Category Archives: Из глубины веков

Мария Гольцова. О Несвиже, Мире и еврейских расстрелах

На территории Беларуси сохранилось более 300 замков, часть из которых уже отреставрированы, часть – требуют восстановления, от некоторых остались одни развалины. Даже ненадолго попавший в Минск гость города не может не заметить большие бигборды с призывами посетить «сусветную спадчыну» –  Несвижский замок. К сожалению, он не так широко  известен за пределами Беларуси, как хотелось бы, несмотря на то, что внесён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, а в самом Несвиже находятся и другие многовековые памятники истории и архитектуры. Когда начинаешь интересоваться Несвижем, и заглядывать на  туристические сайты – то сразу находишь и информацию о городе Мир с Мирским замком, тоже включенным в список ЮНЕСКО, но который практически не рекламируется на улицах столицы. И так получилось, что новейшую историю Мирского замка, события страшного ХХ века, я узнала из романа Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» − но не из многочисленных туристических интернет-сайтов, где упоминания о событиях Второй Мировой укладываются в лучшем случае в одну фразу:  «Во время Великой Отечественной войны с мая по август 1942 г. в замке находилось гетто». Лишь специальные запросы в Гугле (надо знать, что искать) выдают информацию о судьбе евреев местечка Мир, методично уничтожавшихся гитлеровцами с июля 1941 года, о побеге двухсот человек в августе 1942 года из гетто, и о расстреле оставшихся, не решившихся на побег (по одним сведениям, около 600, по другим – около 800 человек).

В истории Мирского замка есть и другие мрачные, но средневековые страницы. В далекие времена Великого Княжества Литовского в его подвалах действовала  тюрьма. Заключению подвергали подневольных людей, а теперь воссозданные интерьеры «пыточной» пользуются популярностью у туристов, которые ради эффектных снимков в фотоальбом позируют с орудиями пыток. Мирский замок ведет свою историю с начала 16-го века, когда он был создан феодалом Юрием Ильиничем, скорее всего, из соображений престижа, и спустя почти 50 лет перешел во владение к Николаю Радзивиллу Сиротке. Этот факт отсылает нас к Несвижскому дворцу, самой знаменитой резиденции князей Радзивиллов.

Радзивиллы в Несвиже, в отличие от Мирского замка, который, начиная с 19-го века, переходил «из рук в руки», жили до 1939 года – до присоединения Западной Беларуси к СССР. «Они были добрые князья, – рассказывает одна из смотрительниц дворцового комплекса в Несвиже, – оставили после себя хорошую память. Еще живы люди, помнящие Радзивиллов. Помнят, как они ездили на охоту, сохранились фотографии – князья с добычей, и рядом местные жители, в том числе и мальчишки. Они никого не наказывали! Здесь даже тюрьмы не было! Средневековая тюрьма была в Мирском замке. А в Несвижском дворце во времена Великой Отечественной был оборудован санаторий для реабилитации немецких летчиков».

Гетто и санаторий для немецких летчиков. Теперь отреставрированные замки в Мире и Несвиже, с интерьерами, фактически созданными заново по сохранившимся историческим фотографиям – самые посещаемые туристические объекты Беларуси. В Северном корпусе Мирского замка действует экспозиция «Мирское гетто», а в Старом парке дворцового комплекса в Несвиже стоит скромный камень, напоминающий о событиях октября 1941 года – первых расстрелах еврейского населения.

И как бы память о трагических событиях есть. И очевидно, что вспоминать о княжеских временах гораздо комфортнее.

Опубликовано 17.01.2017  19:44

Еще материал автора:

Мария Гольцова. В поисках утраченного прошлого

История Слуцка и слуцких евреев

ФАБРИКА ШЕЛКОВЫХ ПОЯСОВ ИЛИ ПЕРСИАРНЯ

(По материалам книги А.П. Грицкевича)

Невозможно обойти, может быть, главную тему истории Слуцка — тему так называемых Слуцких поясов.

Слуцкие пояса изготавливались вручную на местной мануфактуре шелковых поясов, принадлежавшей князьям Радзивиллам. Эта мануфактура была основана в конце 30-х годов XVIII в. и состояла из целой сети предприятий. По реестру ремесленников 1737 г. в городе насчитывалось 23 ткача, 12 позументщиков, 1 вышивальщик, 1 ковровщик. Они выпускали пояса, галуны, нашивки, ленты, ковры, гобелены. Руководила этой сетью предприятий княжеская администрация.

Как раз в это время в Великом княжестве вошли в моду турецкие и персидские шелковые пояса, украшенные разного цвета узорами, золотыми и серебряными нитями. Некоторые стоили дорого — до 1 тысячи злотых.

Учитывая спрос на шелковые пояса, владелец Слуцка предприимчивый князь Иероним Флориан Радзивилл решил открыть мануфактуру. В 1756 г. он построил для нее два больших здания.

Расширение деятельности мануфактуры в Слуцке связано с именем турецкого армянина Яна Маджарского (Ованес Маджарянц), который переехал в Великое княжество в конце 1757 г. из Стамбула и сначала являлся метром небольшой мануфактуры в Несвиже.

Первый свой станок Ян Маджарский вывозил из Турции по частям, так как султанские власти запрещали вывозить такие станки, чтобы не создавать конкуренции своим изделиям. Станок был собран в Слуцке. Все остальные станки, действовавшие на Слуцкой мануфактуре, изготовили на месте княжеские механики по образцу привезенного станка. Тайна слуцких изделий заключалась в том, что Маджарский привез особый станок с латунными и медными деталями, а это давало особое качество продукции.

Комплекс зданий слуцкой мануфактуры занимал площадь 2,4 га. Здесь были производственные помещения и казармы, в которых жили мастер и работники. В 1793 г. в двухэтажном здании мануфактуры было 5 производственных станций, две большие залы, столярные и административные помещения. Количество разных станков к этому времени достигало 28-ми. А общее число рабочих доходило до 60-ти человек.

Слуцкие пояса ткали из шелковых, золотых и серебряных нитей. Длина их доходила до 408 см, а ширина — до 28,5 см. Они были украшены орнаментом. Вытканы были обе стороны пояса. Поле заполнялось поперечными полосками или чешуйчатым узором. Концы были затканы пышными гирляндами из цветов и листьев. По сторонам присутствовала узорчатая кайма (позже, с 80-х годов XVIII в. пояса стали заканчиваться бахромой).

Особенностью Слуцких поясов считается использование в орнаменте местных узоров: стилизованных васильков, незабудок, дубовых листьев, желудей. На концах изделий обязательно присутствовали метки на латинском языке: «Меня сделали в Слуцке», или кириллицей: «Во граде Слуцке». В последующем, когда мануфактурой управлял сын Яна Маджарского, появилась подпись: «Лео Маджарский».

В конце 70-х годов XVIII в. князь Кароль Радзивилл Пане Коханку передал мануфактуру в аренду Яну Маджарскому за 10 тысяч злотых в год. Договор об аренде продлевали ежегодно. Леон Маджарский арендовал мануфактуру с 1778 по 1807 гг. При этом он провел модернизацию станков, что улучшило качество продукции, и усовершенствовал узоры.

В конце концов, Слуцкие пояса сделались образцом для других ткацких мануфактур, действовавших в Городнице, Лососне, Станиславе, Кобылках, Липкове, Кракове и даже в Лионе. За заслуги перед государством Сейм Речи Посполитой возвел Леона Маджарского со всеми его потомками в шляхетство. (А потомки у него были знаменитые — достаточно вспомнить правнука, Станислава Манюшку).

В 1807 г. Маджарский отказался от аренды мануфактуры и получил от князя в аренду имение Маньков.

В 1823 г. радзивилловская администрация отдала мануфактуру в аренду сначала слуцкому купцу Канторовичу, а потом — его дочери, богатой торговке Блюме Либерман, и ее мужу… за 30 рублей серебром в год. Но это были уже другие люди и другие времена. В том году на мануфактуре работал только один станок и четверо вольнонаемных. В 1828 г. работали уже только двое. В 1846 г. князь Л. Витгенштейн приказал закрыть мануфактуру.

Слуцкие пояса есть в музеях Минска, Гродно, а один хранится в музее города Молодечно. Большие коллекции этих высокохудожественных произведений ручного ткачества XVIII в. хранятся в Государственном историческом музее в Москве, в Московском этнографическом музее, в Эрмитаже, в Историческом музее Киева, в Этнографическом музее Львова. Есть они в Вильнюсе, в Чернигове, Варшаве, Кракове, Гданьске, Познани, в Музее истории текстильного производства в Лодзи, а также в музеях Парижа и Нью-Йорка.

О НЕКОТОРЫХ БЕСЦЕННЫХ РЕЛИКВИЯХ ГОРОДА СЛУЦКА

(По материалам книги А.П. Грицкевича)

В своей книге доктор А.П. Грицкевич сообщает о некоторых бесценных исторических реликвиях, которые существуют, но находятся в чужеземных музеях, и тему возвращения которых в Слуцк следует муссировать постоянно, пока эта тема не закроется. Немцы требуют автограф Моцарта, хранящийся в Кракове. А нам надо требовать то, что по праву принадлежит Беларуси и белорусам.

Речь идет, в частности, о портрете слуцкой княгини Екатерины Тенчинской-Олелькович, созданном в 1580 г. Этот портрет сейчас хранится в Национальном музее города Варшавы. Под ним подпись: «Слуцкая Катажына з Тэнчыньских, родилась около 1545 г. Неизвестный польский художник 2-й половины XVI в.»

На портрете представительница рода графов Тенчинских, которую в 14-летнем возрасте выдали замуж за 27-летнего слуцкого князя Юрия Юрьевича. Венчание состоялось, несмотря на то, что жених был православным, а жена — католичка. Екатерина родила трех сыновей — Юрия, Яна-Симеона и Александра.

После смерти мужа в ноябре 1578 г. вдова управляла Слуцким княжеством и имениями до окончательного полнолетия своих детей.

В 1581 г. в возрасте 37 лет княгиня вышла замуж за князя Крыштофа Радзивилла. Вышла наперекор своим сыновьям. И стала матерью еще двух детей. Умерла она 19 марта 1592 г. в Вильне.

Портрет выполнен в Слуцке, по-видимому, сразу после того, как княгиня потеряла первого мужа. Латинская надпись на картине свидетельствует: «Год Господний 1580. Екатерина графиня из Тэнчына, божьей милостью княгиня слуцкая, своего возраста 35 лет».

К более раннему периоду, к первой половине XV в. относится появление в Слуцке еще одной реликвии — трона слуцких князей, сделанного в Византии целиком из слоновой кости. Один из последних Олельковичей в конце XVI в. пожертвовал его слуцкому фарному костелу. В XIX в. ксендзы догадались, что это кресло неподходящая мебель для костела (к тому времени кость почернела) и продали его. В конце XIX в. кресло попало к Янушу Унеховскому, а тот дал в одном журнале снимок и описание этой реликвии. Зарубежные антиквары через подставное лицо купили кресло по дешевке и вывезли его в Варшаву. А оттуда перепродали за огромную сумму Британскому музею в Лондоне.

В настоящее время трон слуцких князей находится в лондонском Музее Виктории и Альберта.

СЛУЦКИЕ ЕВРЕИ

Игорь Титковский в «Краязнаўчай газеце» за июнь 2006 г. сообщает, что первые известия о слуцких евреях относятся к последней четверти XVI в. В завещании князя Юрия Юрьевича Олельковича, который умер в 1578 г., упоминаются евреи — арендаторы таможни.

В 1623 г. Слуцкая еврейская община решением Литовского Ваада (сейма раввинов и представителей главных общин страны) была подчинена Брестскому кагалу и сделалась его филиалом. Это позволило общине иметь свою синагогу и своё кладбище.

Наконец, в 1691 г. Слуцкая община была объявлена самостоятельной.

Для проживания ее членов было выбрано место в Старом городе. С востока оно ограничивалось речкой Бычок, с запада — улицей Копыльской, на севере — городским валом, а на юге — рвом, опоясывающим Старый замок.

Посреди этого места образовали площадь, на которой из дерева возвели синагогу. При синагоге действовала школа, поэтому квартал, где поселили евреев, получил название Школище. Главной улицей здесь была Еврейская, которая от площади вела в сторону Старого замка. В XIX в. она получила название Школьная. Теперь эта улица, по, какой-то необъяснимой причине, носит название Парижской Коммуны…

Свое кладбище евреи основали за городом, на высоком левом берегу Случи. Последнее захоронение произошло там перед Великой Отечественной войной. В 1970-е годы это кладбище ликвидировали. Слуцкий пинкос, который тщательно велся в городе с 1679 по 1924 гг., зарегистрировал за этот период более 20 тысяч захоронений.

В 1690 г. Слуцкий кагал одолжил у несвижских иезуитов 10 тысяч злотых под 10% годовых. Потом брались еще деньги в долг (в 1764 г. — больше 30 тысяч). Одних процентов в 1766-1773 гг. от Слуцкого кагала иезуиты получили 17693 злотых, при этом долг оставался 34293 злотых.

И все же, Слуцкий кагал начал богатеть. В конце XVIII в. еврейское население города составляло 37%. Постепенно всю нишу в городской торговле, ремесленничестве заняли евреи. Вот простая статистика: в 1800 г. в Слуцке работало 3 купца-христианина и 47 купцов-евреев.

Запреты царского правительства на проживание евреев в деревнях привели к росту еврейского населения в городах. Слуцк сделался чуть ли не первым примером того, как быстро прибывало здесь еврейское население: 1867 г. — из 15 689 жителей города 5 406 евреев, 1877 г. — из 16 651 жителя 10 881 еврей. В 1897 г. евреи составляли уже 77% жителей Слуцка. Местом проживаниях их здесь по-прежнему оставались центральные улицы.

Занимались евреи мелкой торговлей, арендаторством, ремесленной деятельностью. Одним из самых богатых в городе в 1810-1820-е годы был купец Евна Изерлис (1771-1850). Он занимался поставкой леса со Слутчины в Кенигсберг.

Синагог в Слуцке было две: старая деревянная и новая каменная. Каменную построили в конце XVIII в. за деньги Абрама и его сына Евны Изерлисов.

В конце XIX в. на схождении улиц Виленской и Садовой появилась еще одна каменная синагога — хоральная (главная).

При синагогах действовали школы. Начальные школы (хедары) были разными: частными, общеобразовательными, профессиональными. В них занимались дети от 5 до 16 лет по 8-10 человек в каждой школе. Всего таких школ в Слуцке в конце XIX в. было двадцать. На Мельничной улице действовал ешибот — высшее учебное заведение.

История еврейства Беларуси неразрывно связана с холокостом. Слуцк стал одним из первых белорусских городов, где фашистские оккупанты учинили расправу над еврейским населением.

В конце лета 1941 г. на одной из улиц города (теперь это улица Богдановича) было организовано гетто. Оно было поделено на две части: нерабочее (где жили старики и дети) и рабочее. Уже с осени того года из нерабочего гетто стали партиями вывозить людей. Их расстреливали в урочище Горохово (10 км на запад от города).

Однажды утром 27 октября 1941 г. из Каунаса в город прибыл 12-ый литовский полицейский батальон охраны под командованием Антонаса Импулявичуса. В тот же день батальон приступил к ликвидации гетто. Старых людей погрузили на машины, остальных погнали пешком. И тех и других расстреливали в Горохове. В помощь прибывшим был отдан немецкий 3-й полицейский батальон и полиция, составленная из местных.

Расстрелы продолжались и 28 октября. Наконец, ночью литовский батальон выехал в направлении Барановичей. За те два дня погибло до 8 тысяч человек…

Тех из евреев, кто спрятался и остался жив, оккупационные войска разместили в новом гетто. Оно располагалось на территории бывшего Школища. На этот раз район обнесли оградой из колючей проволоки и на работу людей стали водить под конвоем. В апреле 1942 г. было расстреляно еще несколько сотен человек. Главным образом нетрудоспособных.

Суд остальным был вынесен в январе 1943 г. Недалеко от деревни Мохарты в ту зиму были выкопаны ямы. 7 февраля 1943 г. в Слуцк теперь уже из Минска прибыла зондеркоманда СС, которая 8 февраля в 5 часов утра приступила к операции по окончательному решению еврейского вопроса в Слуцке. Людей выгоняли из домов и грузили на машины. Но на этот раз со стороны населения было оказано сопротивление, поэтому в полдень эсесовцы начали жечь здания гетто огнеметами. Тех, кто пытался покинуть обнесенную колючей проволокой территорию, стреляли.

Гетто горело три дня. Тела убитых и останки сгоревших вывезли в поле недалеко от города и предали земле только весной…

В урочище Горохове, около деревни Мохарты и на северной окраине Слуцка, там, где похоронены жертвы этих трагедий, поставлены памятники. Ещё один собираются возвести недалеко от бывшего входа в гетто на Школище.

ВРЕМЕННЫЙ КОНЦЕНТРАЦИОННЫЙ ЛАГЕРЬ (ДУЛАГ)

Обязательно надо напоминать о последней войне, ибо на трудностях ее стоит нынешний хрупкий мир.

Сергей Богдашич в газете «Кур’ер» за 12 апреля 2001 г. сообщает, что уже в первые недели Великой Отечественной войны в оккупированном Слуцке по ул. К. Либкнехта (Виленской) в том месте, где сейчас СШ №2, был организован концлагерь. Территория его была ограждена несколькими рядами колючей проволоки, а полуразрушенное здание казармы бывшего военного городка служило прибежищем для узников.

Люди в концлагере умирали и их трупы сносили и сбрасывали в большие ямы-могилы, вырытые в бывшем военном тире (в 200 метрах от концлагеря).

После освобождения Слуцка, в сентябре 1944 г., специальная комиссия установила, что в этих двух ямах-могилах находится 12 780 трупов. Причина смерти: голод и эпидемия сыпного тифа.

Кроме того, комиссией было установлено, что в 1942 г. немцы сожгли лагерный барак, в котором находилось 600 человек русских военнопленных, больных сыпным тифом.

Лагерь в Слуцке являлся пересылочным. Единственным источником существования тех, кто сюда попадал, была работа. За неё получали хоть какое-то питание.

С 1943 г. пленных в лагере стало меньше. В основном уже это были привезенные из России дети, женщины и старики. Из воспоминаний Татьяны Тимофеевны Ивановой, жительницы деревни Уколово Смоленской области: «В 1942 году немцы сожгли нашу деревню, а жителей угнали в неволю. Наша семья, мама и трое детей, были привезены фашистами в концлагерь города Слуцка. Лагерь был большой, огражден колючей проволокой в пять рядов, стояли вышки, имелось здание из красного кирпича… Охраняли лагерь немцы и местные полицаи. В нем собрали много военнопленных, но еще больше женщин и детей. Спали на нарах, укрывались кто чем, в основном своим тряпьем. Кормили один раз в сутки — баландой, приготовленной из листьев капусты и гороховой шелухи, давали маленький кусочек хлеба, состоявшего наполовину из опилок. Были вши, крысы, мыши. Люди болели тифом, дизентерией. Обычно больных убирали из общего помещения, относили в отдельное и запирали там, оставляли умирать. Рядом с лагерем были вырыты рвы, которые постепенно заполнялись умершими или расстрелянными. По мере заполнения они засыпались. Наша мама не выдержала, заболела и умерла, после чего тоже была сброшена в этот ров. В 1943 году немцы вывезли нас в другой лагерь, в Вилейку».

Всего в Слуцком концлагере было замучено свыше 14 тысяч человек. Вплоть до 60-х годов в городе велся поиск погибших узников, и осуществлялось их перезахоронение.

ГОРДОСТЬ И ТАЛИСМАН ГОРОДА (о груше Бера Слуцкая)

В качестве попытки уверить в том, что Слуцк непременно ожидает счастливое будущее, расскажу о дереве, которым город гордится издревле и которое, в свою очередь, постоянно добавляет ему славы. Имею ввиду Беру Слуцкую — сорт очень вкусной груши.

Григорий Радченко в книге «Альгерд Абуховіч-Бандынелі» сообщает, что в Слуцке в XIX в. жил француз Перель. Молодым попав в Отечественную войну в русский плен, он осел на Слутчине и первое время работал преподавателем французского. В последнюю четверть XIX в., уже имея хутор и небольшой участок земли, Перель, переквалифицировавшись в фермера, занялся поставками из Беларуси в Соединенные Штаты Америки той продукции, в которой эта заокеанская страна нуждалась. В частности, он продавал туда Беру Слуцкую. Перель посадил целый сад груш этого сорта. Свой товар вывозил через порты Прибалтики. При этом груша не подводила предприимчивого садовода, сохраняла долго свои качества.

В «Атласе плодов груш» Г.П. Солопова и книге грушевода Рылова находим, что в Слуцком и прилегающих к нему районах деревья этого сорта груши живут и плодоносят по 80-100 лет. Были обнаружены сады, возраст деревьев которых составлял 120 и даже 150 лет. В самой Беларуси эта груша завоевала популярность благодаря сочетанию таких качеств, как выносливость, ежегодная высокая урожайность и десертный вкус.

Деревья начинают плодоносить на 10-й год после посадки. С течением лет они вырастают до 20 метров в высоту и до 2 метров в диаметре ствола. Растут на открытом участке, без особого ухода и дают до 300 килограммов плодов с дерева. Плоды прочно держатся на ветках и не поражаются грибком (паршой). Они транспортабельны и не теряют своих высоких вкусовых качеств до конца ноября, а сохраняются и вовсе до января. В суровые зимы наблюдается подмерзание однолетних веток, но деревья быстро обновляют обмершую крону.

Плоды Беры Слуцкой средней величины, тупоконической формы. Кожица грубая, плотная, золотисто-желтая. Покровная окраска темно-малиновая.

Мякоть кремовая, сочная, сладкая, ароматная, без каменных клеток.

Лучшими опылителями для сорта являются Сапежанка, Лимонка и Виневка — тоже старые белорусские сорта.

По материалам книги Юрий Татаринов Города Беларуси в некоторых интересных исторических сведениях. сентябрь 2007

Опубликовано 03.1.2017  0:17

***

Снимки к тексту. Найдены и добавлены 3 янв. 20:41

ХАІМ ЛЕНСКІ ЗАГУЧАЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! / חיים לנסקי בבלרוסית

חיים לֶנסקי (1905 – 1942 לערך) היה משורר עברי בברית המועצות.

לנסקי נולד בשנת 1905 בסלונים שברוסיה הלבנה (אז באימפריה הרוסית), ובקבות גירושי הוריו עבר בילדותו עם אביו לדרצ’ין, שם גדל בבית סבו וסבתו.

בצעירותו עבר לבירה סנקט פטרבורג. חרף יחסו החיובי למהפכה ולשלטון הקומוניסטי, בשנת 1934 נעצר על שפרסם שירה בעברית ונשפט לחמש שנות עבודה בסיביר. גם שם המשיך לכתוב שירה. בשנת 1937 חזר לסנקט פטרבורג לאחר ששוחרר, אך עד מהרה נעצר ונשלח בשנית לסיביר. שם מת ממחלת השחפת מחמת התנאים הקשים ב-1942 לערך.[1]

בשנת 1958 הגיע לישראל קובץ ובו 130 שיריו, בהם בלדות וסונטות בעברית עשירה, המתארים את תקופת ילדותו, שנות מאסרו ועבודת הפרך. שירתו פורסמה וזכתה להכרה, בין היתר הודות לפועלו של נתן זך.

***

Ад перакладчыка

Паэт Хаім Ленскі нарадзіўся ў 1905 годзе ў Слоніме і памёр у 1943 годзе ў ГУЛАГу. Дакладна дата смерці не высветленая. Шырокаму беларускаму чытачу ні творы гэтага паэта, ні само яго імя невядомыя. Пісаў Х. Ленскі на мове іўрыт, якая ў Савецкім Саюзе была абвешчаная рэакцыйнай, сіянісцкай. Яе вывучэнне і творчасць на ёй амаль заўсёды лічыліся антысавецкай прапагандай.

Свой творчы шлях паэт пачынаў у Заходняй Беларусі, якая ў 1921–1939 гг. была часткаю Другой Рэчы Паспалітай. Ён закончыў Віленскую габрэйскую настаўніцкую семінарыю, настаўнічаў. Бацька Х. Ленскага меў прафесію горнага інжынера, працаваў у Савецкім Саюзе, у г. Баку. Паэт, тады малады рамантычна настроены хлопец, вырашыў прыехаць да бацькі, дзеля чаго ў 1923 годзе нелегальна перайшоў польска-савецкую мяжу. Быў затрыманы і сядзеў у «каранціне» пад Барысавам. Праз пару месяцаў Ленскага выпусцілі. Некаторы час ён жыў у Самары, потым у Баку, у 1925 годзе пераехаў у Ленінград.

Не маючы магчымасці друкавацца ў СССР, Х. Ленскі перасылаў свае творы ў Палестыну, падтрымліваў ліставанне з выбітным паэтам Хаімам-Нахманам Бялікам, класікам новаіўрыцкай літаратуры.

У 1934 годзе Х. Ленскі быў арыштаваны органамі НКУС за «контррэвалюцыйную дзейнасць» і зняволены на 5 год. Пасля адбыцця пакарання паэт заставаўся на волі ўсяго два гады. Нягледзячы на пераслед, ад творчасці на іўрыце не адмовіўся і зноў апынуўся ў сібірскіх лагерах, дзе і загінуў.

Творы Хаіма Ленскага шырока друкаваліся ў замежжы як на мове арыгіналу, так і ў перакладах на шэраг моваў свету. У СССР пераклады яго вершаў на рускую мову друкаваліся ў самвыдаве. Прапанаваныя тут вершы – першая спроба перакладу твораў Х. Ленскага на беларускую.

Фелікс Баторын

На здымках з «Вікіпедыі» і tut.by: Х. Ленскі, Ф. Баторын

ХАІМ ЛЕНСКІ

* * *

Даўно расцёкся снег, растаючы.

Ідзе нісан па свеце, бэз льючы.

А ноч мая – як іншыя ўсе ночы:

Ні ў місе поліўкі, ні мёду ў гарлачы.

* * *

Сляпое дрэва, твой ратунак дзе?

На голля голы нерв што цень кладзе?

То птушкі развітальная пушынка?

А можа, гэта першы снег ідзе?

ЗІМОВАЯ РАНІЦА ВЫГНАННЯ

Наймоцны спірт марозу з бутлі рання

Дзярэ і душыць горла, паліць грудзі.

Смыліць душы апечаная рана.

Душа таго смылення не пазбудзе.

Хілюся супраць ветру, шчокі стынуць.

Трывайце, ногі, вочы, не заплачце!

Дзе воды, у якія б якар кінуць,

Каб сцяг святочны палыхнуў на мачце?

Шматкі рыззя ў сляды ўмярзаюць. Шротам

Сячэ завея… (дзе мая Айчына?)

Я мрою мора, мора… (крок за крокам…)

Я сёння тут, а заўтра там, магчыма.

* * *

Скатаваў аж да хрыпу вароты скразняк.

Снег спадае з прамерзлага голля.

Глушыць выкрыкі цемра начы. Дзе і як

Я схілю сваю горкую голаў?

Снежны біч здратаваў мне гарачкавы твар.

А дзе захад крывёю адплакаў,

Распасцерты Расіі мядзведжы абшар,

Сэрца рве ён кіпцістаю лапай.

Я памкнуся туды, буду схоплены зноў,

Закрычу з безнадзейнасці нема.

Так, загнаны, раве найапошні з зуброў

Ў белавежскае роднае неба.

І напомніць мой крык, уламіўшыся ў сны,

У крывёю аброшаным свеце

Вам аб пасынку жорсткай чужой стараны –

Ў ёй апошнім габрэйскім паэце.

Апублiкавана 18.12.2016  21:13

Минск. Путешествие по Либкнехта и Волоха

Лібкнехта і Волаха: 5 месцаў раёна паказвае неверагодная супрацоўніца Купалаўскага

Падбрушша Грушаўкі
Як адрозніць Чыжоўку ад Шабаноў і што ўбачыць у Малінаўцы, не выходзячы з машыны? CityDog.by прапануе новы фармат знаёмства з Мінскам: цікавыя людзі будуць паказваць пяць знакавых месцаў свайго любімага раёна.
________________________________________________________________________________________________________

Сёння запаветныя месцы паказвае Вольга Бабкова – архівістка, пісьменніца і загадчыца літаратурна-драматургічнай часткай Купалаўскага тэатра.

Самы час для такой рубрыкі! Не магла прыдумаць яе ўвесну? – смяецца фатограф. – Ну нічога, затое будзе эфект скандынаўскіх краявідаў.

Некалькі швэдраў, цёплае паліто, двое рукавічак – у самы разгар халадоў сустракаемся ў Лютэранскім скверы на вуліцы Лібкнехта.

– Толькі мяне не трэба здымаць, я паталагічна не магу гэтага трываць, – просіць гераіня.

– Можа, хаця б здалёк? – прапануе фатограф.

– А можна са спіны? – смяецца Вольга.

Наш гід пражыла на Карлачцы ўсё жыццё.

– Мая маці, якая вучылася на філфаку ў 50-я гады, тут здавала лыжны крос. Ад брамы лютэранскіх могілак (а брама была цагляная, ажурная, з дзюркамі) яна ехала кудысьці ў палі, не разумеючы, што потым будзе там жыць усё жыццё. Тады гэта ўсё былі пагоркі і абсалютная пусташ.

Ад вуліцы Харкаўскай да Карла Лібкнехта ляжалі землі хутара Нядзвежына, пасля гэта стала вёска Малое Нядзвежына. Так што мы ідзём па Нядзвежыне. Тут вельмі цікавыя назвы ў наваколлі: Доўгі Лог, Кальварыя, Плешчанка, Тучынка, Грушаўка. Мы – падбрушша Грушаўкі – так заўжды смяёмся.

МЕСЦА №1, ЧАЛАВЕЧНАЕ: ЛЮТЭРАНСКІЯ МОГІЛКІ

– Я жыву на вуліцы Волаха, але сваю старую назву Лютэранская яна атрымала ад гэтага месца. Гэта былыя лютэранскія могілкі, іх яшчэ называлі Нямецкія. Калонія немцаў-лютэран, якія жылі на вуліцы Захар’еўскай (цяперашні праспект Незалежнасці. – Citydog.by), выкупілі тут кавалак зямлі, каб хаваць сваіх памерлых. Месца было на водшыбе, на ўзвышшы.

Раён атрымаў назву Нямецкая слабада: тут сталі сяліцца выхадцы з Сілезіі. Вуліца Карла Лібкнехта называлася Нямецкай, а потым Малалютэранскай, мая Волаха – Лютэранскай, а Розы Люксембург – Мацвееўскай.

У гістарычным архіве захавалася судовая спрэчка: нейкі яўрэй, якіх тут, безумоўна, было шмат, для сваіх гаспадарчых патрэб выкапаў яму – проста на дарозе, на цяперашняй Карла Лібкнехта. І лютэране судзіліся з ім, бо яма не давала праехаць пахавальным працэсіям, усім гэтым вазкам і фурманкам.

Пазней тутэйшыя вуліцы забрукавалі. І ў гэтым годзе, калі пачалася рэканструкцыя дарогі, калі пачалі раўняць гэту такую класную крывізну (вуліцы Лібкнехта. – Рэд.), выкапалі і рэшткі старога бруку.

Ад рэканструкцыі пацярпелі і два шэрагі старажытных клёнаў, якія я страшэнна любіла. Гэта была мая… я не ведаю… любоў мая. Таму што я дакладна ведала, калі яны робяцца залатымі. Божа мой, як іх было шкада!.. Я думаю, яны памяталі яшчэ тыя пахаванні, якія тут адбываліся.

“Цяпер на месцы старой алеі пасадзілі тры дрэўкі – адно, дарэчы не прыжылося – з разуменнем, што некалі яны будуць тут квітнець”.

У 1877 годзе тут адбылася неверагодная падзея. Тут хавалі 77-гадовага менскага акушэра. Апроч таго, што ён быў акушэрам, ён быў фантастычны доктар і проста вельмі-вельмі добры чалавек. Гэты чалавек быў абсалютна бескарыслівы, ён прыходзіў, калі яго клікалі – у любы час, у любое надвор’е. Ён аддаваў свае грошы. Ён таксама лекаваў вар’ятаў. Карацей, такога чалавека ва ўсе часы запамінаюць. Ён быў мінскім немцам, яго звалі Вільгельм-Павал Данілавіч Гіндэнбург.

Яго хаваў увесь горад, дзясяткі тысяч чалавек сюды прыйшлі. Нават з Вільні была запрошана конная паліцыя, каб сачыць за парадкам. Як кажуць, над яго труной плакалі рабін і пастар. Большая частка горада пачынала жыццё з яго рук.

Гэта пахавальная цырымонія была такой незвычайнай, што дачка мінскага банкіра Лур’е, уражлівая дзяўчына, мастачка, апісала яе ў лісце да Фёдара Міхайлавіча Дастаеўскага, а той – у сваім дзённіку, дзе назваў мінскага акушэра “общим человеком”.

“Дарэчы, у доктара Гіндэнбурга быў руды кот, і калі ён хадзіў на прыёмы, то кот заўсёды хадзіў за ім. І звалі ката Бурмістр, – усміхаецца Вольга. – А я малая пару разоў была на могілках і памятаю старыя надмагіллі, яны мяне ўражвалі, бо былі вельмі несавецкія. Стаяў ствол дуба з адрэзанымі галінамі, напрыклад… І дзе-нідзе было напісана “фон” у прозвішчах”.

Таму, калі сёлета тут пачалі выкопваць каўшамі рэшткі людзей і бязлітасна, па-варварску сталі закідваць іх на грузавікі і вывозіць за горад, было ясна, што горад рана ці позна павінен быў адрэагаваць. У выніку рэшткі сталі вывозіць на перапахаванне.

МЕСЦА №2, ТАЯМНІЧАЕ: АНАТАМІЧНЫ ТЭАТР

– На пачатку вуліцы Волаха ў канцы 19-га стагоддзя быў завод, які вырабляў простае мыла. Валодаў заводам нейкі Данішэўскі. Пасля ён з сынамі заснаваў фабрыку, якая назвалася “Парфумная фабрыка “Вікторыя”. Прадстаўніцтва гэтай фабрыкі было ў Маскве, Пецярбурзе, у Рызе – то бок раскруціліся.

А пасля, калі ў Менску ў 1921 годзе заснавалі ўніверсітэт, у будынку былой мылаварні Данішэўскіх зрабілі філіял анатамічнага тэатра. Тут студэнты-медыкі слухалі публічныя лекцыі па анатоміі. Традыцыя анатамічных тэатраў паходзіць з Сярэднявечча: раней ледзь не на пляцы рабілі ўскрыцці, каб спазнаць структуру чалавечай сярэдзіны. Нават афішы выраблялі спецыяльныя.

«Гэту скульптуру ў пачатку Волаха паставілі нядаўна, і мне яна вельмі падабаецца: тут і Інь і ян, двухаблічны Янус і многа чаго яшчэ».

МЕСЦА №3, МІЛАЕ: ВОЗЕРА МУХЛЯ

– Зараз, канечне, такая суворая зіма, а ўлетку тут проста фантастычна, – кажа Вольга.

Здаецца і зімой у вас тут вакол адна рамантыка… – яно праўда, хоць і паціраем насы, і размінаем пальцы, замёрзлыя ў пальчатках.

–  Канечне, зімой таксама, – згаджаецца гераіня. – Але зімой мы не пабачым, напрыклад, дэкаратыўныя лілеі, якія нехта пасадзіў на нашым возеры.

Мы набліжаемся да Мухлі, самага мілага месца ў раёне.

Вольга Бабкова здымае Мухлю у розныя поры году.

– Гэтаму возеру больш за сто гадоў. Яго назвалі ў гонар татарскага князя Мухлі Бекіра Александровіча, чый род жыў у Менску здаўна. Так ставок называюць і дагэтуль. Дзіўным чынам татарскі князь спрычыніўся да 21-га стагоддзя. Такія рэчы мяне заўсёды цешаць і вабяць.

На гэтым возеры столькі людзей выгадавалася ў вазочках – гэта проста неверагодна! Яшчэ тут рыбакі ловяць рыбу. Купацца ўжо забаронена, але ў спякоту дзеці ўсё адно купаюцца. А зімой тут каток. Я малая аднойчы каталася, упала і напаролася на канёк. У мяне была сапраўдная дзюрка ў назе. Але на марозе кроў не цякла, толькі дома пачала. Такая вось ў мяне была на Мухлі крывавая гісторыя!

Смяёмся.

За Мухляй цяпер – безаблічная прамзона, але і пра яе ёсць успамін:

– Там, дзе цяпер стаіць гэтая трубішча, да 70-х гадоў быў хутар. У ім жыў дзед, які плёў кашы. Для нас было сапраўднай прыгодай прайсці праз паляну і ўбачыць гэтага дзеда. Яшчэ там рос вялікі дуб. Калі я была малая, я аднойчы залезла на гэты дуб, а злезці не магла. Прывозілі ледзь не эвакуатар, каб мяне зняць.

А яшчэ было такое. Мае вокны выходзяць якраз на трубу, і аднойчы я прачынаюся, гляджу ў акно, а на самай макаўцы гэтай трубы вялікімі літарамі напісана “ТАНЯ”. То бок залез нейкі закаханы хлопец і напісаў.

– Можа, сама Таня і напісала?

– Не-е-е, гэта закаханы напісаў! – рамантычная версія перамагае. – А пасля ў 90-я я думала: вось бы залезці туды і сцяг паставіць!..

Праз яблыневы сад – гэта таксама рэшткі былога хутара – ідзём да самага ўтульнага месца ў раёне – Маланядзвежынскага сквера, або Паляны.

МЕСЦА №4, УТУЛЬНАЕ: МАЛАНЯДЗВЕЖЫНСКІ СКВЕР

– Некалі гэта месца было абсалютна голым, мы называлі яго Паляна. І дагэтуль так называем, хоць гэта ўжо ніякая не паляна. Я памятаю, як дрэвы садзілі, тады жыхары дапамагалі, мой тата таксама саджаў.

Ёсць вельмі важны для мяне ўспамін з таго часу – такія рэчы фармуюць будучую творчасць. Калі тут пачалі садзіць сквер, то восенню выкопвалі яміны пад дрэвы – для вясны. Яміны напаўняліся вадой і ў час маразоў замярзалі. І мы з дзецьмі гэты лёд нагамі раскатурхвалі і рабілі так, каб ільдзіна перавярнулася. І там былі такія неверагодныя гатычныя палацы! Ну проста палац Снежнай каралевы, думала я. Гэта была адна з найпрыгажэйшых рэчаў, каторыя страшэнна натхнялі.

– І яшчэ хачу такую сумную гісторыю расказаць. Калі па Волаха пракладвалі нейкую чарговую трубу, то спілавалі каштаны ўздоўж дарогі. Яны былі маладыя, такія прыгожыя! Мы тут каштаны грудамі збіралі… Іх спілавалі, і я зразумела, што могуць спілаваць і хвоі насупраць майго акна. А гэтыя хвоі вельмі прыгожыя. Тут крумкачы сядзяць і дзюбамі блішчаць залатымі… Мне часам падаецца, што я ў лесе жыву. І вось вядуць трубу, і каштаны спілавалі, і ўжо паставілі ля хвой працоўны вагончык. А ў мяне ў гэтыя дні памёр тата. І вось у мяне тата ляжыць пакоі, а яны збіраюцца пілаваць гэтыя хвоі. І я ў такім стане афекту выйшла да гэтых рабочых і кажу: “У мяне памёр тата, я вас вельмі прашу, не пілуйце гэтыя дрэвы”. І гэтыя дрэвы засталіся.

Са свайго балкону я з дзяцінства бачыла не толькі гэтыя хвоі, але і Кальварыю, і макаўку касцёла. Цяпер з-за забудовы ўжо не бачу, а раней бачыла. І таму я хачу быць там пахаванаю. Каб гештальт завершыць, – усміхаецца гераіня.

– За скверам у нас воданапорная вежа пачатку 20 стагоддзя. Яна зроблена з цэглы, якую рабілі на цагляных заводзіках Нядзвежына, якіх было ажно тры – тут вельмі гліністая глеба. Аднойчы ў мяне ў такую глебу чырвоны боцік усасаўся – і тата прыходзіў з рыдлёўкай і выкопваў. Гэтая цагляная вежа мяне ў дзяцінстве страшэнна вабіла. У яе уверсе ў акенцах такое юлёвае, бэзавае святло гарэла! Мне спачатку здавалася, там цыганы жывуць, якія дзяцей крадуць. Пасля пра нейкіх фей думалася. І вось хто там мог так прытульна што рабіць?..

МЕСЦА №5, ТРАГІЧНАЕ: КРЫВАВЫЯ КАР’ЕРЫ І ЗАГАДКАВЫЯ АЗЁРЫ

Падыходзім да  апошняга дома на вуліцы Волаха.

– У гэтым месцы да 60-х гадоў былі кар’еры, на якіх здабывалі гліну для цаглянага заводу. Але падчас вайны гэта была жахлівая мясцовасць: тут расстрэльвалі людзей. Расстрэльвалі палонных, габрэяў і проста цывільных, якія чымсьці не спадабаліся. Таму я думаю, што царква якая паўстала тут зусім нядаўна, яна справядлівая.

А ёсць яшчэ гісторыя, якую мне бабуля расказвала. Там, дзе цяпер царква, некалі было два возеры, іх называлі Багданаўкамі. Увогуле, наш раён вельмі мокры: тут і Няміга пачынаецца, і Мухля, і азёры з трытонамі былі, і балоты, у якія я аж правальвалася… І вось з Багданаўкамі звязана трагічная гісторыя, нават містычная. Маўляў у адной маці было два сыны. І адзін загінуў, калі чыніў ток. Калі яго неслі хаваць, працэсія ішла ўздоўж гэтых азёраў, і ў другога сына кепка зляцела ад ветру і ўляцела ў возера. А ўлетку ён у ім патануў. Пра гэта ў раёне казалі, і бачылі ў гэтым нейкі знак.

Тут сканчаецца наш раён Маскоўскі і пачынаецца Фрунзенскі. Я вельмі хачу дажыць да часоў, калі раёны будуць называцца адпаведна.

 І ЯШЧЭ КРЫХУ

Гук раёна: Тут раней жыло шмат чыгуначнікаў, і нават разведчык Волах, у гонар якога названа вуліца, нарадзіўся ў Менску ў сям’і чыгуначнікаў. Увесь наш раёнчык працяты гукамі чыгункі. Адна, вялікая, чыгунка ідзе на Вільню, а другая, малая – яе так называю – на цагляны завод. Як яны гудуць уначы, каб вы ведалі!

Пах раёна: Смачна прыгатаванай ежы: ад кагосьці курыным булёнам, ад кагосьці пірагамі. У нас у пад’ездзе – не ведаю, ці выдам я тайну, ці не – калісьці жыў бубнач “Старога Ольсы”. А ён цудоўна ўмее гатаваць. Калі заходзіш у пад’езд, і так пахне смажанай бульбай, чосныкам – я ведаю: усё, гэта з яго кватэры пах.

Смакі раёна: Яны з дзяцінства. Там, дзе запраўлялі сіфоны, таксама прадавалі марозіва. Гэта была замарожаная садавіна, практычна лёдзік з садавіны, яго трэба было палачкамі з кардонкі даставаць. А аднойчы мяне паклікала бабуля і дала свежы-свежы абаранак з макам і на ім быў свежы-свежы маргарын. Гэта так смачна было! Гэтага я ўжо не ем і напэўна ніколі ўжо не буду.

Колер раёна: Бела-зялёны. У траўні, мне здаецца, прыгажэйшага раёна няма. Я разумею, што так можа кожны сказаць, але гэта праўда. Таму што тут безліч груш, я іх ведаю проста кропачна, дзе якая. Груша – маё любімае дрэва, мне здаецца, яно вельмі арыстакратычнае. А каралева груш расце на перасячэнні Харкаўскай і Загараднага завулка. Калі яна ў росквіце, то можна проста медытацыю рабіць. І яшчэ тут вельмі багата ліп, і шыпшына цвіце. Тут вельмі старыя дрэвы, і я проста трываць не магу тых, хто гэтыя дрэвы нявечыць.

Арыгiнал

Апублiкавана 17.12.2016  19:59

Прыслаў чытач… (Алесь Рэзнікаў)

Яшчэ будзе

Cябры, яшчэ маюцца месцы на нядзелю 11.12.2016 на апошнюю ў гэтым годзе выязную вандроўку з Іванам Сацукевічам пад назвай «Бабруйск! Палацы паміж Добаснай і Дняпром».

Для даўніх аматараў нашых вандровак з габрэйскім акцэнтам «Літвіны і літвакі» паведамляем, што наш вядомы беларускі ідышыст Алесь Астравух едзе з намі, а значыць, будзе магчымасць паўдзельнічаць ў майстар-класе па мове ідыш, пачуць і развучыць цудоўныя спевы на ідыш, якія нікога не пакінуць абыякавымі!

Не прапусціце магчымасць пабачыць і пачуць дуэт харызматычных вядоўцаў!

Нагадаем, вандроўка пройдзе па шыкоўным маршруце: Бабруйск – Красны Бераг – Жылічы. Гэта экскурсія ў памежныя раёны Магілёўскай і Гомельскай абласцей, дзе нас чакае знаёмства з цудоўным горадам Бабруйскам, а таксама двума велічнымі палацава-паркавымі комплексамі ў Красным Беразе (1893) і Жылічах (1830-1864). Яны ўваходзяць у дзясятку самых уражальных рэзідэнцый у Беларусі.

http://otdyhaem.by/belarus/ekskursii_belarus/krasny_bierag_ragachow_zhylichy/

У Бабруйску мы паглядзім на самую вялікую крэпасць у Еўропе і зразумеем, чаму гэты горад займае ганаровае 3-е месца ў Беларусі па захаванасці старадаўняй архітэктуры. Мы наведаем неагатычны касцёл з незвычайным уваходам, які вельмі яскрава характарызуе стаўленне да культавых будынкаў у савецкі час. Палюбуемся скульптурамі баброў, параўнаем помнік Шуры Балаганава з акцёрам Леанідам Кураўлёвым. І «такі да», зойдзем у сінагогу! І нават пачуем і навучымся спяваць песні на ідыш, мове, на якой пару стагоддзяў таму размаўляў ці не ўвесь Бабруйск.

У Красным Беразе знаходзіцца палацава-паркавы комплекс Козел-Паклеўскіх – багатых сібірскіх прамыслоўцаў беларускага паходжання, якія ў 1891 годзе набылі маёнтак Красны Бераг на рацэ Добасне недалёка ад Рагачова і пабудавалі выкшталцоны палац у стылі неаготыкі. Рэстаўрацыя інтэр’ераў палаца завяршылася ў 2015 годзе. Таксама ў Красным Беразе знаходзіцца адзіны ў Беларусі дзіцячы мемарыял (2008, аўтар – Леанід Левін), прысвечаны трагедыі Вялікай Айчыннай вайны.

У Жылічах Кіраўскага раёна знаходзіцца палацава-паркавы комплекс Булгакаў, які будаваўся ў некалькі этапаў на працягу амаль 40 гадоў. Разам з паркам ён размясціўся на тэрыторыі ў 100 га. Разыначка экскурсіі: у Красным Беразе мы ўбачым вадасцёкі ў выглядзе гаргулляў, а ў Жылічах сапраўдныя кесонныя (ячэістыя) столі, якія захаваліся ў Беларусі толькі там. У Міры і Нясвіжы такія столі – навароб!

Кошт 42 бел. руб. + музеі, заўсёднікам і групам – зніжкі.

Просім вызначацца з удзелам і аплачваць загадзя!

Запіс на вандроўку, як заўсёды, па мабільных тэлефонах (+37529)1342804, (+37525)5458430 (Валерыя), а таксама па гарадскіх тэлефонах у Мінску: (+37517)2175515, (+37517)2832198, (+37517)2374038.

ДАРЭЧЫ, напрыканцы сакавіка 2017 г. плануецца вандроўка ў беларускі Ізраіль са знакамітым мастацтвазнаўцам і гісторыкам архітэктуры Сяргеем Харэўскім!

Вандроўка з Мінска па маршруце Ерусалім – Мёртвае мора – Хайфа – Ака – Галілейскае мора (возера Кінерэт) з наведваннем сусветна вядомага музейнага комплексу гісторыі Халакосту Яд Вашэм будзе каштаваць 710 еўра і 45 бел. руб.

У гэты кошт уваходзяць:

– аплата ўсіх калектыўных пераездаў па Беларусі і Літве (ці Польшчы);

– 2-хразовыя шэнген-візы (пры патрэбе) і медыцынская страхоўка;

– транспартнае абслугоўванне падчас экскурсіяў;

– усе экскурсіі па Ізраілі;

– пражыванне ў камфартабельных гатэлях у Ерусаліме і Хайфе (4 ночы);

– абавязковыя «чаявыя» для гіда і кіроўцы ў Ізраілі;

– наведванне Мемарыяла Яд Вашэм і яшчэ аднаго музея па праграме.

Дадаткова аплачваюцца абеды і вячэры, наведванне пляжа Мёртвага мора, наведванне музеяў звыш праграмы.

Аплата прымаецца ў два этапы:

– да 10 студзеня 2017 г. – 200 еўра для набыцця авіябілетаў + 45 бел. руб;

– да 15 лютага 2017 г. – астатнія 510 еўра для гатэляў і інш.

Даведкі і запіс на вандроўку (29)180-28-38 (Святлана).

Ужо было

У Мінску адбыўся спектакль «Паліто з Бабруйска» ў падзабытым жанры вадэвіля, прасякнуты настальгіяй па непаўторнай атмасферы «габрэйскай сталіцы Беларусі», дый іншых гарадоў краіны пачатку ХХ стагоддзя (анонс мы цытавалі тут.belisrael.info). Пастаноўка інтэрактыўная, можна было удзельнічаць у танцах. Прагучала шмат анекдотаў, смешных гісторый з жыцця бабруйскіх габрэяў, а таксама папулярныя музычныя кампазіцыі 1930-50-х гадоў.

Напрыканцы выйшаў расчулены глядач: «Вялікі дзякуй, я сам былы бабруйчанін, хоць і не габрэй, але так прыемна было ўспомніць горад дзяцінства…»

Эпізоды cа спектакля

Апублiкавана 9.12.2016  17:15

Борисов, Березина, Память…

Война 1812 года – одно из важнейших событий в европейской истории XIX века. Она оказала большое влияние на судьбы России, Франции и других стран Европы. На протяжении двух столетий эти события описывались поэтами и писателями, запечатлевались в творениях художников, а герои тех времен стали в своих странах национальными героями.

26-27 ноября этого года на белорусской реке Березина у города Борисова Минской области проходила очередная реконструкция знаменитой битвы между русской и французской армиями при переправе Наполеона через Березину. Этот военно-исторический фестиваль давно уже приобрел международный статус, в этом году на него приехали более трехсот униформистов из Беларуси, России, Франции, Польши и других стран. Почетный гость, французский посол в Беларуси Дидье Канесс, после церемонии возложения цветов в память о погибших участниках сражения, сказал:

– Большое спасибо местным властям за то, что приложили немало усилий для того, чтобы сохранить память о погибших на этом поле. Возвращаясь к трагедии, которая произошла здесь 204 года назад, все должны понимать, что мир – это то, к чему мы должны сегодня стремиться.

26 ноября в Борисовской центральной районной библиотеке имени И. Х. Колодеева состоялась международная историко-краеведческая конференция «Война 1812 года: Борисов, Березина, Память…». Один из докладов на ней сделал книгоиздатель и менеджер книжной исторической серии «Такая история» из г. Минска Роман Цымберов, представивший новую книгу нашего земляка, калинковичанина Владимира Лякина. Она называется «По следам генерала Партуно» и написана в жанре исторического расследования.

Это яркий, интересный и достоверный рассказ о трагической судьбе пришедших тогда с Наполеоном, в большинстве не по своей воле, на белорусскую землю французских, голландских и немецких солдат. А еще – о наших предках, белорусах и евреях, что оказались тогда в кровавых жерновах военного конфликта двух могучих  империй, одинаково к ним безжалостных. В книге подробно и детально описаны батальные и бытовые события двухвековой давности, приведены малоизвестные исторические факты (в том числе о жертвах их числа еврейской общины г. Борисова), имеются схемы, портреты, другие иллюстрации. Все это вместе представляет читателю живой и правдивый облик самых разных людей, которых свела тогда судьба на этих заснеженных, залитых кровью берегах белорусской Березины.

Прилагаем фотографии реконструкции, книги и одну из ее глав, предоставленные для нашего сайта автором.

А. Шустин

***

  

Обмануть адмирала

Назначение флотоводца на высокую должность в сухопутную армию – всегда нонсенс, а 204 года назад в России это восприняли как нечто неслыханное и едва ли не анекдот. У царя, впрочем, был свой резон. Он знал П.В. Чичагова, бывшего до того несколько лет морским министром, как человека честного, прямого, неподкупного, непримиримого врага взяточников и казнокрадов. К тому же они были единомышленниками по т.н. «царьградскому проекту», предусматривавшему возведение на престол в отвоеванном у турок Константинополе младшего брата Александра I великого князя Константина Павловича. Кто знает, каким путем пошла бы дальше история, если бы в ноябре 1812 года вице-адмирал П.В. Чичагов стоял со своей армией на берегах Босфора, а не белорусской реки Березины…

С издержками, понуканиями и скрипом «петербургский план» в целом реализовывался до 23-го ноября, когда на встречном марше у с. Лошница авангард 3-й Западной армии был разбит войсками маршала Н. Удино и отступил в полном беспорядке. Адмирал, для которого это стало полной неожиданностью, с досадой констатировал, что его «…войска, которые накануне дрались, как львы, обратились в бегство, как бараны». Пришлось отложить уже объявленный марш главных сил армии на Лошницу и даже подготовить мост через речку Сха к уничтожению. Решив не испытывать судьбу в возможной встрече с самим Наполеоном, П.В. Чичагов распорядился отвести войска на правый берег Березины.

Наверное, с этим решением он все же поторопился, т.к. противник смог собрать у Борисова сопоставимую с его войсками силу лишь сутки спустя. Маршал Н. Удино, прибыв в Борисов во второй половине дня вслед за своей кавалерией (пехота сильно отстала), решил, не теряя времени, прорваться на плечах отступавших на другой берег Березины. По его приказу кавалеристы 23-го и 24-го конноегерских полков атаковали мост в пешем строю и даже прорвались до его середины, но понесли большие потери от русской картечи. «Этот обстрел, вспоминал участник боя М. Марбо, внеся некоторый беспорядок в рады нашего небольшого батальона, заставил его немедленно отступить. Моментом воспользовалась группа русских саперов с факелами в руках, они подожгли мост. Но поскольку присутствие этих саперов мешало вражеской артиллерии стрелять, мы бросились на них! Большинство из русских были убиты или сброшены в реку, и наши стрелки потушили пожар на мосту, едва он начался. Но вдруг батальон русских гренадер бросился в штыковую атаку и заставил нас покинуть мост (конные егеря были вооружены мушкетонами без штыков – В.Л.), который вскоре был покрыт горящими факелами и превратился в громадный костер, чей жар заставил обоих противников уйти».

Итак, Борисов французы отбили, но два пролета моста через Березину были уничтожены, а на противоположном берегу, в «тет-де-поне», засел многочисленный противник. Для отступавшей «Великой армии» требовалось срочно найти другое место переправы через Березину. Проведенные рекогносцировки и опрос местных жителей показали, что поблизости на реке имеются три места с бродами. К северу от Борисова, в 6, 16 и 20 верстах соответственно – у населенных пунктов Стахово, Студенка и Веселово. (Через последний недавно переправлялся и сам Н. Удино, когда возвращался после излечения в свой корпус). Еще один брод находился в 12 верстах южнее города, возле д. Ухолоды. Взвесив все «за» и «против», маршал склонился к переправе у Студенки. Там, как докладывали разведчики, русские заслоны на противоположном берегу были немногочисленными, имелось достаточно материала для строительства мостов, а лесистые окрестности позволяли скрыть подготовительные работы и сосредоточение войск.

Эту же проблему обдумывал вечером 23-го и находящийся в м. Бобр французский император, вначале склонявшийся к варианту переправы у Веселово. Ближе к полуночи в Главной квартире узнали о взятии Борисова, а немногим ранее туда был доставлен важный рапорт командира 6-й бригады легкой кавалерии генерала Ж. Корбино. Временно находясь в составе Баварского корпуса, эта бригада отделилась от него 20-го ноября при отступлении к Вильно и направилась на восток для соединения со своим 2-м армейским корпусом. На исходе следующего дня кавалеристы достигли Березины у д. Большое Стахово и тут узнали, что несколькими часами ранее русские захватили Борисов. Бригадный генерал поручил поиск другого места переправы командиру польских шеволежеров полковнику Т. Лубеньскому, а тот, в свою очередь, отрядил на поиски брода патруль во главе с уроженцем ВКЛ поручиком Я. Хлопицким. Вскоре шеволежеры встретили «какого-то хорошего старичка», который привел их к броду у Студенки и даже перевез на лодке через Березину.

Известен, впрочем, и другой претендент на звание «первооткрывателя» – поручик этого же 8-го польского шеволежерского полка Т. Булгарин. Его отец, шляхтич Бобруйского повета, соратник Т. Костюшко, был сослан на каторгу в Сибирь. Российские власти, впрочем, позволили определить маленького Тадеуша в Санкт-Петербургский Сухопутный кадетский корпус, окончив который он вступил в лейб-гвардии Уланский полк. Молодой подпоручик хорошо проявил себя в боях 1805 – 1807 годов с французами, но по возвращению домой ввязался в какую-то темную историю и был арестован. Все, правда, кончилось благополучно, если не считать перевода из элитного столичного полка в армейский драгунский, находившийся в Финляндии. После войны со шведами Т. Булгарин вышел в отставку, уехал за границу, вступил в Вислинский легион на французской службе, в составе которого воевал в Испании. Теперь ему, как местному уроженцу, якобы и поручили разведать переправу. «Первый брод на Березине, – пишет в своих воспоминаниях польский офицер Ю. Залусский, – на наших глазах испытал офицер 8-го полка Лубеньского с помощью нескольких улан; это был прославленный позднее российский литератор Булгарин! Но названный полк был подчинен генералу Корбино, поэтому Тьер (французский историк и политик – В.Л.) приписывает всю заслугу выбора переправы через Березину у Студенки генералу Корбино и его адъютанту Жакемино». Утверждение сомнительное; автор, капитан шеволежеров императорской гвардии, вряд ли мог наблюдать этот эпизод лично (его полк еще был на пути в Студенку), и писал свои воспоминания годы спустя, когда булгаринские измышления уже широко распространились.

После получения этих известий Наполеон вновь засел над картой, отдавая по ходу ее изучения все новые и новые распоряжения. Адъютант командующего 2-м армейским корпусом лейтенант А. де Ламор отправился в Борисов со срочной депешей для своего маршала. «Постарайтесь как можно быстрее, – требовал император, – завладеть бродом у Веселово; прикажите устроить мосты, редуты, засеки. Мы сможем, после перехода в этом пункте, возвратится к Борисовскому тет-де-пону, чтобы прогнать врага и затем идти на Минск, или, наконец, как вы предлагаете, следовать дорогой, которую нам указал Корбино на Зембин или Плещеницы, в направлении Вильно».

В половине пятого часа утра приказ, подписанный начальником Главного штаба, был направлен командующему понтонерами армии. «Господин генерал Эбле, говорилось в нем, император приказал, чтобы вы выступили в 6 часов утра, и прибыли со всей поспешностью в штаб-квартиру герцога Реджио в Борисов и приступили к устройству нескольких мостов через Березину». Пройдя 60 км менее чем за сутки, понтонеры и саперы (ок. 900 чел.) еще до рассвета 25 ноября были в Борисове. Немного передохнув и оставив тут сотню понтонеров и саперов для демонстративных действий, генерал Ж. Эбле повел остальных в Студенку. Там уже находился командующий артиллерией 2-го корпуса бригадный генерал К. Обри, которому маршал поставил задачу провести рекогносцировку и начать необходимые подготовительные работы.

Одновременно, с целью введения противника в заблуждение относительно его истинных намерений, Н. Удино предпринял действия демонстрационного и дезинформационного характера. Три сотни солдат при значительном обозе были посланы к д. Ухолоды с задачей изображать там работы по наведению переправы. На виду у занятого русскими «тет-де-пона» берегом к югу двинулись 4-й и 7-й кирасирские полки, за которыми увязались и толпы отставших.

Исполняя задуманный план, начальник штаба корпуса бригадный генерал Г. Лорансе собрал наиболее авторитетных представителей местной еврейской общины во главе с раввином и подробно расспрашивал их о броде возле Ухолод и путях к Минску. Затем некоторые из них были назначены проводниками, а остальные, строго предупрежденные о необходимости хранить тайну, были отпущены по домам. Сторожевые посты на берегу получили указание «не замечать» желающих перебраться из города через реку. Как и рассчитывал маршал, этой же ночью трое участников совещания (мещане Л. Бененсон, Б. Гумнер и М. Энгельгардт) переплыли на лодке Березину и были доставлены в д. Дымки рядом с «тет-де-поном», где находилась Главная квартира П.В. Чичагова. Русский историк начала 20 века К. Военский, имевший, очевидно, доступ к каким-то не дошедшим до нас воспоминаниям очевидца, отразил этот эпизод в одной из своих статей. «Представ перед Чичаговым, – пишет он, – все трое, перебивая друг друга, стали объяснять адмиралу «всю настоящую правду» о месте будущей переправе Наполеона, близ Ухолод, и о движении французской армии на Игумен и Минск. Затем Энгельгард, отстранив рукой своих двух спутников, произнес в присутствии адмирала целую речь, смысл которой сводился к тому, что борисовские евреи избрали их для совершения подвига, который они исполнили, переправившись с опасностью для жизни через реку, рискуя попасть под французские штыки и пули. Затем они клятвенно подтвердили ему, что сами видели, как французы уже собирают материалы для постройки мостов и свозят их к Ухолодам, где уже собрано много войск. А вскоре туда прибудет и вся армия.

Адмирал чрезвычайно обрадовался сообщенному известию, которое являлось только новым подтверждением всех слухов о движении Наполеона на юг. Чичагов обласкал евреев, благодарил их и, велев выдать щедрую награду, оставил их при своей главной квартире».

В ночь на 25 ноября в Борисов к Н. Удино спешно убыл адъютант маршала Л. Бертье полковник Ш. Флао с сообщением, что на помощь ему спешат две гвардейские дивизии и указанием императора: «…в настоящих обстоятельствах крайне необходимо переправиться сегодня». (Конкретное место переправы, однако, не называлось).

В сильно поредевшем строю двигавшихся к Березине инженерных подразделений находились офицеры: начальник штаба понтонных экипажей армии полковник Л. Шапель и командир 1-го батальона понтонеров майор Ж. Шапюи. На привалах, в перерывах между выполнением различных задач, они поочередно вели походный дневник, благодаря которому до нас и дошли многие подробности Березинской переправы. «В 5 часов утра (25 ноября – В.Л.) – читаем в дневнике – прибыли в Борисов генералы Эбле и Шасслу. У Эбле 6 рот понтонеров, всего около 400 человек, все имеют бодрый вид и вооружены ружьями. У генерала Шасслу несколько рот саперов и остатки Дунайского батальона (Дунайский батальон военных рабочих флота – В.Л.). Две роты понтонеров и одна рота саперов оставлены в Борисове для демонстрации переправы. Все остальные понтонеры и саперы, со всем инструментом и походными кузницами, пошли к деревне Веселово (Студенке – В.Л.), где назначена была переправа. …Эбле и Шасслу прибыли туда между 4 и 5 часами пополудни, сюда же прибыли Удино и Мюрат».

Маршалы и генералы провели быструю рекогносцировку. Ширина основного русла Березины в этом месте не превышала 25 метров, но низкий, сильно заболоченный правый берег увеличивал необходимую длину моста, по крайней мере, вчетверо. К тому же, после прошедших дождей и оттепели, брод у Студенки, бывший ранее глубиной около метра, стал гораздо менее доступным. Хотя с 12 ноября мороз стал усиливаться, ледоход на реке не прекращался, а болота еще достаточно не промерзли. Посовещавшись, командующие и инженеры решили строить три моста. Два из них должны были строить понтонеры, третий – саперы. Обсуждалось три способа проведения работ. Первый предусматривал вколачивание в дно 5-10 прочных столбов в ряд через каждые шесть метров, с последующим соединением их балками и устройством настила. Он был отклонен из-за отсутствия близ Студенки подходящих стволов сосны. Второй предусматривал изготовление наплавного моста из сцепленных плотов. Но и он не подходил по причине сильного ледохода. Остановились на третьем варианте, который предложил генерал Ф. Шасслу-Лаба: строить мост на козлах. Вообще-то подобные переправы устраивались лишь на небольших речках с достаточно твердым дном, но в сложившейся ситуации на это махнули рукой. Свои коррективы в план внесли и командиры инженерных подразделений, доложившие, что 20 козел, уже изготовленные артиллеристами К. Обри, никуда не годятся, а наличного стройматериала из Студенки хватит лишь на два моста.

«В 5 часов вечера, – гласит запись в дневнике инженеров, – ничего еще не было начато, а времени нельзя было терять. Быстро приступили к работе и работали всю ночь напролет, разбирая избы, пиля бревна, изготовляя на наковальнях гвозди и т.п. За неимением лодок построили три небольших плота, на каждом из которых могла поместиться не более 10 человек». Во второй половине 19 века были записаны воспоминания местной крестьянки, рассказавшей, что солдаты выгнали из деревни все население, но некоторых мужчин и женщин задержали и заставили помогать в разборке их домов. Потом отпустили, причем французский генерал дал им несколько золотых монет.

Когда происходили эти события, Наполеон со своим окружением уже приближался к Борисову. Из-за сильного мороза он несколько раз слезал с коня и шел пешком, чтобы согреться. Иногда он останавливался у края дороги, осматривая проходившие войска и толпы безоружных.

Из воспоминаний швейцарца Т. Леглера известно, что «…вечером прибыл император Наполеон во главе своего Генерального штаба в Борисов. Он продолжил свой путь до моста. Любопытство погнало меня также за его свитой, остановившейся за 60 шагов до моста. Император один подошел к мосту (по другим сведениям,  в сопровождении герцога А. де Коленкура – В.Л.)  до нашего последнего патруля, отстоявшего от русского всего на 50 шагов, потому что русские не успели снять мост (часть его была уже разрушена – В.Л.). После 5-8 минут стоянки, император вернулся обратно и в сопровождении свиты подъехал к бивуакам нашей дивизии». Уже поздним вечером он отправился на ночлег в фольварк Старый Борисов.

Рано утром 26 ноября, едва начало светать, Наполеон со своим штабом прибыл в Студенку и занял один из двух еще уцелевших домов. События того дня отразил в своих мемуарах начальник личной охраны Наполеона дивизионный генерал Ж. Рапп. «Мы прибыли – пишет он – в главную квартиру Удино на рассвете. Император поговорил несколько минут с маршалом и, закусив, отдал приказания. Ней отозвал меня в сторону и, когда мы вышли, сказал мне по-немецки: «Наше положение – неслыханное; если Наполеон выпутается сегодня, в нем сидит сам черт». Мы испытывали большое беспокойство, да и было отчего. Подошедший к нам король Неаполитанский казался не менее озабоченным. «Я предложил Наполеону, сказал он, спастись самому, переправившись через реку в нескольких лье отсюда; у меня есть поляки, которые взялись бы на свою ответственность доставить его в Вильну, но он отбрасывает эту мысль, не желая о ней и слышать. Что касается меня, то не думаю, чтобы мы могли вывернуться». Мы все трое были того же мнения. …Разговаривая, мы заметили, что неприятель уходит; его сомкнутые части исчезли, огни потухли; виднелся только хвост колонн, исчезавший в лесу, и пять-шесть сотен казаков, рассыпанных на равнине. Мы принялись рассматривать в подзорную трубу и убедились, что лагерь был снят. Я отправился к Наполеону, который разговаривал с маршалом Удино. «Государь, неприятель очистил позицию». – «Не может быть». Вошедшие в этот момент король Неаполитанский и маршал Ней подтвердили принесенное мною известие. Император вышел из лачуги и, бросив взгляд на противоположный берег реки, воскликнул: «Я обманул адмирала! Он меня ждет на том пункте, где я приказал демонстрировать; он спешит к Борисову».

По личному приказу Наполеона для создания плацдарма на другом берегу вплавь была послана кавалерия, в лодках и на плотах – пехота. Работы по устройству переправы начали в 8 часов утра. Мост для пехоты и кавалерии возводился за северной окраиной Студенки, мост для артиллерии и обозов строился немного левее. В час и в четыре часа пополудни соответственно по ним сплошными потоками на правый берег Березины пошли войска.

Задержись адмирал с отъездом в Забашевичи хотя бы на полдня, он смог бы лично наблюдать из «тет-де-пона» Наполеона, задумчиво стоявшего некоторое время у полусожженного борисовского моста и принять должные меры для неизбежной с ним встречи. Но справедливости ради нужно отметить, что П.В. Чичагова дезориентировал не только противник. В ночь на 25 ноября он получил от П.Х. Витгенштейна депешу с обоснованными предположениями, что «Великая армия» взяла направление южнее Борисова, на Бобруйск. Еще ранее было письмо от фельдмаршала М.И. Кутузова, в котором тот делился полученными от разведки сведениями о том, что Наполеон собирается устроить переправу у м. Нижнее Березино, в 56 верстах южнее Борисова и затем двигаться на соединение со стоящим у г. Несвижа австрийским корпусом К. Шварценберга. Туда уже был направлен русский отряд генерал-майора И.К. Орурка, который, однако, не смог бы противостоять войскам Наполеона, находившихся в тот момент лишь в трех переходах восточнее.

Собрав в 9 часов утра 25-го и выслушав своих генералов, которые почти единогласно предлагали не двигать войска до полного выяснения обстановки, П.В. Чичагов все же принял решение, не медля, перенести центр обороны левого берега Березины от Борисова к югу. Он выступил туда из-под Борисова с главными силами своей армии еще до полудня, и, совершив марш в 25 верст, вечером прибыл в с. Забашевичи. Оставшийся в «тет-де-поне» с четырехтысячным отрядом генерал от инфантерии А.Ф. Ланжерон, увидевший-таки этим вечером в подзорную трубу самого Наполеона, сильно занервничал, будучи уверен, что с часа на час главный удар придется именно на него. К адмиралу в Забашевичи в ночь помчался курьер с тревожными сообщениями. «Можно заключить, – писал А.Ф. Ланжерон, – что все силы неприятельские хотят переправиться через реку Березину выше Борисова верст 20 или 30, идти на Плещеницы через Вилейку на Вильно».

Сделав это абсолютно верное предположение, генерал от инфантерии, однако, ссылаясь на более раннее указание командующего армией, приказал находившемуся в районе Брили-Студенка генерал-лейтенанту Е.И. Чаплицу отвести большую часть его немногочисленного отряда к Борисову. Но у того имелись веские основания не спешить с выполнением полученного приказа. Еще накануне его передовые посты донесли, что на противоположном берегу, у Студенки замечены несколько французских офицеров, которые под видом водопоя лошадей явно осматривали реку и прилегающую местность. Ночью Е.И. Чаплиц послал на левый берег Березины казачий разведывательный отряд, который вернулся до рассвета с несколькими пленными и старостой прибрежной деревни (возможно, Староселья, Бытчи или М.Стахово). Пленные показали, что вся их армия собрана между Борисовом и Старым Борисовом. Староста, кроме того, сообщил, что французы готовятся к переправе где-то у Студенки или Веселово. Послав об этом срочное донесение, генерал-лейтенант получил в ответ от старшего по званию «нагоняй» и двинулся к «тет-де-пону», оставив у Брилей совсем небольшой отряд генерал-майора П.Я. Корнилова.

Сразу же по прибытию в Забашевичи адмирал начал понимать, что его генералы, пожалуй, были правы. От П.Х. Витгенштейна прибыло сообщение о том, что действовавшие против него два неприятельских корпуса разделились, а сам он идет на Холопеничи. Было понятно, что это указывает на возможность переправы французов выше Борисова, и поздно вечером 25 ноября П.В. Чичагов отменил свой приказ на отвод войск от Брилей и Стахова. Более того, генералу А.Ф. Ланжерону было предписано усилить отряд Е.И. Чаплица полком пехоты и артиллерийской ротой. Но эти распоряжения запоздали: когда они дошли до исполнителей, французы уже твердо стояли на правом берегу Березины.

Положение засевшего в Забашевичах адмирала было поистине «хуже губернаторского». Драгоценное время стремительно уходило, войска П.Х. Витгенштейна и Главной русской армии запаздывали, полной ясности, где именно будет переправляться враг, тоже не было. Впрочем, имелись весьма правдоподобные сведения трех борисовских евреев, клятвенно утверждавших, что маршал Удино лично расспрашивал их о броде у с. Ухолоды южнее Борисова, где собирался строить мост. Когда же под утро 26-го П.В. Чичагову поступил доклад о подозрительной активности французов у брода в районе Студенки, он собрался было возвращаться к «тет-де-пону». Но тут в Главную квартиру примчался казак с донесением есаула Лютенскова: французы появились-таки у брода возле Ухолодов и уже приступили к строительству моста! Не имея артиллерии, казаки помешать им не могли, и адмирал срочно отправил туда пехотную егерскую бригаду генерала А.И. Рудзевича с шестью орудиями. Не успели они, однако, еще выступить со своего бивака, как тот же Лютенсков прислал новый рапорт, значительно проясняющий ситуацию. Оказывается, французы, забив возле уреза воды несколько свай и демонстративно помаячив на берегу, потянулись обратно к Борисову. Есаул тут же послал вплавь на другой берег нескольких казаков, которые приволокли пленного, показавшего, что это была лишь демонстрация переправы. Когда же в полдень примчался гонец с рапортом генерала А.Ф. Ланжерона о начале переправы противника у Студенки, главнокомандующий 3-й Западной армии, наконец, осознал, что его банально «провели». Адмирал тут же выехал обратно к Борисову, где весь следующий день собирал свои войска. В пятом часу пополудни 27 ноября он наблюдал из «тет-де-пона» (и отметил это в своих записках), как собранная на высотах севернее города дивизия Л. Партуно отправлялась на свой последний бой.

Павел Васильевич, чего уж там говорить, в отличие от двух других ответственных за реализацию «петербургского плана» главнокомандующих, сделал все, что было в его силах. Но неблагоприятно сложившиеся обстоятельства и происки недоброжелателей сделали его в глазах царя, армии и народа «козлом отпущения» за форсирование противником Березины. В столичных салонах большим успехом пользовалась острота А.Ф. Ланжерона, назвавшего адмирала «ангелом-хранителем Наполеона». (Хотя это больше относится, пожалуй, к самому ее автору.) А еще через некоторое время вся грамотная Россия зачитывалась едкими (и вряд ли справедливыми) упреками по его адресу в басне И.А. Крылова про щуку и кота:

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,

А сапоги тачать пирожник,

И дело не пойдет на лад.

Да и примечено стократ,

Что кто за ремесло чужое браться любит,

Тот завсегда других упрямей и вздорней:

Он лучше дело всё погубит,

И рад скорей

Посмешищем стать света,

Чем у честных и знающих людей

Спросить иль выслушать разумного совета.

   В своих предположениях и надеждах был жестоко обманут не только адмирал, но и три борисовских жителя, сильно рассчитывавших на почет и щедрую награду. «Как в наши дни, – пишет К. Военский, – во время железнодорожных катастроф остается виновным всегда стрелочник, так Чичагов, отыскивая виновников своей ошибки, обрушился прежде всего на несчастных евреев, сообщивших русскому адмиралу ложную тайну, внушенную им хитрым Удино. Маршал грозил им смертью за измену; но смерть, как оказалось, настигла их с совсем другой стороны. По приказанию Чичагова борисовские жители Мовша Энгельгард, Лейба Бененсон и третий их соучастник были повешены, как изменники и предатели». Российский историк, побывавший в Борисове накануне столетнего юбилея Березинской операции, сообщает, что в городе тогда проживали потомки Бененсона и Гумнера, а вот фамилия Энгельгардт исчезла. Дело в том, что в середине 19 века туда приезжал какой-то важный чиновник, родственник известного героя Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенанта Г.Г. Энгельгардта (1759-1833). Узнав, что в городе проживает сын «изменника и предателя» с такой же фамилией, он страшно возмутился, обратился к царю, и специальным указом Николая I мещанин Мордух Мовшевич Энгельгард стал именоваться Энгельсоном.

Опубликовано 9.12.2016  16:48

 

 

Мария Гольцова. В поисках утраченного прошлого

Довелось мне как-то ехать через агрогородок с необычным названием «Раков». И вдруг за одноэтажными домиками и двухэтажными особняками показался высокий костел, весь устремленный в небо. Было ясно, что костел древний, мне подумалось, что Раков был преимущественно католическим, и захотелось вернуться когда-нибудь, чтобы осмотреть достопримечательность.

В тот же день я возвращалась обратно. С шоссе открывался великолепный вид на Раков, – справа был виден стройный, высокий костел, слева – округлый, как каравай хлеба, старинный православный Собор… И это снова удивило. Воображение рисовало замечательные картинки толерантного и мирного сосуществования двух конфессий. Но стоило копнуть чуть глубже в историю, и оказалось, что история города была сложной и кровавой. Выяснилось, что православный ныне Собор когда-то принадлежал униатам; в конце 18-го века, когда белорусские земли были присоединены к Российской империи, основная часть населения исповедовала именно католичество восточного обряда. За последующие 50 лет царские власти насильственно обратили большинство униатов в православных. К тем, кто не соглашался отказываться от своей веры, применяли пытки (известны случаи, когда несогласных крестьян запарывали насмерть, при экзекуциях присутствовал православный священник). А костел, который сейчас действует в Ракове, относительно самого городка, первое упоминание о котором датировано 15-м веком, не такой уж и древний: он был построен и освящен в 1906 году. И тут выяснилось немаловажная деталь: к концу ХIХ-го – началу ХХ-го века 60% населения Ракова составляли евреи. По некоторым данным, до 1941 года в городе действовало четыре синагоги.

Раков начала ХХ века переживал расцвет. Он находился на территории Польши, а до границы с Советским Союзом было всего 1,5 км. Контрабанда, бордели, рестораны, жизнь вне закона. А потом началась война. Даже в этом маленьком городке было свое гетто. С августа 1941 до февраля 1942 года в Ракове гитлеровцы методично и планомерно уничтожали евреев. Все синагоги были разрушены, но одна из них была сожжена вместе с согнанными в нее людьми. 950 человек. Практически все население Раковского гетто.

…И вот я в Ракове. Брожу по улочкам, пытаюсь почувствовать позапрошлый век. О «мекке контрабандистов» здесь не напоминает ничего. Закрыто на замок отреставрированное древнее еврейское кладбище. В Православном Соборе ни души, только разговорчивая бабушка у прилавка со свечами. В Костел можно зайти, но не дальше придела. На низкой табуретке стопка иконок и газеты на польском. «Polak to jest ktoś?» – красуется на первой полосе, и я воспринимаю это как «Поляк – кто это?». И думается – как сложно быть страной между Востоком и Западом.

А на улицах городка мало людей. Где-то нудно визжит бензопила, идет очередное строительство – Раков стремительно превращается в дачный поселок минчан. Неудивительно: до окраин Минска минут 20 по трассе.

– Нас, местных, совсем мало осталось, – рассказывает общительный водитель маршрутки, – а что поделать, работы-то в городке почти что нет. Вот и покупают участки, удобно, к столице близко.

– А туристов много у вас бывает?

Он пожимает плечами.

– Ну вот к святому источнику приезжают. А я так думаю – у нас столько кладбищ, и грунтовые воды близко. Что может быть в той воде, какие примеси? Никогда там воду не набирал.

Но несмотря на разговорчивость шофера, до самого Минска я «спотыкаюсь» об одни и те же мысли: городок, обладающий такой давней, богатой событиями историей, которой хватило бы не на один, а на несколько городов, словно застыл во внутреннем оцепенении. Сохранившиеся «памятники истории» как внешняя оболочка. От того ли, что ХХ век прошелся катком, – и не по нему одному? От времени ли, потому что все меняется, и все проходит? До революции здесь жили композиторы, сюда приезжали литераторы, его называли «Северными Афинами», здесь действовали христианские монастыри, здесь была ешива. Но был ли Раков тогда таким же потаенным, спрятанным в себя, как сейчас, или же наоборот – напористым, энергичным, живым, открытым?

Я не знаю.

vid-na-kostel vid-na-kostel2

Вид на костел

kolokolnya kolokolnya-sobora

 Колокольня Собора

kostel

Костел

kostel-vnutri   kostel-vnutri-2                                                                    Костел внутри

na-evreyskom-kladbishhe

?????????????

na-evreyskom-kladbishhe2 na-evreyskom-kladbishhe3

na-evreyskom-kladbishhe4

На еврейском кладбище

rakov-1 rakov-2 rakov-3 rakov-4 rakov-5 rakov-6

                                                                      Раков

?????????????

Раковская пастораль

u-kostela-na-lugu u-sobora

У костела на лугу                                            У Собора

cvety-na-kamnyakh

Цветы на камнях

***

v-minske-sentyabr-2016

Автор о себе: Жила и работала в Донецке. Была преподавателем, научным работником. В качестве корреспондента-внештатника с 2005-го по 2010 годы писала в киевский еженедельник “2000”. После начала военных действий в Донбассе вынужденно покинула Донецк. Осенью 2014 года получила предложение на работу в Белорусском национальном техническом университете и с февраля 2015 года живу в Минске. Приняли тепло. Перезащитила диссертацию по правилам Белорусского ВАК, чем горжусь, потому что не сдалась перед обстоятельствами. Замужем, воспитываю сына.

Благодарю Марию за присланный материал, который станет началом нашего сотрудничества – А. Ш.

Опубликовано 29.11.2016  10:36

Maksim Bahdanovič & the Jews / Багдановіч і яўрэі (паэту – 125)

pomnik_bahdanovichu_minsk

Помнік М. Багдановічу. Фота з tut.by

  1. М. Багдановіч пра яўрэяў

ЧЕРВОННАЯ РУСЬ

…Однако, хотя Львов стоит на русинской земле, русинского в нем очень мало. Здесь, как и в большинстве городов Червонной Руси, население состоит главным образом из евреев и поляков. Евреи сильно поддаются влиянию польской культуры, так что многие из них начинают считать себя «поляками моисеева вероисповедания». Все они в общественных делах употребляют польский язык. Вот почему Львов имеет вид польского города. То же самое следует сказать и о других значительных галицких городах – Перемышле и Коломый, а отчасти и о Станиславове, Стрые, Дрогобыче, Тарнополе, Бродах. Из украинских городов Буковины назовем Черновицы, в котором есть университет; в Венгрии упомянем Мармарош. Все они не слишком велики, но зато очень благоустроены и отличаются большим оживлением просветительской деятельности как польской, так и русинской, а иной раз и еврейской. Есть в городах и немного немцев, по большей части военных.

Что касается сельского населения Червонной Руси, то оно почти сплошь русинское. Однако и здесь всё же немало евреев. Занимаются они торговлею, шинкарством, ростовщичеством, изредка – ремеслами. В большинстве это очень загнанные и бедные люди, небесполезные тем, что они хорошо наладили в крае торговлю. Однако их тут слишком много, и это тяжелым камнем ложится на плечи русинского крестьянина…

1914

Впервые опубликовано в брошюре «Червонная Русь. Австрийские украинцы» в серии «Библиотека войны» № 8-9 (Москва, 1914). Печатается по изданию: Максім Багдановіч. Поўны збор твораў. Т. ІІІ. Мінск: Белорусская наука, 2001. С. 31–32.

МЫТАРСТВА БЕЖЕНЦЕВ

У нас своевременно сообщалось о прибытии в Ярославль большой партии беженцев-евреев, численностью около 800 чел. Беженцы были направлены в Ярославль, разместить их в других городах не представлялось возможности (только Пошехонье выразило согласие приютить человек 80 из них), в сельские местности доступ для них, как для евреев, был воспрещен, – а между тем город ничего не делал для приема этой партии и не отводил никакого помещения. Дни проходили за днями, беженцы жались в вагонах на ст. Всполье, не имея долгое время ничего горячего, и хлопоты местного еврейского комитета не приводили ни к чему.

Наконец вступилась администрация. Губернатором было предписано городу отвести для беженцев помещение. В результате для беженцев устроили два убежища: одно на Власьевской ул., где раньше помещались немцы-колонисты, другое – по Борисоглебской, в помещении, занимаемом до этого столярной мастерской. Оба помещения плохи и не удовлетворяют минимальным требованиям, предъявляемым к жилью, особенно власьевское; достаточно указать, что благодаря этому в свое время из него были взяты немцы.

Теснота, кухня отсутствует, за горячей пищей приходится идти на Борисоглебскую ул. Но все же хорошо хоть то, что оторванные от насиженного места, измученные дорогой люди осели, наконец, и имеют над головой кров.

Но, оказывается, мытарства беженцев еще не закончены. Город предлагает еврейскому комитету очистить к 15 августа помещение, потребовавшееся для других нужд. А между тем что может снять комитет? Свободных помещений в городе совсем не имеется. И встает вопрос: что же делать с сотнями людей, которые очутятся 15-го августа на городской мостовой?

Думается, что если комитет в данном случае не находит выхода, то у города он есть. В Ярославле имеется довольно много обширных публичных помещений, служащих целям, во всяком случае, довольно безразличным. Как пример можно взять хотя бы дом Соболева. Почему бы городу не предпринять нужных шагов, чтобы это помещение (или иное) было передано в городское пользование? Мы не настаиваем на данном решении. Быть может, оно неудачно. Но закрывать глаза на этот вопрос нельзя; и, прежде всего, именно городу нельзя.

1916

Впервые опубликовано в газете «Голосъ» 31.07.1916 под псевдонимом «Ив. Февралевъ». Печатается по изданию: Максім Багдановіч. Поўны збор твораў. Т. ІІІ. Мінск: Белорусская наука, 2001. С. 182–183.

Прим. belisrael.info: увы, и 100 лет спустя проблемы, описанные классиком, не всегда разрешаются. См. хотя бы материал от 24.10.2016, с названием почти по Богдановичу: «Беды беженцев».

ДЕТСКАЯ КОЛОНИЯ

Возвратился в город детский очаг еврейского беженского комитета, два летних месяца пробывший в Тверицах на Монастырской даче. В очаге – дети дошкольного возраста, малыши, от 3 до 6 лет. Жило их на даче человек 40, всё больше девочки (мальчиков было только около дюжины), да еще насчитывалось с десяток приходящих, проводивших весь день на даче, но ночевать возвращавшихся домой. Дача – в сосновом бору, так что было где поиграть и погулять. Устраивались подвижные игры, были занятия по лепке, рисованию, резьбе и т. п. Руководили детями г. Рубашева, присланная центр.(альным) к.(омите)том, и ее помощница г. Пескина, наладившие вместе жизнь очага.

Кормили детей пять раз на день: утром в 8 час. чай, в 11 ч. – завтрак, в 2 ч. – обед, в 5 ч. – вечерний чай, в 7 ч. – ужин, после которого дети вскоре укладывались спать.

Очаг может похвалиться тем, что дети заметно прибыли в весе, приблизительно от 5 до 14 фунтов, а в среднем – фунтов 8-10. Убыли не наблюдалось ни у одного ребенка. Расход на стол разложился по 14 руб. в месяц на каждого питомца, а весь расход на содержание очага – 22 р.

1916

Впервые опубликовано в газете «Голосъ» 26.08.1916 под псевдонимом «Ив. Ф.». Печатается по изданию: Максім Багдановіч. Поўны збор твораў. Т. ІІІ. Мінск: Белорусская наука, 2001. С. 184.

* * *

manaszon1916

Рэпрадукцыя карціны Монаса Манасзона «Максім Багдановіч і Змітрок Бядуля ў 1916 г. у Мінску» (1974)

  1. Яўрэі пра М. Багдановіча

«Плач, бедная Беларусь… Ты страціла аднаго з найлепшых сыноў тваіх… Асірацелі вы, нівы нашыя, бары і пушчы… Той, каторы апяваў вас у сваіх цудоўных лірычных песнях, пайшоў ад нас… Шмат ты ад яго спадзявалася, бедная Беларусь… Праўда, шмат ён зрабіў, але мог яшчэ зрабіць болей. З таго часу, як «упалі з грудзей Пана Бога, парваўшыся, пацеркі зор», што «так маркотна і пільна на край мой радзімы глядзяць», з таго часу ўжо восем гадоў, як пачаў свае першыя вершы ў газеце «Наша ніва», – кожны з нас нецярпліва чакаў усё новых і новых твораў яго… Багдановіч даў нам багатую паэзію роднай Беларусі. «Быццам тысяча крэпка нацягнутых струн» звінела яго паэзія… Да апошніх дзён сваіх ён дбаў не аб сабе, але аб долі гаротнага народу свайго… пісаў яшчэ апавяданні, крытыку літаратуры беларускай, публіцыстычныя артыкулы па-расейску ў розных журналах аб беларускім руху. Цікавіўся ён і роднай сястрой Беларусі – Украінай і вельмі важныя працы друкаваў у журнале «Украинская жизнь» аб рытміцы вершаў розных украінскіх паэтаў…» (Змітрок Бядуля, некралог у газеце «Вольная Беларусь», 1917)

«Максім Багдановіч – майстар невялікага лірычнага верша. Верш яго заўсёды, бадай, лірычны – г. з. напісаны ад імя самога паэта і гаворыць пра пачуцці самога паэта… М. Багдановіч часта выступаў з сімвалічнымі творамі. Гэта значыць, што ён пісаў творы, у якіх звяртаўся да вобразаў-сімвалаў, у якіх часта ўцякаў ад рэчаіснасці свайго часу ў свет надзорных вышынь, паэтычных абстракцый… М. Багдановіч быў незвычайна добра знаёмы з выдатнейшымі творамі рускай і заходне-еўрапейскай літаратуры і сам пісаў на рускай мове. Стыхійнае цягненне да культуры, створанай іншымі народамі, і ў першую чаргу да вялікай рускай культуры, рабіла тое, што паэт вельмі часта вырываўся з абмяжаваных нацыянальных рамак. У гэтым ён на многа стаіць вышэй многіх нашаніўскіх пісьменнікаў, якія вясковую абмяжованасць і шавінізм ставілі за прынцып свае творчасці». (Айзік Кучар, брашура, 1939)

«Як паэт, М. Багдановіч складваўся пад уплывам В. Брусава і А. Блока. Яго творчая дзейнасць мела месца ў перыяд ад паражэння рэвалюцыі 1905 года да 1917 года – года ранняй смерці паэта. Творчасць М. Багдановіча поўная найглыбейшых унутраных супярэчнасцей. У лепшых сваіх творах ён уздымаўся да смелага пратэсту супраць капіталістычнай рэчаіснасці. Але колькасць вершаў з рэвалюцыйнымі матывамі ў Багдановіча невялікая. Побач з імі мы знойдзем шмат вершаў, адзначаных пячаткай песімізму і сузіральнасці, створаных пад уплывам тэорыі і практыкі сімвалізму. Асобныя творы Багдановіча навеяныя нацыяналістычнай рамантыкай» (Уладзімір Гальперын, «Литературная газета», 1948).

«Максім Багдановіч, як правіла, пісаў невялікія па размеру вершы, імкнучыся перадаць іх змест скупымі і лаканічнымі, але надзвычай ёмкімі паэтычнымі сродкамі. У вершах паэта сапраўды словам цесна, а думкам прасторна. Таленавіты паэт-рэаліст, Багдановіч у яркую і дасканалую паэтычную форму ўкладваў глыбокі змест. У гады першай сусветнай вайны Максім Багдановіч стварае рад паэтычных і публіцыстычных твораў, у якіх ён, асуджаючы вайну, выражае спачуванне яе ахвярам». (Навум Лапідус, рукапіс, 1957)

«Ва ўмовах соцыяльнай і нацыянальнай прыгнечанасці беларускага народа паэта востра хвалявала пытанне аб тым, якім шляхам будзе разгортвацца барацьба за нацыянальнае самавызначэнне і развіццё беларускай культуры… З абурэннем адгукаўся пісьменнік аб бессаромных спробах рэакцыянераў гандляваць беларускім народам… Палымяная абарона жыццёвых інтарэсаў свайго народа, яго справядлівых соцыяльных, нацыянальных і культурных патрабаванняў ніколі не вылівалася ў Багдановіча ў пачуццё непрыязнасці да рускага або якога-небудзь іншага народа. Наадварот, паэт, які выхоўваўся на лепшых традыцыях рускай культуры і прагна ўбіраў у сябе каштоўныя здабыткі ўсяго чалавецтва, быў прыхільнікам самых цесных і ўсебаковых сувязей паміж народамі. З асаблівай павагай ён ставіўся да вялікай спадчыны рускай культуры, да перадавых яе прадстаўнікоў». (Навум Перкін, прадмова да кнігі, 1957)

«Максіму Багдановічу давялося адыграць у развіцці беларускай паэзіі асаблівую ролю. З ім у беларускую літаратуру ўвайшла новая плынь – узоры рускай, грэчаскай, італьянскай, французскай, нямецкай, славянскіх літаратур. На беларускай мове загучалі вершы Гарацыя, Авідзія, Шылера, Гейнэ, Верлена, творы славянскіх паэтаў… Спелую паэзію Багдановіча адрознівае вялікі дыяпазон тэм і жанраў, гэта звязана з шырокім кругам творчых інтарэсаў, мастацкіх пошукаў паэта, а таксама з незвычайнай інтэнсіўнасцю ўнутранага жыцця героя яго лірыкі». (Рахіль Файнберг, прадмова да кнігі, 1963)

«Багдановіч не падзяляў праграмнага, філасофскага песімізму сімвалістаў, якія лічылі неадольнай, а ў нейкім сэнсе нават і адзіна спрыяльнай для мастацтва чалавечую адасобленасць і раз’яднанасць. Беларускі паэт абвострана, нервова ўспрымаў гэту адасобленасць чалавека ў сучасным яму грамадскім свеце, і ўсяляк шукаў выйсця з яе… Над паэзіяй Багдановіча чыстае зорнае неба. Зорка – высокая сведка гаротнага народнага жыцця, і яна ж, ва ўрыўку, што адносіцца да апошніх гадоў Багдановіча – увасабленне новай долі народа, якая – паэт шчыра верыў у гэта – ужо не за гарамі: «Ты не згаснеш, ясная зараначка, ты яшчэ асвеціш родны край!» Менавіта ў гэтай світальнай свежасці гучання і каларыту – адна з самых прывабных рыс паэзіі Багдановіча, які здолеў падняцца над усім, што скоўвала і абцяжарвала яго свабодны дух… Максім Багдановіч – першы беларускі паэт, які шырока звярнуўся да прыгожага не толькі ў жыцці, але і ў помніках матэрыяльнай культуры, у творах жывапісу і дойлідства». (Рыгор Бярозкін, кніга, 1970)

«Звычайна пасля работы Максім спяшаўся дамоў да Бядулі або, калі адчуваў сябе лепей, ішоў працаваць у Пушкінскую бібліятэку. Там ён праглядаў зборнікі Шэйна, Раманава, Афанасьева… Сёстры Бядулі – Рэня і Геня – слугавалі госцю, часта ён сядзеў з імі на ганку, чытаючы ім вершы або распавядаючы казкі. Дзяўчаты спявалі яму песні, паказвалі розныя сцэнкі, лоўка маніпулюючы лялькамі…

– Вось створым мы з вамі, дзяўчаты, тэатр і будзем вандраваць па ўсёй Беларусі, – марыў Максім.

– Дзіўна пазіраеце вы на свет, Максім Адамавіч, – казала Рэня. – У вашых пушчах жывуць лесавікі, пекныя русалкі купаюцца ў срэбраных водах вашых азёр, а вось зараз у промнях вечарніцы вы і самі падобны да лесуна…» (Леанід Зубараў, кніга, 1989)

Падрыхтаваў В. Р.

Меркаванне Яўгена Гучка: Змітрок Бядуля і Максім Багдановіч павінны вярнуцца на Радзіму

Апублiкавана 27.11.2016  18:52

В. ЖИБУЛЬ О БЯДУЛИХЕ

Перевод на русский, с белорусского оригинала, ниже.

Віктар ЖЫБУЛЬ

БЯДУЛІХА

Марыя Плаўнік – жонка Змітрака Бядулі

Раскажам пра спадарожніцу жыцця класіка беларускай літаратуры Змітрака Бядулі (Самуіла Яфімавіча Плаўніка, 1886–1941) – Марыю Ісакаўну Плаўнік, якая часта падпісвалася падвойным прозвішчам: Плаўнік-Бядуля альбо Бядуля-Плаўнік.

biadulia1

Марыя Ісакаўна Плаўнік-Бядуля

Дзявочае прозвішча жонкі пісьменніка – Шыркес. Нарадзілася яна 15 сакавіка 1900 г. у Гродне. Яна была восьмым, перадапошнім, дзіцем у сям’і памочніка рабіна старой сінагогі. Усяго ж у сям’і Ісака і Рахілі Шыркесаў было чатыры сыны і пяць дачок. Жылі яны на вуліцы Маставой, на самым высокім беразе Нёмана. Гэтае месца называлася Фарштат (ад нямецкага Vorstadt – паселішча па-за горадам ці крэпасцю; прадмесце). Жылі сціпла: у доме быў толькі адзін ложак – для бацькоў, усе дзеці спалі на падлозе. З маленства навучыліся яны здабываць грошы на больш-менш прыстойнае існаванне. Побач па суседстве жыла сям’я наглядчыка выратавальнай станцыі. Дочкі наглядчыка былі Марыінымі аднагодкамі, а адна з іх мела такое самае імя. Суседзі так і казалі: “Маша-беленькая” і “Маша-чорненькая”. Сяброўкі разам вучыліся плаваць – “надзявалі пробкавыя выратавальныя паясы, шторазу ўсё лягчэйшыя, і да канца лета на спрэчку пераплывалі Нёман” [1, с. 13]. “…Якія гэта былі цудоўныя часіны, калі мы гурмой прыходзілі на… узгорысты бераг, калі са смехам і крыкам скакалі ў ваду” [2, с. 13], – прыгадвала Марыя Ісакаўна.

У той час Марыя і яе сёстры вучыліся ў жаночай яўрэйскай гімназіі. Раней яўрэйскія школы-хедары існавалі толькі для хлопчыкаў, а з канца ХІХ ст. і дзяўчаткі атрымалі магчымасць навучацца ў так званых казённых вучылішчах, дзе штудыявалі не толькі гісторыю і мовы свайго народа (ідыш і іўрыт), але і поўны курс рускай гімназіі [1, с. 13]. Ад маці, добрай гаспадыні і вельмі працавітай жанчыны, Марыя навучылася няблага шыць. Акрамя ўсяго, яна, як і шмат хто з мясцовай моладзі, любіла опернае мастацтва, цікавілася польскай літаратурай, асабліва творамі Элізы Ажэшкі, якая таксама жыла ў Гародні.

У 1905 г. па горадзе прайшлі чуткі пра яўрэйскі пагром. Але сям’ю Шыркесаў выратавалі суседзі – яны прыйшлі да Ісака і Рахілі і сказалі: “Начальства загадала ўчыніць яўрэйскі пагром. Давайце ўсё ваша стар’ё – адзенне, падушкі, і мы пасячэм, разарвем усё на парозе вашага дома”. Такія пагромы – не сапраўдныя, а інсцэнізаваныя – суседзі ўчынялі восем разоў і ратавалі сям’ю ад пагібелі [1, с. 13].

З надыходам Першай сусветнай вайны і спадароджных ёй беспарадкаў сям’я Шыркесаў была вымушана ў 1914 г. пакінуць Гродна і пераехаць у Менск. Тут Марыя і пазнаёмілася з будучым мужам. Гэта адбылося ў 1916 г., калі абодва прывезлі на вайсковую базу здаваць бялізну для параненых франтавікоў. “…Я прыкмеціла там маладога чалавека з пышнай густой шавялюрай, яго кучаравыя валасы былі быццам толькі што пасля завіўкі, – прыгадвала Марыя Ісаакаўна. – […] Калі маю партыю прынялі без усялякіх затрымак, то ў маладога чалавека атрымалася больш складана. Штосьці бракавалі, штосьці прапаноўвалі скласці больш акуратна. Мне стала шкада бездапаможнага ў такіх справах чалавека, і я без яго просьбы, па сваёй ініцыятыве стала дапамагаць яму. Калі мы ўжо выходзілі з базы, ён горача падзякаваў мне і назваў сябе:

Будзем знаёмы. Бядуля, беларускі пісьменнік.

І, развітаўшыся, пайшоў” [2, с. 15].

Пасля гэтай выпадковай сустрэчы яны не бачыліся цэлых дзесяць гадоў. Вядома ж, Марыя нават не ўяўляла, што калі-небудзь стане жонкай Самуіла. Але ўважліва сачыла за яго творчасцю. Ёй падабаліся яго вобразныя, напеўныя вершы, асабліва дзіцячыя. Некаторыя з іх, напрыклад “Сняжыначкі-пушыначкі”, Марыя ведала на памяць і часта паўтарала сама сабе.

Шмат чаго адбылося за гэты час. У 1921 г. савецка-польская мяжа падзяліла Беларусь, і маці Марыі са старэйшымі дзецьмі вырашыла вярнуцца ў Гродна, бо “ёй не падабалася, што савецкая ўлада пазачыняла ўсе сінагогі і забараніла маліцца Богу” [1, с. 13]. Марыя ж, застаўшыся ў Менску, закончыла фельчарскія курсы і пачала працаваць тэрапеўтычнай медыцынскай сястрой у бальніцы. Дзяўчыне была вельмі даспадобы гэтая нялёгкая, але вельмі патрэбная праца. Аднойчы Марыя асіставала пры аперацыі па выдаленні апендыкса ў старшыні ЦВК і СНК БССР Аляксандра Чарвякова. “Калі яна распавяла яму пра развітанне з мамай, той смяяўся так, што ў яго разышліся аперацыйныя швы, і давялося аперыраваць яго яшчэ раз” [1, с. 13], – успамінаючы бабуліны аповеды, піша ўнучка Марыі і Самуіла Плаўнікаў Ганна.

Здараліся ў жыцці Марыі Шыркес і больш драматычныя падзеі. Пазней яна нейкі час працавала ў дзіцячым доме, дзе знаходзілі прытулак дзеці, чые бацькі загінулі падчас яўрэйскіх пагромаў. Аднаго з хлопчыкаў – прыгожага чатырохгадовага Мішу – Марыя вырашыла афіцыйна ўсынавіць, хоць сваякі і калегі адгаворвалі яе. Але ў 1925 г. Марыін прыёмны сын прыглянуўся адной заможнай бяздзетнай пары, якая таксама вельмі захацела ўсынавіць Мішу. Марыя вельмі расстроілася і не хацела аддаваць дзіця, але яе пераканалі, што ў новай – забяспечанай – сям’і яно будзе расці шчаслівым [1, с. 13]. Урэшце Марыя пагадзілася і са слязьмі на вачах развіталася з хлопчыкам…

Наступная сустрэча Марыі Шыркес са Змітраком Бядулем, можа, і не адбылася б, калі б не адна знаёмая жанчына, якая ў 1926 г. прыехала ў Менск. Яна мела даручэнне перадаць Змітраку Бядулю пісьмо і пачала распытваць Марыю, ці не ведае яна гэтага чалавека. Марыя адказала, што бачылася з ім толькі аднойчы ў жыцці і цяпер наўрад ці б пазнала – усё ж такі прайшло ажно дзесяць гадоў. Даведаўшыся, што З. Бядуля працуе ў Інстытуце беларускай культуры, жанчыны скіраваліся ў гэтую ўстанову – у старадаўні будынак па вуліцы Рэвалюцыйнай, які захаваўся і сёння. Пісьменнік не адразу пазнаў сваю госцю, але размаўляў шчыра, прыязна, “як сапраўдны джэнтльмен” [2, с. 17]. Развітваючыся, З. Бядуля прапанаваў Марыі сустрэцца праз два-тры дні, і гэта быў толькі пачатак іх рамана.

biadulia2

Змітрок Бядуля з жонкай Марыяй. 1927 г.

У 1927 г. Самуіл Яфімавіч і Марыя Ісакаўна пабраліся шлюбам. Гэтая сямейная пара была ў чымсьці незвычайнай. Вось што ўспамінала Марыя Клімковіч, жонка аўтара гімна БССР Міхася Клімковіча: «Жонка Змітрака Бядулі Мар’я Ісакаўна была “відная” жанчына. Статная, прыгожая, але вышэйшая на дзве галавы за мужа. Недзе за метр восемдзесят. [Па словах сына – усё ж ніжэй. – В. Ж.] Калі ёй і Бядулю даводзілася разам выходзіць на вуліцу, то стараліся ісці паасобку, так, каб розніца не кідалася людзям у вочы. Ну, і нага ў яе адпавядала росту саракавы памер. Таму калі Мар’я Ісакаўна купляла абутак, то спачатку прасіла даць ёй памераць трыццаць дзевяты, хоць загадзя ведала, што будзе замалы. І толькі потым, вяртаючы чаравік, прасіла прадаўшчыцу: Цяпер дайце, калі ласка, на памер больш. Ну не магла яна прымусіць сябе вымавіць на людзях: Дайце мне саракавы памер!» [3, с. 85 – 86].

І тым не менш розніца ў росце не замінала сямейнаму шчасцю. 27 верасня 1929 г. у Самуіла і Марыі нарадзілася дачка Зоя, а 8 сакавіка 1934 г. – сын Яфім, названы так у гонар дзеда – Бядулевага бацькі Яфіма (Хаіма) Плаўніка. “Ён [З. Бядуля] і сваіх дзяцей выхоўваў цярпліва, любоўна, душэўна і душэўна пісаў для дзяцей свае вершы, казкі. Іншы раз нашы дзеці былі яго першымі слухачамі, і ён па тым, як яны рэагавалі на яго новы твор, уяўляў, ці дойдзе ён да дзіцячых сэрцаў, ці трэба яшчэ папрацаваць над рукапісам. А сіл, энергіі, часу для творчай работы не шкадаваў, нярэдка забываючыся аб усім на свеце” [2, с. 20], – прыгадвала Марыя Плаўнік. Менавіта тады, калі сам стаў бацькам, Змітрок Бядуля напісаў свае найбуйнейшыя дзіцячыя творы: паэму-казку “Мурашка Палашка” (1939) і аповесць-казку “Сярэбраная табакерка” (1940).

Згадкі пра цёплую атмасферу ў сям’і Плаўнікаў пакінуў пісьменнік Барыс Мікуліч, які не аднойчы гасцяваў у іх кватэры на вуліцы Даўгабродскай: «Вечера у Бядули были чудесные. Его жена, прекрасная хозяйка, потчевала нас изделиями еврейской кухни, а сам хозяин был олицетворением отца – вечно или сын, или дочь Зорка на руках. Иногда открывался шкаф. Там был большой беспорядок, извлекались “Абразкі” и многие старые рукописи, книги, и начиналась бесконечная река воспоминаний. Здесь впервые я услышал о трагических днях Максима Богдановича…» [4, с. 25]. А вось якой запомнілася Б. Мікулічу гаспадыня, Марыя Ісакаўна: “Жена его великолепно дополняла этого человека, сообщала своей деловитостью и энергичностью его немного нерешительной натуре уверенность в его силах. Она не была ни красивой, ни очень образованной, но практичный ум и такт были свойственны этой женщине” [4, с. 30].

У 1935 г. сям’я З. Бядулі атрымала кватэру ў толькі што пабудаваным шматпавярховым Доме спецыялістаў па Савецкай вуліцы. Па тым часе гэта быў адзін з найлепшых жылых дамоў у Мінску [2, с. 18]. (Ён быў разбураны ў вайну, цяпер на гэтым месцы – будынак па праспекце Незалежнасці, 44.) Суседзямі Плаўнікаў сталі сем’і пісьменнікаў Андрэя Александровіча і Міхася Клімковіча, а таксама многія прадстаўнікі мінскай тэхнічнай інтэлігенцыі. Шчырае сяброўства звязвала сем’і Змітрака Бядулі і Янкі Купалы. Згодна з беларускай народнай традыцыяй, знаёмыя называлі жонак пісьменнікаў Купаліха і Бядуліха. У той час Марыя Ісакаўна працягвала працаваць тэрапеўтычнай сястрой у першай гарадской паліклініцы Мінска.

Гісторыя з хлопчыкам Мішам, якога некалі ўсынаўляла Марыя, раптам займела нечаканы працяг. Як засведчыла Ганна Плаўнік, адбылося гэта ўлетку 1940 г., калі яе дзед і бабуля збіраліся на курорт: “Ужо склалі рэчы, і праз гадзіну павінна была прысці па іх машына, каб адвезці іх на вакзал. Раптам пазванілі ў дзверы, і на парозе кватэры з’явіўся малады чалавек. Ён спытаў жонку Змітрака Бядулі:

Скажыце, Вы Марыя Шыркес?

Так, адказала бабуля. – Але цяпер у мяне прозвішча мужа – Плаўнік.

У дзіцячым доме мне далі ваш адрас. Скажыце, Вы мая мама?

Не, дзетка, адказала Марыя, я не твая родная мама, ты мой прыёмны сын.

Малады чалавек распавёў, што ён студэнт, вучыцца ў Кіеве. Пры ліквідацыі НЭПа ягонага бацьку выслалі ў Сібір, дзе той і памёр, а яго маці памерла ў гэтую вясну. І калі ён разбіраў дакументы, дык знайшоў даведку аб усынаўленні і вырашыў знайсці родную маму. Яго аповед усхваляваў усю сям’ю, усе яго абдымалі, цалавалі, запрашалі прыязджаць да іх яшчэ. Міша абяцаў прыехаць у наступным годзе, калі закончыць універсітэт. Наступным быў сорак першы, і ён болей не прыехаў…” [1, с. 13].

Вайна застала Марыю Ісакаўну з дзецьмі ў Пухавічах у Доме творчасці пісьменнікаў, адкуль яны тэрмінова выехалі ў эвакуацыю. Змітрок Бядуля ў гэты час знаходзіўся ў камандзіроўцы ў Хойніках. Вярнуўшыся ў Мінск, ён знайшоў сваю маці і разам з ёю дабраўся пехатой ажно да Барысава. Адтуль яны цягніком даехалі да расійскага горада Піжма Горкаўскай вобласці. “Тут ён уладкаваўся працаваць у рэдакцыі, далі яму асобны пакойчык для жылля. Доўгі час Самуіл не ведаў, дзе знаходзіцца яго жонка з дзецьмі, ці жывыя яны, і вельмі пакутаваў” [2, с. 7], – успамінаў брат З. Бядулі Мацвей Плаўнік.

Знайшоў іх З. Бядуля дзякуючы пісьменніку Мендэлю Ліфшыцу, які даведаўся і паведаміў калегу, што яго сям’я знаходзіцца ў сяле (цяпер пасёлак гарадскога тыпу) Новыя Бурасы Саратаўскай вобласці. “Бядуля напісаў жонцы ліст, а пасля таго як атрымаў адказ, разам з маці пераехаў да сваёй сям’і” [2, с. 7]. Тамсама спыніліся жонкі і дзеці іншых беларускіх пісьменнікаў: Васіля Барысенкі, Петруся Броўкі, Кандрата Крапівы, Аркадзя Куляшова, Алеся Кучара, Кузьмы Чорнага, а таксама дачка Міхася Клімковіча Мая. Там, у Новых Бурасах, Марыя Плаўнік зарабляла на ўборцы ўраджаю: жала жыта на калгасным полі, капала бульбу – працавала “не горш за сапраўдных калгасніц” [5, с. 464]. Часова ўладкаваўся на працу ў мясцовай газеце і Змітрок Бядуля. У Новых Бурасах сям’я пражыла да самага канца кастрычніка 1941 г. Паколькі ў эвакуяваных не было з сабой ніякіх цёплых рэчаў, дый прайшлі чуткі пра набліжэнне фронту, Плаўнікі разам з іншымі сем’ямі прынялі рашэнне перабрацца цягніком далей у Сярэднюю Азію – магчыма, у Алма-Ату. Прамежкавай кропкай у гэтым маршруце мусіў быць Уральск, але трагічныя абставіны склаліся так, што менавіта ў ім Змітрок Бядуля знайшоў свой апошні прыстанак.

Трэцяга лістапада 1941 г. на перадапошнім прыпынку перад Уральскам пісьменнік выйшаў з цягніка прагуляцца. Цягнік крануўся без папярэджання, і Змітрок Бядуля ледзьве паспеў заскочыць на падножку (нейкія мужчыны падхапілі і ўцягнулі яго ў вагон), а ў хуткім часе памёр у цягніку ад разрыву сэрца. Суайчыннікі, якія ехалі ў эвакуацыю, вырашылі не пакідаць у бядзе сям’ю класіка і высадзіліся ва Уральску, дзе ў будынку тэатра адбылася развітальная цырымонія, на якой акцёры чыталі Бядулевы творы. Там, ва Уральску, нябожчыка і пахавалі на гарадскіх могілках. (Неўзабаве, у канцы снежня, побач пахавалі і маці З. Бядулі, якая памерла ад запалення лёгкіх.)

Некалькі месяцаў сям’я Змітрака Бядулі разам з іншымі пісьменніцкімі сем’ямі жыла ў тэатральных памяшканнях, пакуль іх не рассялілі па розных кутах у горадзе. Сям’ю Плаўнікаў, а таксама жонку К. Крапівы, дачку М. Клімковіча і сына В. Барысенкі прытуліла дружная сям’я адной татарскай артысткі, якая вызваліла для бежанцаў самы вялікі – прахадны – пакой [6, с. 15; 7, с. 141]. Марыя Ісакаўна не вельмі любіла прыгадваць гэты час голаду, холаду, хваробаў, неўладкаванасці – час, калі засталася адна, без мужа, з двума дзецьмі. Але пра адзін забаўны эпізод з жыцця ў эвакуацыі яна ўсё ж такі распавяла ўнучцы Ганне, якая не паленавалася запісаць гэта: «Часы былі ваенныя, прадукты выдаваліся па картках. каб затапіць печ, патрэбна было атрымаць нарад на дровы. Але дровы трэба было прывезці самой бабулі. Ёй далі сані, запрэжаныя вярблюдам, і сказалі, куды ехаць. Ды бяда толькі ў тым, што вярблюд не разумеў ні слова па-руску. Колькі ні крычала “но”, “пошёл”, ён не кранаўся з месца. Казах, які праходзіў міма, агрэў вярблюда палкай і сказаў некалькі словаў па-казахску. І вярблюд паслухмяна пайшоў.

Але калі дровы былі ўкладзены ў павозку, вярблюд зноў заўпарціўся, як бабуля яго ні нокала, як ні лаяла яго. Міма праходзіла жанчына – казашка. Пабачыўшы ўсё гэта, яна навучыла бабулю нокаць вярблюда па-казахску. І дровы былі прывезены дахаты. Калі я была маленькая, мяне вельмі смяшыў гэты бабулін аповед» [1, с. 13]. Дадамо, што Марыя Плаўнік ехала па дровы разам з Ганнай Іванаўнай Барысенкай – жонкай літаратуразнаўцы і крытыка Васіля Барысенкі. Жанчыны вельмі намерзліся, чакаючы, пакуль вярблюд кранецца з месца.

biadulia3

Марыя Плаўнік з сынам Яфімам. 1959 г.

У 1943 г. сын Марыі Яфім захварэў на малярыю ў цяжкай форме, было неабходна змяніць клімат, і сям’я пераехала ў Запарожжа. Там вызвалілася шмат жыллёвай плошчы, гаспадары якой былі арыштаваныя з-за супрацоўніцтва з акупантамі. У адной з такіх кватэр Марыя Плаўнік з дзецьмі пражыла цэлы год, да самага вызвалення Беларусі [8, с. 12]. А ў ліпені 1945 г. яны вярнуліся з эвакуацыі ў Мінск.

Замест роднага дома іх там чакалі абгарэлыя руіны. Ужо не было ў жывых ні Бядулевага брата, паэта Ізраіля Плаўніка, ні Голды і Эфраіма – сястры і брата Марыі Ісакаўны, ні іх дзяцей: усе яны загінулі ад рук фашысцкіх акупантаў. Усяго ж вайна пазбавіла жыцця 35 сваякоў беларускага класіка і яго жонкі.

Сям’я была вымушана туліцца ў знаёмых і сваякоў, пакуль удава класіка не звярнулася асабіста да старшыні ўраду БССР П. Панамарэнкі з просьбаю выдзеліць ёй пакой ці часова прадаставіць нумар у гатэлі за кошт Літфонду рэспублікі. Нечакана хадайніцтва было задаволена [9, с. 171], і ў 1947 г. сям’я Змітрака Бядулі атрымала двухпакаёвую кватэру на самым верхнім паверсе дома № 183 па вуліцы Савецкай (цяпер праспект Незалежнасці, 43). Па словах сына Яфіма, паспрыяла гэтаму даўняя сяброўка сям’і – Купаліха, Уладзіслава Францаўна Луцэвіч.

biadulia4

Марыя Плаўнік у Кіславодску, 1949 г.

Невялікая, але гасцінная кватэра Марыі Плаўнік стала своеасаблівай “перавалачнай станцыяй” для тых, хто не меў шчасця атрымаць жыллё і каму такая перспектыва пакуль не ўсміхалася: гэта былі пераважна рэпрэсаваныя пісьменнікі і члены іх сем’яў, якія вярталіся на радзіму з месцаў зняволення. Сярод іх былі жонка расстралянага паэта Ізі Харыка Дзіна Харык, празаікі Цодзік Даўгапольскі і Барыс Мікуліч. З апошнім Марыя Плаўнік падтрымлівала адносіны і пасля яго ад’езду ў Бабруйск: у Беларускім дзяржаўным архіве-музеі літаратуры і мастацтва (БДАМЛМ) захоўваюцца тэлеграма-віншаванне Б. Мікулічу ад М. Плаўнік з новым 1948 годам [10, арк. 2], а таксама яе ліст, адпраўлены, калі меркаваць па штэмпелі, 7 студзеня 1948 г. Перапісваўся з ёю і даўні сябар Змітрака Бядулі Вульф Сосенскі [11, арк. 4; 12, арк. 1].

Па-ранейшаму сябравала Марыя Ісакаўна з сям’ёй Міхася Клімковіча, часта прыходзіла ў госці да яго ўдавы Марыі Язэпаўны. Разам з Бядуліхай прыходзіла і Кацовічыха – Яўгенія Барысаўна Кацовіч, удава пісьменніка Лазара Кацовіча. Жанчыны любілі згуляць у карты за круглым столікам і ўспомніць маладосць, даваенны Мінск, у тым ліку і забаўныя гісторыі з жыцця літаратурных класікаў [3, с. 85].

biadulia5

Марыя Ісакаўна Плаўнік з унучкай Ганнай. 1964 г.

10 жніўня 1975 г. у Марыі Плаўнік памерла дачка Зоя, і жанчына аформіла апякунства над яе дачкой-школьніцай – сваёй унучкай Ганнай [13, арк. 33]. У сувязі з матэрыяльнымі складанасцямі па хадайніцтве Саюза пісьменнікаў Марыі Ісакаўне была павялічана персанальная пенсія [13, арк. 30–31].

Марыя Плаўнік актыўна займалася папулярызацыяй творчай спадчыны мужа. Вельмі спадзявалася яна, што ў Мінску створаць літаратурны музей Змітрака Бядулі. Але зрабіць гэта не атрымалася, і Марыя Ісакаўна перадала ўсе дакументы з сямейнага архіва ва Уральск, дзе абяцалі арганізаваць музейную экспазіцыю, прысвечаную З. Бядулю. На вялікі жаль, лёс гэтых дакументаў застаецца невядомым [14, с. 11].

Памерла Марыя Бядуля-Плаўнік 10 красавіка 1984 г. Пахаваная на Паўночных могілках пад Мінскам.

 

Друкуецца паводле часопіса “Роднае слова” (№ 4, 2016). У публікацыі выкарыстаны фотаздымкі з асабістага архіва Яфіма Плаўніка.

 

Літаратура і крыніцы

  1. Плавник, А. Бабушкины рассказы // Берега. – 1999. – № 1 (июнь).
  2. Успаміны пра Змітрака Бядулю / склад. Я. І. Садоўскі, К. А. Цвірка; рэц. У. В. Гніламёдаў. – Мінск: Маст. літ., 1988.
  3. Клімковіч, М. Старыя людзі расказваюць, або Праўда ў дэталях // Маладосць. – 2010. – № 5.
  4. Мікуліч, Б. Аповесць для сябе / Б. Мікуліч; укл. і прадм. Л. С. Савік, паслясл. С. І. Грахоўскага. – Мінск: Маст. літ., 1993.
  5. Бядуля, З. Выбраныя творы / З. Бядуля; укл., прадм., камент. У. Казберука. – Мінск: Кнігазбор, 2006.
  6. Климкович, М. Так это было // Советская Белоруссия. 2010. – 1 июня.
  7. Плавник, Е. Воспоминания об отце // Пра час “Узвышша”: матэрыялы Узвышаўскіх чытанняў (Мінск. 2005–2006). – Вып. 3 / уклад. Г. В. Запартыка, Т. В. Кекелева, У. Г. Кулажанка; навук. рэд. М. І. Мушынскі. – Мінск: РІВШ, 2007.
  8. Рублевская, Л. Семейная сага соловья // Советская Белоруссия. – 2011. – 9 апр.
  9. Смиловицкий Л. Борьба евреев Беларуси за возврат своего имущества и жилищ в первое послевоенное десятилетие, 1944–1954 гг. // Беларусь у ХХ ст.: зборнік навуковых прац /навук. рэд. В. П. Андреев. – Мінск; Томск: Водолей, 2002. – Вып. 1.
  10. БДАМЛМ. – Фонд 334. – Воп. 1. – Адз. зах. 25 (Ліст і віншавальная тэлеграма М. І. Плаўнік да Б. М. Мікуліча, 1947, 1948 г.).
  11. БДАМЛМ. – Фонд 136. – Воп. 1. – Адз. зах. 14. – Арк. 4 (Паштоўка М. І. Плаўнік-Бядулі да В. А. Сосенскага, 8.11.1962 г.).
  12. БДАМЛМ. – Фонд 136. – Воп. 1. – Адз. зах. 12 (Віншавальная картка В. А. Сосенскага да М. І. Плаўнік, 28.12.1964 г.).
  13. БДАМЛМ. – Фонд 78. – Воп. 1. – Адз. зах. 439 (Пратаколы пасяджэнняў сакратарыята праўлення СП БССР, 3 студзеня – 28 снежня 1979 г.).
  14. Капкоў, М. Магіла Змітрака Бядулі можа знікнуць // Наша Ніва. – 2013. – 27 ліст.

Апублiкавана 14.11.2016  14:20

***

Виктор Жибуль

Бядулиха

Мария Плавник – жена Змитрока Бядули

Расскажем о спутнице жизни классика белорусской литературы Змитрока Бядули (Самуила Ефимовича Плавника, 1886-1941) – Марии Исааковне Плавник, которая часто подписывалась двойной фамилией: Плавник-Бядуля либо Бядуля-Плавник.

biadulia1

Мария Исааковна Плавник-Бядуля

Девичья фамилия жены писателя – Ширкес. Родилась она 15 марта 1900 г. в Гродно. Она была восьмым, предпоследним, ребенком в семье помощника раввина старой синагоги. Всего же в семье Исаака и Рахили Ширкесов было четыре сына и пять дочерей. Жили они на улице Мостовой, на самом высоком берегу Немана. Это место называлось Форштадт (от немецкого Vorstadt – поселение за городом или крепостью; предместье). Жили скромно: в доме была только одна кровать – для родителей, все дети спали на полу. С детства научились они добывать деньги на более-менее сносное существование. Рядом по соседству жила семья смотрителя спасательной станции. Дочери смотрителя были сверстницами Марии, а одна из них имела такое же имя. Соседи так и говорили: «Маша-беленькая» и «Маша-черненькая». Подруги вместе учились плавать – «надевали пробковые спасательные пояса, каждый раз всё более легкие, и к концу лета на спор переплывали Неман» [1, с. 13]. «…Какие это были чудесные времена, когда мы гурьбой приходили на… холмистый берег, когда со смехом и криком прыгали в воду» [2, с. 13], – вспоминала Мария Исааковна.

В то время Мария и ее сестры учились в женской еврейской гимназии. Ранее еврейские школы-хедеры существовали только для мальчиков, а с конца XIX в. и девочки получили возможность учиться в так называемых казенных училищах, где штудировали не только историю и языки своего народа (идиш и иврит), но и полный курс русской гимназии [1, с. 13]. От матери, хорошей хозяйки и очень трудолюбивой женщины, Мария научилась неплохо шить. Кроме того, она, как и многие из местной молодежи, любила оперное искусство, интересовалась польской литературой, особенно произведениями Элизы Ожешко, которая также жила в Гродно.

В 1905 г. по городу прошли слухи о еврейском погроме. Но семью Ширкесов спасли соседи – они пришли к Исааку и Рахили и сказали: «Начальство велело устроить еврейский погром. Давайте всё ваше старье одежду, подушки, и мы изрубим, разорвем всё на пороге вашего дома». Такие погромы – ненастоящие, инсценированные – соседи устраивали восемь раз, спасая семью от гибели [1, с. 13].

С наступлением Первой мировой войны и сопутствующих ей беспорядков семья Ширкесов была вынуждена в 1914 г. покинуть Гродно и переехать в Минск. Здесь Мария и познакомилась с будущим мужем. Это произошло в 1916 г., когда оба привезли на военную базу сдавать белье для раненых фронтовиков. «…Я заметила там молодого человека с пышной густой шевелюрой, курчавые волосы были будто только что после завивки, – вспоминала Мария Исааковна. – […] Если мою партию приняли без всяких проволочек, то у молодого человека складывалось сложнее. Что-то не подходило, другое предлагали сложить более аккуратно. Мне стало жаль беспомощного в таких делах человека, и я без его просьбы, по своей инициативе стала помогать ему. Когда мы уже выходили из базы, он горячо поблагодарил меня и назвал себя:

Будем знакомы. Бядуля, белорусский писатель.

И, попрощавшись, ушел» [2, с. 15].

После этой случайной встречи они не виделись целых десять лет. Конечно, Мария даже не представляла, что когда-нибудь станет женой Самуила. Но внимательно следила за его творчеством. Ей нравились его образные, напевные стихи, особенно детские. Некоторые из них, например «Сняжыначкі-пушыначкі», Мария знала наизусть и часто повторяла сама себе.

Много чего произошло за это время. В 1921 г. советско-польская граница разделила Беларусь, и мать Марии со старшими детьми решила вернуться в Гродно, поскольку «ей не нравилось, что советская власть закрыла все синагоги и запретила молиться Богу» [1, с. 13]. Мария же, оставшись в Минске, окончила фельдшерские курсы и начала работать терапевтической медицинской сестрой в больнице. Девушке нравилась эта нелегкая, но очень нужная работа. Однажды Мария ассистировала при операции по удалению аппендикса у председателя ЦИК и СНК БССР Александра Червякова. «Когда она рассказала ему о прощании с мамой, тот смеялся так, что у него разошлись операционные швы, и пришлось оперировать его еще раз» [1, с. 13], – вспоминая бабушкины рассказы, пишет внучка Марии и Самуила Плавника Анна.

Случались в жизни Марии Ширкес и более драматические события. Позже она какое-то время работала в детском доме, где находили приют дети, чьи родители погибли во время еврейских погромов. Одного из мальчиков – красивого четырехлетнего Мишу – Мария решила официально усыновить, хотя родственники и коллеги отговаривали ее. Но в 1925 г. приемный сын Марии приглянулся одной состоятельной бездетной паре, которая тоже очень захотела усыновить Мишу. Мария очень расстроилась и не хотела отдавать ребенка, но ее убедили, что в новой – обеспеченной – семье он будет расти счастливым [1, с. 13]. Наконец Мария согласилась и со слезами на глазах попрощалась с мальчиком…

Следующая встреча Марии Ширкес со Змитроком Бядулей, может, и не состоялась бы, если бы не одна знакомая женщина, которая в 1926 г. приехала в Минск. Она имела поручение передать Змитроку Бядуле письмо и начала расспрашивать Марию, не знает ли она этого человека. Мария ответила, что виделась с ним лишь однажды в жизни и сейчас вряд ли бы узнала – все-таки прошло целых десять лет. Узнав, что З. Бядуля работает в Институте белорусской культуры, женщины направились в это учреждение – в старинное здание по улице Революционной, которое сохранилось и поныне. Писатель не сразу узнал свою гостью, но разговаривал откровенно, дружелюбно, «как настоящий джентльмен» [2, с. 17]. Прощаясь, З. Бядуля предложил Марии встретиться через два-три дня, и это было только начало их романа.

biadulia2

Змитрок Бядуля с женой Марией. 1927 г

В 1927 г. Самуил Ефимович и Мария Исааковна поженились. Эта семейная пара была в чем-то необычной. Вот что вспоминала Мария Климкович, жена автора гимна БССР Михася Климковича: «Жена З. Бядули Мария Исааковна была “видная” женщина. Стройная, красивая, но выше на две головы за мужа. Где-то за метр восемьдесят. [По словам сына всё же ниже. В. Ж.] Когда ей и Бядуле приходилось вместе выходить на улицу, то старались идти поодиночке, так, чтобы разница не бросалась людям в глаза. Ну, и нога у нее соответствовала росту сороковой размер. Поэтому если Мария Исааковна покупала обувь, то сначала просила дать ей померить “тридцать девятый”, хотя заранее знала, что будет маловат. И только потом, возвращая ботинок, просила продавщицу: “Теперь дайте, пожалуйста, на размер больше”. Ну не могла она заставить себя произнести на людях: “Дайте мне сороковой размер”!» [3, с. 85-86].

И тем не менее разница в росте не мешала семейному счастью. 27 сентября 1929 г. у Самуила и Марии родилась дочь Зоя, а 8 марта 1934 г. – сын Ефим, названный так в честь деда – Бядулиного отца Ефима (Хаима) Плавника. «Он [З. Бядуля] и своих детей воспитывал терпеливо, с любовью, душевно, и душевно писал для детей свои стихи, сказки. Иногда наши дети были его первыми слушателями, и он по тому, как они реагировали на его новое произведение, представлял, дойдет ли он до детских сердец, нужно ли еще поработать над рукописью. А сил, энергии, времени для творческой работы не жалел, нередко забывая обо всем на свете» [2, с. 20], – вспоминала Мария Плавник. Именно тогда, когда сам стал отцом, Змитрок Бядуля написал свои крупнейшие детские произведения: поэму-сказку «Мурашка Палашка» (1939) и повесть-сказку «Серебряная табакерка» (1940).

Воспоминания о теплой атмосфере в семье Плавников оставил писатель Борис Микулич, который не однажды гостил в их квартире на улице Долгобродской: «Вечера у Бядули были чудесные. Его жена, прекрасная хозяйка, потчевала нас изделиями еврейской кухни, а сам хозяин был олицетворением отца вечно или сын, или дочь Зорка на руках. Иногда открывался шкаф. Там был большой беспорядок, извлекались “Абразкі” и многие старые рукописи, книги, и начиналась бесконечная река воспоминаний. Здесь впервые я услышал о трагических днях Максима Богдановича...» [4, с. 25]. А вот какой запомнилась Б. Микуличу хозяйка, Мария Исааковна: «Жена его великолепно дополняла этого человека, придавала своей деловитостью и энергичностью его немного нерешительной натуре уверенность в его силах. Она не была ни красивой, ни очень образованной, но практичный ум и такт были свойственны этой женщине» [4, с. 30].

В 1935 года семья З. Бядули получила квартиру в только что построенном многоэтажном Доме специалистов по Советской улице. По тому времени это был один из лучших жилых домов в Минске [2, с. 18]. (Он был разрушен в войну, сейчас на этом месте – здание по проспекту Независимости, 44.) Соседями Плавников стали семьи писателей Андрея Александровича и Михася Климковича, а также многие представители минской технической интеллигенции. Искренняя дружба связывала семьи З. Бядули и Янки Купалы. По белорусской народной традиции, знакомые называли жен писателей Купалиха и Бядулиха. В то время Мария Исааковна продолжала работать терапевтической сестрой в первой городской поликлинике Минска.

История с мальчиком Мишей, которого некогда усыновила Мария, вдруг обрела неожиданное продолжение. Как засвидетельствовала Анна Плавник, произошло это летом 1940 г., когда ее дед и бабушка собирались на курорт: «Уже собрали вещи, и через час должна была прийти машина, чтобы отвезти их на вокзал. Вдруг позвонили в дверь, и на пороге квартиры появился молодой человек. Он спросил жену З. Бядули:

Скажите, Вы Мария Ширкес?

Да, ответила бабушка. Но теперь у меня фамилия мужа Плавник.

В детском доме мне дали ваш адрес. Скажите, Вы моя мама?

Нет, детка, ответила Мария, я не твоя родная мама, ты мой приемный сын.

Молодой человек рассказал, что он студент, учится в Киеве. При ликвидации НЭПа его отца сослали в Сибирь, где тот и умер, а его мать умерла этой весной. И когда он разбирал документы, то нашел справку об усыновлении и решил найти родную маму. Его рассказ взволновал всю семью, все его обнимали, целовали, приглашали приезжать к ним еще. Миша обещал приехать в следующем году, когда закончит университет. Следующим был сорок первый, и он больше не приехал...» [1, с. 13].

Война застала Марию Исааковну с детьми в Пуховичах в Доме творчества писателей, откуда они срочно выехали в эвакуацию. Змитрок Бядуля в это время находился в командировке в Хойниках. Вернувшись в Минск, он нашел свою мать и вместе с ней добрался пешком аж до Борисова. Оттуда они поездом доехали до российского города Пижма Горьковской области. «Здесь он устроился работать в редакции, дали ему отдельную комнату для жилья. Долгое время Самуил не знал, где находится его жена с детьми, живы ли они, и очень страдал» [2, с. 7], – вспоминал брат З. Бядули Матвей Плавник.

Нашел их З. Бядуля благодаря писателю Менделю Лифшицу, который узнал и сообщил коллеге, что его семья находится в селе (ныне поселок городского типа) Новые Бурасы Саратовской области. «Бядуля написал жене письмо, а после того как получил ответ, вместе с матерью переехал к своей семье» [2, с. 7]. Там остановились жены и дети других белорусских писателей: Василия Борисенко, Петруся Бровки, Кондрата Крапивы, Аркадия Кулешова, Алеся Кучера, Кузьмы Чорного, а также дочь Михася Климковича Майя. Там, в Новых Бурасах, Мария Плавник зарабатывала на уборке урожая: жала рожь на колхозном поле, копала картофель – работала «не хуже настоящих колхозниц» [5, с. 464]. Временно устроился на работу в местной газете и Змитрок Бядуля. В Новых Бурасах семья прожила до самого конца октября 1941 г. Поскольку у эвакуированных не было с собой никаких теплых вещей, да и прошли слухи о приближении фронта, Плавники вместе с другими семьями приняли решение перебраться поездом далее в Среднюю Азию – возможно, в Алма-Ату. Промежуточной точкой в этом маршруте должен стать Уральск, но трагические обстоятельства сложились так, что именно в нем Змитрок Бядуля нашел свой последний приют.

Третьего ноября 1941 г. на предпоследней остановке перед Уральском писатель вышел из поезда прогуляться. Поезд тронулся без предупреждения, и Змитрок Бядуля едва успел заскочить на подножку (какие-то мужчины подхватили и втянули его в вагон). В скором времени умер в поезде от разрыва сердца. Соотечественники, ехавшие в эвакуацию, решили не оставлять в беде семью классика и высадились в Уральске, где в здании театра состоялась прощальная церемония, на которой актеры читали Бядулевы произведения. Там, в Уральске, покойного и похоронили на городском кладбище. (Вскоре, в конце декабря, рядом похоронили и мать З. Бядули, которая умерла от воспаления легких.)

Несколько месяцев семья З. Бядули вместе с другими писательскими семьями жила в театральных помещениях, пока их не расселили по разным углам в городе. Семью Плавников, а также жену К. Крапивы, дочь М. Климковича и сына В. Борисенко приютила дружная семья одной татарской артистки, которая освободила для беженцев самую большую – проходную – комнату [6, с. 15; 7, с. 141]. Мария Исааковна не очень любила вспоминать это время голода, холода, болезней, неустроенности – время, когда осталась одна, без мужа, с двумя детьми. Но об одном забавном эпизоде из жизни в эвакуации она все-таки рассказала внучке Анне, которая не поленилась записать это: «Времена были военные, продукты выдавались по карточкам. Чтобы затопить печь, нужно было получить наряд на дрова. Но дрова надо было привезти самой бабушке. Ей дали сани, запряженные верблюдами, и сказали, куда ехать. Но беда только в том, что верблюд не понимал ни слова по-русски. Сколько ни кричала “но”, “пошёл”, он не трогался с места. Проходивший мимо казах огрел верблюда палкой и сказал несколько слов по-казахски. И верблюд послушно пошел.

Но когда дрова были уложены в повозку, верблюд снова заупрямился, как бабушка его ни понукала, как ни ругала его. Мимо проходила женщина казашка. Увидев все это, она научила бабушку понукать верблюда по-казахски. И дрова были привезены домой. Когда я была маленькая, меня очень смешил этот бабушкин рассказ» [1, с. 13]. Добавим, что Мария Плавник ездила по дрова вместе с Анной Ивановной Борисенко – женой литературоведа и критика Василия Борисенко. Женщины очень намерзлись, ожидая, пока верблюд тронется с места.

biadulia3

Мария Плавник с сыном Ефимом. 1959 г.

В 1943 г. сын Марии Ефим заболел малярией в тяжелой форме, было необходимо поменять климат, и семья переехала в Запорожье. Там освободилось много жилой площади, хозяева которой были арестованы из-за сотрудничества с оккупантами. В одной из таких квартир Мария Плавник с детьми прожила целый год, до самого освобождения Беларуси [8, с. 12]. А в июле 1945 г. они вернулись из эвакуации в Минск.

Вместо родного дома их там ждали обгоревшие руины. Уже не было в живых ни Бядулевого брата, поэта Израиля Плавника, ни Голды и Эфраима – сестры и брата Марии Исааковны, ни их детей: все они погибли от рук фашистских оккупантов. Всего же война лишила жизни 35 родственников белорусского классика и его жены.

Семья была вынуждена ютиться у знакомых и родственников, пока вдова классика не обратилась лично к председателю правительства БССР П. Пономаренко с просьбой выделить ей комнату или временно предоставить номер в гостинице за счет Литфонда республики. Неожиданно ходатайство было удовлетворено [9, с. 171], и в 1947 г. семья З. Бядули получила двухкомнатную квартиру на самом верхнем этаже дома № 183 по улице Советской (ныне проспект Независимости, 43). По словам сына Ефима, поспособствовала этому давняя подруга семьи – Купалиха, Владислава Францевна Луцевич.

biadulia4

Мария Плавник в Кисловодске, 1949 г.

Небольшая, но гостеприимная квартира Марии Плавник стала своеобразной «перевалочной станцией» для тех, кто не имел счастья получить жилье и кому такая перспектива пока не улыбалась: это были преимущественно репрессированные писатели и члены их семей, которые возвращались на родину из мест заключения. Среди них были жена расстрелянного поэта Изи Харика Дина Харик, прозаики Цодик Долгопольский и Борис Микулич. С последним Мария Плавник поддерживала отношения и после его отъезда в Бобруйск: в Белорусском государственном архиве-музее литературы и искусства (БГАМЛМ) хранятся телеграмма-поздравление Б. Микулича от М. Плавник с новым 1948 годом [10, л. 2], а также ее письмо, отправленное, судя по штемпелю, 7 января 1948 г. Переписывался с ней и давний друг З. Бядули Вульф Сосенский [11, л. 4; 12, л. 1].

По-прежнему дружила Мария Исааковна с семьей Михася Климковича, часто приходила в гости к его вдове Марии Язеповне. Вместе с Бядулихой приходила и Кацовичиха – Евгения Борисовна Кацович, вдова писателя Лазаря Кацовича. Женщины любили сыграть в карты за круглым столиком и вспомнить молодость, довоенный Минск, в том числе и забавные истории из жизни литературных классиков [3, с. 85].

biadulia5

Мария Исааковна Плавник с внучкой Анной. 1964 г.

10 августа 1975 г. у Марии Плавник умерла дочь Зоя, и женщина оформила опекунство над ее дочерью-школьницей – своей внучкой Анной [13, л. 33]. В связи с материальными сложностями по ходатайству Союза писателей Марии Исааковне была увеличена персональная пенсия [13, лл. 30-31].

Мария Плавник активно занималась популяризацией творческого наследия мужа. Очень надеялась, что в Минске создадут литературный музей З. Бядули. Но сделать это не удалось, и Мария Исааковна передала все документы из семейного архива в Уральск, где обещали организовать музейную экспозицию, посвященную З. Бядуле. К сожалению, судьба этих документов остается неизвестной [14, с. 11].

Умерла Мария Бядуля-Плавник 10 апреля 1984 г. Похоронена на Северном кладбище под Минском.

Печатается по журналу «Роднае слова» (№ 4, 2016) в переводе с белорусского языка. В публикации использованы фотографии из личного архива Ефима Плавника.

Литература и источники

  1. Плавник, А. Бабушкины рассказы // Берега. – 1999. – № 1 (июнь).
  2. Успаміны пра Змітрака Бядулю / склад. Я. І. Садоўскі, К. А. Цвірка; рэц. У. В. Гніламёдаў. – Мінск: Маст. літ., 1988.
  3. Клімковіч, М. Старыя людзі расказваюць, або Праўда ў дэталях // Маладосць. – 2010. – № 5.
  4. Мікуліч, Б. Аповесць для сябе / Б. Мікуліч; укл. і прадм. Л. С. Савік, паслясл. С. І. Грахоўскага. – Мінск: Маст. літ., 1993.
  5. Бядуля, З. Выбраныя творы / З. Бядуля; укл., прадм., камент. У. Казберука. – Мінск: Кнігазбор, 2006.
  6. Климкович, М. Так это было // Советская Белоруссия. 2010. – 1 июня.
  7. Плавник, Е. Воспоминания об отце // Пра час “Узвышша”: матэрыялы Узвышаўскіх чытанняў (Мінск. 2005–2006). – Вып. 3 / уклад. Г. В. Запартыка, Т. В. Кекелева, У. Г. Кулажанка; навук. рэд. М. І. Мушынскі. – Мінск: РІВШ, 2007.
  8. Рублевская, Л. Семейная сага соловья // Советская Белоруссия. – 2011. – 9 апр.
  9. Смиловицкий Л. Борьба евреев Беларуси за возврат своего имущества и жилищ в первое послевоенное десятилетие, 1944–1954 гг. // Беларусь у ХХ ст.: зборнік навуковых прац /навук. рэд. В. П. Андреев. – Мінск; Томск: Водолей, 2002. – Вып. 1.
  10. БГАМЛИ. – Фонд 334. – Оп. 1. – Ед. хр. 25 (Письмо и поздравительная телеграмма М. И. Плавник Б. М. Микуличу, 1947, 1948 г.).
  11. БГАМЛИ. – Фонд 136. – Оп. 1. – Ед. хр. 14. – Л. 4 (Почтовая карточка М. И. Плавник-Бядули, адресованная В. А. Сосенскому, 8.11.1962 г.).
  12. БГАМЛИ. – Фонд 136. – Оп. 1. – Ед. хр. 12 (Поздравительная карточка В. А. Сосенского, адресованная М. И. Плавник, 28.12.1964 г.).
  13. БГАМЛИ. – Фонд 78. – Оп. 1. – Ед. хр. 439 (Протоколы заседаний секретариата правления СП БССР, 3 января – 28 декабря 1979 г.).
  14. Капкоў, М. Магіла Змітрака Бядулі можа знікнуць // Наша Ніва. – 2013. – 27 ліст.

Опубликовано 14.11.2016  14:20

В. Герасимчик. Самуил Агурский – портной, комиссар, историк

Перевод на русский под оригиналом на белорусском.

Самуіл Агурскі — кравец, камісар, гісторык

Самуіл Хаімавіч Агурскі — вельмі супярэчлівая асоба ў айчыннай гісторыі. Яго жыццё — сведчанне рэалізацыі імкнення дасягнуць вышынь сацыяльнай лесвіцы. І яскравы прыклад падзення з гэтых вяршынь.

Кравец з беднай сям’і

Самуіл нарадзіўся 29 красавіка 1884 года ў Гродна ў беднай яўрэйскай сям’і былога салдата царскай арміі, які 25 гадоў праслужыў у войску, а па вяртанні да канца жыцця працаваў чорнарабочым на тытунёвай фабрыцы Шарашэўскага ў Гродне. Самуіл з 12 гадоў пачаў зарабляць на ўласны кавалак хлеба цяжкай працай. Спачатку ў вяровачнай майстэрні, дзе па 15–16 гадзін на суткі круціў кола, за што атрымоўваў па 50 капеек за дзень працы. Затым ваданосам на саляным заводзе, чорнарабочым на скураным заводзе і падмайстрам маляра. У 18 гадоў Самуіл уладкаваўся на швейную фабрыку краўцом, дзе далучыўся да яўрэйскага сацыял-дэмакратычнага саюза і стаў сябрам Бунду.

У 1902 годзе яго апанавалі ідэі рэвалюцыйнай барацьбы. Самуіл прыняў актыўны ўдзел у некалькіх выступленнях у Гродне ды суседняй Сувалкаўскай губерні. Гэта не магло не прыцягнуць увагу царскай паліцыі. Агурскі вымушаны быў адправіцца ў эміграцыю: спачатку ў Англію, а на наступны — 1906 — год ён перабраўся ў ЗША, дзе працаваў краўцом.

На эміграцыі

Агурскі жыў у асноўным у Чыкага. У вольны ад працы час пісаў артыкулы для яўрэйскіх сацыялістычных газет. Тут жа пазнаёміўся з лідарамі арганізацыі «Індустрыяльныя працоўныя свету» амерыканцамі Уільямам Хейвудам (пасля Кастрычніцкай рэвалюцыі эміграваў у СССР і быў пахаваны ў крамлёўскай сцяне) і кіраўніком сацыялістычнай партыі Юджынам Дэбсам. Разам з імі Самуіл удзельнічаў у анархісцкім і рэвалюцыйным руху, а ў 1915 годзе ў якасці садырэктара арганізаваў так званы «Чыкагскі працоўны інстытут» — першы рэвалюцыйны інстытут для навучання эмігрантаў-працоўных з Усходняй Еўропы.

Пасля Кастрычніцкага перавароту 1917 года многія навучэнцы інстытута занялі кіруючыя пасады ў маладой савецкай дзяржаве. Сярод іх у першых шэрагах быў сам Агурскі, невядомы карэспандэнт амерыканскіх яўрэйскіх газет, які пасля Лютаўскай рэвалюцыі, у маі 1917 года, вярнуўся на тэрыторыю былой Расійскай імперыі. А пасля захопу ўлады бальшавікамі ў лістападзе зрабіў даволі паспяховую кар’еру.

У імя рэвалюцыі

Калі пачалася Кастрычніцкая рэвалюцыя, Агурскі ўступіў у шэрагі Чырвонай гвардыі, так ні разу і не прыняўшы ўдзел у баявых дзеяннях, але галоўнае — прысутнічаў на пасяджэнні Петраградскага савета 8 лістапада.

У снежні 1917 года ён атрымаў прапанову выдаваць у Петраградзе яўрэйскую савецкую газету для прапаганды ідэй бальшавізму ў асяродку працоўных. Ленін не шкадаваў на гэта сродкаў.

Пазней сам Агурскі адзначаў: «Мы прынялі прапанову, неадкладна прыступілі да працы і хацелі ажыццявіць гэты план. Але гэта была адна з цяжэйшых задач. Праўда, грошай было дастаткова — у першы раз у гісторыі яўрэйскага сацыялістычнага руху грошы не адыгрывалі ролі пры стварэнні газеты».

Але праблемай з’яўлялася тое, што большасць яўрэйскай інтэлігенцыі не жадала падтрымліваць бальшавікоў, і сабе ў памагатыя Агурскі знайшоў толькі двух былых палітычных эмігрантаў — А. Кантара, былога сакратара Лонданскага «Яўрэйскага працоўнага фонду», і вядомага лонданскага анархіста А. Шапіру.

У лютым 1918 года Агурскі разам са знакамітым амерыканскім рэвалюцыянерам, журналістам-сацыялістам Альбертам Рысам Вільямсам (1883–1962) арганізаваў І інтэрнацыянальны атрад Чырвонай Арміі, для якога змог прыцягнуць фінансавую дапамогу з ЗША. Адначасова ён уступіў у партыю бальшавікоў і пачаў працу ў Народным камісарыяце па справах нацыянальнасцей пад кіраўніцтвам Сталіна.

Агурскі шматразова сустракаўся з Леніным. Адна з такіх сустрэч у лютым 1918 года Агурскага і загадчыка амерыканскага саюза краўцоў Шлезінгера патрапіла нават на старонкі газеты «Праўда».

Перацягнуць яўрэйскіх працоўных

Падчас грамадзянскай вайны галоўнай задачай Агурскага было перацягванне на бок бальшавікоў разнастайных яўрэйскіх арганізацый. 2 снежня 1918 года ён прыбыў у вызвалены ад «белых» Магілёў, дзе ўдзельнічаў у шэрагу дыскусій наконт стаўлення яўрэйскіх рабочых да «задач рэвалюцыі». У выніку, «у суботу, 7 снежня 1918 года, мы склікалі вялікі сход, на якім размаўлялі аб ролі яўрэйскіх працоўных у Кастрычніцкай рэвалюцыі. У той жа дзень адбыўся другі сход, на якім была арганізавана яўрэйская секцыя і было пастаноўлена заснаваць Яўрэйскі камісарыят».

Агурскі атрымаў новае прызначэнне — камісар па яўрэйскіх справах Віцебскай губерні, у якой выдаваў газету на ідыш «Дэр фрайер арбэтэр» (1918–1919). Ён суправаджаў у 1919 годзе Міхаіла Калініна ў яго паездцы па Беларусі на цягніку «Кастрычніцкая рэвалюцыя». Прызнаннем дзейнасці Агурскага стаў яго ўдзел у якасці дэлегата ў VIII з’ездзе партыі бальшавікоў.

Але асноўным у дзейнасці Агурскага заставалася задача перацягнуць на бок партыі шараговых яўрэйскіх працоўных і садзейнічаць выхаванню іх у рэчышчы афіцыйнай савецкай ідэалогіі. Для гэтага ён у чэрвені 1919 года разам са Сталіным падпісаў дэкрэт пра закрыццё Цэнтральнага бюро яўрэйскіх абшчын, вынікам чаго стала канфіскацыя маёмасці яўрэяў. У дадатак Агурскі актыўна выступіў супраць традыцыйнай рэлігіі яўрэяў — іудаізму і прапагандаваў замену старажытнаяўрэйскай мовы (іўрыта) больш маладой — ідышам.

Ва ўсходняй Беларусі разгарнуліся суды супраць равінаў і разнікаў, якія праводзіліся паралельна ў некалькіх гарадах. У друку асабліва асвятляўся так званы працэс па справе «Трэста разнікаў», які пачаўся ў Мінску 28 лютага 1925 года. Яго мэтаю была дыскрэдытацыя выкарыстання кашэрнай ежы. Разглядалася судовая справа аб забойстве мінскімі разнікамі свайго віцебскага калегі. На судовым працэсе сярод выступоўцаў быў і Самуіл Агурскі, які казаў: «На лаве падсудных сядзяць не шараговыя злачынцы, а прадстаўнікі тых, хто на працягу соцень гадоў у імя рэлігія смактаў кроў яўрэйскага народа». Як пазней высветлілася, ніякага забойства насамрэч не было. Справа была з самага пачатку сфальсіфікавана, аднак трое разнікаў атрымалі рэальныя тэрміны, а ў прэсе працягвалася прапагандысцкая кампанія.

У красавіку-маі 1921 года пэўны час Агурскі быў супрацоўнікам Народнага камісарыята працы ў якасці ўпаўнаважанага па аддзелу іміграцыі па арганізацыі кваліфікаваных групаў і асобных вытворчасцей.

У пачатку 1920-х гадоў Агурскі па даручэнні Леніна двойчы наведваў ЗША, удзельнічаў у стварэнні кампартыі ЗША, пад выглядам дапамогі галадаючым Паволжа збіраў сродкі ў падтрымку Савецкай Расіі. Але пасля смерці Леніна ў 1924 годзе, на пахаванні якога прысутнічаў і Агурскі, яго палітычнае ўзыходжанне завяршылася. Ён змяніў сферу ўласнай дзейнасці, перакваліфікаваўся ў гісторыка і перабраўся на сталае жыхарства ў БССР, дзе дасягнуў вышынь навуковай кар’еры.

З камісара ў гісторыкі

У 1924–1929 гадах Агурскі выконваў абавязкі загадчыка Гістпартам пры ЦК КП(б)Б, намесніка дырэктара Інстытута гісторыі партыі пры ЦК КП(б)Б, а з 1934 па 1938 гады Агурскі быў ужо дырэктарам інстытута гісторыі партыі пры КП КП(б)Б, адначасова будучы дырэктарам інстытута гісторыі АН БССР і дырэктарам Музея Рэвалюцыі БССР.

У першыя гады пасля вяртання ў Беларусь Агурскі рэдагаваў зборнікі матэрыялаў «1905 год в Белоруссии» (1926), «Октябрь в Белоруссии» (1927) і напісаў манаграфію «Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921)». Адначасова для Агурскага становіцца непрымальнай тая канцэпцыя гісторыі БССР, якую выбудоўвалі ў рэспубліцы прадстаўнікі «буржуазных нацыяналістаў» з іх імкненнем да палітыкі беларусізацыі.

Калі для Агурскага сталі відавочнымі тыя змены ў нацыянальным пытанні, якія адбываліся ў СССР напярэдадні Вялікага пералому, ён адважыўся на першую крытыку ў дадзеным пытанні, што знайшло адлюстраванне ў яго працы ў 1928 годзе — «Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863–1917)».

Стваральнікі яўрэйскай секцыі ў Магілёве Агурский і Мандельсбер

Адной з кропак уласнай крытыкі ён абраў паўстанне 1863–1864 гадоў і яго правадыра Кастуся Каліноўскага, такім чынам рыхтуючы наступ на прэзідэнта Акадэміі Навук Усевалада Ігнатоўскага (1881–1931).

Агурскі назваў паўстанне 1863 года «феадальна-рэакцыйным», а газету «Мужыцкая праўда» — дакументам «польскага нацыяналістычнага, пранікнутага рымска-ўніяцкім рэлігійным уплывам». На думку Агурскага, яе аўтарамі з’яўляліся В. Урублеўскі і Ф. Тамашэўскі. Каліноўскі ж быў названы «міфічным героем».

У 1929 годзе на форуме марксісцкіх навукоўцаў і ХІІ з’ездзе КП(б)Б ён выступіў з адкрытай крытыкай яшчэ на той час неапублікаванай кнігі Ігнатоўскага пра паўстанне 1863 года. Пазіцыя Агурскага атрымала падмацаванне з інстытута Леніна, куды звярнуўся сакратар ЦК Беларусі Гамарнік з прапановай даць заключэнне пра дзейнасць Агурскага: «Таварыш Агурскі вядзе правільную партыйную лінію па барацьбе з ідэалізацыяй дробнабуржуазных нацыяналістычных партый у поўнай адпаведнасці з партыйнымі дырэктывамі».

Напады Агурскага сталі першым крокам у далейшай справе, разгорнутай супраць Усевалада Ігнатоўскага, якога напрыканцы 1930 года знялі з кіраўніцтва Акадэміяй навук, абвінавацілі ва ўдзеле ў «Саюзе вызвалення Беларусі», а 22 студзеня 1931 года як «нацыянальнага адшчапенца» выключылі з партыі. 4 лютага 1931 года Ігнатоўскі застрэліўся.

Пазіцыя Агурскага ў дачыненні да паўстання 1863 года ў Беларусі і Літве стала афіцыйнай і была замацавана ў рэзалюцыі кастрычніцкага пленума ЦК КП(б)Б 1930 года ў раздзеле пра нацыянальнае пытанне.

Выбудаваная за кошт наступу на беларускіх «буржуазных нацыяналістаў», кар’ера Агурскага хутка развівалася. У 1934 годзе яго прызначылі на пасаду дырэктара Інстытута яўрэйскай пралетарскай культуры (закрыты ў 1935 годзе), і намесніка дырэктара Інстытута нацыянальных меншасцяў АН БССР. Агурскаму была нададзена ступень доктара гістарычных навук без абароны дысертацыі — на падставе друкаваных прац. У 1936 годзе пастановай Прэзідыума АН БССР Агурскі быў зацверджаны членам-карэспандэнтам аддзялення грамадскіх навук АН БССР.

* * *

Праз два гады, 4 сакавіка 1938 года, Агурскі быў арыштаваны па абвінавачанні ў прыналежнасці да яўрэйскай фашысцкай арганізацыі і шкодніцкай дзейнасці ў Акадэміі навук Беларусі. Па пастанове Асобага пасяджэння пры НКУС СССР ад 15 жніўня 1939 года па артыкулах 68 і 76 КК БССР ён быў сасланы ў Казахстан тэрмінам на 5 гадоў. Але ссылка зацягнулася надаўжэй.

Самуіл Агурскі памёр 19 жніўня 1947 года ў Паўладары ад кровазліцця ў мозг. 7 красавіка 1956 года ён быў рэабілітаваны Ваеннай калегіяй Вярхоўнага суда СССР.

***

Василь Герасимчик

 Самуил Агурский – портной, комиссар, историк

Самуил Хаимович Агурский – весьма противоречивая личность в отечественной истории. Его жизнь – свидетельство того, как реализуется стремление достичь высот социальной лестницы. И яркий пример падения с этих вершин.

Портной из бедной семьи

Самуил родился 29 апреля 1884 года в Гродно в бедной еврейской семье бывшего солдата царской армии, который отслужил 25 лет, а по возвращении из войска до конца жизни работал чернорабочим на табачной фабрике Шерешевского в Гродно. Самуил с 12 лет начал зарабатывать на собственный кусок хлеба тяжелой работой. Сначала в веревочной мастерской, где по 15-16 часов в сутки крутил колесо, за что получал по 50 копеек за день работы. Затем водоносом на соляном заводе, чернорабочим на кожевенном заводе и подмастерьем маляра. В 18 лет Самуил устроился на швейную фабрику портным, где присоединился к еврейскому социал-демократическому союзу, стал членом Бунда.

В 1902 г. его захватили идеи революционной борьбы. Самуил принял активное участие в нескольких выступлениях в Гродно и соседней Сувалкской губернии. Это не могло не привлечь внимание царской полиции. Агурский вынужден был отправиться в эмиграцию: сначала в Англию, а на следующий – 1906 – год он перебрался в США, где работал портным.

В эмиграции

Агурский жил в основном в Чикаго. В свободное от работы время писал статьи для еврейских социалистических газет. Здесь же познакомился с лидерами организации «Индустриальные рабочие мира» американцами Уильямом Хейвудом (после Октябрьской революции эмигрировал в СССР и был похоронен в кремлевской стене) и руководителем социалистической партии Юджином Дебсом. Вместе с ними Самуил участвовал в анархистском и революционном движении, а в 1915 г. в качестве содиректора организовал так называемый «Чикагский рабочий институт» – первый революционный институт для обучения эмигрантов-рабочих из Восточной Европы.

После Октябрьского переворота 1917 года многие учащиеся института заняли руководящие должности в молодом советском государстве. Среди них в первых рядах был сам Агурский, малоизвестный корреспондент американских еврейских газет, который после Февральской революции, в мае 1917 года, вернулся на территорию бывшей Российской империи. А после захвата власти большевиками в ноябре сделал довольно успешную карьеру.

Во имя революции

Когда началась Октябрьская революция, Агурский вступил в ряды Красной гвардии. Он так ни разу и не принял участие в боевых действиях, но главное было то, что он присутствовал на заседании Петроградского совета 8 ноября.

В декабре 1917 г. он получил предложение издавать в Петрограде еврейскую советскую газету для пропаганды идей большевизма в среде рабочих. Ленин не жалел на это средств.

Позже сам Агурский отмечал: «Мы приняли предложение, немедленно приступили к работе и хотели осуществить этот план. Но это была одна из самых трудных задач. Правда, денег было достаточно впервые в истории еврейского социалистического движения деньги не играли роли при создании газеты».

Но проблемой являлось то, что большинство еврейской интеллигенции не желало поддерживать большевиков, и в помощники к Агурскому пошли только двое бывших политических эмигрантов – А. Кантор, экс-секретарь лондонского «Еврейского рабочего фонда», и известный лондонский анархист А. Шапиро.

В феврале 1918 г. Агурский вместе со знаменитым американским революционером, журналистом-социалистом Альбертом Рисом Вильямсом (1883-1962) организовал 1-й интернациональный отряд Красной Армии, для которого смог привлечь финансовую помощь из США. Одновременно он вступил в партию большевиков и начал работу в Народном комиссариате по делам национальностей под руководством Сталина.

Агурский встречался с Лениным. Одна из таких встреч в феврале 1918 года Агурского и заведующего американского союза портных Шлезингера попала даже на страницы газеты «Правда».

Перетянуть еврейских рабочих

Во время гражданской войны главной задачей Агурского было перетягивание на сторону большевиков разнообразных еврейских организаций. 2 декабря 1918 г. он прибыл в освобожденный от «белых» Могилев, где участвовал в ряде дискуссий по поводу отношения еврейских рабочих к «задачам революции». В результате «в субботу, 7 декабря 1918 года, мы созвали большое собрание, на котором говорили о роли еврейских рабочих в Октябрьской революции. В тот же день состоялось второе собрание, на котором была организована еврейская секция и было постановлено учредить Еврейский комиссариат».

Агурский получил новое назначение – комиссар по еврейским делам Витебской губернии, где издавал газету на идиш «Дер фрайер арбетэр» («Свободный рабочий», 1918-1919). Он сопровождал в 1919 году Михаила Калинина в его поездке по Беларуси на поезде «Октябрьская революция». Признанием деятельности Агурского стало его участие в качестве делегата в VIII съезде партии большевиков.

Но основной в деятельности Агурского оставалась задача перетащить на сторону партии рядовых еврейских рабочих и способствовать воспитанию их в русле официальной советской идеологии. Для этого он в июне 1919 года вместе со Сталиным подписал декрет о закрытии Центрального бюро еврейских общин, результатом чего стало изъятие имущества евреев. В дополнение Агурский активно выступил против традиционной религии евреев – иудаизма и пропагандировал замену древнееврейского языка (иврита) более молодым – идишем.

В советской Беларуси развернулись суды против раввинов и резников, проводившихся параллельно в нескольких городах. В печати особенно освещался так называемый процесс по делу «Треста резников», который начался в Минске 28 февраля 1925 года. Его целью была дискредитация использования кошерной пищи. Рассматривалось судебное дело об убийстве минскими резниками своего витебского коллеги. На судебном процессе среди выступавших был и Самуил Агурский, который говорил: «На скамье подсудимых сидят не рядовые преступники, а представители тех, кто на протяжении сотен лет во имя религия пил кровь еврейского народа». Как позже выяснилось, никакого убийства на самом деле не было. Дело было с самого начала сфальсифицировано, однако трое резников получили реальные сроки, а в прессе продолжалась пропагандистская кампания.

В апреле-мае 1921 года некоторым время Агурский был сотрудником Народного комиссариата труда в качестве уполномоченного по отделу иммиграции по организации квалифицированных групп и отдельных производств.

В начале 1920-х годов Агурский по поручению Ленина дважды посещал США, участвовал в создании компартии США, под видом помощи голодающим Поволжья собирал средства в поддержку Советской России. Но после смерти Ленина в 1924 году, на похоронах которого присутствовал и Агурский, его политическое восхождение завершилось. Он сменил сферу деятельности, переквалифицировался в историка и перебрался на постоянное жительство в БССР, где достиг высот научной (точнее, научно-административной – belisrael.info) карьеры.

Из комиссара в историки

В 1924-1929 гг. Агурский исполнял обязанности заведующего Истпартом при ЦК КП(б)Б, заместителя директора Института истории партии при ЦК КП(б)Б, а с 1934 по 1938 гг. Агурский был уже директором института истории партии при КП КП(б)Б, одновременно работая директором института истории АН БССР и директором Музея Революции БССР.

В первые годы после возвращения в Беларусь Агурский отредактировал сборники материалов «1905 год в Белоруссии» (1926), «Октябрь в Белоруссии» (1927) и написал монографию «Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917-1921)». В то же время для Агурского становится неприемлемой та концепция истории БССР, которую выстраивали в республике представители «буржуазных националистов» с их стремлением к белорусизации.

Когда для Агурского стали очевидными изменения в национальном вопросе, происходившие в СССР накануне Великого перелома, он решился на первую критику в данном вопросе, что нашло отражение в его работе 1928 г. – «Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863-1917)».

Одним из объектов критики он выбрал восстание 1863-1864 гг. и его вождя Кастуся Калиновского. При помощи этой критики Агурский вел наступление на президента Академии Наук БССР Всеволода Игнатовского (1881-1931).

Агурский назвал восстание 1863 года «феодально-реакционным», а газету «Мужыцкая праўда» – документом «польским националистическим, проникнутым римско-униатским религиозным влиянием». По мнению Агурского, авторами газеты являлись В. Врублевский и Ф. Томашевский. Калиновский же был назван «мифическим героем».

В 1929 году на форуме марксистских ученых и на ХII съезде КП(б)Б он выступил с открытой критикой книги Игнатовского о восстании 1863 года, на то время еще не опубликованной. Позиция Агурского получила подкрепление в институте Ленина, куда обратился секретарь ЦК Беларуси Гамарник с предложением дать заключение о деятельности Агурского: «Товарищ Агурский ведет правильную партийную линию по борьбе с идеализацией мелкобуржуазных националистических партий в полном соответствии с партийными директивами».

Атаки Агурского стали первым шагом в дальнейшем деле, развернутом против Всеволода Игнатовского, которого в конце 1930 г. сняли с руководства Академией наук, обвинили в участии в «Союзе освобождения Беларуси», а 22 января 1931 г. как «национального отщепенца» исключили из партии. 4 февраля 1931 года Игнатовский застрелился.

Позиция Агурского в отношении восстания 1863 года в Беларуси и Литве стала официальной и была закреплена в резолюции октябрьского пленума ЦК КП(б)Б 1930 г. в разделе о национальном вопросе.

Карьера Агурского, выстроенная за счет наступления на белорусских «буржуазных националистов», быстро развивалась. В 1934 г. его назначили на должность директора Института еврейской пролетарской культуры (был закрыт в 1935 г.), и заместителя директора Института национальных меньшинств АН БССР. Агурскому была присвоена степень доктора исторических наук без защиты диссертации – на основании печатных работ. В 1936 г. постановлением Президиума АН БССР Агурский был утвержден членом-корреспондентом отделения общественных наук АН БССР.

Через два года, 4 марта 1938 г., Агурский был арестован по обвинению в принадлежности к еврейской фашистской организации и вредительской деятельности в Академии наук Беларуси. По постановлению особого совещания при НКВД СССР от 15 августа 1939 г. по статьям 68 и 76 УК БССР он был сослан в Казахстан сроком на 5 лет. Но ссылка затянулась.

Самуил Агурский умер 19 августа 1947 г. в Павлодаре от кровоизлияния в мозг. 7 апреля 1956 г. он был реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР.

Опубликовано 12.11.2016  22:57