Сердце империи

Нелли Шульман   Родилась в Санкт-Петербурге. Закончила Leo Baeck College (Лондон), со степенью магистра иврита и иудаики и дипломом раввина. Пять лет работала раввином реформистской общины в Минске, с 2003 года работает директором по общинному и профессиональному развитию реформистского движения в России. Живет в Москве.  

Гораздо легче жить здесь – переходя от деревни к деревне, то пересекая широкие торговые улицы, то петляя заброшенными переулками. Все они утоптаны человеческими ногами еще с тех пор, когда легионы под командованием Веспасиана увидели на севере, за медленно сокращавшимся пространством серой воды, меловые скалы Дувра.

Люди пришли сюда, в долину широкой, медленной, тихо плывущей на восток реки, под защиту мягко скатывающихся к ней холмов, еще до римлян. Но настоящий город возник здесь именно при них – с самой большой базиликой к северу от Альп, амфитеатром, банями, в общем, всем тем, что и полагалось порядочному римскому городу, пусть даже и в болотистой британской глуши.

Завоеватели, наведывавшиеся сюда после распада Римской империи, сразу, с полувздоха, чувствовали эту порядочность и правильность. Ничего не жгли и не рушили, а тихо основывали поселения-сателлиты – как саксы — или вообще обходили город стороной и, разбив лагерь на окраине, тихо и смиренно ждали, пока он соизволит признать их – как Вильгельм Завоеватель. Ко времени Вильгельма город уже двести лет как был на самоуправлении – еще с конца IX века. Иначе и нельзя было – слишком уж он не похож на окружающую его страну – просторную, спокойную, покорявшуюся то римлянам, то саксам, то датчанам, то нормандцам.

Несмотря на то, что до плоских вод Северного моря отсюда еще далеко, в город лучше всего въезжать именно с востока – через дельту Темзы, вверх по течению, мимо унылых, испещренных индустриальными пейзажами берегов. Надо дождаться того момента, когда на горизонте, в тумане, возникнут величавые очертания мостов и начнет разворачиваться удивительная панорама – живого сердца мертвой империи.

На протяжении веков этот город был для человечества примером и образцом истинного мегаполиса. Не столицей флирта и моды, не сонным заповедником церквей и дворцов, не энергичным механизмом коммерции – он был всем этим и немного большим. Настолько большим, что его житель par exсellence, Сэмюэль Джонсон, выдохнул фразу, лучше всего подходящую и к городу, и ко всем нам, хотя бы чуточку прикоснувшимся к его магии: «Если вы устали от Лондона, вы устали от жизни».

Устать от него практически невозможно – благодаря бывшим деревням и церковным приходам, постепенно вовлекаемым в орбиту его притяжения, закрученным прихотливой спиралью вокруг пустынного и прекрасного его сердца – Сити.

Здесь все – такое, как надо. Единственный на свете оригинал, с которого потом наделали тысячи копий – от Сан-Франциско до Кейптауна, от Санкт-Петербурга до Гонконга. Империя — вместе с галеонами, корветами и пакетботами — рассылала по миру его просторные улицы, его обманчиво похожие на настоящую природу парки, его универсальные магазины – с огромными зеркальными окнами и армиями аккуратно одетых продавщиц. Огромные листы его газет, строгое расписание завтраков, обедов, и ужинов, вежливость, возведенную в абсолют.

Если в других городах можно часами сидеть за столиком уличного кафе, лениво наблюдая за круговертью жизни, потягивая эспрессо из маленькой чашечки, то Лондон требует от приезжего совсем другого. Нет ничего прекраснее, чем бродить по его улицам, особенно в тот момент, когда летние толпы туристов исчезают. В это время Гайд-парк особенно тих и прекрасен, и утренний туман в нем лениво колышется над зеленой, напоенной приморским воздухом травой.

Местные девушки, с этим лучшим на свете цветом лица – «английская роза», тоже впитали в себя этот влажный, сыроватый воздух, в котором переливаются на рассвете их глаза: аметист, изумруд, сапфир. Они проходят мимо, пронося на своих прямых плечах имперскую гордость, пропитанные той энергией, которая заставляла их прародительниц отправляться в глубины колоний, не боясь ничего и никого. Восходящее солнце играет в их волосах – золотистых, каштановых, рыжих, и сами они похожи на ожившие сокровища английской короны.

Лондон напоминает шкатулку с драгоценностями – ранний завтрак где-нибудь в кафе на эмигрантской Брик-Лейн, поезд, проносящийся мимо пустынных небоскребов Canary Wharf. Великолепный классицизм Гринвича, речной кораблик, медленно плывущий вдоль подымающихся из воды и уходящих ввысь, в дымку пасмурного дня, зданий.

Уютные, закрытые от постороннего взора площади Кенсингтона, антикварная безделушка на Кэмденском рынке, обед в кафе на крыше Tate Modern – с видом вширь и вверх, с округлым, совершенным куполом собора Св. Павла на другом берегу реки.

Вечером, уносясь на верхней палубе автобуса, взбираясь на холм Хэмпстеда, оглядываешься назад. Город лежит, ворочаясь в своей колыбели, раскинувшись вдоль реки, мигая чуть заметными в белесой пелене огоньками, будто провожая тебя коротким телеграфным сообщением, смысл которого можно искать все время пребывания здесь. Да так и не найти.

Лондонские евреи двигались, как и любой порядочный турист в этом городе, с востока на запад, а потом на север. Первыми были сефарды – они вернулись сюда после того, как лорд-протектор Оливер Кромвель, с присущим ему пуританским благоразумием не ответил ни твердым «да», ни твердым «нет» на прошение лидера голландской еврейской общины Менаше бен Исраэля. Раввин призывал Кромвеля отменить старый эдикт об изгнании евреев из страны, изданный еще в 1290 году.

После так и не озвученного разрешения Кромвеля, маленькая сефардская община Лондона рассекретила себя и стала прирастать за счет многочисленных беженцев из Испании и Португалии и негоциантов из Голландии.

Синагога Bevis Mark’s

Самая старая синагога Лондона – Бевис Маркс, до сих пор управляемая советом старейшин из древних сефардских семей, стоит в самом центре Ист-Энда. Евреи начали селиться в этом районе еще тогда, когда прибывали в Лондон противозаконно, в трюмах торговых кораблей – совсем как сейчас нелегальные иммигранты пробираются в Англию в багажных отделениях грузовых трейлеров, днем и ночью колесящих в туннеле под Ла-Маншем.

Ист-Энд, тогда непосредственно прилегавший к докам и порту, был человеческим муравейником, в котором спрятаться было проще простого. После эпохи Кромвеля евреи стали чувствовать себя свободнее – и возвели Бевис Маркс. В ней до сих пор нет электричества, и в пятницу вечером зажженные свечи бросают причудливые тени на скамьи темного дерева, где сидят несгибаемые еврейские старики – Кардозо, Монтефиоре, Абендана – плоть и кровь английского еврейства.

Вест-Энд

К исходу XVIII века евреи стали двигаться с востока на запад – грязный, шумный, эмигрантский Ист-Энд больше не устраивал аристократичных джентльменов в париках и их жен в шляпках и шелковых платьях. Их звал просторный, зеленый Вест-Энд – с парками, модными лавками и театрами, с ресторанами и кофейнями. Чтобы не уставать в шабат, когда нельзя было запрячь экипаж, а нужно непременно было отправиться в синагогу пешком, они построили себе синагоги – в шаговой доступности от их домов вокруг Гайд-Парка.

Даже синагоги здесь – правильные. От вздымающихся ввысь беломраморных чертогов Вест-Энда, с бронзой, витражами и габаями в цилиндрах, до практичных строений 30-х годов прошлого века. Тогда вторая волна еврейской эмиграции, прибывшая из Восточной Европы в начале XX века, окончательно покинула Ист-Энд, переселилась на север, взобравшись на Хэмпстедский холм, и рассредоточилась по окраинам.

В Хэмпстеде пустынно и тихо. Здесь хорошо гулять на красивейшем в Европе кладбище, рядом с могилой Карла Маркса, слушая, как шуршат под ногами красные, золотые, светло-желтые листья деревьев. Здесь, в музее-квартире Фрейда, ожидаешь увидеть на кушетке фигуру пациента и рядом с ним — спину великого психоаналитика.

Здесь, на закате, западный край неба окрашивается нежнейшими оттенками розового и багрового, а прохладный атлантический ветер ерошит волосы. Понимаешь, почему на протяжении веков люди уезжали дальше – на запад, в погоне за новыми землями и заходящим солнцем, увозя с собой, в глубине души, вечную тоску по Лондону – лучшему городу Старого света.

А с утра, спустившись вниз, присев на скамейку в Риджент-Парке, открываешь лучший путеводитель по Лондону, берешь в провожатые великого сыщика и сразу же видишь прекрасные строки:

Отличный завтрак

Только ленивый не ругал английскую кухню. Великий политик и острослов Талейран ставил ей на вид простоту и безыскусность: «В этой стране имеется более 30 различных сект и всего-навсего один соус».

На самом деле английская кухня не ставит своей целью развлечь, поразить или вдохновить человека за столом. Все гораздо прозаичнее – вся еда здесь подчинена единственной, но очень важной задаче – быстро и сытно накормить голодного.

Иногда это очень важно. Как, например, после выматывающего похода по склонам йоркширских холмов, когда в деревне, в глубине серой брусчатки улиц, в пабе, стоящем рядом с каменным мостом через быстрый, холодный ручей, тебе подают Ploughman’s Lunch, «обед пахаря»: огромный ломоть ржаного хлеба с острым, пряным сыром чеддер и крепкими маринованными огурчиками.

Здесь есть то, чего не найдешь больше нигде в мире, – лучший на свете

Все здесь призвано удовлетворять вкус простого человека – знаменитый Shepherd’s Pie, «пастушеский пирог», простейшее картофельное пюре с мясным фаршем, запеченное в духовке, дымящееся, так хорошо гармонирующее с кружкой холодного темного пива.
Однако давно известно, что рабочий человек должен, прежде всего, хорошо позавтракать. Шерлок Холмс и доктор Ватсон, классические англичане, знали это:

Сомерсет Моэм сказал: «Чтобы хорошо поесть в Англии, надо три раза позавтракать». Действительно, традиционный английский завтрак, с его здоровым сочетанием белков, жиров и протеинов, – не только лучшее средство от похмелья, но и заряд энергии на целый день.

К нему, по желанию, можно добавить разные блюда. На севере не представляют себе утра без селедки холодного копчения – ее плоть, отдающая нежнейшим дымком, так хорошо ложится на ржаной тост, намазанный сливочным маслом. Обязательная миска каши напоминает о тех временах, когда доктор Джонсон писал об овсянке: «Зерно, которое в Англии принято задавать лошадям, а в Шотландии – людям».

Лошадь, как известно, плохого не съест. Сладковатая овсянка, приправленная золотистым сиропом – не кленовым, нет, пусть он останется заокеанским кузенам, – простым, из сахарного тростника. Чашка чая, горячий тост, яйцо. Туман за окном, просторные листы Times, шум просыпающегося города. Стабильность, спокойствие, уверенность. Завтрак на столе.

Английская овсяная каша

Что надо: 1 стакан овсянки, 4 стакана воды, 0,5 чайной ложки соли, 2 чайные ложки сахара, 0,5 стакана сливок.

Тусклое зеркало

Нелли Шульман 
П., с любовью сказал тот, кто лучше всех на русском языке писал о Венеции: «Мы уходим, а красота остается. Ибо мы направляемся к будущему, а красота есть вечное настоящее. Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит».

Она раскидывается под крылом самолета плоской, сливающейся с морем равниной, и не поймешь сверху – где начинаются темно-серые, осенние воды Адриатики, а где заканчивается бесценная россыпь таких же серых, палевых, тусклых, охряных домов и причудливая вязь каналов, которая вот уже почти две тысячи лет называется Венецией. Начало существования города скрыто темными водами лагуны, на ста восемнадцати островах которой смешались потомки жителей Северной Италии, бежавших от нашествия гуннов и местных рыбаков.

К восьмому веку на самом большом острове, Риальто, Rivo Alto, «высоком берегу», были построены дворец дожа, правителя Венеции, и Базилика св. Марка. Тем самым был дан толчок развитию города, занимавшего все больше и больше островов, выстроившего крепостные стены, а затем и Арсенал. В зените своей власти Венеция, La Serenissima, талассократия, владычица морей, полностью контролировала Восточное Средиземноморье – от Далмации до Кипра. Больше трех тысяч кораблей с тридцатью тысячами матросов обеспечивали ее неукротимую жажду власти.

Это она бросила Марко Поло за пределы средневекового космоса – на Восток, туда, где ему кружили голову пустынные миражи и мириады островов в южных морях. Она же и заставила его вернуться – постаревшего, измученного тюрьмой и болезнями, вывернувшего, как гласит легенда, свои карманы, полные алмазов и изумрудов перед недоверчивыми венецианцами, не принимавшими всерьез его рассказы.

Это она вывезла из разрушенного Константинополя огромных бронзовых коней, окружающих базилику Св. Марка, – знаменитую триумфальную квадригу Византии, положившей свой престол к ногам венецианских дожей – чтобы выжить и устоять перед натиском Османской империи.

Ей служили десятки тысяч людей со всех концов Европы, Азии и Африки, а сама она строго следила за лояльностью своих граждан – ни один венецианец не мог принять знаки отличия от других стран без согласия Совета Десяти, высшего органа управления республикой, которая всегда охраняла свою независимость и свою особую, венецианскую демократию.

Следы этой свободы видны на картинах ее знаменитых сыновей – Беллини, Тициана, Тинторетто, Карпаччо. Наемники, слуги, мавры, златовласые и белокожие красавицы, жемчуг, рубины, шелк и бархат одежд, лица людей – с гордыми глазами хозяев и граждан мира.

Венеция распахивала свои ворота перед всеми. Евреи прибыли в нее, согласно традиции, еще в XI веке, а в 1516 году их присутствие в городе было строго локализовано. Для еврейской общины выделили участок в отдаленном северном районе Каннареджо, который раньше был кварталом литейщиков. От термина campo gheto (место для охлаждения шлаков) и произошло слово «гетто», проникшее потом в плоть и кровь европейского еврейства. Евреям предписывалось носить особую одежду и разрешалось заниматься ремеслом, банковским делом и врачеванием. Население гетто росло за счет беженцев из Испании и Португалии, евреев Леванта и Германии, привлеченных в город экономическим благополучием и безопасностью. Именно в гетто появились первые венецианские «небоскребы» – восьмиэтажные узкие дома, разделенные перегородками на каморки с низкими потолками.
Венецианские синагоги, не тронутые Наполеоном и Муссолини, сохранились во всей своей барочной красе – за неприметными дверьми таятся пространства, облеченные в тусклое золото и позеленевшую бронзу, пустые и прекрасные, пахнущие пылью и одиночеством города, в который после Второй мировой вернулись восемь евреев из двухсот, унесенных во мрак, ставших пеплом.

После того как выйдешь из отдаленных глубин Каннареджо, остается бродить по городу, удивляясь всему, что открывается за каждым новым поворотом, за изгибом канала, за потускневшей штукатуркой стен. К вечеру краски совсем тускнеют, и единственным ярким пятном остаются темно-зеленые кипарисы на кладбищенском острове Сан-Микеле да разноцветные бусины муранского стекла на нежном запястье спутницы. Они по насыщенности и чистоте сравнимы разве что только с венецианским закатом, на исходе ясного вечера расстилающим в небе палитру цветов. Алый, бордовый, золотистый, лиловый, постепенно тускнеющий, он играет в глазах той, что оперлась на серые перила балкона, нависшего над узким каналом где-нибудь в Кастелло, и смотрит на запад – туда, откуда отталкивается шестом Венеция, чтобы уплыть вдаль и не возвращаться более.

Город и его жители стали лучшим в мире фоном для всего того, что может происходить на первом плане. Венеция и венецианцы веками вживались в свою задачу – исполнять роль изысканной декорации для всех остальных жителей нашей планеты, привозящих сюда свои любови или ненависти. Заводить роман с венецианцем невозможно – не станете же вы флиртовать с маской, статистом, нарисованным силуэтом, каким бы привлекательным он ни был.

Нет, сюда надо привозить единственного на свете спутника – чтобы показать ему или ей величественную панораму Riva degli Schiavoni в том магическом бронзовом свете сумерек, который так любил писать Беллини. Потом же, сойдя на берег, греть промерзшие в осенних туманах руки своим дыханием и пить coffee coretto – с капелькой граппы – в полутемном баре, наблюдая, как медленно движутся снаружи тени прохожих, неясные, размытые, как будто бы на старинной кинопленке. А вернувшись в темную, просторную квартиру, увидеть в прихожей потускневшее зеркало. В его глубинах пустынный, молчаливый город, сливающееся с водой небо, серые глаза того, кто обнимал тебя, перебирая в пальцах твои волосы тицианова золота. Вы стояли вдвоем, прижавшись к холодной, шершавой стене, пытаясь разглядеть в канале отражения друг друга, полные до краев своей любовью и полуночной тишиной Венеции, вечной и такой далекой от вас, и от всего остального мира.

Как

Пища любви

Еда в Венеции, как и во всей остальной Италии, – семейно-ресторанная вещь, вершина и смысл дня, когда нетерпеливо ждешь вечера и, вместе с ним, появления на столе чего-нибудь горячего и дымящегося, особенно уместного в уже прохладные осенние вечера.

Например, маленькой адриатической камбалы, маринованной с луком, изюмом и кедровыми орешками. Или любимого венецианцами лука с виноградным уксусом, обжаренного с добавлением белого вина и пряностей. Обычного его сопровождают белой, как легчайшее облако, полентой. Но это закуска, антипасти, а суп венецианцы любят густым – как, например, знаменитый pasta e fagioli, который готовят из красной фасоли с добавлением пасты.

Венецианская кухня вообще отличается любовью к сытным и пряным блюдам – приправы сюда ввозили еще со времен Марко Поло, и еда здесь более напоминает о Востоке, о морских путешествиях и экзотических странах. Здесь так же, как в Португалии, любят соленую треску – ее вымачивают, смешивают с луком и анчоусами и долгие четыре часа держат на самом маленьком огне – чтобы потом подать на стол рядом с горкой обжигающей поленты.

Самое, пожалуй, венецианское блюдо, если не считать телячьей печенки, обжаренной с луком, – это ризотто. В Северной Италии рис вообще предпочитают пасте, а ризотто готовят буквально со всем – от простейшего, с шафраном, до весеннего, веселого, с фестивалем зелени – спаржа, горошек, брокколи. Осеннее ризотто – с более насыщенными ароматами, – артишоки, тыква, трюфели.

Ризотто держится на двух столпах – собственно рисе и методе приготовления. Рис должен быть с высоким содержанием крахмала, чтобы хорошо впитывать жидкость, которой в ризотто много. Обычно используют сорт «Арборио», но сами итальянцы предпочитают «короля риса», дорогой и редкий сорт «Карнароли».

Идеальное ризотто должно «ходить» волнами, будто море, и обволакивать язык, будто самый сладкий поцелуй. Сверху на него хорошо бы посыпать стружку драгоценного белого трюфеля и разлить по бокалам соломенно-золотистое «Соаве». Это драгоценное сухое вино изготовляют только в одном месте мира – на вулканических холмах, между которыми вьется дорога из Вероны в Венецию, с Terra Firma, «твердой земли», в самый волшебный и невероятный город мира – дорога от влюбленности к любви.

Ризотто с артишоками

Что надо:
2 ст. ложки оливкового масла
1 луковица
5 зубчиков чеснокa
2 стакана риса «Арборио» или «Карнароли»
0,5 стакана белого сухого вина
4 стакана отвара от артишоков или овощного бульона, доведенного до медленного кипения
1 стакан вареных артишоков
1 ст. ложка сливочного масла
0,5 стакана тертого сыра «Пекорино Романо» или «Пармезан»
2 ст. ложки тимьяна
2 ст. ложки петрушки

Что делать:
Нагреть 2 ст. ложки оливкового масла в большой глубокой сковороде. Добавить нарезанный лук и чеснок и обжаривать до прозрачности. Добавить рис, готовить 3 минуты. Добавить вино, постоянно помешивая, пока рис его полностью не впитает. Постепенно добавлять отвар артишоков или бульон, по 0,5 стакана, постоянно помешивая.
После второго стакана добавить артишоки и продолжать, помешивая, вливать отвар, или бульон, пока все не впитается. Снять с огня и вмешать в ризотто масло, сыр, мелко нарезанные тимьян и петрушку. Посолить, поперчить, немедленно подавать на стол.

                                                                                                                23 октября 2008 г.

Полуночные огни

Нелли Шульман

К Лиссабону надо приближаться по старинке – со стороны моря. Только оттуда можно увидеть встречу двух стихий, определивших существование этого города: широкой, неторопливой реки Тежу и бурных волн Атлантики.

Древние греки считали, что Лиссабон основал в своих странствиях Одиссей, финикийцы же устроили здесь – на самом краю известной тогда человечеству ойкумены – гавань и торговую колонию. Здесь их корабли приставали к берегу в последний раз – перед отплытием на север, в туманные дали Бискайского залива, к Бретани и Корнуоллу.

Акведук Свободных вод

Римляне, унаследовавшие западные колонии разгромленного ими Карфагена, даровали Лиссабону, или, как его тогда называли, Олиссипо, городское самоуправление и освобождение от налогов, а жителям города – римское гражданство.

В римские времена Лиссабон был важным торговым городом: отсюда в метрополию везли вино, соль, знаменитый рыбный соус гарум, без которого не могли прожить римские гурманы, и лучших в тогдашней Европе лузитанских лошадей.

Как и весь Иберийский полуостров, после падения Рима Лиссабон со временем оказался под властью вестготов, а потом мавров, которые отстроили в нем новую городскую стену, возвели мечети и дали название старейшему городскому району – Альфаме.

Памятник Афонсу Энрикешу

Евреи в Лиссабоне появились еще во времена римской колонизации, община процветала при мавританском господстве и даже после Реконкисты – когда в 1147 году король Афонсу Энрикеш вернул Лиссабон под власть христиан. Он назначил Яхию бен Яхи III, ученого, происходившего из известного кордовского семейства, главным раввином Португалии. Он же налаживал налогообложение в молодом государстве. Прапраправнучка Яхии, прекрасная Мадрагана, была в XIII веке любовницей короля Афонсу III и родила ему двоих детей. Превратности генеалогии королевских домов Европы привели к тому, что нынешняя королева Великобритании Елизавета II является прямым потомком этой португальской еврейской красавицы.

В XV веке знаменитый еврейский философ и ученый дон Исаак Абрабанель был казначеем короля Афонсу V. После смерти своего патрона он был обвинен в государственной измене и бежал в Кастилию, где занимался снабжением армии и королевскими финансами. Абрабанель был одним из богатейших людей своего поколения и неоднократно тратил собственные средства на национальные нужды. В частности, он предлагал испанским королям Фердинанду и Изабелле деньги за отмену эдикта об изгнании евреев, но те отказались. Даже на старости лет, поселившись в Венеции, Абрабанель не прекращал политической деятельности – он сыграл основную роль в заключении торгового договора между венецианцами и изгнавшей его родиной, Португалией.

Пл. Педро IV

В 1497 году король Мануэл попросил у Фердинанда и Изабеллы руки их дочери, инфанты Изабеллы Арагонской. Испанская королевская чета, пять лет назад подписавшая эдикт об изгнании евреев из собственной страны, условием брака поставила очищение Португалии от евреев. Мануэл предпочел не изгонять богатых иноверцев, а принудительно обратить их в христианство. На протяжении следующих двух веков португальские конверсо (крещеные евреи), португезы, правдами и неправдами бежали от инквизиции, небеспочвенно сомневавшейся в том, что они тверды в новой вере. Одни эмигрировали в Новый Свет, в португальскую колонию Бразилию, другие – в Амстердам, Гамбург, Венецию, Стамбул.

Немногие оставшиеся конверсо слились с местным населением или ушли в глубокое подполье – только в начале XX века в самом медвежьем, северо-восточном углу страны были обнаружены евреи Бельмонте. Община, состоявшая из 300 семей, просуществовала четыреста лет, практикуя все еврейские ритуалы так, как это делали их предки в конце XV века. Все браки заключались только внутри общины, что и гарантировало сохранение тайны ее происхождения и обычаев. Сейчас Бельмонте – процветающий провинциальный городок с живым еврейским кварталом, действующей синагогой и музеем.

В рассказе «Суббота в Лиссабоне» Исаак Башевис-Зингер вспоминает об этих тайных иудеях:

Смерти действительно не существует, и, как это часто бывает, история сама дала шанс Португалии искупить свои грехи перед евреями – рукой консула в Бордо Аристида де Саузы Мендеса. За неделю, с 16 по 23 июня 1940 года, он поставил 12 000 португальских виз, обеспечив спасение евреям, бежавшим из оккупированной Европы к испанской границе. Мендес, уволенный с дипломатической службы, умер в нищете и заброшенности, так и не дожив до своего признания

Лиссабонская синагога, Шаарей Тиква, воздвигнутая в начале XX века на деньги вернувшихся в Португалию сефардских евреев, со сливочно-белыми стенами и охряной крышей, возвышается на одном из семи холмов этого странного и чудесного города, похожая, как и все здесь, на здание из волшебной сказки.

Лиссабонские трамваи

Здесь взбираются вверх по мощеным улицам пронзительно-желтые фуникулеры и красные трамваи, здесь фасады домов и пороги магазинов выложены разноцветной плиткой асулехо, яркий колер которой не стерся за сотни лет. Португальская готика мешается с ар деко; смуглые, черные, белоснежные лица на улицах напоминают о той поре, когда Португалия посылала флотилии к далеким берегам Амазонки и Ганга, когда купцы и миссионеры добирались отсюда до Японии и Африки, по дороге прихватывая лучшее, что здесь есть, – кухню и музыку.

Здесь поют фадо, грустные песни о море, бедности и любви, пощипывая двенадцатиструнную португальскую гитару и прихлебывая молодое виньо верде, «зеленое вино». Тут не влюбляешься в легконогих юношей – здешние мужчины основательны и невозмутимы, немногословны, как истинные мореплаватели, и так поэтичны, как могут быть только те, кто за бесконечными волнами Атлантики сумел разглядеть иные земли.

Башня Белем

Стоя на балконе башни в Белеме, месте, откуда Васко да Гама отплывал в Индию, теряешь волю и разум, глядя на то, как открыта ветрам и морю эта страна. Хочется сразу последовать за карими глазами своего спутника, его твердой рукой, поддерживающей тебя под локоть, его бархатным, певучим голосом – куда бы он ни поплыл.

Вечером город рассыпается ювелирной шкатулкой по темному бархату холмов, из ресторанов тянет сушеной треской бакалао — плотью португальской кухни, без которой не выжили бы великие мореплаватели, на круглой мраморной столешнице – бокал золотистого портвейна.

Потрепанная книга сама собой раскрывается на певучем зачине:

Этот самый блеск играет в бронзе глаз человека, сидящего напротив, в строках

Монумент Великие географические открытия

Вот они, переливаются и манят за собой, поднимающиеся на склоны гор; первое, что видели моряки, возвращавшиеся домой – вечные ворота Европы, ее начало и конец – огни Лиссабона.

Три семерки

Как в XIX веке без шампанского, так в XX веке русскую литературу невозможно представить себе без портвейна. Это – ее алкогольный талисман, знаковый напиток, то лучшее и любимое, что было и аперитивом, и дижестивом.

В нетерпеливой, похмельной очереди в винный отдел гастронома на улице Маршала Говорова, в тогда еще Ленинграде, унылым мартом середины 80-х, кое-кто, конечно, знал эти тексты. Но навряд ли, сжимая в застывших на ветру ладонях трешки и рубли, мы догадывались о золотистом портвейне – благородном tawny port, десятилетиями выдерживающемся в старых бочках, пахнущем инжиром и орехами, и о винтажах XIX века, по цене равным старoму бордо.

Разливая в граненые стаканы то самое «красненькое», мы не представляли себе, что, во-первых, портвейн наливается слева направо, а во-вторых, в соответствии с винным этикетом, дамы портвейн не пьют. На кораблях британского военного флота, где и была разработана сложная система употребления портвейна, дам не держали.
Зато вежливость офицеров не позволяла им напрямую попросить передать бутылку. Вместо этого, человека, задерживающего процесс, спрашивали: «Вы знаете епископа из Норича?» — намекая на известную скупость данного персонажа. Тем не менее, инстинктивно мы придерживались еще одной традиции, должно быть, почуяв ее самым нутром нашего тела, печенью: бутылку портвейна, раз откупорив, не закрывают и не встают из-за стола, пока она не будет закончена. С этим у нас все было в порядке.

Если бы не эмбарго на импорт французского вина в Англию во время войны за испанское наследство и связанные с этим перебои в поставках бордо и бургундского, Европа так бы, наверное, и не узнала о портвейне. Но тут, лишившись своих любимых напитков, английская аристократия в отчаянии обратилась к той стране, о которой в XVIII веке никто и не помышлял как о винном производителе, – к Португалии. Морское путешествие было долгим, вино скисало, и было принято решение «укрепить» напиток, добавляя в него коньячный спирт, что останавливало процесс ферментации. Так и родился портвейн, район производства которого в 1756 году стал охраняться законом, сделавшим его третьей в мире защищенной маркой вина – после токайского и кьянти.

Черно-золотистые плоскодонки, рабелос, с бочками портвейна спускались по реке Дору, к Порто, где вино перегружали на морские корабли, следовавшие на север, в Англию, и на юг – в колонии, с остановкой в Лиссабоне.

Именно там, в столице, и надо его пробовать – бордовый, рубиновый, золотистый, бронзовый, розовый, белый, так хорошо сочетающийся с последними, самыми сладкими фруктами уходящего лета, с закатом над Атлантическим океаном и свежим ветром с запада.

Груши с имбирем, томленные в портвейне

100 гр. свежего имбирного корня
2 сладкие спелые груши
2 стакана воды
8 ст. ложек сахара
4 ст. ложки золотистого портвейна
2 ст. ложки свежевыжатого лимонного сока

Очистить и тонко нарезать имбирный корень. Варить 10 минут в слабо кипящей воде. Откинуть на дуршлаг, воду вылить.
В кастрюле вскипятить воду с имбирным корнем, сахаром, портвейном и лимонным соком. Размешивать, пока сахар не растворится полностью.
Очистить груши, оставив черенки. Опустить в соус, при необходимости добавив воды, так, чтобы она полностью покрывала фрукты. Томить, изредка переворачивая, от 20 до 40 минут, в зависимости от спелости. Осторожно вынуть груши из соуса и разложить на блюде. Соус медленно кипятить до консистенции жидкого сиропа. Облить груши и подавать на стол.

Морская красавица

Нелли Шульман

Это море совсем не похоже на плоские, пустынные пространства северных вод, от которых даже в самый солнечный августовский день веет негостеприимным духом набегов и войн, призрачными тенями драккаров, кровью, холодом, пустотой.

Здесь же бойкая волна как-то нежно, по-девичьи набегает на берега – скалистые, увитые пряной зеленью, приглашающие путешественника причалить в одной из бухт – маленьких, томных, с белоснежным песком, где вода будто расчерчена полосами: светло-голубая, бирюзовая, темно-синяя.

Неслучайно любой человек, хоть когда-нибудь наблюдавший, как из утреннего тумана поднимается перед ним один из многочисленных островов или побережий этого моря, вспоминает

…Море вспыхнуло на миг всеми своими мельчайшими волночками, принимая темный, пурпуровый оттенок с зелеными бликами, туман мягкими струйками быстро поднялся вверх, и перед нами открылся остров. Горы его как будто спали под скомканным бурым одеялом, в складках зеленели оливковые рощи. Среди беспорядочного нагромождения сверкающих скал золотого, белого и красного цвета бивнями изогнулись белые пляжи… За мысом горы отступили, их сменила чуть покатая равнина с серебристой зеленью олив. Кое-где к небу указующим перстом поднимался темный кипарис. Вода в мелких заливах была ясного голубого цвета, а с берега даже сквозь шум пароходных двигателей до нас доносился торжествующий звон цикад.

Вероятно, так же чувствовали себя по одной версии – сам Геркулес, а по другой – карфагенянин Гамилькар Барка, отец великого Ганнибала, когда им открылась эта бухта – в изгибе желто-зеленого каталанского побережья, между двумя реками, отделенная от остального материка горной цепью.

Именно здесь кто-то из них и основал поселение Баркено, переименованное римлянами в Барчино, вестготами – в Барчинону, а маврами – в Баршилуну. Тот город, что ныне известен всему миру как Барселона, или – как ее коротко называют местные – Барна.

Уже во II веке до нашей эры Барселона была заштатным колониальным городком. Сюда, привлеченные мягким климатом, съезжались римские военные пенсионеры, чтобы, получив причитающийся им за выслугу лет земельный надел, жениться на хорошенькой иберийке и завершить свою жизнь в тишине и покое.

Как ни странно, несмотря на то, что в первый десяток веков своего существования Барселона постоянно переходила из рук в руки, атмосфера той самой прекрасной средиземноморско-иберийской лени окутывает ее и по сей день.

Стоит свернуть с гомонящей, прожаренной августовским солнцем Ла Рамблы, про которую Гарсиа Лорка говорил: «Я не хочу, чтобы эта улица когда-нибудь закончилась», как перед глазами открывается совсем другой город. Эта Барселона тиха, у нее узкие улицы, прохладные дворы, и прозрачная вода неизменно шуршит в мраморных чашах фонтанов.

Туристы едут сюда за оплывшими, как мокрые песочные замки, творениями Гауди, за шедеврами Пикассо и гениальной эквилибристикой на холстах еще одного сюрреалиста – Жоана Миро.

Все это стоит внимания, но настоящая Барселона – не в музеях. Она в помпезных зданиях, еще раз напоминающих о собственной гордости каталонцев. Здесь все – от церквей до десертов (воздушного Crema Catalana и тягучей, как летний полдень, нуги torrо) – должно, по меньшей мере, превосходить кастильскую спесь Мадрида.

Настоящая Барселона – на Camp Nou, этом самом большом в Европе храме футбола, домашнем поле FC Barcelona, великой «Барсы», за которую болеет не только ее родной город, но и как минимум четверть всей Испании.

Она – в базилике Санта Мария дель Мар, лучшем в мире соборе моряков и путешественников; в El Barri Xines, местном «китайском» квартале, в котором, конечно, отродясь не было никаких китайцев. Именно такими – с нагромождениями черепичных крыш и крохотными, мощеными камнем улицами – каталонцы и представляли себе китайские города. Здесь, у входов в сомнительные лавки сидят в пластиковых креслах смуглые парни с глазами цвета лесного ореха, в потертых джинсах на безупречных бедрах и облегающих майках. На первый взгляд они кажутся такими же утомленными солнцем бездельниками, как и все их средиземноморские братья – от Марселя до Тель-Авива, но потом обнаруживаешь, что походка их изящна, а речь изысканна, как у настоящих кабальеро.

На Барселонетте, с ее роскошным пляжем белого песка, который упоминается еще в «Дон Кихоте Ламанчском», понимаешь, откуда взялась буйная красота латиноамериканок – их отцы привезли отсюда, из Кастилии и Каталонии, эту единственную в мире смесь – римляне, вестготы, евреи, мавры.

Евреи здесь появились еще в начале нашей эры, примерно в середине четвертого столетия, однако истинная их столица была не в Барселоне, а в лежащей в часе езды от нее Жероне. В ней находился центр каббалистического учения и резиденция главного раввина Каталонии Нахманида. Именно Нахманид защищал еврейские взгляды в знаменитом Барселонском диспуте, состоявшемся в 1263 году, вследствие которого раввин был изгнан из города и страны и уехал в Палестину.

Средневековое гетто Жероны, пустое, с пронзительно-белыми стенами домов, сохранилось почти идеально. Туриста, знакомого с еврейскими кварталами других городов, одолевает чувство déjà vu: совершенно точно, что ты был здесь когда-то, проходил под каменными сводами мостов, нырял в узкое горло переулков, поднимался по ступеням древних лестниц.

А неподалеку отсюда – живая, бурлящая Барселона, с продавцами цветов, птиц и фэйковых Луи Виттонов на Рамбле, с двумя действующими синагогами – ашкеназской и сефардской, с тысячами евреев, первые из которых приехали сюда еще в начале прошлого века из Турции и Марокко.

Исходив вдоль и поперек Старый город и Готический квартал, вечером стоит посидеть в одном из многочисленных ресторанов у Морского музея, среди бывших верфей, ставших ныне прибежищем модной молодежи, и посмотреть, как заходит солнце над вершинами гор на западе. На востоке же, в нескольких метрах от вас, мерно шумит Средиземное море.

Отсюда уплывали в конце XV века евреи Арагона, и сюда же возвращались – в единственную на свете такую страну, душу и сердце Средиземноморья, в город, жемчужным ожерельем раскинувшийся по берегу, вечно живой, вечно прекрасный.

Суп для нимфы

Горячий суп, каким бы роскошным и изысканным он ни был, – это все-таки еда. Будь то борщ с чесноком и мозговой костью, или великолепный суп биск, главная задача его – насытить человека.

С холодными супами дело обстоит по-другому. Они больше украшают стол, нежели приносят удовлетворение желудку. Рубиновый холодник, кремовый таратор, светло-зеленый вишисуаз. Ярко-алый гаспачо, цвета крови и страсти, наряду с паэльей – лучшее блюдо в испанской кухне.

До Колумба гаспачо был белым – такой и сейчас подают в Малаге и Гранаде, ”ajo blanco malagueño”, сделанный из миндаля, хлеба, оливкового масла, уксуса и чеснока.

Колумб добавил туда ингредиенты, создавшие нынешний, известный всему миру суп – помидоры и красный перец. Как и со всеми супами, аромат и вкус гаспачо развивается постепенно, поэтому лучше всего готовить его за день до подачи на стол – тогда вы почувствуете и свежую яркость помидоров, и остроту чеснока, и шелковистость оливкового масла, оттеняемую кисло-сладкими тонами винного уксуса.

Гаспачо

Что надо:
6 спелых помидоров, очищенных и нарезанных
1 лук-шалот, мелко нарезанный
1 огурец, очищенный и нарезанный
1 красный перец, нарезанный
1-2 ст. ложки нарезанной петрушки
1 зубчик чеснока, мелко нарезанный
4 ст. ложки красного винного уксуса
4 ст. ложки оливкового масла Extra Virgin
2 ст. ложки свежевыжатого лимонного сока
300 гр. вчерашнего белого хлеба (не батона!), без корки, нарезанного
2 ч. ложки коричневого сахара
морская соль и свежемолотый черный перец

Что делать:
Небольшими порциями измельчить все ингредиенты в блендере. Поставить в неметаллической посуде в холодильник как минимум на два часа. Подавать с кубиками льда.

                                                               27 августа 2008 г.

Болельщица

Он за мной заехал и повез на Воробьевы Горы. И вот мы сидим в машине, все так волшебно, вокруг звезды, ветер чуть шумит, а внизу Москва моя прекрасная, полная земляным, древесным, зеленым, влажным ароматом.
Дождь только что прошел, над мокрыми газонами поднимается пар, и пахнет корой, раздавленными листьями, теплой водой. Знаешь, мне там казалось, что так будет всегда, – вечер, шевеление ветвей, темнота, накрывающая город, и то, как потом чувствуешь всей кожей этот туман, повисший над рекой и парком.
И хочется, чтобы его рука была всегда рядом, чтобы вдыхать и вдыхать этот запах, но ведь не надышаться впрок.

И тут я вижу, что прямо напротив – Лужа, вся светящаяся сквозь морось, как какая-нибудь инопланетная тарелка, и я вспомнила вдруг, как покойный дедушка собирался с утра и ехал на Острова, на футбол. Бабушка его пилила, конечно, ну, как обычно – дача, магазины, по дому что-нибудь сделать, а он только вздыхал, надевал эту свою шляпу дурацкую – почему они ходили в шляпах тогда, неужели думали, что это красиво? – и ехал болеть за «Зенит».

Да, у нас в Питере все болели за «Зенит», и папа меня приучил. Это у вас тут в Москве есть из кого выбирать, а мы все бело-голубые, это карма такая. В 1984, когда «Зенит» чемпионат выиграл, вот тогда безумие, конечно, было, даже с нынешним не сравнить.

А папа мне рассказывал, как они во дворах на Рубинштейна играли в футбол тряпичным мячом, а бабушка Белла – она же из Винницы была – этак высунется вниз, положит грудь восьмого размера на подоконник и кричит: «Сашенька, к тебе пришла учительница музыки! И котлетки уже остыли, иди домой!» Его там за эти котлетки дразнили страшно, конечно.

Ну вот, а он мою ладонь нежно так поглаживает, и я к нему поворачиваюсь и с какой-то дури спрашиваю: «А ты за кого болел на чемпионате Европы»? Ну, скажи, не идиотка ли? Это мне Лужей навеяло, конечно. А он улыбается этак и говорит: «За красивый футбол». И тут я думаю – ну прошел испытание, да. А конь он, мясо, или там паровоз – мне уже лень выяснять было в тот момент, более важные дела впереди, сама знаешь. И вдруг он говорит: «А ты за кого?»

Блин, – думаю я, – вот уж попала, так попала. Ты же понимаешь, как это сложно объяснять. Вот делают жеребьевку группового турнира и, поскольку Израиль никогда в жизни никуда не выходит, сразу начинаешь думать.

Ну, на прошедшей Европе, например, – допустим, греки.

Голландия тоже – там ведь не только трава легализована и гей-браки, там еще и Ван ден Саар, и Марко ван Бастен, оба красавцы неземные, и в войну голландцы евреев прятали, например, отец Гуса Хиддинка спас несколько наших. Так что голландцы – да, свои в доску.

А потом, на четвертьфиналах и полуфиналах – испанцы пролетают, у них

И он так смотрит на меня нежно, и говорит: «За Турцию, да?» Какой молодец, сам обо всем догадался.

Ну, да, ты права, конечно, когда матч Россия-Израиль, тут есть некий конфликт приоритетов, скрывать не буду, но Израиль-то, как ни крути, ни разу ни в чемпионат Европы, ни в чемпионат мира не пробивался пока что.

А до Олимпиады доходил, конечно, я же помню, как в 92 году, когда в Барселоне Израиль первую медаль завоевал, все радовались. И всегда так на Олимпиадах – сначала расстраиваешься, что наши нигде не выигрывают, а потом все-таки что-то да получают, а уж если золото, как в 2004 в Афинах, тогда вообще все ликуют, даже те, кто о спорте ни сном ни духом.

На мундиале, после того матча, где Франция вылетела из-за пресловутого удара головой не по воротам, мой приятель-ортодокс все бегал и кричал: «Вот смотрите на Зидана, он поступил так же, как Пинхас в одноименной главе Торы – только тот прилюдно вступился за честь Всевышнего, а этот – за честь семьи! Не случайно финал выпал как раз на ту неделю, когда читают парашат Пинхас, это прямо мистика какая-то, каббала!» Причем обычно ему футбол и спорт вообще параллелен, а вот смотри, зацепило человека.

Ну, каббала или не каббала, а то, что почти все игроки сборной Израиля с красными ниточками на запястьях по полю бегают, так это точно. А ведь были и в Советском Союзе евреи-футболисты, один знаменитый Левин-Коган чего стоит, про него еще Довлатов замечательно написал:

«Но я болею по-другому. И всегда болел неправильно. С детства мне очень нравилась команда «Зенит». Не потому, что это была ленинградская команда. А потому, что в ней играл футболист Левин-Коган. Мне нравилось, что еврей хорошо играет в футбол».

И там же у Довлатова, такое простое и страшное одновременно:

«… положено болеть за своих. За команду своего родного города. Своего государства. Своего пионерского или концентрационного лагеря».

Я, когда это читаю, сразу вспоминаю, как мы приехали в Терезин, и там они показывают это документальное кино, которое по приказу Гитлера снимали, чтобы типа всех убедить в том, что евреи на самом деле прекрасно живут. И там матч этот футбольный, между командой заключенных и командой СС, и на трибунах так и сидят болельщики – с плакатами какими-то, кричат, поддерживают своих. Команду своего концлагеря. Страшно так это смотреть, просто слов нет. И Мюнхен каждый раз вспоминается, конечно, как будто опять все вернулось на круги своя.

А тогда, еще в детстве, бабушка моя тоже кричала: «Куда вы ребенка тащите, какой футбол, седьмая страница Черни не разучена!» А мы шли к стадиону – дедушка слева, папа справа, и мне всегда покупали мороженое, а потом на поле выходили бело-синие, и такое это было счастье, какого не повторится больше. Дедушка умер, папа в Израиле, – все же так мимолетно, призрачно, прошел матч, и нет его, и только записи эти остались, как воспоминание о минувшем.

Ну вот, прихожу домой, а от него уже в аське мигает ссылка про то, что Давид наш любимый Бекхэм, который немножко тоже еврей, сделал себе татуировку из «Песни песней» в честь своей Вики: «Ани ле-доди ве-доди ли» – «Я принадлежу своей возлюбленной, а она мне».

А потом присылает вдогонку это прекрасное из Мандельштама:
Рассеян утренник тяжелый,
На босу ногу день пришел;
А на дворе военной школы
Играют мальчики в футбол.

И снизу приписка: «Приезжай смотреть Олимпиаду, израильский флаг у меня есть». Поеду, конечно, наши там самую большую делегацию за всю историю израильского участия в олимпиадах посылают, будет за кого поболеть.

                                                       21 августа 2008 г.

Ускользающая красота

 Нелли Шульман

Начать писать про этот город – все равно, что открыть ящик Пандоры, из которого вываливаются толпами солдаты Юлия Цезаря, средневековые школяры и монахи, мушкетеры, томные красотки, комиссары полиции с неизменной трубкой в зубах и разбитные рыночные торговки. Замыкает этот парад стереотипов Амели с Монмартра, с глуповатой, но от этого не менее очаровательной улыбкой.

Paris, je t’aime. И вся эта толпа литературно-киношных персонажей ни на йоту не помешает мне делать то, что требует уединения и сосредоточенности – любить тебя, разделяя эту привилегию еще с примерно миллиардом современников.

Galleries Lafayette

Лучше всего это получается именно летом, невзирая на толпы заморенных городской жарой туристов и распродажи в Galleries Lafayette. Внезапный июльский ливень смывает из дверей бутиков очереди аккуратных японок и расшвыривает приезжих – кого в бар при отеле «Георг V», а кого – в «Макдоналдс», в зависимости от финансовых возможностей.

Остаются только мокрые гранитные набережные Сены и серая, пузырящаяся вода в ней, медленно, тягуче плывущая через весь город, залитый грозой. Остаются потоки воды, стекающие вниз с холма Монмартра, там, где на ступенях у Сакре-Кер виден весь город – просторный, широкий, затянутый кисеей дождя, как будто бы прячущийся от посторонних взглядов.

Люксембургский сад

А потом наступает момент, когда яростное парижское солнце высушивает мостовые, и только над влажными газонами в Люксембургском саду поднимается парок – этакой легкой, почти прозрачной дымкой, и город опять судорожно дышит, и вдавливаются в мягкий асфальт Елисейских Полей пара за парой женских каблуков. Бывают в мире такие места, попав в которые сразу понимаешь: ты здесь не первый, не последний, и совсем не единственный.

Париж напоминает вот этих двоих его уроженцев за столиком кафе – слегка циничного, усталого мужчину, разменявшего пятый десяток, и его спутницу – ухоженную даму, с идеальным маникюром, элегантную даже в потертых джинсах, ту, которой всегда будет тридцать пять. Он на все перипетии жизни отвечает лишь тем, что слегка поправляет модные очки без оправы, она без всякого интереса смотрит непоколебимо спокойным взглядом на уличную сутолоку. Они видели все, все знают и ничему уже не удивляются. Как и их родной город.

* * *

Люди появились здесь две с половиной тысячи лет назад, основав на острове Ситэ, в самом центре современного Парижа, рыбацкое поселение. Город, названный по имени гальского племени паризиев, ни шатко ни валко дотянул до первого века нашей эры, пережив по пути подавление римлянами восстания Верцингеторикса и переименование в Лютецию.

Ситэ

С шестого века нашей эры начинается возвышение Парижа, сначала как столицы одноименного графства, а потом и всей Франции. Примерно с этого же времени здесь появляются евреи, постепенно продвигавшиеся на север страны из бывших римских городов Средиземноморья. На острове Ситэ строится синагога, но, в соответствии со всей последующей историей французских евреев, ее вскорости срывают, и на этом месте возводят церковь. Вообще еврейская община Франции до самого конца XVIII века немало претерпела от ненависти монархов и их же жажды наживы; последняя, впрочем, гарантировала некоторую безопасность. Евреев из страны, да и из ее столицы выгоняли столько раз, что последующие приглашения вернуться рассматривались с глубоким подозрением – сколько времени просуществует мнимая стабильность?

В начале XVIII века две группы евреев – сефарды из Бордо и Авиньона и ашкеназы из Эльзас-Лотарингии возвращаются в Париж. Богатые сефарды селятся на Левом берегу, а ашкеназы – на Правом. Будучи евреями, но все же немного французами тоже, они сначала открывают первую в Париже кошерную таверну с гостиницей, Hotel de Juif, в 1721 году и только через шестьдесят лет – в 1788 году – первую парижскую синагогу.

В конце XVIII века, после падения монархии и Великой французской революции, евреи (первыми – сефарды) обрели гражданское равноправие. За несколько дней до разгона Конвента, 27 сентября 1791 года, депутат-якобинец Дюпор произнес знаменитую речь, заканчивающуюся словами:

Дюпора поддержали бурными аплодисментами, а председатель Конвента Рено де Сен-Жан сказал: «Каждый, кто выступает против данного предложения, выступает против самой конституции Франции».

В 1807 году, после созыва Парижского Сангедрина, где 45 раввинов и 26 уважаемых граждан убедили императора Наполеона в абсолютной лояльности к нему еврейского населения, он подписывает закон о даровании иудаизму статуса одной из трех официальных религий Франции.

В 1831 году король Луи-Филипп издает указ о государственной поддержке иудаизма, который остается в силе и полтора века спустя: раввины во Франции являются государственными служащими, а синагоги – общественной собственностью, строящейся и поддерживаемой за счет государства.

Быстрая ассимиляция французских евреев была приостановлена делом Дрейфуса – в 1894 году оно разделило всех французов на сторонников и противников Дрейфуса, заставило Эмиля Золя выступить со знаменитой статьей “J’Accuse”, а молодого

Нотр-Дам

Если обогнуть Нотр-Дам, на фасаде, которого, кстати, стоят две прекрасные женские фигуры, Церковь и Синагога, символизирующие, соответственно, христианство и иудаизм, то на спуске к Сене вы увидите мемориал Холокоста с надписью над входом: “Pardonner, mais ne pas oublier” – “Простить, но не забыть». На бетонных стенах, прохладных даже в июльскую жару, – названия лагерей уничтожения, где погибли сотни тысяч французских евреев. Второй памятник Катастрофе в старинном еврейском квартале Марэ – Мемориал неизвестным мученикам, где в огромном бронзовом цилиндре хранится пепел, привезенный из всех французских концлагерей и смешанный с пеплом из Варшавского гетто.

Евреи в Марэ селились с XIII века. На идише этот прелестный квартал с узкими улочками и площадями размером с носовой платок называется бойким словом «Плетцль». Именно здесь стоит здание кошерного ресторана XVIII века – Hotel de Juif, здесь возвышается великолепная синагога в стиле ар нуво, построенная в 1913 году автором знаменитых входов в парижское метро, Эктором Гимаром. За углом – обсаженная по периметру каштанами, тишайшая Place de Vosges, площадь Вогезов, где в домах XVII века в разное время жили Виктор Гюго и знаменитая актриса Рашель, а в доме № 14, на втором этаже, до сих пор функционирует скромная синагога.

Большая синагога на рю де ля Виктуар

Район Фобур-Монмартр – это еврейский Париж XIX века. Здесь, в грандиозной синагоге на рю де ля Виктуар, выступают перед общиной президенты и премьер-министры Франции, а служба до сих пор ведется в костюмах наполеоновского времени. Неподалеку, на рю де Саль, музей еврейского искусства с Шагалом, Модильяни и средневековыми надгробными камнями. На элегантной рю де Фобур Сент-Оноре сохранились особняки богатейших еврейских семей Франции – стоящие рядом дома ашкеназов Ротшильдов и сефардов Перейра.

Обойдя все эти достопримечательности, надо вернуться в Плетцль и, взяв в одной из кошерных забегаловок что-нибудь на вынос, сесть на берегу Сены, и, болтая ногами, смотреть, как медленно течет мимо блестящая на солнце река, и слушать, как шелестят каштаны над головой.

Площадь Вогезов

Вот он раскинулся перед нами – красивый и такой же далекий, как и всегда, лучший город мира. И если верно то, что в паре всегда один любит, а второй принимает любовь, то вот уже который век большинство населения Земли по уши влюблено в этот город. Париж принимает эту любовь как должное, но сам остается таким же отстраненно-прекрасным и чужим всем и вся, как и та пара за столиком кафе. Он с удовольствием отдает на потребу и растерзание туристов свое прекрасное тело и зарабатывает на этом недурные деньги. Душа же его остается такой же неуловимой и изменчивой, как запах цветущих каштанов, как аромат кофе и круассанов по утрам, как взгляды его девушек и юношей, блуждающие где-то там, в стороне от ваших глаз. Как легкий пар над мокрыми от июльского дождя газонами – не поймать его, не пощупать, не потрогать, ускользающая красота, город, принадлежащий всем и никому.

Кое-что о требухе

Хорошая кухня отличается экономностью. В великой же кухне эта экономность рождает полет мысли, приводящий к созданию элегантных шедевров вкуса буквально из ничего, из того, что валяется у каждого в холодильнике, из того, что менее творческие кулинары портят неумелым приготовлением.

Из печени можно сделать многое, – например, отвратительные серые батоны так называемой печеночной колбасы, памятные многим по мясным отделам советских гастрономов. А можно сделать фуа гра (фр. «жирная печень») – прекрасную, золотистую, с орехово-масляным привкусом, венчающую собой роскошную гору салата.

История кулинарии говорит, что евреи научились особому способу откармливания домашней птицы у египтян, которые впервые ввели его в обращение. Попав на север Европы, в отрыве от привычных кулинарных медиумов, таких, как оливковое и кунжутное масло, евреи стали использовать для готовки шмальц – гусиный жир, и вспомнили о деликатной гусиной печенке.
В 1570 году Бартоломео Скаппи, шеф-повар папы Пия V, пишет в своей кулинарной книге: «Печень гусей, производимая евреями, достигает гигантских размеров и весит от двух до трех фунтов».

Фуа гра прекрасна в любой сезон, но особенно летом, с холодным шампанским и зеленым салатом, чуть обжаренная, на веранде кафе, выходящего на Сену, в июльский apres midi, под высоким, жарким парижским небом.

Фуа гра с грушей, рукколой и свекольной ботвой

Что надо:
400 гр. фуа гра
1 груша
1 кочан салатного цикория
1 пучок рукколы
1 пучок молодой свекольной ботвы
1 зубчик чеснока
3 ст. ложки оливкового масла
1 ст. ложка бальзамического уксуса
Соль, свежемолотый черный перец

Что делать:
Фуа гра аккуратно надрезать ромбиками и быстро обжарить на 1 ст. ложке масла. Отложить в теплое место. Салаты вымыть, обсушить, и разобрать на листья, грушу, удалив сердцевину, порезать тонкими пластинками, соединить с зеленью. Взбить масло с уксусом, добавить мелко нарезанный чеснок, соль и перец. Заправить салат, сверху выложить нарезанную тонкими ломтиками фуа гра.

Еще о французских евреях:

Корсиканец в еврейском фольклоре

Супергерой под желтой звездой

Дрейфус бы сейчас не дрейфил

Граница любви

Нелли Шульман

«Все знают, что Юг начинается на той стороне улицы Ривадавиа».

Настоящий Юг ждет путешественника именно здесь, в устье Рио-де-ла-Плата, где ее коричневатые волны смешиваются с холодной водой Атлантики. Отсюда начинались все великие путешествия: сквозь пустынные равнины Патагонии, лавируя среди проливов Магеллана и Дрейка, огибая мыс Горн — туда, где снежной королевой возвышается Антарктида. Здесь же, на побережье, славный своими тенистыми аллеями и архитектурой art nouveau, лежит Буэнос-Айрес — Париж Южного полушария, самая отчаянная попытка человечества еще раз начать собственную историю с чистого листа. Попытка, надо сказать, вполне удавшаяся.

Река Парана

Испанский мореплаватель Хуан де Гарай, в 1580 году спустившийся по реке Парана на берег Атлантики, увидел здесь богатые возможности для устройства порта – и был прав. До сих пор коренные жители Буэнос-Айреса называются портеньо, «портовые». Долгое время портеньо успешно занимались контрабандой — испанская колониальная администрация настаивала на вывозе всех товаров Южной Америки через Лиму, где они облагались налогом. Буэнос-Айрес был в те времена не только последним оплотом цивилизации перед путешествием на морозный Юг, но и центром подпольной торговли всем на свете – от золота до сахара.

В начале XIX века портеньо устроили здесь бескровную, миролюбивую революцию: после недели демонстраций, 25 мая 1810 года было официально объявлено о рождении независимой Аргентины. Став столицей государства, Буэнос-Айрес устремился к статусу единственного истинно европейского города в обеих Америках. Фундаментом этих амбиций было его экономическое положение – здесь трюмы кораблей, привозивших иммигрантов, заполнялись сыпучими горами лучшего в мире зерна.

В конце XIX века старая Европа отправила сюда, на край света, самое ценное, что у нее оставалось: тосканских фермеров, галисийских пастухов, валлийских шахтеров, еврейских торговцев и ремесленников из польских местечек. Из этого кипящего котла и вырос новый Буэнос-Айрес – бастион изысканности и красоты, столица, которая – по доброй европейской традиции – совершенно не похожа на свою страну.

Театр Колон

Самый откровенный манифест этой непохожести — массивный свадебный торт Театра Колон (Колумба), где гениальная акустика позволяла аргентинским нуворишам наслаждаться единственными в южном полушарии премьерами Верди и Сен-Санса.

Многие из тех, кто аплодировал здесь в ложах бенуара Стравинскому и Анне Павловой, прибыли в Аргентину третьим классом или вовсе с палубным билетом, откуда-нибудь из глубин Черты оседлости.

Евреи – крещеные евреи – появились здесь еще во времена испанского владычества. Точно так же, как и во всей Южной Америке, в Аргентине они исповедовали иудаизм втайне, пока первый президент республики Бернардино Ривадавия не прекратил деятельность инквизиции в стране.

Центральная синагога

На протяжении всего XIX века сюда съезжались евреи — немецкие, французские, марокканские, сирийские и турецкие. В 1868 году в Буэнос-Айресе была сыграна первая еврейская свадьба, а в 1875-м закончена постройка центральной синагоги. Ее мавританские башни возвышаются над городом, напоминая о тех временах, когда в здешних синагогах собирались еврейские гаучо из сельскохозяйственных колоний, городские коммерсанты и проститутки.

Последних вкупе с сутенерами в городе было так много, что они выстроили себе отдельную синагогу и основали свое еврейское кладбище. В начале XX века именно судьбой проститутки в Буэнос-Айресе пугали девушек в местечках Польши и Галиции.

Кафе “Лос анхелитос”

В баррио Бальванера, где в публичных домах впервые стали танцевать танго, на углу улиц Ривадавиа и Ринкон стоит, все в зеркалах и бронзе, знаменитое кафе Лос анхелитос, «У ангелов», где когда-то собиралась местная богема — писатели, актеры и музыканты. За углом — IFT, еврейский народный театр, основанный в 1932 году, и ровная сетка улиц, заполненных кошерными дели и магазинами еврейских книг, а венчает квартал беломраморная синагога Gran Templo Paso.

Отсюда недалеко до гламурной Реколеты с ее роскошными отелями и знаменитым одноименным кладбищем. Прогулка по нему обязательно заканчивается на веранде близлежащей кондитерской La Biela, столики которой помнят всех аргентинских знаменитостей — от Борхеса до Эвы Перон.

Квартал Ла Бока

А вечером надо пересечь ту самую границу, улицу Ривадавиа, и отправиться, наконец, на юг — в Ла Боку, на пешеходную улицу Каминито, где чувствуешь прохладный ветер с реки и лучше, чем где бы то ни было, ощущаешь границу — между цивилизацией и пустыней, между морем и землей, между женщиной и мужчиной.

Родившееся здесь танго, хотя и является формально танцем парным, на самом деле — не более чем демонстрация этой невидимой, но очень прочной черты. Танцующие танго всегда сохраняют нарочитую отстраненность друг от друга, будто боятся сделать тот последний шаг, за которым — краткое объятье, прощание, смерть.

Авенида де Майо

Настоящий Буэнос-Айрес открывается во всей своей отчаянной красе после полуночи, когда в кафе поднимаются на подиум аккордеонист и скрипач, а рыжеволосая портенья за столиком напротив заказывает бокал густого и вязкого вина цвета бычьей крови. Она снимает крошки табака с напомаженных губ и размешивает сахар в крохотной чашке эспрессо — черного, как ночь за огромным, парижским окном. А там – шелестящие на ветру листья платанов, безлюдные, насквозь продуваемые площади, звон пустынных трамваев, роскошные витрины Авениды де Майо, а дальше – степь, темнота, звезды.

Последний приют человечества, раскинувшийся под небом Юга, где вокруг – только океан и одиночество. Недаром здесь чувствуешь себя ближе всего к Богу – точь-в-точь как тот, кто полвека назад

Степной шашлык

Аргентинская кухня – прихотливый сплав средиземноморской и коренной южноамериканской кулинарных традиций.

На завтрак здесь едят горячие медиалунас («полумесяцы») с маслом, местные круассаны, на обед – пиццу, которая в Буэнос-Айресе трансформировалась в закрытые кальзоне, которые выпекают и продают por metro – метрами. Следуя местному пристрастию к сытной еде, пиццу в Буэнос-Айресе никогда не едят просто так – она непременно сопровождается куском лепешки faina, выпекаемой по старинному итальянскому рецепту, из гороховой муки.

Корона аргентинской кухни, конечно же, асадо – целый фестиваль различных видов мяса на гриле, сопровождаемых салатами, овощами и острыми приправами, например, чимичурри – смесью петрушки и чеснока, заправленной перцем и лимонным соком. Деревенское асадо устраивают на открытом воздухе – так, как об этом писал еще сорок лет назад Джеральд Даррелл:

Асадо

Но в любом асадо – под небом Патагонии, или в столичном ресторане – обязательно будет терпкое аргентинское красное и передаваемый по кругу калебас с чаем матэ – вкус степной травы, солнца и южного ветра, само дыхание Аргентины.

Аргентинское асадо из говядины

Что надо:

0,5 чайной ложки соли
0,5 кг говядины
0,5 кг молодого картофеля
2 красных болгарских перца
2 цуккини
1 столовая ложка оливкового масла
веточки тимьяна

Что делать:

1. Сварить картофель. Перец и цуккини нарезать, перемешать с картофелем, посолить и заправить маслом.
2. С говядины срезать жир и разрезать мясо на 12 частей. Нанизать мясо на шампуры, чередуя с цуккини, картофелем и перцем.
3. Установить решетку для жарки на высоте 15 см от углей. Накрутить веточки тимьяна вокруг каждого шампура и, переворачивая, готовить 10 минут.

написал бессмертные строки об этом городе:Комментарии:

венского репортера Теодора Герцля – написать книгу, с которой начался политический сионизм, – «Еврейское государство».Я убью себя… я себя тоже нет

Греки вроде перед нами ни в чем не провинились, даже наоборот, у них тоже оккупация была, и коллаборационистов среди них не замечено. Швеция – ну тут вообще без вопросов, они ведь тех евреев, что датчане на лодках спасли, сразу приняли. Вообще, конечно, если бы Дания играла, я бы только за нее болела.инквизиция, Торквемада, и нас они выгнали, хотя и в XV веке, но все равно помнишь до сих пор, а с немцами вопрос вообще понятен, и говорить о них не хочу. Но вот турки – они молодцы, у них султан Баязид даже выслал торжественное приглашение приехать и поселиться в стране всем изгнанникам из Испании. Так что турки, конечно, тут даже выбора нет. Очень я расстроилась, когда они проиграли, хотя бились до конца.