Он написал девять книг, которые запретили к выпуску. При его жизни над ним просто издевались, а он мужественно, чисто по-мужски это переносил, и не жаловался. И не выносил это на публику. А надо было выносить! Но мы не такие. Не тот характер, не так воспитаны. Мой ребенок был таким, как надо быть. Он настоящий украинец. И Украина должна им гордиться. Придет время… Возможно, я не доживу, мне уже 80 лет, но я уверена: Украина еще будет гордиться Олесем Бузиной. И не будут прятать и забывать эту фамилию.

– Накануне пятой годовщины гибели вашего сына я хочу попросить вас поделиться несколькими яркими воспоминаниями о нем. Каким он был?

– Он любил всех людей. Независимо от национальности, языка общения. Он и сам говорил не на одном языке, и любил каждый из этих языков. Мой ребенок закончил 82-ю школу им. Тараса Шевченко в Киеве. Школа украинская. Там не было ученика, который бы не знал Олеся. Он очень хорошо учился. Когда я шла на родительские собрания, мне никогда не было стыдно. Я слышала только хорошее про своего ребенка. Он был очень ответственным. Люди, которые с ним работали, знали, что за ним никогда не задерживался материал. Он все делал вовремя. Трудолюбивый был. Нам даже странно было – как он все успевает? Он никогда не валял дурака. У меня столько воспоминаний… Он с детства переживал за Украину. Ему было 5 лет, его бабушка посылала в магазин за овощами. Она ему большими буквами писала – «цибуля», «морква», – он уже читал по слогам, – и писала, сколько штучек купить. И ребенок шел за покупками. Но обязательно он приносил в одном кульке продукты по списку, а во втором – то, что уже испорченное.

– Испорченное?

– Да. Он просил продавщицу взвесить ему еще и те продукты, которые уже испортились. Продавщица его знала, говорила ему: «Олесику, це вже зіпсоване, воно на викидання». А он: «Ні-ні, я вас дуже прошу», – и пальчиком так показывал, привычка у него была такая, – «Зважуйте і гроші беріть. Державі треба допомагати. Ще хтось так візьме, і ще хтось – державі менше шкоди буде». Бабушка в этом его поддерживала – мол, в магазине не угадали, взяли больше овощей, а они испортились… Олесь в свои пять лет заботился о государстве. А государство сейчас фамилию его не хочет называть. Так у меня вопрос: кто есть кто?

Сейчас такие дни… (Валентина Павловна не может сдержать слезы – Ред.) Все эти пять лет для меня тяжелые, но эти последние дни… Перед годовщиной… Мне так сложно… Я вспоминаю… Один случай… Как я приехала с командировки и привезла ему кожаный пиджак. Олесь был в 10-м классе. Утром я пришла с поезда, он был в школе, муж на работе. Мы с мамой повесили этот пиджак, я пошла на работу. А потом мне мама звонит и говорит: «А ты знаешь, Валя, наш ребенок умнее всех нас. Он сказал, что такой подарок не может принять. У отца такого пиджака нет. А почему это ему такой пиджак? Он такой подарок взять не может. Померил и повесил». Представляете? Его потом отец уговорил принять пиджак в подарок – за успехи в учебе. Он взял пиджак. Но никогда он не надевал его в школу. А потом, когда он на него стал тесноват, он сам отнес его в комиссионный магазин. И принес домой за него деньги – отдал нам. Вот какой он был. Может, даже и нужно было так природе, чтобы у него был такой короткий век… Если бы сохранить его… Счастливее меня не было бы человека… Но, видите, судьба складывается иначе. Никогда я не могла бы подумать, чтобы у нас в Украине вот так ни за что убили человека и теперь даже признаться не могут в том, что убили ни за что! Даже признаться не хотят! 13 июля ему исполнился бы 51 год. Пять лет его уже нет, представляете? Сколько бы он за это время еще сказал, написал? Отобрали… Это такое тяжелое испытание, не знаю, за что оно мне…

– Как планируете почтить память Олеся в пятую годовщину его гибели?

– Обычно на кладбище много людей приходит, а в этом году, конечно, ничего этого нельзя – карантин. Но я обязательно пойду к Олесю на могилу. Может, пойдем с Наташей (вдова Олеся Бузины – Ред.), но больше двух же собираться нельзя. А там, кто захочет, может сам к нему прийти… Я очень волнуюсь за каждого из его друзей. Без конца предупреждают сейчас, что надо беречь стариков, а я считаю, что надо беречь молодых. Поэтому всех друзей Олеся прошу: лучше выждите, не идите сейчас на кладбище к нему, придете после карантина. А так – иконы есть, будем молиться дома. Сейчас такая неделя, перед Пасхой… Я единственное у Бога прошу… Ему дано право… Чтобы убийцы всё-таки наказание понесли. И те, кто заказал убийство Олеся.

Источник

От belisrael. Мы склонны согласиться со словами В. П. Бузины, вынесенными в заголовок материала. Добавим, что Павел Шеремет был убит в Киеве 20 июля 2016 г., а в июне 2016 г. на нашем сайте было опубликовано такое мнение (перевод с бел.): «Деятельность премьер-министра Владимира Гройсмана в Украине мне трудно оценивать, к тому же не прошло ещё 100 дней с его назначения. Однако один “минус” он уже заработал: не выдавил из правительства человека, который это правительство явно дискредитирует. Имею в виду «ответственного» за внутренние дела… Известно, что год назад Арсен Аваков бодро отрапортовал в фейсбуке: “УБИЙСТВО О. БУЗИНЫ РАСКРЫТО. Сегодня утром [18 июня 2015 г.] преступники были задержаны”. На самом деле за преступление – совершённое, напомню, в Киеве днём 16 апреля 2015 г. – никто до сих пор не осуждён. Суд в 2016 г. не продлил арест подозреваемых, которых “целый министр” в нарушение презумпции невиновности в прошлом году назвал преступниками. Недалеко заедет ненька-Украина с такими должностными лицами…».

Отнюдь не вмешиваясь в украинские внутриполитические «разборки», полагаем, что ещё в 2016 г. – и уж во всяком случае в 2019 г., после смены президента – министра внутренних дел, обладателя медали «65 лет освобождения Республики Беларусь от немецко-фашистских захватчиков» (!), следовало бы выгнать ссаными тряпками освободить от должности как очевидно ей не соответствующего. Правда, в последнее время во многих странах наблюдается всё больше чиновников, которые, провалившись, годами цепляются за власть… Украина, увы, не исключение.

Опубликовано 15.04.2020  22:36

Igor Kanonik. Minsk ghetto through the eyes of my father (part 2)

(continued; beginning here)

At the end of 1972, the city authorities began to hatchet a project – how to fill up the “Pit” and dismantle the monument. Everyone already understood that this place was becoming symbolic and anti-Soviet. In their turn, the Jews began to collect signatures under a petition to the city executive committee not to touch the monument. Someone suggested writing the same petition in English, so two parallel notebooks appeared. I saw them at our house on Grushevka when my father went to collect signatures from the Jews. Many were afraid to sign, and my father tried to persuade them.

May 9, 1973 was a big rally at the “Pit”, there were already thousands of people.

At the end of the summer of 1973, the KGB knew about this petition. Most likely because my father and another former ghetto prisoner made an appointment with the chairman of the city executive committee, and they said for what issue they came for and left all their data. From that moment, the authorities launched surveillance of my father. In mid-September, a meeting was scheduled at the city executive committee. One day in early September, when I returned from work, I found out that our house was searched, it immediately became clear what they were looking for. On that day, the KGB officers came to fathers work, took him and drove him home. He was a 6th grade turner by profession, he worked at the motor depot then, he never was a party member. What they could do to him, even checked his locker at work. Everyone, of course, thought that they were looking for some kind of “samizdat” (independent editions)… Fortunately, my father handed over both notebooks to fellow Jews for collecting signatures.

David Kanonik at work in a motor depot, 1973

The appointed day was approaching. On September 15 it was time to go to the city executive committee. My prudent father asked a familiar Russian woman to carry the notebook into the building of the city executive committee. She said at the entrance that she was going to get a job, and she was let in. And father went without anything, only with his passport. Unfortunately, his second colleague did not came, they made an appointment together. Two deputies received my father, they already knew what he was going to talk about, another man in a gray suit was sitting in the corner of the office, but he did not introduce himself.

The conversation lasted more than an hour, father handed them the notebook with a petition full of signatures of Minsk residents, mostly prisoners of the ghetto and their relatives. He told them how he had been in the ghetto from his first day on July 20, 1941 until the beginning of September 1943, when he managed to escape to the partizan detachment. And the fact that almost his whole large family died, including all relatives, its 32 people. At the end of the conversation, they asked him why people do not want creation of a beautiful park on this place, with filling the “Pit”.

Father realized that everything he told them was not interesting. Then he became angry and before leaving he said that if they would break this monument, then they can kill him right there. And that many years will pass, there will be neither them, nor these offices, and the monument will still stand in the “Pit”…

…On the next day, the director of the motor depot told father to work calmly, the question of his dismissal is not even worth the time.

But another question remained, how to hand over the second notebook with a petition in English. So that it reaches at least to the American correspondent in Moscow. Everyone understood that international publicity was needed, that only it could stop this madness in Minsk.

Jewish identity in the USSR began to rise after the victorious Six Day War in June 1967, in which Israel fought a coalition of Arab countries (Egypt, Syria, Iraq and Jordan). The euphoria after this war was long-lasting. New waves of Jewish activities took place also after the “aircraft affair” – attempts to hijack a plane from Leningrad on June 15, 1970 and the arrest of eleven people, almost all of whom were Jews. After the killing of eleven Israeli athletes at the Munich Olympics in September 1972. And after the Mossad operation, carried out on the personal order of the Israeli Prime Minister Golda Meir, with the aim of capturing and eliminating all the terrorists involved in the killing of the athletes.

With publicity, everything was resolved. In early October 1973, the last few families were to leave Minsk, for which all the documents had already been ready. They went to Moscow, and there, at the Dutch embassy, they were supposed to receive the remaining documents and train tickets to Vienna.

On June 10, 1967, the USSR broke off diplomatic relations with Israel. After the victory of Israel in the Six Day War, the Israeli embassy was closed, and the interests of Israel were represented only by the consul, who received at the Embassy of the Netherlands.

The idea was to persuade one of the families to take the notebook with signatures to Moscow and hand it over to the consul. And so it happened. After this family left Moscow, moscow friends called their relatives in Minsk and said that they had escorted them to the train station, and that they had transferred everything as planned.

Literally in these days, on Saturday, October 6, 1973, at two in the afternoon, on the eve of the Jewish holiday of Yom Kippur, the armies of Egypt and Syria attacked the positions of Israeli troops along the ceasefire line of the previous Six Day War of 1967. This is how began the fourth Arab-Israeli war – the Yom Kippur War.

It was interesting to observe such a picture, as in the Minsk GUM department of radio products on Lenin Street there was a long line of Jews only. Everyone wanted to buy the “Ocean” radio of the Minsk Radio Plant – of course, in order to listen to “enemy voices” and to know the whole truth about the war in Israel. Jews were already aware of what bluffs all Soviet newspapers wrote during the Six Day War. Therefore, no one was going to trust the Soviet newspapers.

I remember it like it was now, on the evening of October 24, 1973, all Jews listened to “enemy voices” – such as the DW, Radio Liberty, and Voice of America. It was the last day of the Yom Kippur War in Israel. Then the “voices” spoke only about this, and also read chapters from the “Gulag Archipelago” by Solzhenitsyn. And suddenly in the middle of the news they say that the Belarusian authorities want to demolish the monument to the Jews who died in the Minsk ghetto. The first monument to the Jewish victims of fascism in the entire Soviet Union, erected by surviving Jews in 1947. They talked about this for several days in a row, and also wrote about it in the newspapers in Israel and in West Germany. It was a real big win.

Now you can only imagine what elevated tones Peter Mironovich Masherov was talking with then chairman of the city executive committee Mikhail Vasilievich Kovalev. And the insult was great – how did it happen that in the midst of the ardent state antisemitism that was generated by the state, ordinary Minsk Jews were able to spin all the Belarusian authorities? As you know, 1973 was the heyday of the era of stagnation in the USSR.

Igor and Lena Kanonik on their wedding day March 1, 1985 near the monument at the “Pit”

A little more about my father.  Soon, he went to work at a factory of medicaments, he worked there for a long time. Then he began to work at a radio factory. It was a branch of a radio factory for the production of wooden cases for TVs and radios, which had previously exploded. The explosion occurred due to spontaneous combustion of dust during the second shift on March 10, 1972, in a new workshop that worked for only three months.  At fifteen degrees below zero, firefighters flooded everything with water.  According to official figures, 106 people died.

My father worked at a radio factory until his retirement in 1989.

My dad, Kanonik David Efimovich, and my mother, Kanonik (Meisels) Maya Izrailevna, lived in the same house on Grushevka, without any luxury.  Although then, in December 1973, three months after the scandalous visit to the city executive committee, my father was called to the same executive committee. That time it was the housing department. They said that they knew that he was a prisoner of the Minsk ghetto, and offered him a new three-room apartment. But my father refused, saying that he did not need anything from them. It should be noted that my father never asked anyone to improve his living conditions, it was their initiative.

In the mid-1980s, working at a radio factory, father talked to the chairman of the factory society of war veterans. Father said that he was in the partizans, but the chairman of the society grinned and replied that the Jews were in the ghetto. Then father said that he had been in the Minsk ghetto for more than two years and fled to the partizans. But to the question, where are your documents of the war participant and the partizan of Belarus, my father had nothing to answer. He had to look for witnesses, former partizans, and go to Orsha to the commander of the partizan detachment. The commander did not remember him, probably because he was already very old, but he asked my father to tell him everything that he remembers from the life of the detachment. Father began to tell what he was doing, that he was guarding the hospital on the swamp island, and his mother Elizabetha Davidovna Kanonik (Goberman) was a cook and worked in the hospital. Then the commander remembered. He sent father to the republican party archives, where all the papers were kept. And only after that my father received an extract from the diary of the partizan detachment, in which the meticulous clerk wrote down everything. The certificate clearly stated that on September 5, 1943, Kanonik David Efimovich was arrived to the partizan detachment named after Kirov, the brigade named after Kirov, Minsk region, and in the column “from where he arrived” there were indicated “Minsk ghetto”.

… For the first time, at the beginning of August 1943, father and his mother fled from peat mining along the Mogilev highway, where they were taken daily from the ghetto. The security was weak – one, sometimes two police officers, who were already tired to count Jews (how many were leaving the ghetto and how many were returning). But there was a German post ahead of the road, and my father had no papers. In addition, almost all men and teenagers were forced to take off their pants (this way the Nazis looked for Jews). He had to go back to peat mining. His mother passed all the posts, as she had an “Ausweis” with a note that she lives in the village of Shpakovschina. She already knew how and where to find the partizans. Ausweis was prepared in advance by her husband, my grandfather, Kanonik Efim Yakovlevich, who was connected with the underground in the ghetto and died shortly before that, in early July 1943, in one of the raids at the meat factory. He never managed to take advantage of his “Ausweis”.

Before the war, my grandfather worked at a meat factory, where more than half of the workers were Jews. When all the Jews were driven into the ghetto, the Germans realized that a meat factory would not be able to work without Jews. They selected all the former workers according to the documents of the meat plant and began to take them to work from the ghetto in an organized manner.

In general, in the Minsk ghetto there was an opportunity through the Judenrat (the Jewish administrative body) to ask for any work team. There were a lot of working teams, every day early in the morning, under the supervision of policemen, they were driven out or taken out for various jobs. This made it possible to prolong one’s life and somehow to eat, as the working teams had reasonable amounts of food, and there was a short lunch break. Nobody fed those who remained in the ghetto; they needed to take care of themselves.

Also, almost every day the ghetto prisoners had to hide, so as not to get into the gas chamber during the next round-up. But in the spring of 1943, everything changed. The Germans began to drastically reduce the size of the already melting ghetto, and began to organize pogroms for working teams. For example, you could leave for work in the morning and not return to the ghetto in the evening. Sometimes after work they were immediately taken away for execution.

So for two years, grandfather and father as part of a working team used to leave the ghetto to work at the meat factory. They were officially registered on this working team. Father was there on the last day in early July 1943.

…The Jews at the meat plant noticed that in the middle of the day more police arrived than usual. So many policemen were not required to accompany the Jews back to the ghetto. Grandfather Efim told my father to slip out of the territory in the area of the rear warehouses quickly and quietly, take off the stripes and calmly go to the train station. Father did just that, stayed in the train station until darkness, and close to the night he crawled under the barbed wire into the ghetto area through the region of the Tatar gardens. Arriving home, and in 1943 they already lived at Sukhaya Street, as the territory of the ghetto was gradually reduced and Jews were resettled, he saw his mother sitting and crying. She already knew everything, she was informed that the cars with the workers from the meat plant drove through the ghetto, she thought that they both died. Usually, all working teams walked to and from work at the meat plant, accompanied by police officers. But this last time, after work, all the Jewish workers from the meat factory were transported through the ghetto directly to Tuchinka and immediately shot in the clay quarries of an old brick factory.

The Germans often drove through the territory of the ghetto, entering through the gates on Nemiga Street, along the Respublikanskaya and Opansky streets and leaving through the gates at the railway.

Also in Tuchinka the younger brother of grandfather Efim, Nissim Kanonik, born in 1910, who was on the same working team, was shot. He, like Grandfather Efim, before the war worked at a meat factory. Nissim was drafted into the army and, on July 23, on the day of conscription, he was sent to the front, which was advancing towards Minsk. After the first battles, the remnants of its broken detachment, retreating by forests, came to Minsk, the city was already occupied. Just near Minsk, Nisim met his elder brother Honya Kanonik, born in 1906, who was also drafted into the army on July 23. Honya with the remnants of his military unit went east to the front line. Honya categorically dissuaded Nissim from entering the occupied Minsk. But Nissim was not afraid, he knew the city well, which helped him to get to his house on Chervensky road at night, where his wife Lida and two young sons, Yakov, born in 1936 and Victor, born in 1939, remained.

Honya Yakovlevich Kanonik – one of the first cash messengers in post-war Minsk

It was just the beginning of July, and the commandant’s order to create a Jewish ghetto from July 20 was already hung around the city. All Jews were obliged to move to this area in the center of Minsk. Nissim Kanonik decided to go to the ghetto alone, and his Russian wife Lida with two sons remained in their house on Borisovskaya Street, near Chervensky road. Having slightly corrected her documents, this strong and smart woman survived three years of occupation and saved her children.

Nissim Kanonik with his wife Lida and eldest son Yakov. Photograph of 1937

On the picture from the year 1931 is the father of my father Khaim (Efim) Kanonik, born in 1903. Both were shot in Tuchinka in July 1943 during a round-up at a meat factory. This is how the whole working team was destroyed. Father was there too, but miraculously escaped.

There were many mixed families in the Minsk ghetto, and non-Jewish wives followed their husbands in to the ghetto, taking on all the hardships. They also wore stripes on their clothes and shared the sad fate of all their Jewish relatives.

Translation from the original by Igor Shustin

(to be concluded)

Published 04/15/2020 16:36