Author Archives: Aaron Shustin

Беседа с дизайнером Цеслером

19.10.2017

«МЫ АБСТРАГИРОВАЛИСЬ ОТ СОВКА»

Цеслер назначает встречу на Паниковке. Мы думали, что отправимся гулять по городу и дизайнер будет показывать места своей молодости. Но Владимир Яковлевич ведет нас в News Café на Карла Маркса – он хочет кофе и курить.

Бармен, официантка и люди за столиком поздоровались с Цеслером (его тут хорошо знают), но оказалось, что в одном из любимых кафе дизайнера нельзя дымить до вечера. Здесь ждут указа о запрете курения в общественных местах и постепенно готовят своих гостей к ограничению.

На Комсомольском озере. «На шее завороженные семена в бутылочке, которые подарила какая-то полька, но подвеска не сохранилась».

Владимир Яковлевич нервничает, но, когда приносят кофе, мы наконец начинаем разговаривать о Минске. Первое открытие: Цеслер – не коренной минчанин. Он окончил школу в Слуцке и приехал в столицу в 17 лет, поселившись у брата дедушки недалеко от «Журавинки».

– Родители легко отпустили вас одного в чужой город?

– Они все равно меня контролировали: я же у близких родственников жил. Отец с матерью развелись, когда мне было 7 лет, так что с мамой бороться было проще. Куда ей деваться?

Адаптация в столице не отняла много энергии у паренька из Слуцка, потому что до этого он был в Минске «тысячу раз» и не чувствовал себя провинциалом. После службы в армии Владимир Цеслер вернулся в столицу БССР – вот тогда-то и началась «новая классная жизнь»: «Хорошие компании, хорошая музыка. Мы абстрагировались от “совка” в Минске».

«Это мы на даче. Фото “Запах весны”». Владимир Цеслер крайний справа.

После армии Цеслер пять раз пытался поступить в театрально-художественный институт (сегодня Академия искусств).

– Я еврей, поэтому меня не хотели брать. Об этом мне и педагоги говорили. Я хотел на «графику», а туда брали пять человек, и как еврей я занял бы 20%. Мне порекомендовали пойти на «дизайн». Но все это время я работал: рисовал обложки для издательств.

В институте студент Володя отпустил бороду и волосы. Контингент там был творческий, и за такой внешний вид никого не гоняли.

– Мать очень нервничала из-за моих длинных волос. У меня в юности был довольно женственный типаж, и, когда я отрастил бороду, она сказала: «Ну слава богу, хоть на мужика стал похож».

Владимир Цеслер с другом-гонщиком в париках.

Владимир Цеслер в кожушке, который купил в деревне Мотоль.

Владимир Яковлевич довольно быстро перезнакомился с другими минскими «волосатыми». Пароль был простой: «Какую музыку слушаешь?» В зависимости от ответа становилось ясно, был ли смысл продолжать общение.

– Мы слушали все новинки. У нас был такой Андрей Былинский, чемпион мира по фехтованию. Он ездил за границу и привозил диски. Мы слушали музыку на очень хорошей ламповой аппаратуре «Эстония» – сейчас такой нет. От акустики было ощущение, будто сидишь в оркестре.

– Было что-то похожее на сцены из «Стиляг»? 

– Нет. Этот фильм – не совсем мое время, там события происходили раньше, в 1950-х. Мы хорошо дружим с Тодоровским (режиссер фильма. – Ред.). Я ему сказал, что меня надо позвать как консультанта: в 1950-х я был маленьким, но все-таки кое-что помню.

В Минске было проще, чем в Москве: там идеология, а здесь не понимали, что это такое, и особо не трогали нестандартных ребят.

В гостях у друга Жоржика. На гитаре тогда играли все.

Компания Цеслера собиралась в квартирах, беседках, на набережной, могла «накатить» в подъезде и пойти гулять по городу. Рестораны им были неинтересны, а вот в сквере на площади Независимости они сидели часто.

– А точно курить нельзя? – Цеслер внезапно переключает внимание на официантку, которая пришла забрать чашки.

– Владимир, ну вы же знаете…

– Да, но раньше можно было.

– Сейчас каждый день до шести часов.

Владимир Яковлевич просит прерваться, извиняется и выходит покурить на улицу. После перекура, кажется, его настроение улучшается: он заказывает еще по чашечке кофе, и мы продолжаем беседовать.

 

«ЧЕСЛАВ НЕМАН ОКАЗАЛСЯ ОЧЕНЬ ПРОСТЫМ И ПРИЯТНЫМ В ОБЩЕНИИ»

– Владимир Яковлевич, а вы давно курить начали?

– Года в 22 закурил. Бабушка умерла, и я как-то втянулся. Хоть уже раз семь бросал.

– А что в молодости курили?

– Какие-то болгарские сигареты, которые были ничем не хуже, чем сейчас делают в Гродно.

Владимир Яковлевич еще раз возмущается, что в его любимом кафе запретили курить, и говорит об еще одном уважаемом им месте в Минске – баре «Курилка». Там можно курить всегда, а название заведения, оказывается, придумал он. Но вообще, рассказывает дизайнер, он не то чтобы большой любитель куда-то сходить.

– В 1970-х мы собирались возле «Лакомки» на проспекте. Как-то недавно я проходил мимо, вдруг на меня что-то нахлынуло, и я понял, что не был внутри около 40 лет. Зашел, смотрю: ничего не поменялось! Даже конфеты те же и та самая нелепая ступенечка по центру. Женщина-продавец спрашивает: «Что вы так смотрите?» – «Я тут 40 лет не был. Здесь мы пили кофе» – «Сварить вам?» – «Хороший?» – «Отличный кофе!»

Она сварила – на самом деле отличный, по 4000 старыми деньгами. Это же копейки! Кофе в пластиковом стаканчике. Я взял, вышел, покурил там.

После концерта во Дворце спорта.

– Вот на этой фотографии мы после концерта во Дворце спорта, какая-то польская группа приезжала. А в 1976-м я ходил на концерт Чеслава Немена…

– Вы были на его концерте?! – изумляемся мы, ведь Чеслав Немен – это польский Боб Дилан.

– Да, и даже познакомился с ним. Очень простой и приятный в общении человек.

Оказывается, Цеслер дружил с Вячеславом Дубинкой, известным мастером вытинанки. Они оба из Слуцка и познакомились в местной изостудии. Когда Дубинка был журналистом, он пригласил Цеслера на концерт Чеслава Немена во Дворец спорта.

С Чеславом Неменом.

– Дубинка как пресса мог пройти где угодно. Он говорит: пошли с Неменом познакомишься. Как?! Я подошел, начали разговаривать, а Дубинка сфотографировал. Как-то я выставил те четыре фото в Facebook, и из Польши начали писать коллекционеры: хотели купить у меня эти снимки. Мои польские друзья охренели: «Почему ты раньше не рассказывал?!»

Летом компания Цеслера уезжала в Эстонию на музыкальные фестивали, которые притягивали неформалов со всего «совка».

– Таллинн я знал лучше Минска: все улочки, проходы, как от милиции сбежать. Бывало, что ловили. Но не за внешний вид, а за распитие спиртного. Это считалось страшным нарушением, – рассказывает Цеслер.

 

«ЧЕРЕЗ КВАРТИРУ ХАДЕЕВА ПРОШЛО МНОГО ПОКОЛЕНИЙ»

У Владимира Яковлевича звонит мобильный – скоро приедет его друг молодости Витя Орлов. Пока мы его ждем, Цеслер рассказывает об еще одном популярном месте в Минске – квартире Кима Хадеева. Та была в двухэтажном доме в Осмоловке, который снесли-таки несколько лет назад. И мечта минских неформалов повесить памятную доску в память о диссиденте канула в Лету.

– Мне кажется, он был таким рафинированным интеллигентом. Я повторю о нем то, что сам слышал. Он учился, по-моему, на философском факультете, и шел где-то 52-й год. Он как отличник сидел в президиуме. Все пели дифирамбы Сталину. Когда Киму предоставили слово, он вышел и говорит: «Пока Сталин жив, победа над фашизмом не полная». Его сразу в дурку: в Питер. Там тюрьма, а на ее территории дурка. Его реабилитировали, но после никуда не брали. Но не обязательно, что это было так, – рассказывает одну из легенд о Хадееве Цеслер.

Об этом минчанине ходит очень много легенд. Он действительно был диссидентом, и его квартира в Осмоловке была одним из немногих мест в Минске, которые притягивали таких молодых людей, как Цеслер. Там можно было познакомиться с кем угодно: бездомными, художниками, учеными, которым Ким надиктовывал диссертации.

– Через него прошли несколько поколений. Мама моего друга Саши Синкевича как-то спросила, бывал ли я у Кима. Она там, оказывается, тоже гостила. Так что это место было знаковым. Первый вопрос, чтобы узнать своего: «Что ты слушаешь?», и второй: «Знаешь Хадеева?» – говорит Владимир Яковлевич.

Владимир Цеслер с другом Витей.

Наконец приезжает давнишний приятель Цеслера. Владимир Яковлевич рассчитывается за кофе, мы благодарим за угощение и все вместе едем в еще одно тусовочное место молодости Цеслера.

«Грицевец» – сегодня это Купаловский сквер, а во времена молодости Цеслера парк называли в честь Героя Советского Союза, памятник которому стоял там.

На площади Независимости.

Тут собиралось по 300 человек: обсуждали музыку, пили, приносили магнитофоны. Милиция особо не трогала, но иногда облавы на «волосатых» делала гопота из сельхозпоселка и с Грушевки. Правда, однажды группировки «пацанов с района» сошлись между собой. Это было очень смешно, рассказывает Владимир Яковлевич.

– В Минске перестало быть комфортно, когда практически все друзья уехали: в Лиссабон, в Майами. Все серьги носили и уехали, а я ни того, ни другого не сделал. Когда сын родился, я решил уже бить ухо на память о том времени. Тех, кто остался, я иногда собираю. Я и сам бы уехал, но куда?…

Оригинал

Опубликовано 23.10.2017  11:31

М. Зверев. Детство в Паричах (2)

Продолжаем публиковать записи недавно умершего Михаила Исааковича Зверева (1929–2017), сделанные в 2001 г. Начало см. здесь.

До войны я год или два ходил в детсад. Я любил, когда на меня обращали внимание… Детсад помню мало, но хорошо помню учёбу в школе. Учиться начал с шести лет в еврейской школе, в 1935 году школа находилась – как я узнал много лет спустя – в имении Михаила Пущина. Дом и сад колхоза «Октябрь» были когда-то его имением. В Паричах была и церковь, где семья Пущина была похоронена, но советская власть уничтожила церковь, имение и память о друге Пушкина А. С. Только несколько лет назад по моему предложению (я давно сказал председателю горсовета, что в Паричах было имение Пущина) они приняли это во внимание.

М. Зверев у могилы Пущиных, начало ХХI в.

Напротив нашей школы была белорусская школа, между ними – большой двор. Помню, зимой мы бросали снежки друг в друга. Ребят было много с одной и другой стороны. Игра перешла в настоящую драку, продолжавшуюся более получаса (была большая перемена). Снежки мы делали из снега, а затем их окунали в воду. Они твердели.

Учился я средне, были тройки, четвёрки и пятёрки. Двоек не помню, маме не приходилось ходить в школу и краснеть. Однажды, ещё в «нулевушке» еврейской школы, я сидел на задней парте. Я был озорным мальчиком и громогласно, перед всеми учениками нашей группы, заявил, что выпью из чернильницы чернила. А чернильницы были такими, что наливались чернила легко, а выливались трудно. Я стал чернильницу трясти, пил и обливался. Все девочки и мальчики смеялись, а я радовался.

Во втором-третьем классе была девочка, её почему-то звали Чире-Гоп. Она была старше всех в классе. Сидела на последней парте, была толстая, неуклюжая, ходила в третий класс три года. Все над ней насмехались, она стеснялась.

В третьем-четвёртом классе я подружился с Фроимом Кантаровичем. Он был сыном директора нашей школы, способным мальчиком. Учился на отлично. Мать его, Эшке (Блоз) была учительницей, преподавала географию, возможно, и историю. Отец преподавал арифметику. Его уважали в школе. В первые дни войны он погиб на фронте.

Насчёт Эшке: «Блоз» (в переводе с идиша «дуй» – прим. ред.) была её кличка. Почему «Блоз», точно не помню. Кажется, от того, что, приходя в класс, она со стола сметала пыль и дула ртом.

Однажды шёл урок. Было уже тепло, и окна в классе были открыты. Эшке, рассказывала что-то новое по географии. Я слушал внимательно, ибо я любил географию, историю, арифметику, ботанику, но мне захотелось по-маленькому невтерпёж. Я поднял руку. Учительница меня не пустила, тогда я, недолго думая, вылез через окно. Сходил, а потом через дверь зашёл в класс и сел за парту.

В 1935 году отец умер от рака, фотографий его не сохранилось. В 1934 или 1935-м умерла моя сестра Мера. Ей было лет 6-7, а мне 4-5. Она заболела менингитом и умерла очень быстро: мама говорила, что она сгорела. Мы с сестрой любили друг друга. Она со мной гуляла, водила за ручку в гости, особенно часто к Крамникам: там жила её подруга Буня (Пуня). Не помню, где сестру похоронили: видимо, как и отца, на еврейском кладбище.

Паричи существуют более 320 лет. Их основали евреи. После войны еврейское кладбище более чем на половину разрушили, часть вспахали. Много памятников разворовали местные жители, особенно из деревни Высокий Полк. Потом его частично восстановили.

Моего отца хоронили по еврейскому обычаю, без гроба. Он был завёрнут в какую-то белую материю, несли его на специальных носилках. Спускали его на верёвках в могилу. Во время похорон я убежал из дома. Меня искали.

Сейчас я часто бываю у могил матери, брата Ефима, племянника Игоря, племянницы Гали. Они рано умерли: Галя в 54 года, Игорь в 49, как и мой отец. Отец моего отца умер тоже рано, в 54 года. Его убила лошадь, когда он её запрягал или распрягал. Дед мой Файвл был сапожником, или, ещё говорили, лесопромышленником.

Дед Файвл и отец матери Ехиел были работоспособными, свободолюбивыми и щедрыми людьми. Ехиел с моей бабушкой Хаей-Ривой имели много детей, не меньше 10. Многие уехали в Америку. Связь мама с братьями и сёстрами не поддерживала, так что я о них не знаю.

Моя мать – Зверева Лана Ехиелевна, 1898 г. р. – родилась в г. п. Щедрин, за 12 км от Парич, через речку Березина. Прожила 64 года. Она была второй женой у моего отца. Первая его жена с двумя детьми в 1921 году были убиты (шашками зарублены) в деревне Ковчицы. Всего тогда бандиты зарубили 70 человек. А Иче, мой будущий отец, плотник, строил в это время дом в другой деревне.

Мама была красивая, умная и добрая женщина. Всю жизнь много трудилась. Вышла замуж в 25 лет, по меркам того времени – уже немолодая. Меня она любила, я её тоже. До 3-3,5 лет я спал с ней, а отец спал отдельно. Он был болен: получил травму, упав со строительных лесов, когда строил аптеку в Паричах. Он очень сильно переживал смерть жены и детей, и это, видимо, отразилось на его душевном состоянии. Вёл себя сдержанно; не помню ласки с его стороны, когда я ему приносил обеды на стройки в Паричах. Я же это всегда делал с удовольствием. При жизни отца к нам часто приезжали тракторист Довид – его брат из Ковчиц – и другой брат, Липа Кравцов из деревни Любань. Он был председателем колхоза «Коминтерн».

В этом 2001 году я узнал, что мой дядя Липа ушёл на войну, погиб. А жену, их четырёх детей и жену отца расстреляли полицаи из Озаричей.

В три или четыре года я с отцом ездил в Ковчицы. Была холодная, снежная зима. Ночь. Мы ехали на санях. Подвод было три или четыре. Я сидел в тулупе на санях.

Сани скользили легко, иногда скрипели. Лошади шли медленно, и вдруг насторожились, остановились, заржали. Пугливо смотрели в сторону леса. Мы оглянулись и увидели большую стаю волков, они подходили к нам ближе и ближе.

Кто-то сказал, что надо остановиться на поляне. Остановились. Лошади в середину, сани вокруг. На санях было много соломы. Мы стали скручивать солому в факелы и поджигать. Волки окружили нас, страшно рычали, свирепо смотрели в нашу сторону, видимо, готовились к прыжку. Мы поняли это, стали кричать и бросать в них подожжённые факелы. Они остановились и попятились назад, но продолжали нас окружать. Мы долго кричали, бросали зажжённые факелы и палки, всю ночь жгли костры. Лошади ржали и стучали копытами, махали головами. Рассвело, и волки отступили. Мы двинулись в путь и вскоре оказались в Ковчицах. Я на всё это с интересом смотрел, но мне было жутко.

Наш дом в Паричах находился почти под одной крышей со Щукиными. Хозяином был Герцл. К ним до войны приезжал из Америки не то сын, не то брат. Почему-то бывали мы у них редко, видимо, потому, что калитка выходила на ул. Мещанскую.

У нас был большой огород, сад, двор. Дом был построен в ХІХ веке, его купили отец и мать, когда поженились. Была надпись – номер, и подписано «Россия». Потом кто-то сорвал. Около дома рос клён – такого же возраста, что и дом. Каждый год мы с братом брали из дерева вкусный сок.

В мае дерево осаждали майские жуки. Мы их ловили, сажали в коробки от спичек и слушали, как они жужжали.

Во дворе был сарай с большим кирпичным погребом, выложенным красивым красным кирпичом. В погребе были специальные выемки для бочек, скринок. Там мы хранили картофель, капусту, бураки, молоко, все продукты. Холодильников тогда не было. Так как погреб находился в сарае, то сверху хранилось сено и солома. Я и брат часто там играли и даже спали.

Яблоки-дички, собранные в лесу около дубняка (его сейчас уже нет, там были вековые дубы), мы подолгу держали на чердаке. Они там хорошо сохранялись.

Дом у нас был небольшой, но с просторной кухней. Были ещё чулан, зал и спальня. Общая площадь – 9 на 6,5 м. На кухне была большая русская печь – на ней могли спать 4-5 человек. Печь была очень тёплая, потому что в поду было много соли. Соль держала тепло.

Мама часто пекла хлеб. Пекли у нас в печи и мацу.

Я захаживал к бабушке Гите Крацер, которая жила в соседнем переулке. Она держала козу и угощала меня козьим молоком. Вкусное было молоко. Бабушку убили фашисты.

Была у нас корова – небольшая, красная, почти бесхвостая, с одним большим рогом и одним маленьким. Молоко было очень хорошее, высокой жирности. У нас все хотели покупать, но мама продавала мало молока. Мы сами ели молоко, творог, делали масло в маслобойке. Я любил пить сыворотку после сделанного масла. Любил и творог с молоком. Мама мне всегда делала и говорила: «Придёшь, будет на окне, возле твоей кровати».

Летом часто я приходил поздно. Это были 1940–41 гг. Мама закрывала дверь, а я через форточку в зале залезал в дом. Там же всегда стояли творог и молоко: я их съедал и ложился спать. После смерти отца я спал на кушетке в зале. Отец в зале спал на кровати.

Когда я был маленький, то спал в спальне – с сестрой и котом. Я любил кошек, они меня ласкали, мурлыкали под одеялом. Часто я оставался один, мама куда-то уходила, и я прятался под одеялом вместе с котом. Мне было страшно.

Когда умер отец, мама стала работать в ларьке. Была она малограмотная; не помню, чтобы она что-то читала. Но писать и считать она умела. В ларьке продавались хлеб, водка, ситро, булка, конфеты (только «подушечки»), печенье. Мама по доброте своей часто отпускала товары в долг. У неё была тетрадь, где она записывала, кто ей должен и сколько.

У неё было много безденежных клиентов, которые платили потом. Был такой здоровенный мужик Петро: приходил часто к ней за бутылкой, хлебом, поговорить. Мама была ещё молодая (но рано состарилась), приятная женщина, поговорить с ней любили.

Когда приходили люди с деньгами, она продавала. Нужно было выполнять план. А когда отпускала в кредит, особенно в рабочий день, говорила: «Петро, пить сегодня нельзя, работать надо». Так она многим говорила.

Бывало, что ей оставались должны и не отдавали, и в день получки нечего было получать, мама закладывала почти всю зарплату – 35-40 р. Она была очень доверчивой. Часто мы с братом приходили, и она угощала нас ситро с булкой. Чтобы не было накладно матери, мы брали несколько бутылок ситро, отливали от них и пили. Мама запрещала это делать, но мы делали.

У могилы матери (Минск, Восточное кладбище)

Трудно было жить без отца. Но слово «жид» я слышал только от Пашкевича. В школе, среди моих сверстников, я этого не слышал.

С братом Ефимом мы ловили рыбу. Я любил её ловить на удочку или топтухой: ловил пескаря, плотку, вьюна, леща. Я не любил стоять и удить в одном месте. Я шёл вдоль речки по течению, останавливался, где хорошо клевало, и шёл дальше, до парома, пристани. Рыбачил и купался. Часто брат брал меня с собой. Брали лодку-плоскодонку, ставили перемёт с живцами. Были хорошие уловы, но случалось, что перемёт уносила большая рыба или ещё кто-то.

Когда становилось очень трудно, мы с братом переезжали паромом на другой берег и заготавливали лозу для корзин. Сдавали, получали какой-то заработок.

То, что брат часто помогал Анте Пашкевич убирать сад, это благодаря дружбе Анти с мамой. Но иногда мы лазили по чужим садам. Однажды вечером после гулянки, часов в 10, я остановился на нашей улице около одного дома. Я приметил, что у хозяев хорошая груша, решил нарвать груш. Зашёл я в сад, залез на дерево, где они густо росли, нарвал целую пазуху и набил карманы, хотел слезть. И вдруг в калитке появляется хозяйский сын с девушкой. Они сели под деревом и стали влюбляться. Целовались, тискались, но, кажется, до секса не дошло.

Так продолжалось до ночи. Было уже за полночь, а они сидят, воркуют… Мне захотелось в туалет, я устал на дереве. Несколько раз шуршал, но они не обращали внимания, так были заняты. Они как-то встали, потом опять сели. Я уже проклинал эти груши. Но, наконец, они ушли. И я очень поздно явился домой, мама меня отругала. С тех пор я перестал наведываться в чужие сады. Это был урок.

Был и другой интересный случай. На окраине Паричей был еврейский колхоз «Кастрычнік» – русских, белорусов там работало мало. Председателем его был Фридкин Ехиел, племянник моей матери. И вот однажды мы (нас было ребят пять) решили сходить в колхозный сад. Сад с яблоками и грушами был огромный, занимал много гектаров. Шалаш сторожа находился в центре. У сторожа было ружье, заряженное солью, и собаки.

Мы зашли в сад со стороны деревни … (название в тексте пропущено – ред.), заранее выбрав тихое место, где от сторожа далеко и не так видно. Залезли на деревья, набрали яблок и двинулись домой. Шли недалеко от сада, рядом школа, водокачка. Решили остановиться попить водички и двинуться дальше. И вдруг появляется Герцл, обращается ко мне: «Откуда, ребята, где набрали яблоки?» Всё в шутку, хитро, вроде как ничего не случилось. «Хочешь попить?» Я говорю: «Да». – «Ну подойди, пей». Я стал пить воду, ребята отошли, вдруг он меня хватает за рубашку, вытряхивает яблоки, потом говорит: «Снимай рубашку, снимай штаны». Я остался в одних трусиках. Ребята разбежались. Он знал, что я заводила. Отпустил меня, а штаны, рубашку, яблоки забрал.

Долго я добирался домой вдоль речки, потом по улице. Пришёл домой, когда стемнело, чтобы никто не видел. Но многие всё-таки видели. Мне было очень стыдно, я был стеснительный. Назавтра мама со мной пошла к председателю. Он её выслушал, мне отдали штаны и рубашку. Я получил нагоняй.

Мы помогали маме, но работы было много – дом, сад, огород, корова, работа, свиньи. Она работала с утра до позднего вечера, у неё почти не было времени, чтобы погулять, посидеть. С отцом она прожила недолго, с 1922 по 1935 год – 13 лет. Потом сошлась с колхозником Гореликом, он был вдовцом. Мы – я и мама – жили у него в доме. У него был сын Симен и дочь Рива. Они где-то учились. Часто я слышал, как патефон играл песню «Рио-Рита», в доме устраивались танцы. Горелика я не любил. Он работал на лошади, и я в колхозе пас лошадей, катался на них без седла. Однажды чуть не упал, но ухватился за гриву, и лошадь остановилась.

Мать и отца я уважал независимо от их взаимоотношений. Я их любил, как любил и сестру, и брата. Хотя мы были с братом очень разные в жизни, иногда дрались, он меня бил, забирал интересные находки (я однажды в одном саду нашёл несколько золотых коронок, он забрал). Со мной он мало гулял, у него были свои друзья – он же старше меня на 6-7 лет. Мы были и идейно разные. Он коммунист, больше русский, чем еврей, хотя учился в хедере, хорошо писал и читал на идише. Я был настоящий еврей – никогда этого не стеснялся, наоборот, гордился, что родили меня отец Иче и мама Лана, а назвали Ехиел (Иехиэль).

Брат увлекался голубями. На чердаке нашего дома было окно, через которое голуби залетали на чердак. В сенцах на втором этаже было место, где голуби сидели, спали. Там же стояла кормушка. Голубей было много, мы даже ели их. Мама варила суп: он был вкусным, но мяса почти не находили, оно разваривалось.

Брат очень часто возился с птицами, они его слушались. Его интересовал полёт, голуби в нём и возбудили интерес к летательным аппаратам. У брата был голубь-индеец, как он его называл. Он выделялся среди всех голубей подвижностью, энергией. За ним шли все голуби, он был их вождём. Часто брат посылал «индейца» на задание, и тот приводил новую стаю.

Мы очень ценили голубя-индейца, часто забирали его в дом; зимой, когда было холодно, он жил в припечке вместе с кошкой. Летом он иногда тоже залетал в дом и жил в припечке, ему нравилось. Но однажды его не стало. Или его кошка съела, или куда-то улетел. Мы долго горевали, особенно брат.

Вскоре брат уехал учиться в Могилёв. Сначала училище окончил (ремесленное), занимался в аэроклубе. Затем учился в Конотопском военном лётном училище. Окончил в начале войны.

Идишу я научился дома от мамы, она хорошо знала язык и с папой на нём говорила. Соседи тоже говорили с мамой по-еврейски – не хуже, чем евреи. Почему? Потому что Паричи были до войны на 90% еврейским местечком, и все говорили по-еврейски – и поляки, и «кацапы». Селились компактно, «по национальности». Евреи – в центре, русские – около Высокого Полка, белорусы – на Мещанской улице.

В Паричах был костёл по ул. Мещанской (Советской), церковь около пристани. Были аптека и богатейшая библиотека. Две синагоги – кирпичная и деревянная.

М. Зверев с дочерью Ираидой (живёт в США) и друзьями

*

А сейчас – слово супруге Михаила (Иехиэля) Исааковича Зверева, Бэле Шеповне Зверевой, жительнице Минска:

СПАСИБО за помощь Кисиной Ире – дочери Миши. Спасибо моему двоюродному брату Вайсману Аркадию и моей кузине Кокиной Ане, которые в 2008 г. дали возможность осуществить мечту моего мужа, увидеть Израиль.

Особенно большая благодарность Мишиной племяннице Валенчиц Миле, моей подруге Шерман Рае, нашим друзьям Досовицким Мише и Иде, Шнейдманам Изе и Фаине, которые до конца в самые трудные годы поддерживали морально и материально, что позволяло мне покупать первичные дорогостоящие лекарства, жизненно необходимые для Михаила Исааковича.

Опубликовано 23.10.2017  05:00

Юрий Зиссер – портрет в интерьере

«Если TUT.BY избавится от «желтизны», то не будет первым»

THE VILLAGE БЕЛАРУСЬ, 17.10.2017

Записала Евгения СУГАК

Фотографии: Александр ОБУХОВИЧ

В рубрике «Любімае месца» минчане приводят нас в места, где чувствуют себя как дома. Основатель TUT.BY Юрий Зиссер сразу привел нас к себе домой, играл нам на органе, показал свою комнату, вид из окна, картины и трубку для опиума, которой ни разу не воспользовался. О том, в какой момент заканчивается свободная журналистика в Беларуси, как TUT.BY победил Onliner.by, что нужно снести в Минске, а что оставить — Юрий Анатольевич рассказал The Village Беларусь.

* * *

Всю жизнь мечтал жить в центре и теперь, когда моя мечта исполнилась, никуда отсюда не уеду. Никогда не хотелось стать сельским жителем, и я не понимаю, зачем жить в селе, если можно в центре города. Хожу пешком в рестораны, прогуливаюсь послушать джаз на площадь Свободы, провожу меньше времени в машине и имею больше времени для жизни. Экономлю полтора часа в день по сравнению с теми, кто живет за городом. Полтора часа в день — это очень много. Мне нравится этот старый район, люблю ходить по Революционной, Интернациональной — правда, названия еще те, конечно…

Ну а свежий воздух… А где у нас вообще — свежий воздух? Зато из моего окна виден весь центр. Вот собор Петра и Павла, и когда звонарь бьет в колокола, то видна его фигура, одетая в черное. А вот кафедральный собор, гостиница «Европа», Ратуша, вон президентский дворец, вон КГБ, пединститут, «Врата города». Когда был потоп на Немиге, я фотографировал его не выходя из дома, и все эти снимки сразу появлялись на TUT.BY.

Я получаю удовольствие, когда смотрю в окно на центр Минска, но если придираться, для меня здание «Белпромпроекта» лишнее: оно, как кинжал, врезалось в старую часть города. Теперь эта ужасная стена перегораживает весь центр. Его бы я убрал и восстановил крепостную стену: на той стороне она подходила к Свислочи, а на этой доходила до середины моего дома. Был проект по восстановлению этой стены, но его не стали воплощать в жизнь. Улицу Ленина с мостом я пустил бы под землю, чтобы не было пробок в центре. Существует такой план, но на него необходимо много денег. А еще здесь была так называемая Холодная синагога, она простояла несколько столетий, снесли ее только в 1965 году. В Национальном художественном музее есть картина Мая Данцига, на которой изображена эта синагога. Картина 1972 года, он написал ее, когда синагоги уже не было.

Популярное мнение: если у нас берутся реставрировать, то лучше бы этого не делали — очень субъективное. Мне посчастливилось познакомиться с реставраторами Минска, и эти классные мужики делают все, что в их силах. Другое дело, что в Несвижском замке установили белые стеклопакеты… Это от нищенства. В проекте было предусмотрено иное, но когда дело доходит до реализации, покупается то, на что есть средства. В концертном зале Верхнего города, например, в смету было заложено несколько сот тысяч евро на орган, но поскольку проект «попал» на девальвацию 2011 года, на инструмент не хватило денег.

В детской музыкальной школе №2 полвека простоял неработающий орган, собранный из обломков. Эти останки инструмента перевезли в Верхний город, и уже два года идет его реставрация. В октябре он наконец издал первые звуки, но после этого останется еще на год работы — половина труб разворована, особенно те, что с цинком. Есть беда с растаможкой. Недостающие детали заказывают из Европы, и мотор для органа, например, растаможивали 4 месяца. Морочили голову 4 месяца! Последний из вопросов был: какой толщины фанера, в которую упакован мотор? Оказывается, от этого зависит стоимость растаможки, которую все равно не надо оплачивать, потому что это безвозмездная помощь в адрес управления культуры Мингорисполкома.

Я не отношусь к консерваторам и не поддерживаю наш заскорузлый беларуский консерватизм в том смысле, что надо оставить все строения как были. Было бы что сохранять! Если бы это были средневековые постройки, как во Львове, — это другое дело. Но зачем сохранять бараки начала ХХ века или послевоенную Осмоловку? В фейсбуке меня все сгрызли за мое мнение насчет Осмоловки, но я его не изменил, хотя и подписал петицию в защиту: решил, раз людям нравится — оно должно быть. Но не потому, что это представляет какую-то ценность. Для большинства несогласие со стройками и сносами в Минске — это просто форма протеста против власти. Вот если бы Кафедральный собор стали сносить, я бы вышел…

Ничего не имею против «дома Чижа», против недостроенной гостиницы и не считаю, что они портят город. Если бы их строил не Чиж, никто бы и слова не сказал, тем более что «дом Чижа» к Чижу отношения особого не имеет. Там много дольщиков, это коллективная собственность. Да, его когда-то выбрали в качестве символа беларуских олигархов, которых нет. Олигархи — это люди, которые влияют на власть, слились с властью и могут что-то решить, назначают президентов, министров. У нас ничего этого нет. У нас олигарх — это никто. Его могут посадить в тюрьму, заставить отписать собственность на чиновника, с ним могут делать все что угодно. Я уже не говорю о том, что они не богаты даже по российским меркам. Они просто владельцы многопрофильных фирм.

Я уехал из Львова, потому что там было меньше перспектив, не было возможности получить жилье. Кроме того, Львов очень националистический город, он не терпим к другим этносам, и это очень хорошо чувствовалась. Там все были порознь. Там я бы не достиг того, чего добился здесь. В Минске совсем другая обстановка.

Мы 13 лет живем в этом доме, до этого жили на Васнецова в Заводском районе. Окна выходили на Партизанский проспект, где шум был и днем и ночью. Правда, Немига тоже считается самой шумной и вредной улицей в городе, но тройные стеклопакеты позволяют решить этот вопрос. В моей комнате (у нас с женой у каждого своя комната, так у нас заведено) мы снесли балконные двери и часть стены — стало больше света, увеличилось пространство. Так бы мы пользовались балконом два месяца в году и держали там велосипед и хлам, а теперь он используется ежедневно круглый год.

Когда я делаю зарядку, смотрю на замечательный Кафедральный собор, он меня вдохновляет, для меня это кусочек Львова. Когда я переезжал в Минск 30 лет назад, был шокирован. Во Львове всегда была ночная жизнь, и я не понимал, почему в восемь вечера в Минске по тротуарам Ленинского проспекта можно проехать на машине и никого не задеть, отчего пустые улицы и почему на Васнецова в десять вечера в доме на триста квартир горели всего три окна. В те же годы я поехал в Питер, а там летними ночами вообще половина окон светится, кто-то гуляет, кто-то на балконе сидит. Ночная жизнь — признак города, а когда люди рано ложатся спать — это признак деревни.

Почему минчане любят ложиться спать рано? Город очень пострадал в войну, и чтобы вернуть сюда население, после войны его открыли для прописки и закрыли только в семидесятые, когда набралось достаточно жителей. А все то были люди из сел. Чтобы они стали городскими, должно смениться несколько поколений. Прогресс уже, конечно, есть: появилась ночная жизнь, та же Зыбицкая. Правда, меня ночная жизнь не интересует, я только днем там могу пообедать, мне только через дорогу перейти. Пару раз бывал вечером, но из ночного времяпрепровождения предпочитаю центры старых городов. Они мне нравятся гораздо больше, чем наш новодел.

Но привыкнем мы и к Зыбицкой, следующее поколение уже не будет знать, что это новодел, и будет воспринимать как естественное. Люблю сравнивать Минск с Лиссабоном. В 1755 году там было ужасное землетрясение, и строительство города после него доверили французскому архитектору, который создал регулярный город с правильными улицами — как у нас на проспекте Независимости. Тогда люди возмущались, а теперь ты ходишь по Лиссабону и понимаешь, как это красиво. Думаю, что через 100–200 лет наш проспект Независимости будет архитектурным памятником не только для нас, но и для всего мира. Сюда будут ездить и смотреть на образцовую архитектуру. Привыкли же к Эйфелевой башне. В начале 1990-х в Париже сдали в эксплуатацию здание национальной библиотеки стоимостью в миллиард франков. Как же французы возмущались: в стране нет денег, а власти построили библиотеку! И когда начали возводить нашу библиотеку и все стали ее дружно проклинать, я вспомнил Париж. Меня наша библиотека полностью устраивает, она могла бы быть еще красивей, но она и так красива и хороша. И уж точно красивее парижской, потому что там это просто стеклянный небоскреб. А у нас фейсбучная общественность любую стройку сразу охаивает.

На TUT.BY было интервью с архитектором, спроектировавшим «дом Чижа», и он рассказывал, что там заложены передовые решения. Все там в порядке с архитектурой. Ну сколько я ходил рядом, не видел, чтобы этот дом что-то закрывал, в чем его упрекают. Троицкое он не закрывает. Казармы военной академии закрывает? Пускай! В какой бы город я ни приехал, везде в центре есть небоскребы. Вот классика Нью-Йорка — три небоскреба, а между ними маленькая церквушка. Разве это портит Нью-Йорк? А ужасное здание ВДНХ? Я не понаслышке знаю, что оно ужасное: мы там много лет стояли на выставках. Зимой холодно, летом жарко — помещение неподходящее. У меня нет никакого сожаления по поводу того, что его сровняли с землей. Тоже мне, достопримечательность!

Ради «Хилтона» разрушили общежитие БГУ, и народ тоже ведь мог уцепиться, что это пятьдесят какой-нибудь год и надо его сохранить. Ценность, мол. В результате движение за сохранение бараков трансформируется в протест против власти. Не можем добиться чего-то в политике — давайте поупрямимся и станем в оппозицию хотя бы в вопросах архитектуры. Для меня это выглядит так.

Я бы снес часть ТЦ на Немиге, 5 и восстановил средневековые торговые ряды, сделал сувенирные магазины. Здание МВД на Володарского тоже торчит неудачно — серое, страшное, смотрится инородным телом. В «Володарке» музей бы сделать. Но главное — не здания, а дух города. Он потихоньку обретается, и это хорошо. Дух этот европейский, Минск становится европейским. Еще 5–10 лет назад в праздники наш двор на Немиге превращался в общественный туалет, сейчас такого меньше. Люди стали более воспитанными.

Помню, в 1993 году, проведя несколько месяцев в Париже, я вернулся в Минск и удивился, что у нас не придерживают двери в метро. Я так к этому привык во Франции, что, вернувшись в Минск, первое, что случилось со мной, когда я вышел в город — получил дверью по очкам. Сейчас уже все-таки двери придерживают более или менее. За десять метров еще не держат, как в Париже, но за 20 лет прогресс огромный. Культура вождения опять же изменилась. 10–15 лет назад невозможно было представить, что тебя пропускают. Государство этим изменениям тоже способствует, даже нанесением разметки. Нарисовали — стало гораздо удобнее ездить. Вот велосипедисты — ужас. Страшно и ходить, и ездить. Велосипедисты не думают о других, не беспокоятся, что, помимо них, на улицах еще кто-то есть.

Удивительно, что в Минске нет ни одного еврейского кафе. Думал о его открытии, но это не мой профиль, я ничего не понимаю в ресторанном бизнесе, а каждый должен заниматься своим делом. Я же не ресторатор. Да и я не люблю бизнес в принципе: я сделал то, что мне было интересно и нужно людям. У меня хорошее чувство денег. Наверное, если бы я занялся не интернетом, а стал инвестором в чистом виде и перекладывал деньги туда-сюда, заработал бы намного больше. Но так получилось, что живем мы достаточно скромно, и я не испытываю потребности в деньгах, у меня нет дачи в Испании или роскошного дома: мне это просто не нужно. Не хочу всю жизнь ездить в отпуск на эту дачу в Испании, люблю каждый раз ехать в новое место.

Картины авторства Веры Зиссер, матери Юрия Зиссера

Сначала мы хотели построить дачу под Минском, но нам начали заламывать цену в 240 тысяч долларов за 250 квадратных метров. Нам такая огромная площадь совершенно не нужна. В результате купили дачу в Раубичах в кооперативе Академии наук. Полсотни одинаковых белых кирпичных домиков с гаражами. Правда, когда дачный поселок строился, гаражи были запрещены, поэтому в плане они назывались дровниками. Половину дома мы купили у олимпийского чемпиона Александра Медведя, со всей мебелью и медвежьей шкурой на стене. Наш сосед по даче — академик Радзим Гаврилович Горецкий, с которым очень любим общаться.

У нас две квартиры на одной лестничной клетке, и во второй стоит настоящий электронный церковный орган. Мощнее этого органа по возможностям — только наш филармонический. Я закончил консерваторию, играю, даже дал два концерта в жизни. Правда, потом бросил. Я посредственный исполнитель и мечтал бы, чтобы на мои концерты ходили не потому, что я Зиссер, а потому, что хорошо играю. А для этого мне нужно тренироваться еще хотя бы 20 лет.

Да, покупка каждой квартиры у меня была сопряжена с безумными трудностями. Выбираю проблемную квартиру и продираюсь через юридические нюансы. Здесь жила многодетная семья, в которой четыре человека были судимы, один на тот момент сидел, было прописано 11 человек. Продажа квартиры была под запретом Мингорисполкома, потому что хозяева были пьющие. Никто из покупателей не хотел связываться. Но я успешно вместе с хозяевами преодолел все трудности. А когда папа постарел и ослаб, я купил для него у соседей вторую, меньшую, квартиру. Теперь прихожу сюда играть, соседи не жалуются.

Еще у меня тут есть гитара и военный аккордеон отца, он в студенчестве собирал шариковые ручки и на первую зарплату купил себе этот трофейный немецкий инструмент.

Я не читаю Onliner.by, там для меня нет ничего интересного. Может, вам встречалась книга Эриха Фромма «Иметь или быть»? Так вот, я считаю, что Onliner для тех, кто хочет «иметь», а TUT.BY для тех, кто про «быть». Кто-то ориентирован на мир вещей — кто-то на духовные человеческие ценности. Людям нужно и то, и другое. Посещаемость нашего портала в полтора раза выше посещаемости Onliner даже с учетом торговой площадки, и эта пропорция уже много лет не меняется. Там нет политики, а про скандалы в жилищном кооперативе или ДТП я не читаю. Наши, правда, тоже уже стали так делать.

Был период, когда Onliner.by начал очень расти и говорить, что догонит и перегонит нас. Тогда я собрал редакцию и поставил задачу «опопсеть». Мы тоже начали писать про ДТП и прочее. У нас случился сильный скачок вверх, и лишь позже я понял, почему так произошло. Потому что в 2009–10–11 годах в интернет подвалила публика, которая отошла от телевизора и стала искать в интернете то, что любила смотреть по «ящику». Часть интеллигенции до сих упрекает нас в том, что мы начали «желтеть». Ну а что делать, если интеллигентный культурный контент мало читают! Должны быть определенные сайты о культуре, которые живут за счет грантов и благотворительности, но не за счет рекламы. У них будет 5000–10000 читателей, увы. У нас была совершенно чудесная передача про джаз, которую вел Евгений Долгих — потрясающий специалист по джазу, бывший шеф-редактор всесоюзного журнала «Джаз». В итоге нам пришлось ее закрыть, потому что смотрело ее 600 человек. Вот рейтинг джаза в стране, почти как и всей культуры.

Как-то мне социологи объяснили, что люди делятся на три категории. Первые хорошо относятся к президенту, оппозиции, армии, КГБ — это такие «солнышки», все люди и организации у них хорошие. Таких оптимистов примерно 25 процентов. 18 процентов населения не доверяет никому и не любит никого. В читательском плане это аудитории «Хартии» и «Нашай Нiвы». На «Нашай Нiве», что бы про меня ни писали — половина комментариев всегда антисемитские. Часть комментариев они успевают прибрать, и остаются просто хейтерские. У «Хартии» и вовсе комментаторы на зарплате. То, что они не договаривают в статьях, они договаривают через комментаторов. Но все остальные 57 процентов населения думают и составляют свое мнение. В комментариях к статьям с TUT.BY тоже много троллей, пропутинских или наших провластных комментаторов, но модераторы их не вырезают, потому что формально такие комментарии соответствуют правилам форума.

«Наша Нiва» взяла курс на сохранение языка, ради этого они готовы публиковать любую желтую информацию. Это сознательное и с моей точки зрения спорное решение для издания с богатой историей, но не стали бы они «желтеть», их читало бы, может, 1000 человек. Увы, культура нашему народу пока не нужна.

Если мы избавимся от «желтизны», то не будем первыми. Почему нас не устраивает быть вторыми? Потому что где-нибудь в России, где есть рекламный рынок, это бы прокатило — там и игрок номер десять получает деньги, достаточные для существования. Если же TUT.BY потеряет хотя бы 30 процентов своей аудитории, то мы перестанем существовать — не окупимся. По этой же причине мы не можем стать провластными или оппозиционными — потеряем часть аудитории. У нас никакой другой политической линии, кроме центристской, быть не может. Как бы на нас ни давили и что ни сулили, мы обречены на центризм по коммерческим причинам.

Почему беларусам так важно, что о них думают иностранцы? Очень хороший вопрос. Это все из-за комплекса неполноценности: мы считаем себя ущербной неполноценной нацией. И то у нас не так, и это не так, мы самые бедные, самые несчастные, мы нищеброды, у нас самый дорогой интернет. Но все это неправда. Беларусы — это крепкий середнячок, как минимум половина стран мира беднее. Кто-то из иностранных «ВИПов» сетовал, что, когда выступает за границей, людей волнуют мировые проблемы, а как только приезжаешь в любую страну «совка» — первый вопрос: «А что вы о нас думаете?».

Никакого моего вмешательства в работу редакции нет и не было. Я – программист, не журналист. Когда мне звонит крупный бизнесмен или чиновник и просит убрать какую-то статью, я обычно даже не знаю, о чем речь. Однако просить о таких вещах бесполезно. Наша редакция упертая, и даже когда чиновники звонят и настаивают что-то снять, она не снимает. Нельзя этого делать — это же сразу все увидят, напишут, и будет скандал, будут разговоры, что TUT.BY поддался давлению. Пройдет полдня, и любая новость сама сползает в архив, но мы ничего не убираем. Мы не снимали статьи про Прокопеню. Многие убрали, а мы нет. По постановлению суда мы можем снять статью, по предписанию прокурора — удалить незаконную публикацию. И это все.

Несколько раз бывали случаи, когда у нас отзывали рекламу, когда мы писали о компании «неудобные» статьи. Да если бы только рекламу! Некоторые даже вакансии на РАБОТА.TUT.BY сняли. Уже такая мелочность! До абсурда. А рекламодатели сейчас на вес золота. Мы упали меньше других медиа в последние кризисные годы, но тоже упали. Если весь рекламный рынок съежился в два с половиной раза, как мы могли этого не почувствовать? Работать трудно. Ввели бюджетирование в этом году впервые за всю историю фирмы. Правда, в этом году экономика начала налаживаться, всему рекламному рынку стало легче, и это хорошо…

От государства сложно получить комментарии к статьям. Договариваешься, потом они отказываются. Как-то взяли интервью у одной известной государственной коммерческой организации, согласованное с их пиар-службой, каждое слово утверждено. А увидел министр — ему не понравилось, устроил разнос. Я потом спросил у него, какие есть к нам вопросы. «Пишите о нас пореже, потому что по каждой вашей публикации назначают проверку». Только постепенным преобразованием культуры госаппарата можно изменить эту ситуацию.

Мы регулярно пишем на острые политические темы, но тщательно «фильтруем базар», чтобы были одни факты, никаких мнений, чтобы не было причин вынести предупреждение. Вот такая журналистика. Свобода в нашей журналистике есть, но ты никогда не знаешь, где она заканчивается.

Ананич вызывала нас к себе после каждого материала про крупные уличные акции. Не только нас, конечно, и «Нашу Ніву», и «Народную Волю», и других, кто об этом писал. Редактор «Народнай Волi» Иосиф Середич как-то не выдержал и в сердцах сказал ей: «Что вы мне тут говорите! Да я всех министров информации за столько лет работы пережил — и вас переживу». И что забавно – так оно и вышло!

Из комментариев читателей:

Елена Нисс Спасибо, конечно, уважаемому Юрию Анатольевичу за открытость: всегда интересно увидеть, как живут известные люди))). Но как-то уж очень агрессивно он провоцирует аудиторию по поводу своих архитектурных вкусов и желаний…

Coreme Да, он, будучи общественным авторитетом, декларирует, к сожалению, довольно-таки вульгарную позицию в отношении того скупого арх.наследия, что вообще имеется здесь.

И странно, что это «легкомысленное» отношение к старой застройке – у, кажется, уроженца столь ценного места как Львов. (А может, в том и причина?..) И при этом, «лукавец», сохраняет аутентичный интерьер в своей собственной жилой среде: внимание – на дверь))

Lenni А Зиссер, оказывается, классный. Отличное интервью.

* * *

От ред. belisrael.info. Интервью и нам показалось интересным (иначе бы мы его не перепечатали), но кое-где собеседник «The Village Беларусь» забывается или реально лукавит… Например, рассказывая о том, что «По постановлению суда мы можем снять статью, по предписанию прокурора — удалить незаконную публикацию. И это все». Не далее как в марте с. г. редакция tut.by поспешила удалить статью по требованию отдельно взятого министра, а не суда и прокурора. Насколько известно, попыток оспорить в суде предупреждение мининформации портал не делал.

Удивительно и мнение о недостроенной гостинице (возле цирка, надо понимать): мол, если бы «строил не Чиж, никто бы и слова не сказал». Многие минчане защищают историко-архитектурные ценности, не имея цели «насолить» конкретному застройщику. Это касается и зданий первой минской электростанции (конец ХIX в.), снесённых в 2011 г. ради строительства «многофункционального комплекса», – к слову, так до сих пор и не заработавшего.

P.S. Ю. Зиссер о себе как о еврее и «советском атеисте» (интервью 2016 г.)

Опубликовано 22.10.2017  19:45

 

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (ІІ)

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (ІІ)

Мэір Шалеў

Дом вечнасці для першапраходцаў

Урывак з рамана (працяг; пачатак тут)

Другі раздзел

Туга па дзеду, бы пялёнка, засціла вочы. Я падняўся з вялікага скуранога фатэлю і стаў бадзяцца па пакоях дома. Па вялікай віле, набытай пасля таго, як, пахаваўшы ў садзе дзеда і ягоных сяброў, я разбагацеў ды пакінуў вёску. Словы Пінэса “Толькі ты і Барух”, выбраўшыся на паверхню, не надта спяшаліся схавацца назад у сваю шуфлядку. Пачуўся пошум хваляў. Я выйшаў на падстрыжаны газон і распрастаўся ля берага.

Камяніцу з усімі прычындаламі я купіў у аднаго банкіра, які даваў драла з краіны. Не ведаю, з якое прычыны. Я ніколі не сустракаў падобных да яго і ніколі не завітваў у банк. Грошы, што плацілі мне сем’і нябожчыкаў, я пакідаў у кароўніку ў старых мяхах для адкідаў хімікалій, ля цыноўкі старога Зайцэра, для якога жыць побач з каровамі было справай прынцыпу.

– Нават у першых кібуцах я жыў у загончыку, – абвясціў ён.

Вялікія вушы Зайцэра вытыркаліся абапал старога шалома. Ён мог варушыць імі, і раз-пораз, калі перабываў у гуморы, адгукаючыся на просьбы дзятвы, дэманстраваў сваё ўмельства. У Зайцэра былі цвёрдыя прынцыпы і “праграма”, якая змінала рэальнасць, нібыта сцяблінку трылісніка.

“Зайцэр, – занатаваў дзед, – гэта адзіная працоўная партыя, якая не зведала ніводнага расколу, бо ў ёй налічваецца толькі адзін член”.

Бускіла, распарадчык на маіх могілках “Дом вечнасці для першапраходцаў”, прыехаў да майго новага дома ў грузавічку, на якім перавозіліся дамавіны з аэрапорта і з дамоў састарэлых, а таксама транспартаваліся помнікі ад старых каменячосаў з Галілеі.

Дом уяўляў з сябе прасторную белую камяніцу, аточаную жываплотам са смоланасенніка. Перш чым націснуць на кнопку ля брамы з электрычным замком, Бускіла задаволена агледзеўся. Калі я паведаміў яму, што першапраходцы ўсе да апошняга памёрлі, поле цалкам запоўнілася помнікамі, а я закрываю басту і з’язджаю з вёскі, дык Бускіла выправіўся на пошукі і знайшоў для мяне новае жытло. Ён заняўся купляй: таргаваўся з пасярэднікамі, ад’ядаючы адвакатам сэрца сваёй атрутнай прыязнасцю.

Стоячы з Бускілам перад гіганцкай брамай, я думаў, што мне ніколі не даводзілася жыць у сапраўдным доме. Раней я туліўся у дзедавай хаце, старым драўляным бараку; у большасці гаспадарак такія баракі даўно ператварылі ў каморы або паветкі.

Прыйшоў я ў сваёй сіняй спяцоўцы. Бускіла – у светлым ільняным гарнітуры, несучы мех у руцэ. Банкір, таўсмаценькі і ўвішны, кінуўся яму напярэймы. Мяккія цягліцы неслі яго цела па паліраваных гранітных плітках.

– А-а! – гукнуў ён. – Вось і далакопы.

Бускіла не азваўся. Гады заўзятай барацьбы з сельскімі інстанцыямі і кібуцнымі ўстановамі навучылі яго, што нашы могілкі гадуюць у сэрцах пагарду і зайздрасць усіх, акрамя пахаваных на іх нябожчыкаў. Ён развязаў горла меха ды вытрас запыленыя банкноты на дыван. Задушлівая сульфатная аблачына выпырхнула са стоса. Бускіла падышоў да банкіра, які закашляўся. Моцна ляпнуўшы па спіне адной рукой, працягнуў яму другую.

– Бускіла Мардэхай, распарадчык. Усё ў далярах, як дамаўляліся, калі ласка, палічыце.

Бускіла – мая правая рука. Старэйшы за мяне на цэлае пакаленне і мой добры сябра. Нізенькі, востры на язык, з вытанчаным станам і станчэлымі валасамі. Ад яго заўжды прыемна патыхае зялёным мылам.

עין חרוד

У Палесціне пачатку ХХ ст.Банкір лічыў купюры, а Бускіла тым часам павёў мяне па дому: паміж дарагімі крышталёвымі сервізамі і калекцыямі срэбных кубкаў, па роўнядзі тоўстых дываноў. Са сценак на мяне са здзіўленнем і дакорам глядзелі персанажы карцін і фотапартрэтаў.Вызірнуўшы з пакою-шатні, у якой віселі доўгія шэрагі гарнітураў, Бускіла жэстам знаўцы і ацэншчыка памацаў тканіны.

– Навошта табе гэта? – запытаўся. – На цябе нічога не налезе.

Я сказаў Бускіле, каб браў сабе, колькі душы заманецца. Ён паставіў кружэлку, і раскаты голасу опернай прымадонны скаланулі белую прастору. Банкір злосна кінуўся да нас:

– Можа, адкладзеце пагулянку да майго ад’езду?

– Хутка палічыш, хутка паедзеш, – усміхнуўся яму Бускіла. – Табе ж так лепей.

Ён абвіў рукой укормленыя сцёгны банкіра, у танцавальным руху развярнуў яго тулава і асцярожненька пхнуў у кірунку стоса з грашыма.

Праз каторы час прыйшлі адвакаты і прынеслі паперы на подпіс. Банкір напакаваў валізы і паспяшаўся да выхаду, а Бускіла, у чыёй руцэ бліснуў келішак, выйшаўшы на балкон, загукаў услед блаславенні на шчаслівую дарогу. Вярнуўшыся ў пакой, убачыў на маім твары прыгнечанасць.

– Можа, я тады паеду?

– Заставайся, – сказаў я яму, – пераначуеш, разам паснедаем, тады ўжо паедзеш.

Вялікі ложак банкіра быў першым ложкам, з якога не вытыркаліся мае ногі. Маё цела было не гатовае да пакорлівага матраца, да чорных дотыкаў ядвабу, які напойваў паветра духмянасцю і бязволлем у памяць аб усіх тых распластаных жанчынах, якія пакінулі барозны асалоды на ягоных прасцінах. Але муры, што ўзвялі вакол мяне Пінэс і дзед, стаялі непахісна. Загрубелая скура ступакоў выдзірала валокны з тканіны, а пахі натуральнай абіўкі і дрэва, бляск крышталя і хрому да мяне не ліплі.

Заснуў я за чвэртку гадзіны да світанку, на лічаныя хвіліны. Дзедаўскі расклад дня ўсё яшчэ смылее ўва мне… Дзед заўжды ўскручваўся першы. Пакінуўшы сняданак на стале, даваў мне востры штурхель і выпраўляўся на працу ў сад. “Грушы добра збіраць да таго, як яны прачнуліся”, – тлумачыў ён мне.

Бускіла яшчэ спаў. Я адсунуў вялікія шкляныя дзверы і выйшаў на двор. Як на мяне, дык банкіраў сад быў надта пахнючы, напоўнены знарочыста-дэкаратыўнымі кветкамі, якіх я раней і не бачыў. Пінэс зрабіў з нас знаўцаў выключна палявых кветак і гаспадарчых раслін.

– Вяргіні і фрэзы – гэта буржуазная флора, – абвесціў ён. – Нашы дэкаратыўныя кветкі – гэта зяновец і нарцыс. Нашы культурныя расліны – канюшына і вінаградная лаза. “Твой Бербанк заняўся хрызантэмамі”, – цвяліўся ён з дзеда.

Я паглядзеў – і ўпершыню ў жыцці ўбачыў мора. Яно заўжды хавалася за гарой… Менавіта па яго хвалях прыбылі дзед і бацька ў Зямлю Ізраіля. Мора сыпала аскабалкі на прыгожы твар майго зніклага дзядзькі Эфраіма, калі ён адплываў на поле бою.

Праз паўгадзіны на газоне паявіўся Бускіла, загорнуты ў халат. Ён нёс паднос, устаўлены падсмажанымі скібамі булкі-пляцёнкі і высокімі кубкамі з сокам.

Мы селі на краі кветніка, і вочы мае, блукаючы між хмызамі, адразу ж угледзелі павучыныя карункі. У гэтую пару сетка яшчэ зіхцела ад расы. Калі я падпоўз і стаў шукаць самаго павука, на твары Бускілы пашырыўся ашчэр. Павук стаіўся ў маленькім намёціку, звязаным ніткамі павуты з ссохлай лістоты. Схаваны ад вока, у чаканні сваёй ахвяры. Упершыню павука паказаў мне Пінэс у дзедавым садзе.

На пачатку лета ён почасту браў мяне ў “Акадэмію матухны-прыроды”, шукаць прусакоў і павукоў. Яго старэчая рука надзіва спрытна тарганулася. Злавіла муху, што замарудзілася была на адным з лісткоў, і шпурнула яе ў павуту.

– Глядзі! – сказаў Пінэс.

Павук подбегам выскачыў на павуту. Спавіў ахвяру ў белы саван, абгарнуў і абкруціў маленькую мумію паміж сваіх валахатых ножак. Потым далікатна даў атрутную буську і спрытна пацягнуў здабытак у хованку. Падняўшыся на ногі, я павярнуўся да Бускілы.

– Ну, ты шчаслівенькі? – запытаўся ён, узвяселены. – Віла – нармуль? Маім патрабаваннем да прадаўцоў было, каб у тваім новым садзе абавязкова корпалася прусаччо і чарвяччо.

Калі мне было пяць, дзед і Пінэс узялі мяне ў мігдаловы гай Эліезэра Ліберзона. Дзед падышоў да аднаго дрэва, пакопаўся ля карэння і паказаў мне сляды; нехта тачыў і грыз і паглыбіўся ад кары да сарцавіны. Ён паклаў пальцы на камель. Прыціснуў асцярожна, пакуль не знайшоў, што хацеў, а тады дастаў ножык-складанчык і выразаў у кары правільны квадрат. Інсекта, якую мы знайшлі, была даўжэзная, сантыметраў на дзесяць, блякла-жоўтая, з цёмнай галоўкай, шырокая і цвёрдая. Калі да яе дакрануліся сонечныя промні, яна пачала шалёна звівацца і голасна брыдкасловіць.

– Златка, – сказаў дзед. – Вораг міндаля, абрыкосу, слівы. Любога плода з косткай.

– “У цемры чыняць свае злачынствы”, – дадаў Пінэс.

Кончыкамі ляза дзед выкалупаў здаравячку з чырвяточыны і шпурнуў на зямлю. Я адчуў, як поўнюся агідай і гневам. Пінэс сказаў:

– Прывялі мы цябе сюды, бо ў дзедавым садзе ты вусеняў златкі не знойдзеш. Матка-златка ніколі не атакуе моцнае і дагледжанае дрэва. Яна будзе шукаць кволую авечку ў статку і менавіта ў ёй адкладзе свае яйкі. Убачыўшы пад зямлёй прышчэпленае дрэва, чые сокі бруяцца і шумяць, яна хутчэй скіруецца да зняверанага і засмучанага сухастоя. У яго закіне сумненні, а яе шчупальцы раздзяруць кволую душу.

Дзед адвярнуўся, каб не было відаць усмешкі. Пінэс спыніў мяне – не даў, каб я растаптаў вусеня.

– Кінь дурное, – сказаў ён. – Сойкі выбавяць яго ад пакутаў. “Калі хто застане злодзея, які падкопваецца, і ўдарыць яго так, што той памрэ, дык кроў не залічыцца на яго”.

Мы вярнуліся дадому. Адна мая рука была заціснутая ў дзедавай, а другая – у настаўніцкай. Абодвух клікалі Якаў. Якаў Міркін і Якаў Пінэс.

Падчас адной выправы паказаў мне Пінэс самую маман, жучка златкі, што гойсала па галінах дрэва.

– Жучок маскуецца пад мігдаловы арэх, які пачарнеў, – прашаптаў ён.

Калі я працягнуў да златкі руку, яна падціснула лапкі і бязвольна павалілася долу. Настаўнік нахінуўся і паклаў яе ў вядро.

– Такая цвёрдая, – патлумачыў ён. – Ажно каб загнаць у яе шпільку, патрабуецца маленечкі малаточак.

Дзяды на дваіх выпілі тузін шклянак гарбаты і струшчылі паўкіло аліваў. А трэцяй ранку Пінэс сказаў, што пойдзе дадому, і дадаў, што калі зловіць пералюбніка, дык таго чакае “незайздросны лёс і сумны фінал”.

Ён адчыніў дзверы, спыніўся насупраць цямрэчы, абярнуўся і сказаў дзеду, што яму жудасна, бо прыгадаў гіену.

– Гіена ўжо здохла, Якаў, – сказаў яму дзед. – І ты гэта ведаеш лепей за ўсіх. Можаш ужо супакоіцца.

– Кожнае пакаленне гадуе новых ворагаў, – змрочна адказаў Пінэс і выйшаў.

У гарачай начной тоўсці, па-над “тонкай плёнкай, з якой паўстала наша жыццё”, ён пацёгся дадому, разважаючы (я ведаў напэўна) пра матывы шкодніцтва і пагроз. Яны нараджаліся штохвіліны і пырхалі вакол, распускаліся ў цемры, як жахлівыя пухіры каламутнай і здзічэлай мінуўшчыны.

Пінэс пачуў ціхенечкія корпанні мангуста, убачыў ашчэраны твар дзікага ката, які ступіў сваімі шоўкавымі падушачкамі на сцежку забойстваў і рабункаў. На нівах палявыя мышкі ніштожылі плады сялянскае працы. Пад мазаічным слоем – галерэямі барознаў саду і ўжатай нівы – драмала найвялікшая легенда, балота. Яго колісь скарылі бацькі-заснавальнікі, яно стаілася і чакала першых прыкметаў іхняй слабізны. Калі настаўнік звярнуў твар на захад, ён убачыў аранжавае сяйво, не раўнуючы, Мілавіцу. Тое былі агні горада, што разлёгся па-за Сіняй Гарой, тое быў спакуслівы бляск эксплуататарства і маральнага гніцця, лёгкай нажывы, юрлівай плоці і пажадлівых падміргванняў.

Яшчэ колькі хвілін дзед прыбіраў кухонныя прылады, потым патушыў святло і зайшоў у спальню. Перш чым ён залез на сваё спальнае месца і прытуліўся да мяне, я заплюшчыў вочы, нібыта сплю.

– Маё малятка-немаўлятка, – прашаптаў, а яго губы шнаралі па маіх шчацэ і роце.

Было мне пятнаццаць гадоў. Сто дваццаць кілаграмаў мясістых цягліц і калючых чорных валос. Але дзед рупіўся нахінуць мяне кожную ноч. Гэтаксама зрабіў і ў тую ноч, калі прынёс мяне ў дом, гэтаксама зрабіў сёння. Потым падышоў да свайго ложка і са скрыні з прасцінамі дастаў піжаму. Я назіраў за ім, калі ён раздзяваўся. Гады не скурчылі і не заплямілі ягонай плоці. Нават калі я хаваў цела ў цемры ночы і зняў з дзеда новую піжаму, – паводле ягонай просьбы перад самай смерцю, – дык цела працягвала зіхцець таямнічай беллю, якая ахутвала яго пры жыцці. Усе яго сябры былі загарэлыя: іх скура абвуглілася і патрэскалася ад шматгадовага смажання на сонцы і працоўных высілкаў. Але ж дзед, абаронены даўгімі рукавамі, заўсёды пахаджваў па сваім садзе ў саламяным брылі. Яго твар не праціналі промні сонца, і ён застаўся бледны, нібы палатно.

Дзед адчыніў акно і, уздыхнуўшы, лёг у пасцель.

(пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча; заканчэнне будзе)

Апублiкавана 22.10.2017  01:14

Мария Гольцова. Евреи Донбасса вчера и сегодня

Историки утверждают, что еврейское население на землях, называемых ныне Донбассом, появилось около 170 года нашей эры. Это были торговцы, продававшие в основном оружие из дамасской стали. Но пропустим страницы совсем уж древней истории и перенесемся на несколько веков вперед. В состав Российской Империи территория нынешнего Донецкого края вошла сравнительно поздно – в XVIII веке.

Территория Донбасса в ту пору относилась к трем уездам Екатеринославской губернии. Статистика безлична: в 1799 году в городе Бахмуте Бахмутского уезда евреи составляли 9,8 % населения, а в уезде их жило 127 человек, или 0,3% (в Мариупольском уезде – ноль). Первая волна систематического заселения относится к 1804 году, когда царское правительство дало разрешение на выезд с территории нынешней Беларуси 340000 евреев. В Приазовье для них было выделено 30000 десятин земли. В 1817 году было учреждено «Общество Израильских христиан, имевшее целью обращение евреев в христианство и к земледельческим занятиям». 50 еврейских семейств из Одессы переселились тогда под Мариуполь на земли, оставшиеся незаселенными греками. В 1823–1825 годах в Приазовье возникло три еврейских земледельческих колонии. Тогда же появились евреи в самом Мариуполе. Следующая волна еврейского заселения относится к 1846–1850 гг.

Могила на еврейском кладбище Мариуполя. Фото из интернета.

Начиная с середины 1880-х годов, еврейская община в Донбассе составляла от 15 до 25 процентов населения. В основном евреи не были непосредственно связаны с шахтами и заводами: те немногие, кто работал в горной промышленности, были администраторами, бухгалтерами или кладовщиками. Землей владеть они не имели права, но могли взять шахту в аренду.

Часть рабочих относилась к евреям, как к чужакам, выделявшимся из основной массы, а зачастую прямо считала их виновниками собственной нищеты. В 1875 году в Юзовке, – рабочем поселке, выросшем со временем в город Сталино, а затем – в город-миллионник Донецк, – произошел погром. Начался он с вполне законных требований к владельцу металлургического завода Юзу, выходцу из Южного Уэльса (Великобритания): «Получку каждый месяц!». Чтобы отвлечь бунтовщиков от Юза, полицейские натравили толпу на базар, где торговали преимущественно евреи, и превратили рабочий бунт в еврейский погром. В 1892 году так называемые «холерные бунты» не миновали Юзовку: толпа грабила еврейские лавки. Под горячую руку тогда досталось и лавочникам, которые пытались оборониться с помощью выставленных в окнах православными иконами: погромщики вначале оплачивали выпивку, а потом всё равно грабили владельцев заведений.

Для расследования причин погромов были созданы многочисленные комиссии из представителей всех сословий и обществ, в том числе и еврейских. Один из выводов этой комиссии был таким: евреи «возбуждают зависть в массе обогащением, что, при их исключительности, замкнутости и религиозном фанатизме делает из них весьма удобную цель для возбуждения дурных страстей… невежественного народа».

Советская историография умалчивала об антиеврейской сути холерного бунта 1892 года: историки, писавшие о Донбассе, о погромах даже не упоминали.

В начале 1910-х годов евреи составляли почти четверть всего населения Юзовки. В поселке действовало 3 синагоги, еврейское кладбище, 3 частных еврейских мужских и 2 частных женских училища. С 1916 г. работало общество пособия бедным евреям. (Более подробно с историей заселения евреями Донбасса можно ознакомиться на странице.

С конца 1930-х годов у евреев наступили тяжёлые времена: вначале по обвинению в антисоветской деятельности был арестован и расстрелян раввин (тогда уже города Сталино), а синагога, располагавшаяся в доме раввина, ликвидирована. Потом – фашистская оккупация, во время которой практически все евреи, которые не смогли эвакуироваться, были уничтожены.

Памятник жертвам Холокоста в Донецке. Фото из интернета.

Братская могила в районе шахты 4-4 бис хранит останки десятков тысяч человек, которые были сброшены в ее шурф (в конце 1980-х годов на этом месте был возведен мемориальный комплекс).

Мемориал у шурфа. Фото из интернета.

После войны разрешение на открытие религиозной общины донецкие евреи получить не смогли, и вплоть до 1980-х гг. действовал неофициальный миньян, а в 1950–60-х гг. имелось также неофициальное еврейское похоронное общество. И лишь в 1989 году с открытия культурно-просветительского центра «Алеф» началось возрождение еврейской жизни Донецка.

В 1990-х годах в Донецке заработали синагога, общеобразовательная национальная еврейская школа «Ор-Менахем», национальный еврейский детский сад «Ган Менахем», начали реализовываться различные культурные, образовательные и благотворительные проекты. Было создано похоронное общество «Хевра кадиша», проводились религиозные церемонии и еврейские праздники.

Даже люди, далекие от еврейской общины и иудейской религии, каждый год зимой могли видеть на одной из центральных улиц Донецка огромную ханукию. И в каждый вечер праздника Ханука по традиции зажигалась дополнительная свеча.

Кто же мог знать, что начало XXІ века принесет на землю Донбасса новую войну, «скромно» называемую «боевыми действиями»? Страшный для Донецка 2014-й год затронул всех жителей города. А 30 августа член попечительского совета Донецкой еврейской общины Георгий (Элиягу) Зильберборд был убит в своем доме в одном из коттеджных поселков Донецка. Его похоронили в Киеве 1 сентября. СМИ много писали об этом убийстве и подчеркивали, что «большинство евреев Донецка покинули город». Но так ли это? Как изменилась жизнь общины в условиях непризнанной республики (ДНР)? И есть ли она, эта жизнь?

С этими вопросами я обратилась к моим приятелям, и за чашкой чая они рассказывали много и интересно. О том, как пробовали уехать, и как были вынуждены вернуться. О том, как было трудно, тогда они обратились в один из еврейских благотворительных фондов, оставшихся в Донецке, и помощь фонда помогла им пережить самые тяжелые времена. О том, что с началом вооруженного конфликта часть еврейских организаций действительно покинула Донецк, но не порвали общение с оставшимися. О том, что после заключения минских соглашений стрелять стали меньше и жить стало легче. Благотворительная помощь стала поступать только людям преклонного возраста, но к этому моменту времени мои приятели уже нашли в поддержавшем их фонде нечто большее: общение, друзей, совместные мероприятия, праздники. Что их дети теперь в «молодёжках» при фонде. Что кроме этого, скорее светского, фонда есть молодёжные религиозные организации при донецкой синагоге. Что вместе встречают субботу, а зачастую молодежь из фонда ездит зажигать шабатные свечи на дом к тем, кто в силу возраста или плохого здоровья не может приезжать в общину. Что, как ни странно, именно война открыла им еврейскую жизнь, которая раньше проходила мимо них. Или они проходили мимо нее. И пусть «шалом» (мир), кажется, ещё далеко, но «шалем» (целостность) присутствовала в каждом слове этого рассказа.

Донецкая синагога, 2013 г. Фото М. Гольцовой.

– Знаешь, – сказала моя приятельница, – ты не пиши историю нашей жизни. Просто расскажи о том, что еврейская община жива в военном Донецке, празднует сообща еврейские праздники и оказывает помощь нуждающимся. О том, что, несмотря на трёхлетние боевые действия, блокады и отсутствие социальных выплат людям, которые отработали на государство, здесь живут, работают, общаются. У каждого ведь своя история. Кто-то уехал в Крым и Россию и нашел там работу и жильё, кто-то уехал в Израиль, кто-то в Украину, но кто-то не смог прижиться и вернулся. Дом есть дом. А тысячи людей – тысячи мнений и судеб.

* * *

Послесловие от редакции belisrael.info. Наша уважаемая корреспондентка сделала, что могла. Пыталась (через знакомых) встретиться с представителями еврейского благотворительного фонда, но они заявили, что «для интервью иностранному сайту нужно разрешение вышестоящего начальства». Ханукию на центральной улице, конечно, тоже не зажигают. По мнению М. Гольцовой, не склонной «подставлять» своих собеседников, никто сейчас на Донбассе особо не хочет светиться ни в интервью, ни в публикациях: жизнь кипит, но тихо-тихо… В условиях Украины «обет молчания» ещё отчасти объясним, а вот в Беларуси желание некоторых еврейских организаций (ну, скажем, «Э.») отгородиться от порядочных СМИ оправдать куда труднее.

Опубликовано 21.10.2017  05:26

В. Карчмит о красненских евреях

От ред. Предлагаем вниманию читателей belisrael.info исследовательскую работу 2016 г., выполненную Карчмитом Владиславом Святославовичем, учеником Красненской средней школы Молодечненского района, под руководством учительницы истории Шидловской Аллы Сергеевны. В то время Владислав учился в 10-м классе. На наш взгляд, работа достойная: не каждый студент университета подготовил бы такую. Текст, в силу специфики сайта, приводится с некоторыми сокращениями.

* * *

В. Карчмит. Еврейское прошлое Красного по воспоминаниям и документам

ВВЕДЕНИЕ

Мы много знаем о войне, которая стала суровым испытанием для белорусского народа. Память о событиях и участниках Великой Отечественной войны бережно хранится в школьном историко-краеведческом музее.

Александр Харитон

Однако на одной из встреч с местным краеведом Харитоном Александром Владимировичем мы поняли, что не все страницы истории родного края достаточно изучены. Александр Владимирович обратил внимание, что сегодня далеко не все жители Красного знают о трагедии, произошедшей в годы Великой Отечественной войны с еврейским населением нашей деревни. Возникла потребность собрать сведения об устоях жизни, традициях, занятиях еврейского населения в Красном для сохранения памяти о погибших земляках.

Холокост – это не только история Второй мировой войны, не только история еврейского населения, это история нашей деревни. В число 6 миллионов уничтоженных евреев вошли наши односельчане – люди, которые ходили по нашим дорогам, любовались нашей природой, хотели жить, учиться, любить, работать.

Актуальность темы определяется недостаточной изученностью истории жизни еврейской общины в Красном.

Цель исследования: создать целостную картину жизни еврейской общины и сохранить память о жертвах Холокоста в д. Красное.

Задачи:

  1. Проанализировать литературу, документы, архивные материалы по теме исследования.
  2. Собрать воспоминания местных жителей, бывших узников гетто, потомков евреев, проживавших в д. Красное.
  3. Описать жизнь еврейской общины в д. Красное.
  4. Пополнить экспозицию школьного музея о жизни и трагедии еврейской общины в д. Красное.

ГЛАВА 1. ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ЕВРЕЙСКОЙ ОБЩИНЫ В КРАСНОМ ДО ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Первые евреи появились на территории современной Беларуси более 600 лет тому назад, в XIV в. эпоху существования Великого Княжества Литовского. По данным, приведённым в книге «Очерки по еврейской истории городов и местечек Беларуси», евреи поселились в Радошковичах в середине XVI в.

В постановлении Губернского Правления Красное вошло в список поселений Виленской губернии, которым в середине XIX века было оставлено название местечка с правом поселения в нём евреев. В это время в Красном, местечке Вилейского уезда Виленской губернии, стало расти еврейское население в связи с принятием российскими властями «Временных правил», запрещающих евреям проживать, а также иметь недвижимость в сельской местности (10, с. 76).

Анализируя документы, содержащие информацию о численности общего и еврейского населения Красного, можно предположить, что количество проживающих евреев в Красном в разные времена приближалось к половине от общего числа населения.

В 1847 году еврейское население Красного состояло из 242 человек.

Поспособствовал переселению евреев опустошительный пожар 1897 года. Многие жители из центра Красного переселились в Новое Красноселье (д. Плебань), а на их месте расселились евреи. По данным переписи населения, в это время в местечке проживало 1077 человек, из них евреев – 573. Такой рост населения связан также с тем, что через Красное проложили ветку Либаво-Роменской железной дороги (4, с. 820).

Евреи выкупили землю для кладбища на краю местечка, построили синагогу. Во избежание новых пожаров создали сельскую пожарную дружину. Наиболее богатые евреи заняли в Красном самые бойкие места около Рыночной площади.

Перебравшись из деревень, евреи быстро привыкали к новым условиям. Зажиточные открывали свои лавки и магазины, беднейшие шли работать в еврейские мастерские. Среди красненских евреев в конце XIX века было много ремесленников: кузнецы, бондари, портные, каменщики, сапожники.

Основным занятием евреев стала торговля. В структуре торгово-промышленного оборота Красного в 1900 году торговая часть составляла 88,6%, а промышленная 11,45%.

Рыночная площадь в Красном, начало ХХ в.

В справочнике по торговле и промышленности европейской части России приводятся данные, что в Красном 1 торговое предприятие было связано с животноводством, 2 было питейных и 19 – смешанных (10, с. 105).

Первые промышленные предприятия возникли в Красном в 1890-х годах. В статистических отчётах за 1895 год подтверждается наличие двух кирпичных заводов Абрама Гальперина и Хаима Плоткина. Заводы работали до войны. Готовая продукция раскупалась местными жителями и отправлялась заказчикам по железной дороге (4, с. 820).

После подписания Рижского мира в 1921 году Красное вошло в состав Польши, стало центром Красненской гмины Молодечненского повета Виленского воеводства. Некоторое время в администрацию гмины входили евреи: Канрад Рован, заседатель Пиван Мотвиль, солтыс Ицко Гурвич, заместитель солтыса Арон Каменецкий. В то время в Красном проживало 319 евреев (10, с. 272).

Польский бизнес-справочник 1929 года содержит подробную информацию о развитии промышленности и торговли в Красном (14, с. 2082-2083). Значительная роль в социально-экономическом развитии Красного принадлежала еврейскому населению. По воспоминаниям Харитона Александра Владимировича, Болотник Анны Фёдоровны, Киселя Ростислава Юльяновича удалось определить месторасположение основных предприятий того времени.

Кроме мелкой торговли, евреи в Красном занимались и оптовой. Одним из известных оптовых торговцев являлся Рапапорт, который торговал лесом и скотом.

В Красном в 1930-е годы насчитывалась более 15 магазинов (10, с. 76).

Семён Кусилевич Грингауз поделился воспоминаниями о занятиях отца в довоенное время: «Хорошо помню большой родительский дом, сад, колодец, большой подвал. В хозяйстве было много животных, имелась своя повозка. В одной части дома находился магазин, где отец торговал продуктами и напитками. Зимой привозили сотни кусков льда по 2 квадратных метра. Его складывали в подвале, покрывали мхом. Таким образом, практически весь год хранили мясо и молочные продукты. Отец покупал в 50 километрах от Красного лес. Зимой лес резали, деревья отвозили на станцию и отправляли в Западную Европу. Большое внимание уделялось технике безопасности. Также отец занимался торговлей раками. Раков ловили в болотах возле д. Хотенчицы. Там водился особый сорт голубых раков, их также хорошо покупали в Западной Европе».

Популярным у жителей Красного и окрестных деревень был рынок, который работал по определенным дням (понедельник, четверг) на бывшей Рыночной площади. На рынке был очень большой выбор товаров.

Жительница д. Плебань Бровко Вера Сильвестровна рассказала: «Торговали в Красном, в основном, евреи. А кто из наших имел магазины, то шли к нему неохотно. Евреи умели торговать и могли уступить 5 копеек. Товары привозили из Вильно. Продавали в магазинах и возили по деревне. Вот как пост, то ездили и кричали: «Гарне жыто». Сыпешь жито – дают взамен селёдку. Сладостей, всего хватало. Были такие лавки с мороженым, кофейни в Красном. Туда ходили панчики, мы с семьёй туда не ходили» (9, с. 11).

Бронислава Болеславовна Гурман хорошо помнит, как они с детьми ждали в своей деревне Кукели (возле Олехнович) возвращения отца с Красненского рынка: «Конфеты и сладости были не только необыкновенно вкусными, но и очень красиво упакованы. С рынка из Городка таких гостинцев никогда отец не привозил».

Сохранились сведения о еврейских ремесленниках разного времени. Кузнецами были Ханин, Гурвич, Новодворский, Склют, Мишан. Портными М. Хохштейн, Х. Каганович, Б. Резник; выделкой кожи занимались Б. Цирульник, С. Гринберг, Н. Гринберг; мастером по ремонту часов был Х. Штайман, бондарем К. Беренсон, кучером З. Аксельрод, стекольщиком А. Шконин.

В списках избирательной комиссии Красненской гмины в сейм Вилейского повета есть графа, в которой указывается местожительство избирателей (1, с. 16-21). В основном евреи в Красном проживали на площади 6-го сентября (бывшая Рыночная), на ул. 3 мая (позже ул. 1 Мая), на ул. Пилсудского (ул. 17 Cентября), ул. Мосцицкого (ул. Советская), ул. Городоцкой (ул. Немиро).

Евреи были людьми верующими, стремились дать образование своим детям. Первое упоминание о существовании еврейской школы и кагала (орган общинного самоуправления, стоявший во главе отдельной еврейской общины) относится к середине ХIХ века. При Польше в Красном еврейские дети обучались в еврейской и польской школах. Яков Каплан оставил воспоминания о существовании в Красном еврейской школы сети «Тарбут» (в переводе с иврита – «Культура»). «Тарбут» – еврейская светская просветительно-культурная организация, под эгидой которой в период между двумя мировыми войнами была создана сеть светских образовательных учреждений. В еврейской школе было шестилетнее обучение. Чтобы продолжить образование в гимназии, приходилось один год учиться в польской школе. Чаще всего родители отправляли своих детей учиться в гимназии Вильно.

Судя по фотографиям и воспоминаниям, среди еврейской молодёжи Красного было популярно сионистское движение «Бейтар», которое пропагандировало стремление быть активными в учёбе, труде, сильными и смелыми для защиты своей национальной идеи.

Представители «Бейтара» в Красном

На протяжении всей жизни еврейской общины в Красном между иудеями и христианами преобладали мирные взаимоотношения. В Красном, как и на всей территории современной Беларуси, не было крупных еврейских погромов. На сайте Эйлата Гордина Левитана содержатся воспоминания Анатолия Хаеша о печальных событиях 1915 года: «В это время через Красное проходили войска русской армии. В сентябре появились казаки, которые стали грабить еврейские магазины. Пострадало имущество Мойше Бруднера, купца Ионы. Для грабежа казаки привлекали местное население, с которым делились награбленным. Опасаясь погромов, евреи и другие жители Красного на время покинули местечко. Казаки в синагоге содержали пленных немцев, делали папиросы из страниц Талмуда» (13). Возможно, отношения могли осложняться из-за соперничества в торговле, ремёслах.

Христиане иронично относились к еврейским религиозным традициям. Евреи строго выполняли требования своей религии, которая запрещала любую работу, начиная с вечера пятницы и целый день в субботу. Они нанимали в эти дни своих соседей, которые за плату приносили дрова, разжигали печь, кормили домашних животных, зажигали ритуальные свечи.

В записях стационных книг пастарунка местечка Красное 1934 года нет записей о серьезных конфликтах между поляками, белорусами и евреями (2). Евреям, как и другим жителям Красного, полицейские делали замечания: об уборке улицы в определённое время, по делу оставления коня без присмотра на улице, о запрете постройки сарая без разрешения, о своевременной очистке тротуара возле дома и колодцев ото льда, уборке мусора после разгрузки муки, за хождение по железнодорожным путям.

После 17 сентября 1939 года Красное вошло в состав Радашковичского района Вилейской области. Семён Грингауз вспоминает, что красненские евреи радостно встречали новую власть. Особенно молодёжь, которая поддерживала социалистическую идею.

Через некоторое время лавки и магазины были закрыты. Вместо магазинчиков были образованы 3 кооперативные лавки. Постепенно проводилась национализация промышленных предприятий. Первыми был национализирован лесопильный завод Бруднера и Дайхеса. После установления Советской власти начались репрессии. С 1939 по 1941 год определённое количество евреев было репрессировано в Сибирь, за Урал, в Узбекистан. Первой из Красного была депортирована семья Авраама Флахтмана (во время Первой мировой войны Авраам служил в польской армии и получил высшую награду за храбрость). Затем семья Нахима Мясника, их сын был руководителем отделения «Бейтар» в Красном (13).

Дальнейший ход исторических событий показал, что репрессии для депортированных еврейских семей оказались шансом остаться в живых.

ГЛАВА 2. ХОЛОКОСТ В КРАСНОМ

Нацисты выработали систему морального и физического уничтожения евреев, проведения политики антисемитизма среди нееврейского населения (7, с. 12).

Перед войной в Красном стали появляться евреи-беженцы из Польши, принесшие информацию о немецкой политике по отношению к еврейскому населению. Семён Грингауз помнит, что этим рассказам не доверяли, надеялись, что немцы будут к евреям относиться так, как в годы Первой мировой войны.

Сразу после прихода немцев был озвучен указ о запрете хождения евреям по тротуару. Семён Грингауз рассказал: «В Красном жил кузнец – еврей, он был очень высокого роста и крупный человек. Когда все шли по проезжей дороге, он принципиально шёл по тротуару, демонстрируя свою силу. Проходящий мимо немец выстрелил в него без предупреждения. Это была первая смерть, которая всех очень потрясла».

По приказу немецкой власти все евреи в Красном должны были носить нашитые на одежду желтые шестиконечные звезды диаметром 10 сантиметров. Перед зимой 1941 года в центре местечка, где проживало еврейское население, было организовано гетто.

Гриницы гетто

На фотографии, сделанной американским летчиком в июле 1944 года, можно проследить границы гетто. Его территория ограничивалась правой стороной улицы в сторону Радошковичей и от угла центральной площади в сторону реки Уша. Вся территория была обнесена колючей проволокой. Нееврейское население, которое проживало в этом районе, переселили, а евреев, живших за границами гетто, насильственно загнали за проволоку.

Евреи гетто идут на работу

Дополнительно было построено ещё несколько бараков. Однако места всем не хватало. Трудоспособных гоняли на работу – на железнодорожную станцию, на лесопилку. Старики, дети никакой еды не получали. Те, кто работал, старались принести близким часть своего пайка.

Несмотря на то, что местному населению под угрозой смерти было запрещено заходить в гетто, односельчане тайком пробирались и выменивали на продукты хозяйственные вещи и одежду. Сами евреи ночью ходили к знакомым и просили помощи.

Некоторые семьи местных жителей прятали у себя еврейских детей. Так удалось спастись Риве Бруднер, дочери врачей Лиле Гершовской, сыну кузнеца Оскара (13).

Немцы создали в гетто «органы самоуправления» – юденрат и внутреннюю полицию из самих евреев. Через них доводили приказы, организовывали охрану, распределяли на различные виды работ.

Многие евреи надеялись, что массовых уничтожений не будет: об этом свидетельствуют следующие факты. В дом Виктора Старикевича по ночам из гетто за продуктами приходил Абрам Грингауз. Он рассказывал, что в гетто евреи подпольно учат детей грамоте, хотя немцы это делать категорически запрещали. Семён Грингауз вспоминал о том, что его сестра и брат посещали организованный в гетто театр. Евреи понимали, что отсутствие документов, отличительные черты внешности крайне затрудняли побег из гетто.

С лета 1942 года нацисты активизировали уничтожение гетто на территории Беларуси (7, с. 28). В 1942 году было уничтожено еврейское население близлежащих местечек: Лебедева, Ильи, Городка, Радошковичей, Ракова, Вишнево. В живых оставляли только молодых, здоровых людей, которые владели определённой профессией. Их, как квалифицированную рабочую силу, направили в Красное на военную базу по ремонту техники и оружия немецкой армии.

Привезенных евреев нельзя было разместить в гетто в центре местечка, поэтому их разместили на территории современного лесничества, возле военной базы и в отдельных зданиях в самом местечке. Так в Красном появилось второе гетто.

Не местным евреям было значительно тяжелее выживать: у них не было знакомых, которые могли помочь продуктами, не было родственников, не было вещей, которые можно было бы обменять. Молодые люди видели спасение в побеге в партизанский отряд. Для этого нужно было достать оружие. Оружие по деталям выносили из военной базы, прятали в лагере (13). Семён Грингауз вспоминал, что его сестра и брат также прятали оружие и планировали уйти в партизанский отряд. Ицхаку Раговину из Городка первому удалось бежать и наладить связь с партизанами. С помощью партизан он смог организовать побег из трудового лагеря группе молодых евреев. Представители юденрата знали о предстоящем побеге, но немцев не поставили в известность. Среди сбежавших оказались Арье Шевах из Красного и Мойше Баран из Городка.

 

А. Шевах                                                                                    М. Баран

8-10 апреля 1943 года в Минске состоялось совещание высшего руководства Генерального округа «Беларусь». На совещании был заслушан доклад Вилейского окружного комиссара Хазе «Отчёт о положении в Вилейском округе». В отчёте была затронута тема «окончательного решения еврейского вопроса»: «Все гетто ликвидированы. Имеющиеся 3000 евреев распределены между артиллерийско-техническим парком и крупной армейской строительной службой в Красном, это примерно 2850 человек. Около 50 евреев находятся в распоряжении СД, а примерно 100 евреев размещены в прилегающем к зданию моего гебитскомисариата небольшом гетто и работают в моих мастерских. Нет никаких оснований сохранять тех евреев, что в Красном…» (5, с. 32).

На Нюрнбергском процессе установлено, что уничтожением евреев в Вилейском окружном комиссариате занималось отделение СД в Вилейке под руководством гауптштурмфюрера СС Рудольфа Граве. Также обвинялись командир базы и складов артиллерийско-технического имущества сухопутных войск полковник Тиш и командир роты батальона охраны тыла капитан Кёрнер (11, с. 188).

О том, как проходила операция по уничтожению евреев в Красном, остались воспоминания Шмуэля Фалция: «В тот день евреев вели на работу, как будто ничего необычного не должно было случиться. Я шёл на работу в колонне. Немецкие офицеры стояли возле ворот в технический парк, хотя раньше такого никогда не было. Они сказали нам, что из-за вспышки брюшного тифа в районе лагеря нам необходимо сделать инъекции. Сразу за нами закрыли ворота, и я сразу увидел, что весь лагерь был окружен вооружёнными немцами. Нам приказали идти в казармы и раздеться. Там были мужчины и женщины вместе. Нас держали там до вечера. Затем подъехали грузовики и людей начали выводить группами из казармы. Грузовики заполняли людьми и везли в сторону реки Уша» (13).

Елена Скрундь, уборщица конторы трудового лагеря, рассказывала своей дочери о том, что видела в тот день: «Однажды мы пришли на работу, а лагерь был окружен. Стояли немцы с собаками, украинцы и полицейские. И мы не могли попасть в лагерь. Потом всех повели к грузовикам. Женщины должны были раздеться до нижнего белья. Всех подгоняли дубинами, а потом на грузовиках завезли в амбар. Василь был влюблён в одну милую девушку-еврейку, она была переводчицей. Он хотел на ней жениться, умолял немцев ему разрешить, но не позволили. Девушка была убита».

Евреи понимали, что их везут на расправу. Из грузовиков местные жители слышали крики: «Берегитесь! Сегодня мы, а завтра вы!».

Ростислав Юльянович Кисель рассказал, что в тот день в Красном немцы запретили жителям ходить по улице, в школе отменили занятия, на заборах центральной улицы немцы установили пулеметы. Из окон его дома было видно, как гнали из гетто людей к сараю Старикевича около реки Уша.

Памятная доска жертвам Холокоста

Позже на допросе бывший командир 1-й роты безопасности свидетельствовал: «…солдаты под моим командованием окружили площадь так, чтобы никто из евреев не мог убежать. Насколько я мог видеть, евреев приводили в сарай и из пистолетов стреляли в череп» (11, с. 192).

Свидетельницей этого преступления стала жительница Красного Ольга Немирович: «Всех, кто пытался убежать, расстреливали из пулемётов. Сарай горел 40 минут. А потом открылся страшный вид. Штабель обгоревших тел. Наверху три обгоревших человека обнялись…».

Евреи за время, проведённое в гетто, подготовили «схроны» – потайные помещения или оборудованные подвалы. Многих немцы находили, а некоторые от безысходности выходили сами. Удалось спастись Семёну Грингаузу вместе с матерью, они долго прятались в таком «схроне», а через некоторое время смогли убежать к знакомым в деревню Радевцы, затем в партизанский отряд.

  1. Cемен Грингауз и его мать Роза (послевоенный снимок)
  2. Автор работы Владислав Карчмит (ныне студент БГУИР) и Ростислав Кисель

В апреле 1943 года «еврейский вопрос» в Красном был «решён».

В источниках имеются значительные расхождения относительно количества погибших и даты трагедии. Следует полагать, что более достоверная информация содержится в акте «О злодеяниях немецко-фашистских захватчиков и их сообщников над мирными гражданами СССР по Радошковичскому району», тем более что она близка к сведениям, содержащимся в немецком документе. Списки погибших евреев из Красного были составлены со слов местных жителей через 2 года после трагедии, значит, данные могут быть не точными. Дата трагедии также указывается по-разному и не совпадает с датой на памятнике, установленном на месте трагедии. Сергей Викторович Старикевич определяет 19 апреля 1943 года. В воспоминаниях Семён Грингауз, Арье Шевах, Мойше Баран утверждают, что немцы уничтожили евреев в Красном в большой еврейский праздник – Пурим. Директор музея истории и культуры евреев Беларуси Акопян Вадим Николаевич подтвердил, что Пурим в 1943 году был 19 апреля. Также факт того, что совещание высшего руководства Генерального округа «Беларусь», где шла речь о «решении еврейского вопроса», проходило 8-10 апреля, свидетельствует, что гетто в Красном в марте 1943 г. ещё не было уничтожено. Итак, версия Старикевича С. В. подтверждается.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Во время исследования истории еврейской общины в Красном были проанализированы материалы и документы по теме. Полученная информация позволила проследить динамику еврейского населения в сравнении с общим населением Красного с конца XIX до конца 30-х годов XX в., определить роль еврейского населения в социально-экономическом развитии местечка, отметить мирный характер взаимоотношений между евреями и христианами, проанализировать различные документы, касающиеся даты трагедии и количества погибших евреев в Красном.

Благодаря помощи выпускника школы Марка Хомичёнка, проживающего в США, была налажена связь с бывшим узником трудового лагеря Мойше Бараном и потомком евреев из Красного Дейвом Поленом. Также Марк поделился ссылкой на частный сайт Эйлата Гордина Левитана, где собрана информация о еврейских местечках Западной Беларуси. На страничке, посвящённой Красному, собраны воспоминания евреев – выходцев из Красного и их потомков, а также фотографии из их личных архивов.

 

С помощью местного краеведа Харитона Александра Владимировича удалось наладить общение с Семёном Кусилевичем Грингаузом – уроженцем Красного, бывшим узником Красненского гетто.

Роман Гуревич с учителями школы. Вторая справа – Алла Шидловская

Директор музея истории и культуры евреев Беларуси в Минске Акопян Вадим Николаевич помог организовать встречу с Гуревичем Романом Лазаревичем, который в годы войны сбежал из Минского гетто и, по воле злого рока, стал узником Красненского гетто.

Собраны воспоминания местных старожилов: Харитона Александра Владимировича, Киселя Ростислава Юльяновича, Болотник Анны Фёдоровны и Гурвич Брониславы Болеславовны о жизни и трагедии евреев в Красном.

Несмотря на то, что со времени трагедии прошло много лет, воспоминания местных жителей наполнены душевной болью, глубоким сочувствием. Семён Кусилевич Грингауз с теплотой и сердечностью вспоминает жителей Красного, которые оказывали помощь их семье во время оккупации. Семьи Старикевичей и Касперовичей помогли им с матерью восстановить дом после войны.

Рива Бруднер

Изучая информацию, размещенную на сайте Эйлата Гордина Левитана, удалось установить личность девочки, которую во время войны спасла семья Шапаревичей. Сегодня потомки этой семьи знают о судьбе Ривы Бруднер.

Таким образом, на основе анализа и сопоставления литературы, документов и воспоминаний, удалось создать целостную картину жизни еврейской общины в Красном. Также были найдены новые факты по истории Красного в довоенное время и в годы немецкой оккупации, собраны фото и видеоматериалы. Большую ценность для изучения событий Великой Отечественной войны в Красном представляет полученный от Марка Хомичёнка аэроснимок 1944 года.

Важным итогом работы по теме исследования стало создание памятной доски жертвам Холокоста в Красном. Автор работы – выпускница гимназии № 75 г. Минска Адрианна Гревцова. Ценность этой работы в том, что впервые в Красном увековечены имена погибших евреев, наших односельчан.

В ходе проведения исследования удалось привлечь внимание общественности к проблеме благоустройства территории возле памятника на месте трагедии.

Памятное мероприятие в День мира, 21.09.2015

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Списки избирательной комиссии №49 по выборам в сейм и сенат. Ф. 393, опись 2.
  2. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Постерунок госполиции в местечко Красное. Стационная книга полицейских. Ф. № Р-9. д. 64.
  3. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Акт «О злодеяниях немецко-фашистских захватчиков и их сообщников над мирными гражданами СССР по Радошковичскому району». Ф. 895, опись 1, д. 76.
  4. Еврейская энциклопедия Брокгауза–Эфрона.
  5. Трагедия евреев Беларуси в 1941–1944 гг. Сборник материалов и документов. Мн., 1995.
  6. Ботвинник М. Памятники геноцида евреев Беларуси. Мн., 2000.
  7. Иоффе Э. Белорусские евреи: трагедия и героизм. Мн., 2003.
  8. История Холокоста на территории Беларуси: Библиографич. указ. / Ред. И. П. Герасимова, С. М. Паперная. Витебск, 2001.
  9. На “панскіх” могілках Плябані. Мн., 2013.
  10. Старыкевіч С. В. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012.
  11. Старыкевіч С. В. Просім у Вас прабачэння… Маладзечна, 2014.
  12. «Памяць. Маладзечна. Маладзечанскi раён». Мн., 2002.
  13. Сайт Эйлата Гордина Левитана: Режим доступа: https://www.geni.com/people/Eilat-Gordin-Levitan/338267319790014732
  14. Польский бизнес-справочник. 1929: Режим доступа: http://data.jewishgen.org/jripl/1929/loadtop.htm?2082

***

Как ранее сообщила Алла Шидловская, 18-го октября в Красном состоялась встреча с руководителями района, а также приглашенными из Минска, по вопросу организации в апреле 2018 памятного мероприятия в связи с 75-летием уничтожения гетто. “Все у нас прошло просто здорово. Мы показали свои наработки, гости очень растрогались. Посетили вместе место трагедии. Пока по дате конкретно не определились, возникли споры: на памятнике одна дата, в документах другая, по воспоминаниям третья.  Только что разговаривала с Грингаузом, ему очень интересно все, что происходит в Красном.”

Опубликовано 20.10.2017   09:29

Читайте также ранее опубликованный материал из 3-х частей

Жизнь как чудо. Шимон Грингауз (3)

и в переводе на иврит и английский Life is like a miracle (3) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (3

***

Алла Шидловская:

Рада сообщить, что окончательно определились по дате проведения памятных мероприятий – 29 апреля.

По дате ликвидации еврейского населения Красного определиться пока сложно. Не понимаю, почему возникли разночтения по дате Пурима 1943 года, директор музея истории и культуры евреев указал на 19 апреля, Ваша ссылка подтверждает – март. Но есть в национальном архиве РБ документ, где идет речь о том, что 8-10 апреля 1943 года в Минске состоялось совещание высшего руководства Генерального округа «Беларусь». На совещании был заслушан доклад Вилейского округового комиссара Хазе «Отчёт о положении в Вилейском округе». В отчёте была затронута тема «окончательного решения еврейского вопроса»: «Все гетто ликвидированы. Имеющиеся 3000 евреев распределены между артиллерийско-техническим парком и крупной армейской строительной службой в Красном, это примерно 2850 человек. Около 50 евреев находятся в распоряжении СД, а примерно 100 евреев размещены в прилегающем к зданию моего гебитскомисариата небольшом гетто и работают в моих мастерских. Нет никаких оснований сохранять тех евреев, что в Красном….Получается, что в апреле гетто и трудовой лагерь еще существовали…

24 ноября 2017

М. Зверев. Детство в Паричах (1)

От ред. belisrael

 

 

Бульбяное ничтожество. свалившееся на сайт, чтоб выкрывать всех, начиная с главного по Синеокой, а также тех, кто его не скинул в середине 90-х и дальнейшем, за что еще и вытянул вагон бабла. назвавшее себя в предисловии к этому материалу редактором,  в последнее время продолжил на канальчике для нескольких инвалидов, рассказывать какие подлецы пробрались в киравництво белорусскими яурэями. “Нет, Басин, Левин и Данциг не были монстрами, они просто от 90 до 60% не соответствовали своим должностям”. И делает это 49-летняя гнида “не ради сведения счетов с умершими, а чтоб было уроком для молодых”. Поставлю несколько его постиков от 9 и 13 августа.

Меня меньше всего интересуют как прошлые, так и нынешние белорусские еврейские дела, где осталась отмирающая публика и прибившиеся к яурэям, чтоб отхватить немного халявы.  Но никто из них не мог дойти до того, чтоб стать на путь осуждения Израиля после хамасовской резни 7 октября, называя “военными преступлениями” ответ по уничтожению террористов и “мирных несчастнных” газоватов. Нет никакого прощения редчайшему уроду, место которого давно за лукашистскими застенками.

14.08.2026,  01:33

***

От редактора

В июле 2017 года умер мой старый приятель Михаил Исаакович Зверев – о нём уже кратко рассказывалось на belisrael.info. За полтора месяца до смерти уроженцу местечка Паричи исполнилось 88, в последнее время он не выходил из дома, сильно болел. Обычно 9 мая после похода на «Яму» я навещал его, иногда с моим дядей Марком, и мы живо беседовали. В этом году разговора, по большому счёту, не вышло.

Когда в августе супруга М. И. попросила подготовить к публикации фрагменты из дневников, я не ожидал, что в тетрадях покойного найдётся нечто особенное. Помнил по встречам в клубе «Белые и чёрные», да и по собраниям в Минском объединении еврейской культуры, что ораторским искусством Миша (как его многие называли) не отличался, зачастую перескакивал с пятого на десятое.

В 2000-х годах я не раз просил М. И. что-нибудь написать для газеты «Анахну кан» и бюллетеня «Мы яшчэ тут!» Иногда он откликался на просьбы, но выходили только маленькие заметки, не отражавшие масштаб его личности. Ещё три месяца назад мне казалось, что дневник будет фрагментарным и неинтересным широкой публике.

Прочитав «тайные» рукописи Зверева, я изменил своё мнение. Несомненно, он был одарённым человеком: памятливым, наблюдательным, трудолюбивым. Даже его нехитрые, местами сумбурные дневниковые записи о родственниках, соседях, довоенном быте имеют нынче определённую историческую ценность. Добавлю, что автор их обладал, наряду с простодушием, чувством юмора и самокритичностью. В рассказе о довоенных Паричах мне то и дело слышались интонации Анатолия Кузнецова, ровесника автора, жившего в Киеве (oсобенно когда речь зашла о котах и голубях…) А некоторые наблюдения оказались бы, наверное, близки бобруйчанину Эфраиму Севеле, ещё одному человеку зверевского поколения.

В записях начала 1990-х годов Михаил Зверев сам объяснил, почему взялся за перо: «Дневник – самый верный друг мой… Вести дневник – это укреплять память, вспоминать свою прожитую жизнь, оставить память о себе детям, память о друзьях, родных, их жизни, о моих соучениках, о родине, о Паричах. Это моя жизнь, моё второе “я”. С возрастом тянет к родству, близким людям, к евреям. Это мой народ». Позднее о том же напишет Дина Рубина: «Похоже, мы вообще обречены на судьбинную причастность своему народу, даже когда сильно этого не хотим… И даже смеяться уже хочется только над своими. Наверное, старею…»

Почерк у М. И. был вполне разборчивый. Надеюсь набрать и опубликовать как минимум четыре фрагмента под условными названиями «Детство в Паричах» (в двух частях), «Выжить в войну» и «О еврейских делах». В 1990–2000-х годах автор дневника, неплохо знавший ситуацию в еврейских общественных организациях Минска, не скупился на критику в адрес их руководителей. С другой стороны, он отнюдь не был брюзгой и радовался успехам того же «Хэсэда».

К сожалению, Михаил Исаакович не оставил записи об эпизоде, который немало говорит о тогдашнем «вожде» белорусских евреев. Со слов г-жи Зверевой, когда в «Анахну кан» (№ 8, 2002) были опубликованы еврейские частушки, надиктованные её мужем, то ныне покойный Л. вызвал «фольклориста» и устроил ему выволочку: «Не могли евреи такое петь!»

   

Тогда же поизощрялся в газете «Авив» её постоянный автор Б-н, заместитель Л. по «главному еврейскому союзу». Правда, в том квазифельетоне жало критики было направлено уже не на Зверева, а на редакцию: «Cлово «дрындушкі» я, к стыду своему, до этого не слышал. Что такое «дрын» и что такое «душки» я по-отдельности знал, а вот вместе они у меня как-то не складывались… Я понимаю, что гэтыя дрындушкі, как пишет газетка, – «частка нашай гісторыі», но я всегда считал, что такие «часткі» – достояние особых изданий, посвященных неформальной лексике и нецензурируемой поэзии, и выносить их на страницы общественных изданий все же не стоит. Однако, когда я вспомнил, что выданне «незалежнае», то сразу успокоился: у ребят неприятностей не будет. Ну, может, читать их станут чуть поменее: уж больно туалетный запах в нос бьет» И т. д., и т. п.

Как бывший издатель «Анахну кан», я решил воспроизвести нашу публикацию 2002 г. (см. выше) и посвятить её памяти Михаила Исааковича, а заодно поддеть ханжу Б-на, чей фальшивый ужас перед словом «поц» не мешал ему публично восхищаться творчеством Игоря Губермана. По моим сведениям, «историк» Б-н поселился в Иерусалиме и за свои книжки, состряпанные по методикам российского министра Мединского (или наоборот, горе-доктор начитался Б-на?), до сих пор считается уважаемым человеком в «белорусском землячестве»…

Вряд ли Звереву было приятно в «главной еврейской газете» читать нападки, которые косвенно задевали и его. Пожилой и не очень здоровый человек, он зависел от Л., но, тем не менее, в 2005 г. воспроизвёл для моего бюллетеня «Мы яшчэ тут!» еще один образчик «низового» фольклора 1930-х гг. «Для верности» публикую заметку из № 11 в двух вариантах.

Почему паричский пожарный гонялся за пацанами? Здесь необходимо некоторое знание идиша. Тот, кто первым пришлёт на e-mail правильный и подробный ответ, получит презент от редакции народного израильско-белорусского сайта.

Как нетрудно догадаться, после выхода на пенсию Михаил Исаакович продолжал работать. Громких должностей не занимал (правда, в середине 1990-х чуть не стал редактором того самого «Авива»), но проявил себя как шахматный и шашечный организатор. Любил петь в хоре, снимался в кино. А в мае 2001 г., подписав письмо в защиту библиотеки, которую возглавляла уважаемая им Дина Звуловна Харик, он аттестовал себя так: «Общественный деятель еврейской культуры».

Теперь я ценю М. Зверева и как мемуариста. Предлагаю всем, кто интересуется нашим прошлым, почитать дневник – слегка причёсанный – и высказать своё мнение. Возможно, из фрагментов сложится целая книга; о ней мечтал сам автор.

В. Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

* * *

Михаил Зверев

Детство в Паричах (1)

Место моего рождения, Паричи, я помню с трех лет, а может, и ещё раньше. Почему? После рождения я спал сначала с мамой, а потом в «мултер» – корыте, подвешенном веревками к потолку на крюк, около печи на кухне. Меня часто раскачивали, и я засыпал. Но однажды я выпал и довольно сильно ушибся. Мне было около двух лет. Видимо, именно это падение с высоты 1,2-1,5 метра (я его помню) обострило мою память.

Старший брат Ефим (Хаим), которому тогда было лет 9, сказал, что я буду лётчиком или спортсменом, но он ошибся. Он, Хаим, стал лётчиком, а я – инженером.

В три года мама впервые повела меня в баню. Когда я вошел в женское отделение, то удивился. Я увидел много женских тел, голых, разных, удивительных. Я испугался, сильно застеснялся и встал к стене лицом. Мама стала меня мыть, тереть, но я был возбуждён – даже возмущён – и выскочил из моечного зала. Больше я с мамой туда не ходил. Смутно помню, как ходил в баню с отцом и братом.

В Паричах баня была большая, чистая. Тазов для мойки не было, все приносили свои тазики. Пар был мягкий, не очень влажный. Топили дровами. Парильщики знали, как делать пар, как поднимать температуру. Веники были для парилки берёзовые, постоянно рядом находился врач. Сейчас в банях нет врачей, поэтому можно подхватить разные болезни.

С детства меня интересовала женская красота и нагота – что-то символическое и благородное. Она интересует и сейчас, в 2001 году, хотя мне за 70.

В минской квартире с женой Бэлой

В раннем возрасте в моей душе было много романтики и драм. Например, играл в футбол на стадионе в колхозе «Октябрь», стоял вратарем. Мяч при ударе попал в большой палец, и палец вывихнулся. Полгода я не ходил в школу. Палец вставили, но было очень больно. Даже сейчас он напоминает о себе.

Однажды я бегал «с самолётом». Как это делается? Берёшь шесть пропеллеров, прикреплённых к перекладине, и бежишь, а пропеллеры вращаются. Это очень интересно. И вот я закружился и попал под лошадь – хорошо, что она была умная и остановилась, на меня не наступила. Всё обошлось. Мама испугалась, а я нет.

В детстве я тонул. Зимой я учился кататься на коньках, и вот решил посоревноваться с одним мальчиком. Надо было перебежать место около берега со слабым льдом. Я решил проскочить, но провалился. А там была полынь, глубоко… Хорошо, что у меня было большое пальто, полы легли на лёд, и я смог продержаться некоторое время. Мальчик проскочил, а я нет. Слышу голос девушки: «Держись». Она на животе приползла и вытянула меня. Я пришёл домой мокрый. Дома был переполох, но на печи я отогрелся.

У меня с раннего детства стала формироваться влюблённость. На улице Мещанской жили мещане. У них была дочь Лариса – очень красивая девушка, с плавной походкой. У неё была длинная коса. Я всегда заглядывался на нее. Мне нравилась соседская девочка Галя Лисовская, которая потом стала поэтессой. Вообще, я был влюбчивый. Помню, влюбился в девочку Полю, ей было 7-8, а мне 5-6 лет. Я часто приходил в её сад и помогал собирать яблоки.

До войны я окончил пять классов. Во время войны я не учился в школе, т. к. жил один с октября 1941 года до сентября 1944 года, когда нашёл маму в Дагестане, в городе Избер-Баш.

В семье нашей было трое детей: мой старший брат Ефим 1922 года рождения, сестра Мера 1927 г. р. и я, 1929 г. р. (возможно, 1928 г.).

Из жизни в Паричах 1935-36 гг. Однажды мы – брат Ефим, наша родственница из Речицы Дина Шапиро, я и ещё кто-то – пошли в лес по ягоды. Лес был за речкой Березиной, в сторону Щедрина. Переплыли речку на пароме и углубились в лес. Шли по дороге километра 3-4. Искали ягоды (землянику и чернику), которые попадались нечасто, потому что было много любителей их собирать. А я же очень любознательный, меня всё интересовало в лесу: не только ягоды, но и птицы, ящерицы, ёжики… Я увлекся и отошёл от группы. За мной и не следили, каждый был занят собиранием. Я тоже собирал ягоды, но больше увлекался природой. Приблизился вечер, в лесу потемнело. Я начал искать брата и всю группу, аукать, но никто не отвечал. Я понял, что остался один, испугался, забегал, закричал, но напрасно. Мои спутники ушли далеко.

Я успокоился. Мне уже было не до природы, и я задумался, как быть. Вспомнил, что солнце садится где-то за Паричами, за речкой. Думал, думал, и убедился, что не ошибаюсь. Компаса у меня не было, где север, юг, запад, восток, я представлял себе с трудом, но знал, что солнце садится именно там, за горизонтом. И я пошёл напрямик, не разбирая дорогу, через кустарники, грязь. Однажды провалился в болото до груди, но вылез. Там вились змеи, ужи, я испугался, и это мне придало силы. Я заплакал, но шёл, шёл не останавливаясь часа два, весь промок… Полил дождь, потом опять выглянуло солнце, а я упрямо шагал. И когда солнце стало садиться, я увидел Паричи. Я уже бежал, но не плакал. Я был рад, что, наконец, попал домой. Когда я вернулся, то все удивились: они, оказывается, меня долго искали, но не могли найти. Собирались назавтра снова идти искать. А я сам нашёлся (об этом много потом было разговоров) и в своих глазах был героем.

Брат Ефим был энергичным и очень изобретательным. Учился он неважно, окончил семь классов. Знал хорошо идиш – читал, писал и разговаривал. Его страстью были технические новшества, а также девушки из деревни Скалки. С друзьями часто ходил в деревню на блядки.

Он прожил 68 лет. Страсть к технике у него появилась очень рано. Где-то в 1935-36 году брат сконструировал ламповый приемник – единственный в Паричах. Мы слушали Польшу, Германию, Москву, даже Америку.

В финскую войну у нас реквизировали этот приемник – пришли из НКВД и забрали. Они узнали по антенне.

Ещё брат собирал деревянные педальные автомобили – легковые и грузовые – и катал ребят. Конструировал коробчатые змеи, и мы их запускали на болоте. Однажды посадили в змей кошку и высоко его запустили. Когда вернули назад, то кошка была перепугана до полусмерти. Долго цеплялась за змей, а потом убежала.

Главное же заключалось в том, что брат конструировал планеры и самолеты с двигателями. Он выписывал технические журналы, совершенствовал описанные там схемы и участвовал в соревнованиях. Занимал призовые места, за что получал обычно книги: «Войну и мир» Льва Толстого, сочинения Пушкина, Мопассана и др. О нём писали в газетах.

Однажды он получил приз – хорошие лыжи. Я любил кататься зимой, у меня были небольшие, плохонькие самодельные лыжи, так он подарил мне настоящие. Я очень увлёкся, прыгал с крутых трамплинов. У речки, недалеко от парома, добывали глину, там образовался карьер. У этого карьера трамплин достигал высоты в полтора-два метра; мы, пацаны, насыпали снег и прыгали. Многие ломали свои лыжи, а я научился классно прыгать. Лыжи были моим главным зимним хобби.

Но однажды моей радости пришел конец. Утром собираюсь покататься, иду в кладовку, сенцы – а лыж нет. Спрашиваю у брата – не знает, у мамы – не знает. Подумал, что кто-то пошутил. Наконец, убеждаюсь, что кто-то украл мои лыжи. Как я плакал, горевал! Лыжи в то время стоили дорого: я искал их, но тщетно. Спрашивал у русских ребят, детей мещан, но никто не мог ничего сказать. Горевал я долго, но потом сильно увлекся коньками.

Из трёх коньков ребята делали санки, прикрепляли парус и по речке катались. Это было увлекательно, но увлечение надолго не задержалось. Нужны были замёрзшая речка, хороший ровный лёд, сильный ветер.

Была в моей жизни и ещё одна детская драма. Я увлёкся собиранием марок. Рядом с нами стоял небольшой дом – на углу ул. Мещанской и Маяковского (бывшая 2-я Бобруйская), впритык к нашему. У соседей родные жили в Америке и часто присылали письма, даже посылки. Однажды я зашёл к соседям и увидел письма. Мне понравились марки, хотя о филателии я не имел никакого представления. Я попросил, они мне дали, и я начал собирать. Я узнал всех жителей Паричей, которые получали письма из Польши, Германии, США и других мест. Приходил к ним и просил марки, мне давали.

Я ходил по учреждениям, искал марки даже в мусорных ящиках. Потом почтовые марки появились в продаже. Я собирал бутылочки и сдавал в аптеку, а потом на эти деньги покупал в киоске марки.

Со мной стал собирать марки Бема Паперно. У него было дома много бутылочек, и я подговаривал Бему брать их. Мы их мыли, сдавали и на вырученные деньги пополняли свои запасы.

У меня появилась большая коллекция гашеных и негашеных марок. Я усердно занимался коллекционированием: если что-то начинал, то не бросал, как многие.

Брат Ефим подарил мне два тома «Войны и мира» Толстого. Я прочитал – а больше пролистал – оба тома, и решил заполнять книги марками. Заполнил два тома «Войны и мира» почти до конца. Часто просматривал марки, систематизировал их; очень было интересно, ребята мне завидовали. И вот однажды, в 1938 г., не стало этого «альбома»…

После того, как отец умер, мама пускала квартирантов. Сначала у нас жила Дина Шапиро, наша далёкая родственница, потом медсестра Соня. В гости к ней приходил юрист-защитник. Они целовались, и не только (я наблюдал в щёлку двери). Мне это было очень интересно потому, что уже в 6 лет я вместе с другими ребятами познакомился с «Декамероном» Бокаччо. Нам читали, а мы слушали. И вот у нас поселился военком с молодой женой. Ему было за 50 лет, а ей – не более 30. Они занимали зал и комнату – спальню. Военком напивался и устраивал дебоши, бил жену (особенно вечером и ночью). Мама мне говорила, что они не платят за квартиру, задолжали нам. Она требовала от квартирантов оплатить долг и съехать.

Однажды я пришёл из школы и не нашёл свою коллекцию марок, которой очень дорожил. Там были редкие марки Тувинской республики, экземпляры из США, Польши с изображением Пилсудского. Я искал, у всех спрашивал, но, как и лыжи, не нашёл. Кто мог взять? Только пьяница-военком. Денег у них с женой никогда не водилось, они сразу всё пропивали. Сейчас бы я заявил в милицию, но тогда это не поощрялось. Почти никто туда не обращался – люди боялись НКВД и милиции.

После пропажи коллекции у меня случился надлом, и я забросил коллекционирование, зато увлёкся техникой. Стал катать каток железный, конструировать пропеллеры. Построил самолет с шестью пропеллерами и бегал по улице, пока не попал под лошадь. В начале 1980-х годов я опять стал собирать марки, но уже не так серьёзно.

Я рано, до войны, завёл дневник, где собирал интересные вырезки и записывал выражения из прочтённых книг. С детства любил красоту и силу, спорт. Интересовался политикой, слушал последние известия.

Нашими самыми близкими соседями были Хадаровские, Клавдия и Антон. У них было четверо детей: Саша, Павлик, Витя и сестра (имя забыл). Антон работал на мельнице мельником, а Клавдия смотрела за домом. Она любила заглядывать в рюмку. Антон приносил муку из мельницы, а Клавдия пропивала. Муж бил её, но это не помогало.

Часто она приходила к нам – мама покупала у нее муку. Я дружил с Павликом и Сашей, а Витя был вредный парень.

Хорошие отношения у нас сложились и с Антей Пашкевич. Она была высокая, худая женщина, малограмотная. А вот муж её был грамотным, мастером на все руки, даже интеллигентом, но только в трезвом состоянии. Когда он напивался, то бродил по улице и ругался, кричал: «Ох, жиды!». Протрезвев, он не помнил о своих проделках, удивлялся, но затем продолжал хамить. Была у них дочь Лариса – симпатичная, хорошая девушка – и сын. Он погиб сразу после войны, подорвался на снаряде или неразорвавшейся гранате в своём саду.

Брат Ефим ежегодно помогал Пашкевичам снимать урожай яблок, груш. Мама дружила с Антей.

Друзья были у меня всегда, и в школе тоже. Например, Феликс: его отца, партработника, звали Калман, они приехали из Западной Беларуси. Их семья недолго прожила в Паричах. У нас завязалась настоящая дружба, хотя Феликс был «интеллигентик». С ним нельзя было бороться, у него была вывихнута рука.

Дружил я с Крамником Яшей, Струпинским Ициком. Он был почти немой. Плохо говорил, всё понимал, очень сообразительный и толковый. Их немцы убили.

М. Зверев – дома и на киносъёмках (снимки 1990-х гг.)

От нашей улицы и Мещанской сложилась команда, которая постоянно воевала с «кацапами». Они жили на противоположной стороне болота-луга. На этом лугу брат мой Ефим постоянно запускал шары, змея, планеры. А на праздники он запускал самолёты и планеры с пожарной вышки, которая находилась в центре местечка, у базара.

Однажды была у нас жёсткая баталия: с обеих сторон участвовало по 10-15 пацанов, снабжённых тачанками с рогатками. Мы бросали то небольшие камешки, а то и здоровенные камни и кирпичи. Мне в плечо стукнуло плоскостью кирпича так, что я и сейчас чувствую это место. Было много раненых, но никому не жаловались.

(продолжение следует)

Опубликовано 19.10.2017  13:11

ОТКРЫТИЕ СИНАГОГИ В ВИТЕБСКЕ

Уникальный проект и копии витражей Шагала. В Витебске открыли первую за 100 лет синагогу


Татьяна Матвеева / Фото: Игорь Матвеев / TUT.BY

У витебских евреев 17 октября праздник — в городе открылась новая синагога. Первая за последние 100 лет: после революции иудейские храмы в городе только разрушали, но не строили. На улицу Грибоедова в исторической части Витебска сегодня после обеда спешили мужчины и мальчики в кипах — традиционных еврейских головных уборах, а также принаряженные женщины и девочки. Событию повезло и с погодой: за последние дни в Витебске впервые выглянуло солнце. Верующих приветствовал скрипач на крыше.

Фото: Игорь Матвеев
На крыше новой синагоги играл скрипач.

Еще перед торжеством анонсировалось, что двухэтажную витебскую синагогу построили по оригинальному современному проекту (над ним работала компания «Вирсо» и архитектор Алексей Федористов), и такой постройки в мире больше нигде нет.

Храм называется «Шатер Давида». На первом этаже разместился молебный зал — здесь слушают молитву мужчины. А для представительниц прекрасного пола сделали отдельный вход, потом они поднимаются по витой лестнице на балкон, где и находятся во время службы.

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев

Большое помещение отведено под учебный класс — тут будут проходить лекции, кинопоказы, экспозиции. В блоке со служебными помещениями находится миква — бассейн для ритуального очищения. Это отдельная гордость создателей проекта.

В синагоге очень много света — за счет стеклянных куполов.

Фото: Игорь Матвеев
Миква

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев

В здание вмурованы камни из Иерусалима. Молельный зал украшают копии шагаловских витражей «Двенадцать колен Израилевых» — на стекле с внутренней подсветкой.

Раньше синагога в Витебске размещалась буквально в сотне шагов от новостройки — на улице 1-й Колхозной, в здании, приспособленном под молитвенный дом. Ожидается, что обе постройки составят синагогальный комплекс.

Сегодня возле старой синагоги, представители двух поколений — пожилые мужчины и юные мальчики — с волнением репетировали хоровод. По традиции, представители сильного пола всегда исполняют его на еврейских праздниках. На репетиции не все выходило гладко.

Фото: Игорь Матвеев

— Синагога открывается только один раз. И это должно быть красиво, достойно, — наставляла мужчин женщина-хореограф. — Не показывайте, что вы старые, больные, немощные. Улыбайтесь! У нас сегодня праздник!

В итоге хоровод получился слаженным.

Фото: Игорь Матвеев
На праздник люди шли целыми семьями.

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев

На торжество к иудеям пришли представители областной и городской администраций, а также православной и католической конфессий — в частности, настоятель Свято-Успенского кафедрального собора отец Михаил Мартынович и епископ Витебский Олег Буткевич. Разделить радость с членами еврейской общины собрались и обычные горожане — как католики, так и православные.

Один из почетных гостей — раввин из российской Тулы, разместил на входе в синагогу мезузу (предмет, в котором лежит свиток с фрагментами из Торы). Это означает, что здание находится под особой защитой Творца.

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев

Фото: Игорь Матвеев
На входе размещают мезузу.

Фото: Игорь Матвеев

Синагогу возводили на пожертвования верующих не только из Витебска, но и из других городов и стран. Председатель Витебской иудейской общины «Дом Израиля» Леонид Томчин, которого на церемонии назвали «пламенным мотором» строительства храма, поблагодарил всех меценатов и строителей:

— Часть западной стены здания состоит из кирпичей с именами спонсоров. Без них этот праздник не состоялся бы. Хочется, чтобы синагога стала для верующих вторым домом, и чтобы вы приходили сюда с добрыми мыслями.

Фото: Игорь Матвеев
Возле микрофона — Леонид Томчин

Синагогу на Грибоедова, 12 начали строить в 2015 году. На месте будущего культового сооружения раньше находилось старое здание в аварийном состоянии. Его пришлось разобрать.

Фото: Игорь Матвеев
Синагога в феврале 2017 года. Тогда здание уже было готово, оставались только отделочные работы.

Из аутентичных иудейских храмов в Витебске сейчас сохранились только руины здания Большой Любавичской синагоги начала XX века на улице Революционной (бывшей Большой Ильинской). В то время она была одной из почти 60 синагог в городе: евреи по переписи 1897 года составляли 52,4% населения Витебска.

Фото: Игорь Матвеев

Опубликовано 17.10.2017  21:42

Александр Лапшин. Британские концлагеря для евреев

puerrtto (puerrtto) כתב/ה, 

Мрачная страница истории Кипра – британские концлагеря для евреев

Победителей не судят, поэтому навсегда останутся лишь достоянием истории совершенные Великобританией преступления против невинных мирных жителей – беженцев из нацистских концлагерей в Европе. Британцы создали на Кипре 12 концлагерей для евреев, бежавших из Европы и пытавшихся добраться до Палестины. Британцы же, справедливо опасавшиеся что рост еврейского населения Палестины еще более обострит арабо-еврейские отношения, ловили беженцев и отправляли их на Кипр. Сюрреализм происходящего был еще и в том, что с целью постройки лагерей на Кипр пригнали около тысячи военнопленных Вермахта, массово сдавшихся в плен в Африке после провального для немцев сражения при Эль-Аламейне. Вчера я решил отправиться на поиски этих лагерей –
Всего в лагерях содержалось 53 тысячи евреев, которые плыли в Палестину, но были перехвачены британской береговой охраной и доставлены на Кипр. На эту тему в 1960 году был снят отличный фильм “Эксодус” (Исход) с Полом Ньюманом в главной роли. Фильм интересен не только сюжетом, но и кадрами еще единого Кипра, когда ни о каком Северном Кипре не шло и речи.

Крупнейшими лагерями были Караолос севернее Фамагусты (сегодня на территории Северного Кипра) и Хилотимпу на греческой части, близ одноименной деревни. Последний располагался прямо здесь, на этом пустыре, сейчас уже застраивающемся новыми домами –

А вот так лагерь выглядел в 1946 году –

Единственным отличием этих лагерей от тех, что создали немцы в Европе был тот факт, что британцы в принципе не планировали уничтожать узников. Но содержали их в столь тяжелых условиях, что около 500 человек умерли от голода и болезней, так и не увидев Палестину. Несколько человек были расстреляны за попытки побега в 1946 году. Безумие происходившего еще и в том, что закончилась Вторая мировая война и мир начинал приходить в себя после пятилетнего кошмара. Но для этих людей мучения не закончились, а продолжались еще долгих три года, до 1949. Даже создание Государства Израиль в 1948 не привело к немедленному освобождению узников.

Мемориал памяти расположен в живописной деревушке Хилотимву (координаты на Google Maps) в восточной части Кипра, между городами Ларнака и Айя-Напа. Лучше всего заезжать в деревню со скоростной трассы А3, поскольку она находится на территории ныне функционирующей британской военной базы Декелия и все другие заезды для нерезидентов перекрыты. Кстати, пару лет назад мне довелось посетить эту военную базу и даже пообщаться с самой натуральной британской полицией, см. База Декелия.

Надо сказать, что подобные лагеря существовали не только на Кипре, но и в Палестине, куда британцы бросали еврейских беженцев, которым все же удалось добраться до “Земли Обетованной”. Один из них сохранился в приморском городке Атлит, южнее Хайфы и сегодня там музей, см. Британский концлагерь в Атлите –

В городе-крепости Акко, тоже в районе Хайфы, можно посетить здоровенную мрачную тюрьму, где британцы содержали и казнили “особо опасных преступников”, а именно активистов борьбы за независимость Израиля, см. Самая страшная тюрьма Палестины.

Опубликовано 17.10.2017  14:30

 

Сказки для взрослых и цензура

Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозу безопасности страны?

Время выхода в эфир: 14 ОКТЯБРЯ 2017, 13:13
ГОСТИ:Глеб Морев шеф-редактор отдела литературы издания Кольта.ру
Ольга ВаршаверОльга Варшавер переводчик книг
Александр ШаталовАлександр Шаталов литературный критик и поэт
ВЕДУЩИЙ:Ксения Ларина
8читать#слушать40:54$Cкачать9.4 МБ;смотреть

К. Ларина― 13 часов 12 минут. Добрый день еще раз. Здесь, в студии, ведущая Ксения Ларина. И мы начинаем программу «Культурный шок». Она у нас сегодня литературная, и я очень рада. «Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозу безопасности страны?». Сегодня поговорим о запрещенной литературе, временно запрещенной, потом разрешенной, потом опять запрещенной. У нас как бы такие волны.

Конечно, точка отсчета — это такой почти юмористический скандал с цитатой из книги Носова «Незнайка на Луне», которая опубликована была в блоге одного из граждан Российской Федерации, Михаила Малахова. И после этого ему стали звонить (сначала думал — из прокуратуры, потом выяснилось, что из полиции) с целью вообще проверить эту цитату, провести лингвистическую экспертизу и проверить ее, что называется, на экстремизм, нет ли тут разжигания. Поскольку это действительно цитата из детской книжки, речь там идет как раз о полицейских… «Кто такие полицейские?» — спросила Селедочка. Я уже наизусть это почти помню. «Это бандиты». Ну и прочее, прочее, прочее.

Здесь, в нашей студии… Я представлю наших гостей. Александр Шаталов, литературный критик и арт-критик. Привет, Саша, здравствуй.

А. Шаталов― Спасибо. Добрый день.

К. Ларина― Ольга Варшавер, переводчик. Переводчик?

О. Варшавер― Ну а кто я?

К. Ларина― Переводчик, да.

А. Шаталов― С хорошего на хорошее.

К. Ларина― Я Олю представляла Ире Петровской и сказала: культовый переводчик современной детской литературы.

О. Варшавер― И драматургии. Здесь уже, если мы конкретизируем…

К. Ларина― И драматургии — что важно. Там есть даже постоянные авторы, с которыми Оля работает.

О. Варшавер― Есть.

К. Ларина― Стоппард, да?

О. Варшавер― Ну, не только Стоппард. Есть авторы.

К. Ларина― Кроме этого, мы ждем еще в гости к нам Глеба Морева, нашего коллегу, шеф-редактора отдела литературы издания Colta.ru. Он немножко опаздывает, поскольку у нас сегодня, как выяснилось, какой-то праздник опять очередной в городе.

О. Варшавер― Покров.

К. Ларина― Какой Покров, Оля?

О. Варшавер― А что?

А. Шаталов― Да нет, сейчас день студентов…

К. Ларина― Какой-то карнавал, праздник молодежи и студентов.

А. Шаталов― Праздник молодежи и студентов, открытие.

О. Варшавер― Это они так специально приурочили?

К. Ларина― Покров? Там полно ментов на Покров, все улицы перекрыты.

О. Варшавер― Я не видела. Я как-то так благополучно проехала.

К. Ларина― Так что у нас сегодня праздник какой-то карнавальный. Друзья мои, напомню номер SMS: +7 985 970-45-45. Напомню также, что, кроме радио, у нас есть еще и телевидение в виде канала YouTube, канала «Эха Москвы», поэтому там идет тоже трансляция, тоже чат, и можно тоже там присылать какие-то ваши соображения, и можете без нас все обсуждать друг с другом.

Ну что же, давайте мы начнем. Это не первый случай. Я хотела как раз вспомнить. Первое, что мне пришло в голову по поводу этого сюжета — это знаменитый список Надежды Константиновны Крупской, которая как раз вплотную в свое время занялась детской литературой и составила целый список книг, которые подлежат запрету, изъятию из всех библиотек. И там масса всего было, и в том числе, кстати…

О. Варшавер― Чарская.

К. Ларина― Чарская. Кстати, там под раздачу попал и Корней Чуковский с «Крокодилом».

А. Шаталов― Самый известный, конечно. Самый известный — Чуковский.

К. Ларина― Да. «Буржуазная муть», — сказала она про эту книжку.

А. Шаталов― Собственно говоря, тогда началась борьба со сказками. И помнишь, она пыталась избавить наших детей от сказок. Собственно говоря, это ей удалось на долгие годы, в общем-то. Поэтому сегодня фактически мы переживаем заново ренессанс этой истории. Опять-таки, ну, вы помните, что Пушкина «Сказку о попе и его работнике Балде» тоже решили запретить. И если не запретили, то хотя бы нашли вариант этой сказки…

К. Ларина― Про купца, да.

А. Шаталов― Про купца. И теперь — Балда и купец. И так далее. То есть, конечно… А мы посмотрим нашу прекрасную детскую литературу. Она, безусловно, была свободолюбивой, и поэтому найти в ней можно все что угодно. И если мы почитаем наши с вами блоги в Интернете, то, безусловно, это, в общем-то, подрывная литература. Ее можно спокойно печатать на листовках — что некоторые люди и делают.

К. Ларина― Вот собственно «Незнайка» так и прозвучал. Кстати, к «Незнайке» не первый раз уже, по-моему, претензии возникали.

Вот Глеб пришел. Представляем нашего гостя Глеба Морева, шеф-редактора отдела литературы издания Colta.ru. Пожалуйста, Глеб, добро пожаловать в семью.

Г. Морев― Добрый день.

К. Ларина― Привет. Саша, попроси воды принести тоже Глебу, а то он бежал, я прямо это вижу. Напомню, Глеб, мы начали точку отсчета от Незнайки, которого арестовали, заломили руки за спину и поволокли в кутузку. И теперь вспоминаем, пытаемся вспомнить, как все это начиналось, начиная с Надежды Константиновны Крупской, и с чем это было связано. Книга, которая на службе у государства, и книга, которая вредит государству. Вот у Оли тоже есть свои примеры.

О. Варшавер― Пример опять связан с Чуковским. Я даже резолюцию, которая была принята на общем собрании родителей Кремлевского детсада, 1929 год… Читаю одну цитату: «В переживаемый страной момент обострения классовой борьбы мы должны быть особенно начеку и отдавать себе ясный отчет в том, что если мы не сумеем оградить нашу смену от враждебных влияний, то ее у нас отвоюют наши враги. Поэтому мы, родители, постановили…» Ну и так далее. В общем, полная борьба с «чуковщиной».

А. Шаталов― Вы знаете, надо подписать фамилией нашего нынешнего министра культуры…

О. Варшавер― Да.

А. Шаталов― И абсолютно прекрасное выступление!

О. Варшавер― Абсолютно, абсолютно!

А. Шаталов― На будущей ярмарке Non/fiction. Я думаю, прекрасно.

О. Варшавер― Да. Но дело в том, что сказки вообще авторские… У нас сейчас речь идет все-таки об авторских — Носов или Карло Коллоди, потому что, так сказать, Пиноккио тоже свободолюбивый. А вот Джанни Родари — он вообще же большевик такой самый натуральный, такой левацкий автор, да?

А. Шаталов― Он коммунист, он член Компартии.

О. Варшавер― Почему его у нас так любили в советское время? В сущности, любая авторская сказка выросла из народной, а народная сказка, ну, фольклор — пословицы, поговорки, сказки — это то, что фильтровалось, кристаллизовалось неисчислимое количество веков. И поэтому если в сказке сказано, что кто-то вор — он вор, он не рядом постоял, он самый настоящий вор. Если есть кто-то, кто его защищает… А традиционно в этих сказках полицай защищал богачей. А богач, в общем, обычно не был положительным персонажем, его тоже не любили. И поэтому то, что мы имеем в этих сказках нынешних — это, в принципе, мудрость народа. И надо так к этому относиться.

К. Ларина― Вот пример, который Саша привел по поводу пушкинской сказки о Балде, сегодняшней, о попе и его работнике Балде, — это, конечно, пример — ну, что тут говорить? — открытой религиозной цензуры. Мне кажется, де-факто сегодня она у нас существует, потому что это не первый случай. Я помню еще тоже какую-то трагикомическую историю с православными сказками Майи Кучерской, когда они там просто спектакль запрещали в каком-то театре по ее сказке про православного ежика. Очень смешная сказка, чудесная, совершенно невинная.

О. Варшавер― И тоже, кстати, в Новосибирске.

К. Ларина― В Новосибирске — там, где и «Тангейзер».

О. Варшавер― Тоже. Новосибирск этим делом отличается.

К. Ларина― А в Москве в одном из театров тоже есть пример по поводу Джанни Родари, «Чиполлино». Там его тоже отцензурировали, отредактировали — они убрали там тему народного восстания.

О. Варшавер― Революцию они убрали.

К. Ларина― Да. На всякий случай, мало ли. Это было как раз в период пика страха перед оранжевыми революциями, цветными, в Москве.

А. Шаталов― По большому счету, у нас цензура, конечно, существует — независимо от того, что по Конституции она запрещена. Я напомню (это известный факт), что Познер официально говорил, что у нас есть цензура на телевидении. Мы с вами наблюдаем постоянно цензуру в театре. Вообще просто эти факты вопиющие. Есть цензура на выставках. Цензура на выставках немножко ханжеская. Мы с вами помним, когда выставка известного фотографа американского…

К. Ларина― Стерджеса.

А. Шаталов― …которая вызвала такую реплику, такую реакцию и полемику. И сейчас, например, когда мы ходим в музеи, мы видим, что музейные работники цензурируют авторов. Они заранее боятся того, что может быть неприятность, и они берут самые нейтральные работы этого художника. Ну, это уже такая моральная цензура, ладно, моральная.

Но общество находится в ситуации, когда мы боимся всего, потому что государство не защищает людей, не защищает наши права на свое мнение, художников — на свое творчество, писателей — на свою литературу, и так далее. То есть государство самоустранилось. И таким образом, переходим… Знаешь, когда-то был такой термин «бандитский Петербург». У нас сейчас, я бы сказал, в культуре происходит то же самое — можно сказать, бандитский какой-то передел собственности в прямом смысле, когда в Музее Рериха выбрасывают из помещений его картины. Картины этого Музея Рериха просто берут и переносят в неизвестное хранилище без описи. Частный музей, да? То есть буквальная вещь, которая происходит. Дом Мельникова, который захватывают. И так далее. И это касается тех сфер культуры, когда хотят уничтожить целый театр, как Театр Гоголя, центр гоголевский Кирилла Серебренникова. И так далее. То есть вот сейчас особенно остро этот вопрос стоит. И необходимо каким-то образом заставить государство, чтобы оно взялось за свои функции.

К. Ларина― Пришло в себя.

А. Шаталов― Ну, чтобы оно сохраняло право людей на творчество.

К. Ларина― Давайте теперь уже наконец дадим слово Глебу Мореву. Не буду вопрос задавать, поскольку введение в контекст, понятно, про что мы говорим. Просто подключиться к беседе. Существует ли, на ваш взгляд, сегодня в принципе цензура в культуре? И если есть…

Г. Морев― Ну, раз разговор уже идет довольно давно предметный, то понятно, что существует. Другое дело, что, мне кажется, мы обсуждаем процессы и действия последних лет, уже довольно давно, лишенные абсолютно всякого смысла, поскольку абсолютно абсурдные. И цензура имеет смысл тогда, когда как бы цензорские ведомства действительно блокируют распространение какой-то информации, мешают читателю, зрителю познакомиться с текстом — с кинотекстом, с литературным текстом, с художественным текстом.

Но сейчас это не так. То есть понятно, что цензура… Вообще российская цензура как бы имела смысл во время императора Николая Павловича, когда действительно, если он запрещал, будучи высшим цензором Пушкина, или какой-то рядовой цензор запрещал какой-то текст, то этот текст действительно никто не читал. Условно говоря, вместо тысяч человек его читали единицы. Уже в течение XIX века этот процесс все более и более лишался смысла, поскольку с возникновением русской вольной печати за границей, которую основал Герцен, с распространением этого процесса уже к началу XX века цензурные запреты были все менее эффективными.

Советская цензура действительно… Вот вы упоминали Крупскую и те документы, которые всячески препятствовали свободному распространению информацию. Действительно, советская власть начала с очень строгого регламентирования свободы информации, вообще информации. Это было эффективно действительно, это действительно блокировало литературный процесс и художественный процесс, очень сильно исказило его и, в общем-то, сформировало. Но опять же с конца 60-х годов, с 68–69-го года, с возникновением самиздата как институции мощной, с возникновением тамиздата и свободного функционирования русских советских писателей за границей… Восстановление коммуникации между русским советским писателем и его заграничным издателем, что случилось конкретно в 70-м году, начало сознательного и открытого сотрудничества Солженицына с «Инкопресс», Иосифа Бродского с Издательством имени Чехова…

К. Ларина― И кстати, таких издательств было немало, русскоязычных, на Западе.

Г. Морев― Они открыли эту плотину. И потом десятки писателей, живя в СССР, свободно печатались на Западе. Многие из них претерпевали за это какие-то лишения, но эти лишения были несравнимы с тем, что им грозило бы вплоть до 65-го года, когда за это, как мы помним, были арестованы Синявский и Даниэль. То есть ситуация совершенно изменилась. Всякая цензура во многом потеряла смысл.

А говорить о цензуре теперь, когда, во-первых, у нас формально нет цензуры, во-вторых, есть Интернет, невозможно блокировать каналы распространения информации и коммуникации, вообще смешно. Любой цензурный акт в десятки раз увеличивает аудиторию того произведения, которое было цензурировано.

А. Шаталов― Ну подожди, с экономической стороны… У нас сейчас экономическая цензура, и она началась достаточно давно. Мы сейчас понимаем, что книжные издания… Допустим, мы можем распространять через текст, но спектакль или кино мы не можем снять без государственных дотаций. И когда министр говорит: «Мы можем давать деньги только тем, кто выполняет наш госзаказ», — соответственно, это и есть экономическая цензура.

Г. Морев― Это — да. Произведения, нуждающиеся в госфинансировании, а прежде всего, конечно, театр и кино, в большей степени… То есть те произведения, которые зависят от государства денежно, они, конечно, в большей степени страдают от цензуры. Но и здесь этот процесс, может быть, не столь эффективен, поскольку все-таки можно найти и частного инвестора. И мы знаем, что Звягинцев работает без государственного финансирования. Наверное, и другие есть режиссеры. Здесь я плохо знаю.

То есть я соглашаюсь с тобой в том смысле, что, конечно, это очень уязвимая отрасль. Но мы видим, что здесь ситуация не тотальная. А когда ситуация не тотальная, цензурирование лишается смысла. Цензура имеет смысл тогда, когда она тотальна, когда есть, так сказать, сито, через которое… здесь нельзя, а здесь можно, то жест запрета теряет смысл. Особенно жест запрета по отношению к визуальному, что можно легко распространить, или текстуальному контенту.

К. Ларина― Оля.

О. Варшавер― Я бы очень сильно поспорила. Во-первых, я считаю, что вся культура нуждается в дотациях — в принципе, по определению. И поэтому любое цензурирование в области культуры — не только визуального ряда, не только таких затратных вещей, как театр и кино, но и издательская деятельность…

Понимаете как? Дотации государства непосредственно для издательства — это не предмет нашей беседы. Предмет нашей беседы — это цензура и, как ни крути, самоцензура. И она касается не только тех, кто публикуется или издает в государственных издательствах. У нас есть малые издательства, в том числе детские, которые существуют и выживают с трудом на свои деньги, которым в общем приходится заниматься вот этой самоцензурой. Я как переводчик говорю. Я вспоминаю прямо свои юные годы в Советском Союзе и понимаю, что не так далеко эта самоцензура ушла в прошлое. Ну, мы с такой закваской выросли. И она в нас живет и процветает сейчас, потому что мы понимаем: если мы вот это сделаем, мы подведем издательство. Если мы подведем издательство, то будут какие-то санкции издательству.

И это серьезно, потому что и так у этих издательств крошечные тиражи, и так они не могут бороться с такими монстрами, как «Эксмо» или «АСТ» и так далее. И если мы еще начнем, так сказать, самоцензурировать собственные книжки, будет катастрофа, потому что мы лишимся хорошей литературы — и российской, и переводной. И вот это меня как профессионала сейчас заботит больше всего.

К. Ларина― Давайте на этом пока остановимся, продолжим после выпуска новостей. Я напомню, в нашей студии сегодня Ольга Варшавер, Александр Шаталов и Глеб Морев. А номер SMS: +7 985 970-45-45. И не забудьте, что на YouTube-канале «Эха Москвы» тоже можно любоваться на наших гостей и оставлять свои комментарии в нашем чате. А сейчас — новости.

НОВОСТИ

К. Ларина― Возвращаемся в программу. Наша сегодняшняя тема — «Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозы безопасности страны?». В нашей студии переводчик Ольга Варшавер, литературный критик Александр Шаталов и шеф-редактор отдела литературы Colta Глеб Морев.

Мы говорили про цензуру и самоцензуру, но тут еще такая вещь важнейшая, как, скажем так, неуместные, неугодные или почти запретные табуированные темы, список которых нам уже хорошо известен. Нам их никто собственно не объявлял, да? Они как бы сами собой образовались благодаря бесконечным принятым законам запретительным с широким полем толкования. Это вам и 282-я, экстремистская, по которой можно посадить и человека, который, не знаю, бутылки бросает с зажигательной смесью, и публикует какую-нибудь цитату из какого-нибудь фильма, из книжки в этом самом Интернете. Ну, собственно говоря, за это можно арестовать и писателя, и артиста, и режиссера — кого угодно. Ну, естественно, запрет на оскорбление чувств верующих, запрет на пропаганду гомосексуализма среди подростков. Ну, тут можно перечислить много.

Я к чему это все говорю? Мы тут (наверняка вы тоже об этом знаете) обсуждали всплывшие списки Минкульта, «черные списки» Минкульта. Это не фейк, сразу вам скажу, поскольку я их лично держала в руках и знаю подробности всей этой истории. Это рекомендации, касающиеся предполагаемых гостей форума, участников форума культурного в Санкт-Петербурге, который вот сейчас должен пройти — не помню, в ноябре или в октябре… в ноябре, по-моему.

Там среди всяких плохих людей есть издатель, о ком говорила сейчас Оля Варшавер. Это главный редактор и директор издательства детской литературы «Самокат» Ирина Балахонова. Вот передо мной характеристика, которая зафиксирована в этих «черных списках»: «Главный редактор издательского дома «Самокат». Проводит редакционную политику, направленную на внедрение в информационное пространство современной русской литературы, представлений о деконструкции и реинтерпретации представлений о норме. Активно поддерживает протестные политические настроения, издает книги, в том числе детские, разрушающие традиционные российские ценности, пропагандирует идеи ЛГБТ-движения». Дальше биография публикуется в этой характеристике Ирины Балахоновой. И особенно подчеркивается почему-то, что она дочь диссидента — как бы генетически все это в ней заложено.

О. Варшавер― Долго копались в биографии.

К. Ларина― И дальше идет целый увесистый такой, плотный список книг, которые она издает, и обильное цитирование, в котором подчеркивается: вот тут мальчик нетрадиционной ориентации и прочее, и прочее. Вот это мы как квалифицируем? Как что? Как акт чего?

О. Варшавер― Как донос.

Г. Морев― Как акт идиотизма.

А. Шаталов― Но странно, что это делает вообще Министерство культуры, хотя оно не имеет отношения к книжной продукции. То есть это какая-то, мне кажется, более частная инициатива. Потому что если уж высказывать свое мнение в отношении книгоиздателя, издательской политики или писателей, для этого у нас есть все-таки Министерство печати. Так что это какая-то, я думаю, частная инициатива. Видимо, она кому-то что-то…

К. Ларина― Это связано с форумом, потому что там люди… Там и Акунин есть с приблизительно такими же характеристиками, который разрушает…

О. Варшавер― Который все равно не приедет.

К. Ларина― Да, который и без них не приедет. Но тем не менее.

Г. Морев― Это связано на самом деле с той обстановкой, которая, по всей видимости, царит в Министерстве культуры в частности, в обществе и конкретно в Министерстве культуры при новом министре, относительно новом, уже старом министре. Обстановка эта, конечно, надо сказать, классического русского мракобесия и полуграмотности, которая ему всегда сопутствует. И если вдуматься в тот текст, который вы прочитали, полуграмотный, написанный совершенно не по-русски, то идеи, которые в нем высказываются — какие-то традиционные русские ценности… Это отсутствующее понятие. Нет никаких традиционных русских ценностей. Русские ценности меняются, так сказать, от эпохи к эпохе.

А. Шаталов― От министра к министру.

Г. Морев― От министра к министру.

О. Варшавер― Это как флюгер.

Г. Морев― И апеллировать к этому фантому как бы — это совершенно бессмысленно. То есть люди пытаются свои какие-то фобии или свои идеологические задачи, что противоречит законодательству, насколько я понимаю, свои идеологические и политические задачи маскировать под какие-то культурные рекомендации на культурном форуме. Это вообще, конечно, на самом деле, видимо, по большому счету, просто преступная деятельность, поскольку это действительно цензура, а цензура запрещена законом. Поэтому, в принципе, я думаю, что хороший юрист…

А. Шаталов― Они только не рекомендуют ведь. Они же не запрещают. Они не рекомендуют.

К. Ларина― Ну, это понятно. Но все равно это формирует некий образ.

Г. Морев― Это некий негативный жест запрещающий, не рекомендующий, поэтому…

К. Ларина― Извини, можно в суд подать.

Г. Морев― Модальность здесь не так важна.

А. Шаталов― Вот это и надо делать. Для этого государство и должно защищать.

К. Ларина― За ущерб деловой репутации.

А. Шаталов― Я бы на месте этого издательства подал в прокуратуру, чтобы прокуратура проверила этих сотрудников на правомочность таких рекомендаций и так далее, и так далее. Вот это и есть функция государства — защищать. Защищать от творческих…

Г. Морев― Это государство ничего защищать не будет. Но следующее государство должно не забыть все эти действия и разобраться с этими людьми по закону.

А. Шаталов― Это призыв к чему? К следующему государству?

К. Ларина― Я хочу воспользоваться возможностью, что у нас в гостях переводчик, и задать такой вопрос. Оля, а может ли перевод быть скрытой формой цензуры?

О. Варшавер― Конечно. Перевод — это всегда интерпретация текста. Ну, вообще, когда мы читаем текст, мы его тоже интерпретируем — мы же все читаем по-разному. А переводчик еще и, так сказать, наводит мост между одной культурой и другой, и естественно, делает это в меру своего образования, своих воззрений и так далее. Это естественная интерпретация текста и всегда цензура. Но я хочу сказать вот что…

К. Ларина― То есть Андерсен, которого мы читали, которого мы читали в своем советском детстве, как раз…

О. Варшавер― Ну, это мы знаем. Его купировали, все религиозные мотивы.

А. Шаталов― Пересказано советскими переводчиками.

О. Варшавер― Конечно, да. Нет, это всегда происходит. Это и сейчас происходит. Это совершенно неизбежная история. Просто — ну как? — переводчик должен достойно нести, в общем, знамя своей профессии.

Но в этот список, между прочим, попал и Дэвид Алмонд. Причем я, кажется, понимаю, как он попал. Я не знаю, какую там характеристику ему дали, потому что я только список видела. А что про него дурного написали — это мне очень интересно. Дэвид Алмонд — это мой автор, которого я перевожу постоянно. Я перевела уже его четыре книги, две из них вышли в «Азбуке», две — как раз в «Самокате», последняя. Это чудесный детский писатель, лауреат Премии Андерсена за 2010 год. Никаких… даже призвука того, за что его можно было бы как-то самоцензурировать, я совершенно… Я диву даюсь!

Г. Морев― Надо пояснить, что это главная премия по детской литературе в мире.

О. Варшавер― Да-да-да, это «Нобелевка» такая детская. Поэтому я принцип этого списка не очень поняла.

Но я хочу сказать, что происходит вообще на Западе с такого рода книжками, которые вот у нас так жестко могут цензурироваться. В принципе, существуют такие сайты… Я даже не помню названий, но это привлечение внимания родителей к каким-то книгам и темам в этих книгах, которые могут быть неприятны, чтобы родители потом не развели и не сказали: «Ой, а мы не хотели это детям давать». Да ради бога, давайте мы тоже заведем такой сайт, давайте мы будем там корректно писать. Мы же пишем аннотации к книгам? Я с удовольствием напишу аннотацию к книге, где затронуты какие-то такие больные темы, которые не всеми могут быть…

К. Ларина― То есть такие уведомления, предупреждения?

О. Варшавер― Да. Я считаю, что это… Ради бога! И если родители захотят такое прочитать и, допустим, по каким-то причинам (своим внутриморальным, семейным), не будут давать детям — да ради бога! Но это же не значит, что эти книги нельзя печатать.

К. Ларина― Запрещать.

А. Шаталов― Ксюша, я напомню… Извини, я не хвастаюсь, но напомню историю. Когда я выпускал «Это я — Эдичка», то это впервые у нас в русской практике было напечатано, что эта книжка не рекомендуется для чтения лицам, не достигшим совершеннолетия. Поскольку я действительно ее печатал в оригинале, и там была нецензурная лексика…

К. Ларина― Ну, там сцены всякие.

А. Шаталов― Сленг, сцены откровенные. То есть я по возможности предупредил читателей в трех местах (правда, некоторые считают, что это рекламная форма), в трех местах предупредил о том, что не стоит ее читать. Сейчас у нас больше возможностей — мы печатаем книги в каком-то целлофане и так далее.

К. Ларина― Товарищи, то, что сейчас происходит, меня это ужасно возмущает, вот сама эта формулировка: «Содержит нецензурную брань». Это что такое? Какую брань? Это что имеется в виду?

Г. Морев― Когда есть корректное русское…

К. Ларина― Есть ненормативная лексика, все что угодно. А здесь…

Г. Морев― А выбрано какое-то грубое описание, которое само по себе ругательство.

К. Ларина― Как бы в аннотации понятно, что «бросайте эту книгу к чертовой матери в корзину», как делал…

Г. Морев― В общем, брань — это вполне конкретная функциональная вещь. Но никакой брани, так сказать, многие из этих книг не содержат.

К. Ларина― Вот это в чистом виде обман, кстати, читателя.

А. Шаталов― Еще раз я добавлю про самоцензуру. Когда мы эту книжку печатали в России, то рабочий одной из типографий, набрав эту книжку… Они отказались ее печатать. Они почитали ее…

К. Ларина― А, сами рабочие?

А. Шаталов― Рабочие. Они посмотрели…

О. Варшавер― Цензура.

А. Шаталов― Это цензура была со стороны рабочих.

Г. Морев― Недаром Лимонов 20 лет не переиздает ее.

К. Ларина― Слушайте, это у Шендеровича была такая история, когда рабочие отказались печатать его книжку. Это было уже новейшее время. Сказали, что типа они не будут такого врага печатать, там такие страшные… А это была книга как раз публицистики, да? Они были в ужасе!

А. Шаталов― Вот видишь? То есть рабочий класс у нас сознательный, в общем-то, оказывается, в какой-то степени.

О. Варшавер― Они сами побегут впереди паровоза. Вот в чем дело-то. Глеб, я все-таки насчет 70-х годов с вами не очень согласна. Мне кажется, что…

К. Ларина― Давайте, давайте.

Г. Морев― В чем?

О. Варшавер― А вот в том, что… Да, печатались. Но вопрос-то не в том, что наши авторы публиковались на Западе, а вопрос в том, сколько народу их могло здесь, в Советском Союзе, прочитать. Вот она — цензура-то.

Г. Морев― Нет, разумеется. Я не говорил, что в 70-е годы это было неэффективно. Это было менее эффективно, чем в начале 60-х и в 50-е. Но и по сравнению с нынешним временем, так сказать, более эффективно, конечно. То есть я не говорю, что в 70-е годы аудитория запрещенных текстов была безразмерна. Да, конечно.

О. Варшавер― Нет, она была просто очень тонкая.

Г. Морев― Она была небольшой, да, но все равно несравнимо больше, чем десятилетием раньше.

К. Ларина― Скажите, пожалуйста, а самиздат сегодня — неактуальная вещь?

А. Шаталов― По-моему, актуальная.

К. Ларина― Хотя Интернет есть.

Г. Морев― Сегодня все самиздат.

О. Варшавер― Facebook — такой самиздат хороший.

А. Шаталов― Нет, ну конечно. Сейчас уже просто книга в книжной форме — это уже подарок, сувенир. Некоторые люди стараются это делать. А многие журналы и сайты выходят чисто в интернет-форме. Поэтому действительно Глеб в этом отношении прав. Но цензура у нас направлена против сайтов, то есть мы многие сайты можем закрывать. И закрываются сайты. Поэтому это уже какая-то интернет-война идет, да? Но, в принципе, есть как бы возможность для людей свои тексты доносить.

Есть вторая здесь какая-то проблема — проблема в отсутствии экспертной оценки. То есть когда у нас происходит любой текст, опубликованный в Интернете, доступный всем, а оценки этого текста нет, критики, критической оценки нет, появляются такие опусы, которые ты сейчас прочитала, когда некто анонимно трактует литературные произведения опять-таки в какой-то форме доноса. То есть отсутствие экспертной оценки авторитетной — и на уровне государства, и на уровне каких-то институтов общественных — это приводит к тому, что люди, массовые читатели не могут разобраться в этой литературе, не могут сделать себе правильную оценку. И они просто, в конце концов, отворачиваются от литературы. Им легче не читать, чем разбираться, вот этим мамам замечательным, которым мы рекомендуем. Нет такого сайта, которому они могли бы довериться. И нет такого авторитета. Людмила Улицкая, которая…

О. Варшавер― Ну, частично есть, но…

К. Ларина― Подождите. Людмила Улицкая свое получила за свой проект. Вы вспомните.

О. Варшавер― Да, еще и как!

А. Шаталов― «О других», как раз этот проект.

К. Ларина― Я не помню, как он назывался. «Другие, о других», что-то такое. В чем только ее ни обвинили. И где эти книжки? Это факт абсолютного запрета, да?

О. Варшавер― Эти книжки? Там понятно, что еще и фонд Сороса, поэтому у нас пошла цензура с двух сторон. Их изымают из библиотек, к сожалению. Так что там все очень непросто.

Но я хочу сказать, что поскольку повеяло цензурой с детской литературой — это все гораздо серьезнее. Потому что самиздат в детской литературе абсолютно невозможен. Должны быть книжки, книжки должны быть бумажные. Они должны пахнуть, они должны шуршать. И я думаю, что когда вся взрослая литература уйдет уже окончательно в электронную книгу, детская литература по-прежнему останется на бумаге. И ее как раз начать так жестко цензурировать — это абсолютно преступно.

Действительно, должна быть оценка экспертного сообщества, должны быть вот такие сайты, как я сказала. А с другой стороны, сейчас ведь расцвет детской литературы — и во всем мире, и у нас это. Это сейчас некоторый бум, потому что, ну, как мне кажется во всяком случае, в детскую литературу сейчас именно потому, что есть бумажная книга, пришли люди, которые хотят оставить след; люди, которые в противном случае в другую эпоху писали бы, может быть, взрослые книжки. Но, во-первых, сейчас вал взрослых книжек, там можно затеряться и утонуть. А в детской они понимают, что, если они напишут для детей, в чьем-то сердце они оставляют след. Ну и плюс они любят понюхать книжки, пахнущие типографской краской. Есть серьезные авторы, которые пишут для детей. И загнать все…

А. Шаталов― Откровение. Честно говоря, для меня откровение, потому что у меня многие люди спрашивают детские книжки, интересуются детскими авторами. Я хожу в магазины и, вы знаете, кроме классики, ни одного внятного детского писателя я не могу найти.

К. Ларина― А мы сейчас у отца спросим маленьких детей.

Г. Морев― Нет, мне кажется, что как раз действительно очень много и переводной литературы, особенно скандинавской. Мне кажется, заметно в этом потоке.

К. Ларина― Глеб, что вы там подсовываете?

Г. Морев― Я не помню сейчас, к сожалению, имен…

К. Ларина― Ну, вы как-то ориентируетесь? Вам сейчас просто так положено интересоваться книжными новинками, детскими. Как вы выбираете?

О. Варшавер― По издателю, наверное.

Г. Морев― В принципе, «Самокат» — для меня марка, знак качества какого-то уже, я на это ориентируюсь. На самом деле ребенок как-то интуитивно сам почему-то отбирает то, что ему… Ну, ребенок уже взрослый, так сказать, ему все-таки уже больше одиннадцати. Он уже читает почти серьезную литературу.

А. Шаталов― Фильмы ужасов.

Г. Морев― К фильмам ужасом еще не подобрался, но, так сказать, дай ему волю — подберется. А для родителей это, конечно, с одной стороны, издательство, то есть марка, с другой стороны — дизайн. И как-то, может быть, уже… Сейчас даже как бы принято, что авторы пишут серийные книжки, например, восьмитомники, девятитомники, и все с одним героем. И вот несколько таких серий Гриша читал с удовольствием, каждую следующую книжку покупал.

К. Ларина― А советская детская литература сегодня вообще актуальна? Или нам нужно ее…

А. Шаталов― По-моему, ренессанс у нее как раз.

К. Ларина― А вот она нужна, на твой взгляд?

А. Шаталов― Ты знаешь, во всяком случае книжки с иллюстрациями Эрика Булатова сейчас востребованы очень. Он иллюстрировал в детской литературе лучшие сказки, классические книжки. И я разбирался. Даже сейчас читаешь книжку, которая выпускалась в издательстве «Малыш» в свое время, — это прекрасные детские стихи. Сейчас их переиздают. Такого уровня стихов сейчас я не читал.

О. Варшавер― Сейчас есть очень хорошие.

К. Ларина― Потому что там тоже есть свой феномен, в этой классике совершенной детской, и мы его знаем. Это когда многие поэты и серьезные писатели вынуждены были эмигрировать в детскую литературу, да?

А. Шаталов― Конечно.

Г. Морев― Вообще, лучше Чуковского Корнея Ивановича ничего не придумано на самом деле. Эти стихи совершенно незаменимы. И взрослые получают большое удовольствие, когда читают эти тексты.

О. Варшавер― Есть сейчас хорошие стихи.

К. Ларина― Про «Чукоккалу» прочти.

О. Варшавер― У меня там, по-моему, про «Чукоккалу» нет. Там именно про детское.

К. Ларина― Про детское?

О. Варшавер― Да. Еще прочитать?

К. Ларина― Это интересно. Это какой год?

О. Варшавер: 29―й. Это резолюция детского сада.

А. Шаталов― Это все правда?

О. Варшавер― Ну конечно.

Г. Морев― Крупская боролась с Чуковским конкретно.

О. Варшавер― «Наш советский детсад ведет упорную борьбу за идеологию. Наоборот, у Чуковского и его соратников мы знаем книги, развивающие суеверие и страхи («Бармалей», «Мой Додыр», «Чудо-дерево»), восхваляющие мещанство и кулацкое накопление («Муха-цокотуха»), дающие неправильные представления о мире животных и насекомых («Крокодил» и «Тараканище»)».

Г. Морев― Ведь цензурный акт — что важно — он всегда интеллектуально беспомощен абсолютно, он всегда очень глуп. Все цензурные придирки в основном показывают, так сказать, крайнюю интеллектуальную деградацию людей, которые запрещают. И чем дальше, тем лучше… тем больше. Потому что сейчас это совсем какой-то фарс, так сказать. А в то время это была зловещая глупость. Но природа антиинтеллектуальная цензура не меняется.

К. Ларина― Есть еще вопросы от наших слушателей. Они просят назвать книжки, которые касаются как раз табуированных так называемых тем, сложных тем — история, советское прошлое. Вот какие книги можно сегодня порекомендовать для детей, которые правдиво рассказывают об этом?

Г. Морев― У Юлии Яковлевой прекрасный «Ворон».

К. Ларина― Да-да-да.

О. Варшавер― «Дети ворона».

Г. Морев― «Дети ворона», да. Двухтомное.

О. Варшавер― И продолжение, сейчас уже третья книжка. Чудесные.

Г. Морев― Вот Яковлева. И замечательная книга (не помню, кто издал), называется «Старая квартира».

О. Варшавер― Это тоже «Самокат».

К. Ларина― «Самокат», да.

О. Варшавер― Конечно.

Г. Морев― Чудесная книга, которую всем рекомендую, и взрослым даже.

О. Варшавер― Рисовала Аня Десницкая, а написала Саша Литвина.

Г. Морев― Где на примере одной старой коммунальной квартиры показана вся история России XX века. Очень интересно. В картинках, в человеческих судьбах, как бы на примере одного дома — что очень символически.

О. Варшавер― А за картинки она уже премию получила.

Г. Морев― Очень красиво нарисовано.

К. Ларина― Да-да-да. У нас было в нашем эфире, замечательный проект. Ты не видел эту книжку?

О. Варшавер― Сейчас в «Мемориале», по-моему, идет выставка, связанная… Потрясающую выставку сделали! Вот быт всего XX века, коммуналок, этого времени.

Г. Морев― Очень красивая книга с картинками, с документами. Там действительно читатель 10, 12, 13 лет получает представление не только об истории, а и о том, как это выглядело, ощущение эпохи, разных эпох, начиная с 10-х годов и кончая перестройкой уже

К. Ларина― И еще вопрос тоже к вам. Считаете ли вы необходимым, чтобы был единый список литературы в школе? Кстати, хороший вопрос. Для обязательного прочтения.

А. Шаталов― Я считаю, что было бы хорошо.

К. Ларина― Да?

Г. Морев― Я думаю, что должен быть единый список какой-то, но каждый учитель должен иметь возможность присоединять к этому списку собственные рекомендации, в зависимости от своего курса.

А. Шаталов― Это же как раз с этим и борются, как раз и запрещают учителям рекомендовать свои книги. Как вы рассказываете…

Г. Морев― Почему?

А. Шаталов― Ну, с фильмом. Вот сейчас мы говорили. Потому что получается, что тогда государство не может управлять воспитанием детей. Поэтому, я считаю, как раз очень важное твое предложение. Был раньше у нас список рекомендованных книг, правильно? И я считаю абсолютно правильным, что такой список должен быть. Но я думаю, что как раз с этим Министерство образования у нас решительно и борется.

К. Ларина― А оно как раз будет издавать список нерекомендованных книг, скорее, да?

А. Шаталов― Значит, хорошо. Два списка.

Г. Морев― Государство не должно управлять воспитанием детей. Государство — это сервис, который должен помогать школе быть красиво построенной, функциональной и удобной. А учитель должен учить детей в зависимости от своей компетенции.

А. Шаталов― И всем такого папу, как Глеб Морев.

К. Ларина― У нас потихонечку наш «Культурный шок» переходит уже в жанр «Родительского собрания», что вполне естественно. Мы сегодня говорим больше о детской литературе. Огромное спасибо нашим гостям: Ольга Варшавер, Александр Шаталов и Глеб Морев.

Закончить я хочу тоже автором, который был запрещен долгие годы в советское время и вообще вынужден был уехать из страны. Это Иосиф Бродский. И эту пленочку я хочу поставить в память моего товарища, замечательного актера Леши Девотченко, чей день рождения сегодня. Хочется вспомнить его добрым словом. Это очень важный и нужный для многих человек. А вам огромное спасибо.

О. Варшавер― Спасибо и вам.

Опубликовано 16.10.2017  19:51