Category Archives: ЕВРЕЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ

Сто лет Юрия Любимова (1917-2014)

Интервью Полины Капшеевой (Лиоры Ган) из цикла «Обнаженная натура», опубликовано здесь. К столетнему юбилею мэтра перепечатываем с несущественными сокращениями. – belisrael.info.

* * *

Двадцать третьего апреля 1564 года в Стратфорде-на-Эйвоне родился Уильям Шекспир. Прошло ровно четыреста лет — и в тот же самый апрельский день в Москве родился “Театр на Таганке”. Еще через тридцать лет, в апреле 1994 года, мне удалось взять интервью у Юрия Петровича Любимова. В Иерусалиме.

Ю. Любимов с женой (здесь ему уже за 90). Фото с посвященной ему страницы.

— Юрий Петрович, сегодня в Москве “Таганка” празднует свой юбилей, а вы в такой день почему-то здесь…

— Вот я прямо сейчас достаю из кармана факс от артистов театра. Прочитать? “Дорогой Юрий Петрович! Если вы помните (это они так шутят), двадцать третьего апреля, в день рождения театра, мы всегда вместе. И сейчас мы ждем вас, несмотря на войны, террор и прочие безобразия. Подтвердите приезд факсом. Билет мы высылаем. Ваши артисты”.

— Не поехали?

— Но ответный факс послал. Цитирую: “Дорогие артисты, вы ставите меня в абсурдное положение, пригласив к тридцатилетию несуществующего театра. Театр закрыт, нам негде играть наш репертуар. Власти это отлично знают. Мой приезд возможен только в случае официального открытия Театра на Таганке — для работы. Ваш Ю.Любимов”.

— Что же происходит с “Таганкой”?

— Ни артистам, ни зрителям это сегодня неведомо. Увы, все они — жители несчастного нового государства, которое называется Россией, но которое, по существу, осталось все тем же СССР. Коллектив платит аренду, играет премьеру “Доктора Живаго” в чужом клубе, а свой театр в это время стоит пустой.

— Но зал, хоть и не свой, все равно полон.

— Даже тогда, когда они уже основательно развалили без меня театр, спектакли проходили с аншлагом.

— “Они” — это кто?

— Те, кто, во главе с Губенко, развалили театр.

— И что же теперь? Есть ли будущее у “Таганки”?

— Это зависит от артистов. Репертуар у них остался, я им разрешил играть все, что мной поставлено. Вы только посмотрите, что получается: советская власть меня выгоняла, лишала гражданства, но театр в покое оставила, а сегодняшние правители пошли дальше. В начале июля прошлого года Губенко просто захватил театр. Физически — охрану поставил. Что же мне, на старости лет, — со стражниками воевать? Или я должен стоять, как собака, у дверей своего театра и ждать, пустят меня или нет? Они совсем обалдели, по-моему. Даже странно всерьез говорить на эту тему.

— Народ, как всегда, безмолвствует?

— Жизнь в России сейчас проходит в поисках хлеба насущного, у каждого куча своих забот. Многие говорят, что раньше было лучше — и, действительно, для люмпенизированного большинства было лучше. А сегодня все идет по анекдоту. Помните: японец попал в какой-то советский НИИ, и через три дня извинился за то, что не присоединился к общей забастовке. Дело-то ведь никого не интересует, но раньше, все-таки, люди хотя бы сидели на местах, а теперь просто все разворовывают. Стул, стол — все, что под руку подвернется.

— А как актеры отнеслись к тому, что вас не пускали в театр?

— Одни элементарно боялись протестовать: семья, дети. В конце концов, советские гебисты просто перерядились в российских, а работают по-прежнему… Шостакович в свое время говорил: “Они мне бумажку хоть кверху тормашками дадут — любую подпишу, только бы отстали и не трогали.” Кого-то сумел сагитировать Губенко, посулив разные блага. За ним пошли, в основном, уборщицы да билетеры. Он же говорил конкретно, как на большой дороге: “У него получал десять? Я тебе дам двадцать”, — соответственно росту цен. Мне кажется, он просто стремился убить театр — и, тем самым, отомстить мне. За что — не знаю.

— Да, я помню фразу из его телевизионного выступления: “Неужели мы отдадим какому-то израильтянину русский театр?”

— Вы тоже слышали? Приличные люди после этого с ним вообще не здороваются, а всякие коммуняги поддерживают. Многие актеры, правда, остались мне верны, борются за театр, как могут. В общем, жизнь идет по репертуару нашего театра; разделились, как в “Годунове”: кто — за Бориса, кто — за Самозванца.

— Но ведь когда вы были выдворены из страны, именно Губенко возглавил театр, дабы, как он утверждал, сохранить его для Мастера. Именно Губенко официально пригласил вас в Россию…

— Ну, иллюзий относительно Губенко я не питал никогда. Правда, я не предполагал, что он озвереет до такой степени. Он — свой парень для партийной черни, я же всегда был им чужим.

— И, все-таки, пригласил вас Губенко.

— Никак не могу понять, откуда у всех такая уверенность, что я хотел возвращаться? Почему никто не догадался спросить меня? Между прочим, идея приглашения появилась до Губенко: артисты прислали мне в Вашингтон письмо с просьбой вернуться и возглавить театр. Там была подпись и покойного Анатолия Васильевича Эфроса. Когда же я, согласившись на предложение Губенко, приехал и уехал вновь, он продолжал оставаться директором. И во многом “преуспел”: за два года окончательно развалил театр. Наверное, я пострадал из-за излишней своей самонадеянности. Полагал, что смогу договориться с теми, с кем, на самом деле, договориться невозможно.

— Юрий Петрович, вас действительно вышвырнули из страны против вашей воли, или вы как-то спровоцировали этот процесс?

— Во-первых, я — не такой дурак, как вам кажется. У меня были заманчивые предложения еще тогда, когда мой сын Петя был в люльке. Я мог бы сто раз подписать выгодный контракт и разбогатеть, но мне было жалко бросать театр, да и у родных возникли бы неприятности. Между тем, большинство моих спектаклей “закрывали” — и за каждый я должен был драться: за “Годунова”, “Высоцкого”, “Живого”, “Театральный роман”… А знаете, как бывает? Артисты репетируют — хороший режиссер, нет репетиций — плохой. Роль удачно сыграл — актер хороший, плохо сыграл — режиссер сволочь, диктатор, деспот — с ним же невозможно. Тяжелый характер.

— А какой на самом деле?

— Я считаю, что основным качеством режиссера должно быть терпение. У меня оно, думаю, совершенно феноменальное. Как-то Марк Захаров, пришедший на “Таганку”, чтобы взять телеинтервью, оказался свидетелем диких истерик некоторых моих артисток — климакс, что поделаешь. Марк безмерно удивился моему самообладанию, поначалу решив даже, что эта истерика перед камерой заранее подготовлены.

— Почему же, в таком случае, так много говорят о тяжести вашего характера?

— Спросите у тех, кто эти слухи распространяет. Видимо, лицемерят: мне в лицо никто ничего такого не говорил. В чем именно меня обвиняют?

— В непредсказуемости, во вздорности.

— Но это разные вещи! Если художник предсказуем — он не интересен. А вот обвинение во вздорности действительно обидно. Иногда многим казалось, что я задумал вздорную вещь — а я выигрывал спектакль у этих партийных долдонов. Очень может быть, что подобные слухи специально распространяли партийно-кагебистские круги.

— Но ведь не станете отрицать, что некоторая авторитарность вам свойственна?

— А как может быть иначе? Кто-то ведь должен выбрать пьесу, распределить роли — словом, взять на себя ответственность. Сейчас я собираюсь ставить “Медею” — перевод делает Иосиф Бродский (Иосиф Александрович умер 28 января 1996 года — П.К.) Вот о нем тоже говорят, что он капризный, своевольный. Со мной же он был деликатен и абсолютно не капризен. Очень удобно говорить о каких-то людях, что они невыносимы. Но, возможно, невыносимы как раз те, кто утверждает подобное? Во всяком случае, они убоги.

— Какие отношения складывались у вас с актерами “Таганки”?

— В основном — нормальные, рабочие. Актеры знали: если перехожу на “вы”, то только для того, чтобы сказать: “Будьте добры, уйдите с репетиции”.

— Часто “шли на “вы”?

— Редко, но случалось. Никто не застрахован от срывов, наверное, и я бывал грубым. Помню, шли тяжелые репетиции “Гамлета”, а Володя покойный начинал спектакль с того, что пел стихотворение Бориса Леонидовича “Гамлет”: “Гул затих. Я вышел на подмостки…” Именно так я и представлял себе; знаменитый бард играет Гамлета; откладывает гитару — и: “Я играть согласен эту роль”. И вот на репетиции Высоцкий произносит: “Я вышел на подмостки”, резко выделяя местоимение “я”. “Вышел? — говорю. — А теперь иди отсюда”. Он ушел и запил. Это было, конечно, дурно с моей стороны, но я не сдержался, потому что он очень плохо репетировал.

— Теперь сожалеете?

— Чего уж жалеть… В работе надо уметь прощать друг другу, я же им тоже прощал черт-те что. А уж Володе сходило с рук такое… Когда он умер, Давид Боровский пришел ко мне в пять утра. Я лежал больной, Петя был совсем маленьким, Катя, жена, очень испугалась назойливых звонков в дверь: в пять утра к больному человеку пришли — арестовывать, что ли? А тут вошел Давид и произнес историческую фразу: “Ну, вот и кончилась ваша тяжба с артистами за Володю”. То есть, мне постоянно предъявляли претензии в том, что я все ему прощаю.

— Упреки были справедливыми?

— Не думаю. Однажды, когда он того заслужил, я его уволил на полгода. Мне казалось, что этим я Володю спасу, заставлю задуматься… Не получилось…

— “Театр на “Таганке” был любимовским, но публика-то шла на Высоцкого. И, отчасти, на других актеров.

— Это потом уже говорят, как замечательно играет тот или иной актер, но исходит-то все от режиссеров. Появился Вахтангов — и родился Вахтанговский театр. Точно также возникли театры Мейерхольда, Станиславского и Немировича-Данченко. Режиссеры умерли — умерли и их театры. При чудовищном российском дилетантизме режиссеру приходится слишком многое держать в голове. Когда сезон кончался, все уходили в отпуск на два месяца; возвращались — и никто ничего не помнил: ни помрежи, ни осветители, ни радисты. И только один старый идиот Любимов все должен был держать в башке. Может быть, именно это и помогло мне выжить на Западе. Я много знаю про свою профессию, меня трудно обмануть; прекрасно понимаю, что такое сметы, — и не ношусь в эмпиреях. Поэтому я смог работать во многмх странах и сотрудничать с огромным количеством замечательных коллективов. Финны, немцы, Ковент-Гарден, Ла-Скала, Мюнхен, Гамбург, Штутгарт…

— “Габима”?

— Сложный вариант. Тут, по-моему, никто не может работать. Вайда, думаю, второй раз не приедет. Марк Захаров, видимо, тоже.

— В чем причина?

— Да уж не в Вайде и не в Захарове — они настоящие профессионалы. Просто “Габима” — не театр, а проходной двор. Кто-то подобного не скажет в надежде получить там работу, а так как я в этом не нуждаюсь, — мне все равно. Хотя и там, после “Заката”, мне было легче и спокойнее делать вторую работу — брехтовского “Доброго человека из Сезуана”. А вообще в Израиле нет театральных традиций, да и не может их быть: здесь ведь все “с бору по сосенке”.

— Как вам живется с двумя гражданствами?

— Мне-то нормально, а вот пограничникам все время создаю проблемы. Прохожу в Израиле паспортный контроль — предъявляю “даркон” (международный паспорт израильтянина — П. К.). Спрашивают визу — предъявляю советский паспорт. При этои в одном документе написано, что родился я в четырнадцатом году, в другом — что в семнадцатом. Каждый раз обещаю исправить, но не сейчас: самолет улетит. Прилетаю в Москву — показываю советский паспорт. Ищут соответствующую отметку и не находят. Спрашивают, когда же я уехал из Москвы. Говорю, что давно, точнее не помню. “Где же вы болтались все это время?” А я, действительно, заезжал по делу в несколько стран — этого они уже совсем не могут понять. Предлагаю позвонить в театр, родственникам, друзьям, в конце концов, — в канцелярию Ельцина. “Нам, — говорят, — Ельцин не указ: у нас закон”. А что, правильно. Ленин ведь награждал часового, если тот убил кого-то за срубленную елочку. А уж если лампочку Ильича вывинтишь — наверное, просто повесят прямо на том же шнуре от лампочки. Правда, сегодня лампочки вывинчивают, а перегоревшие продают. Недаром говорят: “Страна Чудес”.

— Юрий Петрович, давайте представим себе такую ситуацию: Губенко нет, закончилась возня, ничто не мешает вам вернуться в свой театр. Вернулись бы?

— Каверзный вопрос. В этом случае, наверное, выбрал бы небольшую группу — и с ней бы работал совершенно на другой основе, чем российские театры. Сейчас в России невозможно выйти на высокий уровень: там просто нет культуры производства. Зато прекрасно могу все это делать в других странах. Известно ведь: “Где хорошо — там и родина”. Надоело мне бесконечное патриотическое сюсюканье.

— А в Израиле вам хорошо?

— Да, но здесь я гость: я же русский. Меня радушно приняли. Катя — венгерская еврейка, а я — при ней, как Солженицын при Ростроповиче. Люблю Иерусалим, где мы живем. Жаль, приезжаю сюда довольно редко, и сейчас вы меня поймали здесь только потому, что расстроились мои московские планы. Нет худа без добра: я получил возможность немного прийти в себя. Но уже скоро еду работать в Афины, затем — в Бонн, ставить “Пиковую даму”.

— Все-таки чего-то я не понимаю: в Израиле, что, для вас работы нет?

— Я ведь ее не ищу, а работодатели, похоже, не ищут меня. Видите ли, тут столько безработных — зачем я им буду мешать?

— Масса безработных, и все, как один, — уровня Юрия Любимова… Не приходила ли вам в голову мысль возглавить здесь, скажем, музыкальный театр?

— Пока не зовут, хотя мне, наверное, это было бы интересно: работаю в опере много лет и даже называю себя опер-уполномоченным. Думаю, опера здесь не скоро станет на ноги, а я уже старый. Во всяком случае, найти меня просто: чай, не иголка. И потом, я ведь не соглашусь на любые условия. Мне как-то предложили возглавить курс актерского мастерства в Иерусалимской академии при профессорской зарплате в три тысячи шестьсот шекелей — зачем мне так уж надрываться на старости лет?

— Жена не работает?

— Сейчас нет: перенесла сложные операции. Раньше работала — и доработалась до двух с половиной тысяч. Сами знаете, зарплаты в Израиле низкие, а налоги, наоборот, высокие.

— Это единственный повод для огорчения?

— Если бы! Мы тут недавно измеряли Петькин рост, и выяснилось, что он — метр восемьдесят три, а я был — метр семьдесят восемь. Решили перемерить и меня — оказывается, во мне осталось только метр семьдесят пять, усох на три сантиметра. Я страшно расстроился, хотя и знал, что к старости становятся ниже. Целый день ходил и страдал: трех сантиметров уже нет…

— Ивритом вы овладели?

— В совершенстве: слова четыре знаю. Даже когда в Венгрии жил, — выучил по-венгерски “налево” и “направо”. Потом в Союзе, если меня выводили из себя, произносил: “У, йобра бара мини мат!” Когда возмущались моим поведением, переводил: “налево, направо и маленькая стиральная машина”. Но знаете, разочаровался: думал, “йобра” — налево, а оказалось — направо.

— На каком же языке вы разговариваете?

— На разных. Я — на русском. Катька с Петькой уже боится по-английски говорить: он лучше язык знает. Венгерским пока лучше владеет она. По-русски тоже хорошо говорит, хотя и с акцентом. У Петьки родной — английский. Сейчас он перешел из английской школы в ивритскую. Года три назад мы его отдали в Москве в обычную русскую школу. Приняли с почетом, директор ему школу показывает, а мальчик спрашивает: “Зачем у вас один и тот же дядя везде висит?” — “Этот “дядя” — Ленин. Он создал…” “А что, — спрашивает Петька, — он создал? Эту вонь?” Сын уже к тому времени имел печальный опыт: зашел в туалет, сразу вышел и сказал: “Мам, я до дома потерплю”. В итоге, пришлось его отдать в дорогущую школу для детей американских дипломатов. Боюсь, поезд ушел: Петька жить там уже не сможет. Он грустно так мне по вечерам говорил: “Зачем ты меня сюда привез? Я не хочу здесь жить”. Что же мне над ребенком насильничать? Зачем? А эти идиоты обижаются на дитя. На себя обижайтесь, что вы довели страну до такого ничтожества, негодяи. Знаете, по-моему, я вам уже наговорил на целый том собрания сочинений имени Карла Маркса.

— Подождите-подождите! Я ведь еще не успела расспросить вас, например, о маленьких слабостях. Что вы в жизни любите?

— Выпить и закусить. Скажем, сушеную маслинку обожаю — и вам горячо советую.

— Совет принимаю. А пить что будем?

— Предпочитаю крепкие напитки — от сорока — и выше. Лучше всего — финская водка. У финнов (я с них возьму за эту рекламу) тройная очистка, а водка делается из зерна, которое они высаживают, когда начинаются белые ночи. Именно это, как выяснилось, придает напитку некоторый “цимес”.

— Ну и какое же застолье без “вкусной” без театральной байки?

— Работал в нашем театре директор-идиот — бывает. При этом — личность сильно политизированная. Фамилия неприличная, называть ее не буду: он еще жив. Были мы с театром на гастролях в Болгарии, и он все время просил у меня разрешения сделать сюрприз. Я, предчувствуя неладное, объяснял, что на концерте — не нужно, а потом уж — ладно. И вот наконец накрыли стол метров пятьдесят длиной, и собрались за ним все “сливки” Софии. Не обошлось без “представителя в штатском” — из всего его облика я запомнил только роскошные усы. Болгарские братья официально принимают наш театр, посланца великой страны. И тут наш директор, бывший актер, достает какую-то бумажку и начинает читать: “Проклятые болгарские фашисты! До каких же, наконец, пор вы будете поганить эту прекрасную землю?” У всех ста слушателей опрокинулись лица: вероятно, болгары решили, что в политике произошли резкие перемены. У нашего “представителя” усы опустились и выступила испарина: ему-то о переменах тоже ничего не было известно. Я почувствовал, что задыхаюсь. Начал плакать от смеха — и не нашел ничего лучшего, как спрятаться за портьеру. Она вся заколыхалась от моего хохота, и я, взрослый пожилой человек, стал пробираться по портьере, чтобы исчезнуть из зала. А директор продолжает… Я сбежал вниз по лестнице, обнял дерево — и в тот момент понял, что действительно можно умереть от смеха. Плачу и соскальзываю по дереву вниз. Подходит этот вспотевший с опущенными усами и с глазами, от ужаса округлившимися, как у совы, и интересуется, что со мной. Объясняю, что не могу слышать про фашистов. Как услышу — плачу. И тут появляется идиот-директор и гордо сообщает, что привез болгарам в дар старый документ подпольной партийной организации Софии…

Опубликовано 30.09.2017  21:59

Б. Гольдин. ПОДСТАВА

Борис Гольдин,

член международной ассоциации журналистов

СО ВКУСОМ ОДЕТАЯ ДАМОЧКА

Ей для жизни не нужен пистолет
Она ни разу не слышала слова “Нет”
Мудрые мужчины найдут причины
Понять, разгадать её секрет.

Дискотека «Авария»

– Я прибыла  для проверки условий быта, – представилась со вкусом одетая дамочка, – и тут же добавила:

– Меня зовут Натали.

– Полковник Константинов, – представился офицер. – Это очень важный вопрос. Я – руководитель данного объекта.  Где вы остановились?

– Пока нигде, – ответила она и смущенно опустила свои голубые глаза. – Надеюсь, что на улице не останусь.

От  этого страстного взгляда красивой молодой женщины ни один мужчина не смог бы остаться верным своей жене. Это простая истина. Так и случилось с начальником данного секретного объекта. Он был одним из  тех мужчин-бабников,  которые романтики по натуре, и в то же время, как настоящие охотники. Им интересно добиваться женщин, распалять их, особенно, когда они недоступны.

– Так что же мы стоим? Идемте в гостиницу… Тут только одна. Удобный номер, считайте, у вас есть, – и старший офицер галантным жестом руки пригласил ее пройти вперед.

Ах, какая фигура! Обратил он внимание и на … Да, и ножки прямо вылитые! Как одета …

Словно с небес, как чудо из чудес
Такие ноги-ноги, даются лишь немногим!
Дискотека «Авария»

– Ваши документы? Кто послал? – эти вопросы тут же улетели с сильным ветром, который начался минут десять назад, с того момента, как завязался роман.

Это была прямо настоящая медовая или, как ее еще можно назвать, неделька. Все было чудесно. Даже  близко не сравнить с пожилой супругой. Все было сказочно.

Из женщин собираешь ты коллекцию,
Блондинка иль брюнетка – всё равно,
К чему тут слушать о морали лекцию,
Ведь нужно от подруг тебе одно.
Tomiks

Известная аксиома гласит, что у всего есть начало и у всего есть конец. Буквально через семь дней к любителю женских ножек подошел офицер, который работал на соседнем объекте, и невзначай разбил ему весь так удачно начавшийся роман:

– Я знаком с этой гражданкой. Она дважды была судима за  мошенничество.

КАНДИДАТЫ ДЛЯ ПОДСТАВЫ

Дело происходило, если можно так сказать, на краю земли. На мысе Тахиаташ, что на  Амударье, одной из самых бурных рек Узбекистана.

Здесь началась Сталинская стройка века – Главный Туркменский канал. В связи с этим создавали секретные объекты. Полковник и возглавил один из них. Он считал, что здесь, вдали от всех, за ним нет контроля. Хозяин-барин. Что хочу, то и творю. Но офицер с соседнего объекта своей информацией словно окатил его ушатом холодной воды. Он стал понимать, что  страстные ночи, красивая фигурка и точенные ножки могут его погубить и положить конец его военной карьере, а кто знает – может быть и семейной жизни.

Одной из характерных черт того времени была тотальная и где-то даже истеричная шпиономания. Огромное количество иностранцев тайком проникали через границу с единственной целью – подсыпать яду в колодец, поджечь детский сад, сфотографировать завод  детских игрушек..

Я сижу в уютном кресле и ловлю шпиона,
Бегая глазами по книжкам и картинкам.
В этом странном мире шпионов миллионы,
То тут, то там шпионские ботинки.
Теперь я знаю точно, как выглядит агент,
И каждый подозрительный враждебный элемент.

АЛИСА Ф.

У всех на устах – шпионы. Везде враждебные элементы, готовые Родину продать.  И Константинов был пропитан этим же чувством. На минуточку он подумал: а кто знает, вдруг под личиной аферистки скрывается американская шпионка? Да на нашем объекте – это  уже смертельно.

Надо было хорошенько продумать и начать срочно искать в этой истории крайнего, кого можно было бы  подставить за себя  .

Он стал перебирать фамилии офицеров. И вдруг полковника озарила идея  остановиться на кандидатуре капитана Гольдина. Чем не отличный выбор на эту подставу?  На него возложена ответственность за безопасность объекта. Вот пусть и отвечает. Почему не проверил документы? Почему не поднял тревогу? Видел же на объекте  постороннего человека, это уже не важно, что со мной или нет. Это не имеет никакого значения. Работать надо! Проявлять бдительность! Искать американских шпионов. Документы проверять.

Тут, правда, подумал он, есть одно “но”. Вместе  со своей женой он часто приходил к капитану в гости и хорошо знал жизнь его семьи. Естественно, он не мог  не видеть, что в семье ожидается прибавление.

“Но что делать? Своя рубашка ближе к телу. Тут выбирать не приходится”, –  решил полковник Константинов.

Вскоре все, как в кинофильме “Подстава”, закрутилось, завертелось: подал рапорт, где четко расписал все свои грехи, извините …”грехи” капитана Гольдина. У отца тут же отобрали табельное оружие, сняли погоны и быстренько, чтобы не сбежал, препроводили в следственный изолятор. Начались ежедневные допросы.

Любительницу острых романов   тоже задержали. Долго выясняли: американская шпионка или нет? Но следователи облегченно вздохнули – нет, только аферистка и мошенница.

СЛУЧАЙНОСТЬ НА ДОРОГЕ?

Время было для нашей семьи очень тяжелое. Одна за другой на нас сыпались какие-то неприятности. Незадолго до той истории чуть не  случилась трагедия. С одной  части города Тахиаташа на другую надо было переплавляться на понтонах. В зимний холодный вечер все старались попасть побыстрее домой, и поэтому  на понтоне  оказалось  больше людей, чем положено. Там был и я с маленькой сестренкой Машенькой.

Понтон чуть отошел от берега и стал крениться на бок. Нас сбросило в ледяную воду. Я старался Машеньку выталкивать наверх. У меня это плохо получалось. Одной рукой надо было как-то держаться за понтон. На другом берегу в это время находился отец. Он все видел и, наверное, бросился бы в воду, но, как и мы, не умел плавать. Тут чьи-то крепкие руки вытащили Машеньку и меня.

Говорят же: идет беда – открывай ворота, а тут мама должна была вот-вот рожать. Из-за сильных переживаний возникла угроза преждевременных родов, и ее срочно отвезли в больницу. В город Ходжейли. Это было далеко, более тридцати километров. Я с  Машенькой остался дома. В школу на время мы перестали ходить.

Прошла неделя. Никакой связи с мамой не было.  Вдруг нам сообщили, что у нас  родилась сестренка.

Родилась моя сестренка Галя,
Маленькая копия моя.
Мама с папой ждали так ребенка,
Честно вам скажу, только не я.
Маленькая, сморщенная, плачет,
Рисовать не может и играть,
Мама не отходит и кудахчет.
То кормить ей надо, то стирать.
Ручки крохотные, пальчиков не видно,
Голова болтается совсем..
Не довольна я и мне обидно,
Все несут подарки но не мне.

Т.Григорьев

Отец из следственного изолятора написал маме теплое поздравление и просил назвать дочку Галочкой – в честь деда Герша.

Я помню, что на огромном грузовом автомобиле американской марки “Студебекер”, до кабины которого я еле смог сам добраться, поехал в далекий город  Ходжейли за мамой и младшей сестричкой.

Кто-то из знакомых сказал нам, что было бы хорошо отнести  в  следственный изолятор матрац для папы. Там нет нормальных. Начальник изолятора – старший лейтенант Комаров жил рядом с нами. Он хорошо знал отца, и мы часто в нашем канале ловили с ним рыбу. Правда, это было одно название: рыбешки были с ладошку. Когда я его спросил, можно ли отнести отцу матрац, то он стал очень важным и ответил, что для  этого нужно специальное разрешение.

Изолятор находился в 3 километрах от дома. Дорог не было, машины туда не ходили. Но это надо было папе, и матрац для меня, в данном случае, просто не имел веса. Да и с отцом была возможность увидеться. Правда, разрешили на короткое время. Но я был и этому рад.

Вскоре в срочном порядке состоялось закрытое партийное собрание секретного объекта. Все дружно, как один, проголосовали за исключение отца из членов КПСС. Сейчас я хорошо понимаю: кто решился бы в той ситуации проголосовать против этого предложения? До сих пор не могу себе ответить на два вопроса:

– Почему после партсобрания, когда ночью развозили офицеров по домам, в один прекрасный момент автобус перевернулся?

– Как так получилось, что те коммунисты, которые голосовали за исключение отца из партии, травмировали именно правую руку:  у кого-то перелом лучевой кисти, у кого-то проблема с локтем?

Случайность ли на дороге?

ПАРТИЙНАЯ КОМИССИЯ: ВОССТАНОВИТЬ

Военный трибунал заседал в школе, где я учился.  Занятия отменили, но все пришли. Как-никак было любопытно. Многие учителя меня спрашивали: это твой отец? К нашему счастью  решение приняли быстро: гражданин Яков Григорьевич Гольдин невиновен. Отец в тот же день вернулся домой. Сколько было радости, когда впервые взял на руки малюсенькую Галочку и поцеловал маму.

Апелляцию о незаслуженном исключении из партии, направленную отцом  в  Партийную комиссию при ЦК КПСС, рассмотрели и прислали решение:

–  Восстановить в члены КПСС.

Ждали решения и военного командования. И вот оно :

– Капитана Гольдина досрочно уволить из рядов Вооруженных Сил СССР.

Кто-то  же в этой истории должен быть крайним! Напрочь руководство забыло о фронтовых заслугах и правительственных наградах отца.

Вот так получилось, что полковник   Константинов вдоволь накутился, а подчиненный офицер за него расплатился.

Вечная тема знакома – подстава,
Подстава-трагедия, сердца отрава!
Тем в душу плюет, за спиною хохочет!
А этим – удачу и славу пророчит.
Особенно горбит она от друзей.
Чем ближе друзья – от подставы больней!

В.Шабзухов

ВЫЗОВ К МИНИСТРУ

На снимке:  на мысе Тахиаташ.

Почему наша семья оказалась на мысе Тахиаташ? Разве нам было плохо в столице Узбекистана?

Наш отец всегда был большим патриотом, притом очень идейным. Старался всегда быть впереди. После Победы над фашистской Германией его откомандировали в Узбекистан. В начале 50-х годов вдруг пригласили к министру  МВД  Узбекской ССР.

– Товарищ капитан, мы вас очень ценим и вашу кандидатуру рассматриваем в первую очередь, – сказал генерал-майор Юлдаш Бабаджанов. – Мы склонны вас направить на один из объектов Сталинской стройки коммунизма – сооружение Главного Туркменского канала. Подумайте. Посоветуйтесь с семьей.

Дело было в том, что в начале 30-х годов прошлого столетия в СССР строились судоходные каналы: первым был Беломорско-Балтийский, вторым – Волга-Москва, третьим – Волго-Донской. Все они возводились силами заключенных. В планах правительства был очередной четвертый – Главный Туркменский канал в Узбекистане.

– Три дня папа был сам не свой, – рассказывала мама. – Было о чем подумать. Жили хорошо. Трехкомнатная квартира в центре Ташкента. У меня была отличная работа. А тут – все начинай сначала, да плюс – кочевой образ жизни по трассе строительства канала. Папа ответил, как положено в таком случае: есть. На свете еще не родился такой офицер, который мог бы ответить министру коротко: нет.

И мы стали “военными”. За год сменили немало гарнизонов и школьных коллективов. Жили в узбекском городе Ургенче, в туркменском Чарджоу, в каракалпакской столице Нукусе, и, наконец, остановились в молодом городе Тахиаташе, что у мыса Тахиаташ на Амударье, где  уже началось строительство Главного Туркменского канала.

Отец – офицер, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих правительственных наград, в армии был на высоте, на своем месте. Теперь его волновал один вопрос: кем он будет на “гражданке”? И сам отвечал: ноль без палочки. Но это командование  не волновало.

Этот случай изменил жизнь отца и, естественно, нашу жизнь. С молодым городом нам пришлось попрощаться. Вскоре с ним попрощалось и Управление строительства. Умер Сталин (или  ему помогли – слухи разные ходили) и тут же похоронили его детище –  Главный Туркменский канал. Как потом оказалось, никому он был и не нужен.

Я так и не знаю, куда канул  этот подлый полковник Константинов, который так и остался безнаказанным, и с легкой руки которого отца уволили из армии, сломали жизнь целой семьи.

сестры Галя и Маша, отец (Яков Григорьевич).

сестры автора этих строк – Галина Яковлевна и Мария Яковлевна.
автор этих строк с женой Юлией.
Опубликовано 26.09.2017  20:45

Вершы Ізі Харыка (ІII) + дадатак

Апошняя за гэтыя пару месяцаў падборка вершаў Ізі Харыка ў перакладах з ідыша. Пераклады ўзятыя з дзвюхмоўнай кнігі «In benkshaft nokh a mentshn / Туга па чалавеку» (Мінск: Шах-плюс, 2008), што была ўкладзена адным з нашых пастаянных аўтараў. Калі нехта пажадае і здолее падрыхтаваць новыя пераклады – з радасцю надрукуем. Пачатак быў тут, а тут – працяг.

Дадатак таксама варта пачытаць…

* * *

У белым цвеце (In vajsn tsvit)

Сосны, церпкі пах чабору

І сунічны белы цвет.

Як сустрэліся з табою,

Клінам мне сышоўся свет.

 

Не працуецца, не спіцца,

Толькі мроіцца адно:

У бары цвітуць суніцы

Некранутай белізной.

 

Ты ідзеш лясною сцежкай.

Промняў сонечных ярчэй

Белы цвет… А ў ім – усмешка

Чорных ласкавых вачэй.

 

Больш няма нідзе на свеце

Гэткай светлай пекнаты:

У сунічным белым цвеце

Сосны, травы, я і ты.

 

Пахне лета белым цветам…

Казкі дзіўнае працяг:

За табой пайшоў я следам,

Як маленькае дзіця.

 

Зачарованы, нясмелы

Так і йду, нібыта ў сне.

І здаецца, белым цветам

Абсыпаеш ты мяне.

1927

(пераклад Хведара Жычкі)

Канверт з выявай Ізі Харыка. «Белпошта», 1998, мастак Мікола Рыжы.

Снежная песня (Shnej-lid)

Лашчыцца снег, выстылы снег.

Іду я – самы шчаслівы на свеце.

Вецер за мной недалёка прабег,

Мусіць, стаміўся задыханы вецер.

 

Чую:

Валтузіцца недзе за мной,

Нібы яго я спіхнуў са сцяжынкі.

Сняжынкі мігцяць над маёй галавой,

Роем бялюткім іскрацца сняжынкі.

 

А вецер пад ногі мне кідае снег –

Ні ветру, ні снегу зусім не баюся.

Так лёгка,

Што я набіраю разбег,

Здаецца,

Вось-вось ад зямлі адарвуся.

1926

(пераклад Юрася Свіркі)

 

* * * («Ikh hob plutsling hajnt dem tojt derfilt…»)

Мне здалося,

Што смерць падышла да мяне,

І, нібы ад змяі,

Я ад смерці адскочыў.

Не магу ў цемнаце я маўчаць

І марнець,

Так, як вёска,

Што снегам засыпана ўночы.

 

Асалоды такой

Не хачу і на дзень,

Каб нічога не бачылі

Быстрыя вочы.

Да вяроўкі тугой

Не цягнуўся нідзе,

Як малы да грудзей

Дацягнуцца так хоча.

 

З той пары,

Як самога сябе я пазнаў,

У грудзях,

Як вясной у плаціне, напята.

Мне здаецца,

Што ў дужыя рукі я ўзяў

Існавання свайго

І канец і пачатак.

 

Можа, нехта ў мяне

Будзе ноччу страляць,

Але хіба са мною

Спаткаецца куля?

Небяспечна са смерцю

У жмуркі гуляць.

Аж няёмка мне стала

За гэткія гулі.

Люты, 1926

(пераклад Юрася Свіркі)

 

Старая ў палярыне (Kniendik)

Насустрач мне яна ідзе здалёк –

Старэнькая ў злінялай палярыне.

Сцішае крок

Каля мяне знарок

І хрысціцца, сышоўшы трошкі ўбок,

І туліцца ў злінялай палярыне.

 

Дадому прыйдзе, шэрая, як моль,

І прыпадзе ціхмяна да іконы,

Ўтаропіць вочы выцвілыя ў столь

І будзе плакаць, пакуль сэрца боль

Не выплача да рэшты ля іконы.

 

Старая ўкленчыць: «О святы айцец!..»

Пакорная і кволая такая…

Ідзе Масквой бунтоўны маладзец,

Санлівай цішы надышоў канец, –

Ён галавой блюзнерскай прадракае.

1924

(пераклад Артура Вольскага)

Асабовы лісток Ізі Харыка, маскоўскага студэнта (1923)

Туга па чалавеку (In benkshaft nokh a mentshn)

Стэп і стэп… Палыновае поле.

Сонца зыркае плавіць дарогі.

Толькі сонцу і ветру прыволле.

І палын і туга – да знямогі.

 

Травы вострыя, ў вострым паветры

Ціха дыхае мята спрадвеку.

Цішыня тут крычыць, і – павер ты! –

Кліча скрозь цішыня чалавека.

 

Цішыня тут вісіць медным звонам –

Гулка рэха адклікнецца дзесьці.

Быццам вол, ты захочаш, стамлёны,

На рагах цішыню гэту несці.

 

Дзікі стэп… Паглядзіш – і здаецца

Вёска даўно забытаю выспай.

Дрофа тлустая ў травах прачнецца –

Цішыня прагучыць, нібы выстрал.

 

Ані дрэўца… Не ўзрадуе вока

Роснасць сытая стомленай нівы…

Стэп – у мроіве шызым навокал –

Чалавека чакае тужліва.

Еўпаторыя, 1926

(пераклад Анатоля Вялюгіна)

 

Цвіце жыта (Es blit shojn der korn)

Іду праз палі, а навокал

Красуюць жытнёвыя нівы,

А цёплы вятрыска здалёку

Пагладжвае іх палахліва.

Па хвалях густых пахаджае,

І пахне зямля ураджаем.

 

Іду я па ўзмежках і чую,

Як поіць зямля буйны колас;

Нібы акіянам вяслую,

І птушкі вітаюць мой голас;

Мяне на палосах жытнёвых

Цалуюць калоссяў галовы.

1927

(пераклад Міколы Хведаровіча)

 

* * * («Majn lid, vos hot tomid gehilkht…»)

Мой верш, што заўсёды звінеў,

Як вецер звініць у трысці,

Задумаўся раптам і сціх

І туліцца да мяне.

 

Каб з гэтай расстацца тугой,

Я пальцы кусаю: крычы!

А голас пачую ўначы,

Ўсё думаю: мой ці не мой?

 

Вось так і на свеце жывеш,

І сталі зайздросціш, і зноў

Ты верыш, што будзе твой верш,

Як рукі у бурлакоў.

1929

(пераклад Рыгора Бярозкіна)

Шыльда на вуліцы Ізі Харыка ў Зембіне Барысаўскага раёна

ДАДАТАК

Ізі Харык. Лейзер Шэйнман – бадхен з Зембіна

Дзед Лейзер нарадзіўся ў Зембіне прыблізна ў 1839 г. Яго бацька быў шаўцом, і сам Лейзер да шлюбу быў шаўцом, а потым стаў шамесам у сінагозе. З першай жонкай ён развёўся, узяў другую. Стаў музыкантам-цымбалістам, а пакрысе авалодаў і майстэрствам бадхена. Яго ведалі і любілі не толькі ў Зембіне, а ва ўсёй акрузе, шмат у якіх мястэчках. Калі людзі даведваліся, што бадхен Лейзер будзе выступаць на якім-небудзь вяселлі, то імкнуліся патрапіць туды і паслухаць яго. Лейзер ездзіў па мястэчках са сваёй капелай. Часцей за ўсё бываў на бедных вяселлях, бо лічыў богаўгоднай справай выдаць замуж бедную нявесту.

Лейзер быў чалавек каржакаваты і плячысты, з заўсёды ўсмешлівым тварам. Вельмі любіў дзяцей. У свята Сімхас-Тойрэ ён браў заплечнік, склікаў бядняцкіх дзяцей, вёў іх у мікву, каб яны хоць трохі адмыліся, потым выстройваў у рад – і яны разам хадзілі па заможных дамах. Гэтая хеўра ўрывалася ў хату, Лейзер змятаў у мех усё, што бачыў на стале, а потым раздаваў пачастункі бедакам. На вяселлях ён, як і ўсе іншыя бадхены, выступаў з рыфмаванымі віншаваннямі, якія часам мелі сатырычны характар. Разам з музыкамі са сваёй капелы (дый з іншымі) Лейзер даваў спектаклі, якія сам і прыдумляў. Сярод іх былі пантаміма «Голем», сцэнка «Поп». У апошняй Лейзер загортваўся ў абрус, як у расу, вешаў на грудзі замест крыжа цымбальны малаточак і ўсаджваўся, а музыкант Ішая Мураванчык пераапранаўся сялянкай. Сцэнка заключалася ў наступным: сялянка прыходзіць да папа на «споведзь» і каецца за свой грэх: яна, маўляў, атруціла мужа і стала жыць з каханкам. Поп адказвае: «Так, тое грэх, але Бог табе даруе – бо цяжка ж было ўстояць перад спакусай». Сялянка дадае, што скрала ў суседкі нейкую ежу. Поп гаворыць: «Бог даруе – напэўна, табе вельмі хацелася есці!» Яна пералічвае іншыя грахі, а поп кожны раз знаходзіць для іх апраўданні. Нарэшце яна прыпамінае такі ўчынак: выпіла ў пятніцу малака (у пятніцы хрысціянам няможна спажываць малочнае і мясное). Вось тут поп абураны да глыбіні душы – такі грэх ён ужо не можа адпусціць.

Лейзер паказваў яшчэ сцэнку «Яўрэй з краіны Ізраіля». Яна завяршалася незвычайным трукам: бадхен станавіўся на хадулі і выглядаў высокім, прывязваў да жывата падушку і рабіўся таўсцейшым, апранаў доўгі балахон, які закрываў хадулі – і ў такім выглядзе прымудраўся танчыць.

Абшчына выбрала бадхена «мяшчанскім старастам», на гэтай пасадзе ён пратрымаўся да самай смерці ў 64 гады (1903 г.). Быўшы бадхенам, ён ніколі не адмаўляўся кульнуць чарку, а ў апошнія гады жыцця праславіўся як горкі п’яніца. Аднак народ у мястэчку яго любіў і не адбіраў пасаду старасты.

Пасля смерці Лейзера некаторыя бадхены выступалі з яго вершыкамі і спрабавалі паказваць «Голема», але публіка штораз з жалем казала: «Ат, куды ім да Лейзера…»

(пераклад Вольфа Рубінчыка паводле альманаха «Цайтшрыфт», Менск, 1926)

* * *

Ты мне Изи Харика читала –

Сколько раз читал его потом!

Словно ты со мной его листала –

Вот стоит на полке этот том.

 

И любая нежная страница

Голосом твоим оживлена,

Для меня навеки в ней хранится

Маминого голоса страна.

 

Говорят, влюбленный не однажды

Автор это всё читал тебе,

И осталось в них томленье жажды

И его раздумья о судьбе.

 

Чуть начну читать – всегда бывает,

Слышу голос твой – его строку

Прошлое волшебно оживает,

Будущее сбито на скаку.

 

Эту книжку в тяжкую минуту

От костра пятидесятых спас,

Спрятал я под шарф ее, закутал,

И тепло хранит она сейчас.

 

В жизни ничего не пропадает –

Даже голос и тепло сердец,

Слышу, как больная и седая

Харика читаешь под конец.

(стихотворение Михаила Садовского; публиковалось, к примеру, здесь)

* * *

P.S. У бліжэйшы чацвер, 28 верасня, у Мінску мае адбыцца адкрытая лекцыя Вольфа Рубінчыка пра жыццё і творчасць Ізі Харыка – у межах праекта «(Не)расстраляная паэзія», пры ўдзеле спявачкі і акцёркі Светы Бень. Уваход вольны. Падрабязнасці на агульнадаступнай старонцы ў фэйсбуку.

Апублiкавана 25.09.2017  17:02

Life is like a miracle (1) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (1

(English text is below)
 צוות מיוחד של האתר שלנו נפגש עם שמעון גרינהויז ואשתו בדירתם הנעימה ברחוב בילו, ממש במרכז פתח תקווה. זה היה בסוף יוני, עבר כבר חודש ואני עדיין לא מצליח לחזור לעצמי מהסיפורים שלו. על זוועות המלחמה הוא דיבר בטון מאוד רגוע, על איך שהוא ניצל ממוות עשרות פעמים.

זהו הרחוב וזהו הבית…

כמה זה מופלא, שהזיגזגים האלה מעצבים את החיים. ילד, שיצא מבין הגוויות, שכמעט מת מקור, ולאחר מכן גם מנמק, השקיע כל כך הרבה בהשכלתו וקם על רגליו בכזאת יציבות, שלאחר 18 שנה לאחר הגעתו לישראל הוא יתמנה למנהל של אחד התיכונים במובילים במדינה.  וכמה כיף שליד שמעון יש את בת הלוויה שלו לחיים, אשתו ליזה ( עליזה ), ילידת בליטא.

 

הם כבר מזמן חגגו את “חתונת הזהב” שלהם. יש להם שלושה ילדים – הבנים טל וניר, והבת נורית, ושבעה נכדים. כולם, אם לשפוט לפי הסיפורים והתמונות, הסתדרו מעולה. עוד בן אחד שהיה להם, גיל, נפטר בגיל צעיר, ולזכרו בני הזוג גרינהויז פתחו קרן ודרכה הם תורמים לאנשים נזקקים. בתיכון עמל הוא גם כן מוצלח, למרות שב-20 שנה שהוא מנהל, היו אצל שמעון כל מיני תקריות  ( ההורים הגישו נגדו 3 פעמים תביעות לבית משפט בגלל כמה מקרים עם המורים, אבל הכל נגמר לשביעות רצונם של כולם, כי אם לא, המנהל לשעבר לא היה מקבל פרס בשנת 2017, פסלון מנשיא מדינת ישראל).

בתחילת המאה הנוכחית, הכינו על שמעון גרינהויז סרט דוקומנטרי “סיומה, ביקור בבלארוס”, את הסרט צילמו בפתח תקווה ובקראסנה שבמחוז מולודזייצ’נה. באותם מקומות בויליישינה, היכן שלחם הגדוד הפרטיזני של הגיבור שלנו. בסוף הצילומים היה צריך להראות את החומר שצולם לשלטון הבלארוסי- לא היו להם טענות. הספר על שמעון נקרא ” מורה לכל החיים”, הוא יצא בישראל לפני 8 שנים במהדורה מוגבלת. הספר יצא לאור שוב ב-2012 וממנו לקחנו חלק מהתמונות לכתבה הזאת.

 

באמצע ובסוף שנות ה-40 שמעון למד בבי”ס בלארוסי, היכן שהשפה הרוסית נלמדה רק בתור מקצוע. המורה הישראלי עד אז קורא רק בבלארוסית, הוא מבין קצת מיצירותיהם של יעקב קולוס וינקי קופאלי, ומכניס ליצירות מילים בבלארוסית. בשונה מרוב הותיקים ( העולים שהגיעו לישראל לפני הרבה זמן ), הוא מדבר ברוסית כמעט ללא מבטא

כאן אני מסיים ונותן את הבמה ליליד קראסנה עם הביוגרפיה שלו

***

שמי שמעון, בלידה נרשמתי כשמריהו , אבל ברוסיה ובבלארוס, נקראתי סמיון. אבא – יקותיאל, הגרסה הרוסית של השם הזה – קושל, ואני נקרא סמיון קושלביץ.

נולדתי בשנת 1930 (אם כי תעודת הלידה נרשמה בשנת 1932) בעיר קראסנה, אז זה היה בפולין. היו הרבה מאוד יהודים במקום, וביניהם היו עשירים מאוד. היו להם חנויות, כל מיני מפעלים ומפעלים ששירתו עשרות אלפי אנשים. לא היינו הכי עשירים ולא הכי טובים, אבל חיינו לא רע.

הבית שלנו היה במרכז העיר, עם זה היו לנו הרבה אדמות, מבנים, אחוזות שונות. היה מרתף גדול, שאליו בחורף היו מביאים מטר של קרח, ושם, כמו במקרר, מאחסנים מוצרים במשך כל השנה. לאבי, קצין לשעבר של הצבא הפולני, הייתה חנות משקאות גדולה, אך מאחר שהיתה אנטישמיות בפולין, הוא לא הותר רשמית לעשות עסקים, והחנות נרשמה על ידי קצין פולני, חברו. בנוסף, אבי קנה הרבה דונמים של עץ שעמד בביצות, ובחורף, על פי פקודת אבי, הם חתכו את העצים האלה, ואז הם הובילו אותם למערב אירופה על ידי רכבות.

אבא היה דתי למדי. היו לו אנשים שהביאו הרבה סרטנים מביצות ונהרות, ואני עדיין זוכר איך לתפוס אותם כדי שלא ינשכו . הסרטנים היו מקופלים בקופסאות עם איזוב – והועברו באלפים ועשרות אלפים למערב אירופה (בדרך כלל לגרמניה וצרפת). היו שם סוגי סרטן רגילים – חומים – והיו שם גם כחולים , שנחשבים לאריסטוקרטיה בקרב סרטנים.

 

הוריו של שמעון גרינהויז

שמה של אמי היה רוזה. היה לי אח ואחות גדולים, קראו להם מנדל וגניה. הם היו חברים בארגוני נוער יהודיים. כמה פעילים התכוונו לעלות לארץ ישראל. אני זוכר שאבי תמיד צחק ואמר להם: “לאן אתם רוצים ללכת, לביצות האלה, לחול. כאן בפולין יש לנו חיים טובים “.

קרובי משפחה של האמא רוזה 

בבית שלנו שמרנו על כשרות , על כל דבר בבית שלנו היה צריך לקרוא תפילה כלשהי. “אתה בחרתנו מכל העמים , שמע ישראל, אדוני אלהנו, אדוני אחד”. והרגשנו בטוחים, החיים היו טובים. היתה לנו אומנת, טבחית והרבה אנשים. אבל באמצע שנות השלושים (35 או 36), כשרידז’ סמיגלי,  הפך לראש ממשלת פולין במקום פילסודסקי,  אדם הנוטה להשקפות אנטישמיות. כבר הרגשתי את השפעת גרמניה, שבה עלה היטלר לשלטון. ובפולין הם החלו לזרוק אבנים על חלונות של חנויות יהודיות, ולתלות שלטים “אל תקנו מהיהודים”. המדינה הפסיקה להזמין מהיהודים, החיים השתנו לגמרי, זה נהיה הרבה יותר גרוע. אני זוכר את הדבר החשוב ביותר שהדאיג את אבי: אחי ואחותי היו צריכים להתחיל ללמוד באוניברסיטה, ושם כמעט הפסיקו לקבל יהודים. התנכלו להם בבחינות , הם שאלו שאלות קשות יותר, “חצופות”. ומי, שאחרי הכל, התקבל לאוניברסיטה, הם היו צריכים לשבת מאחורי מחיצות  מיוחדות.

וב -1939, בהסכם ריבנטרופ מולוטוב, ברית המועצות וגרמניה חילקו את פולין. מבחינתנו, ברית המועצות הגיעה אלינו, ורוב האנשים לקחו את זה טוב מאוד. עם זאת, ארגונים גדולים הוחרמו על ידי המדינה, אך אבי קיבל איזשהו תפקיד … עבור אנשים צעירים נפתחו הרבה הזדמנויות בברית המועצות. ואני זוכר שאחי היה במעגל התעופה, עשה איזשהו פרוייקט בעיצוב כנף המטוס, ושלח אותו למכון  באומן במוסקבה. שם קיבלו את זה טוב מאוד והזמינו אותו ללמוד. אבל הוא לא הספיק, ב-22  ביוני  גרמניה תקפה.

אני גם זוכר שאחי היה “שמאלני”, ואחותי – “ימנית” שייכת לבית”ר. בית”ר לבשו חולצות שחורות עם כפתורי זהב, מעט נראה דומה  לחולצות של הגסטפו. ואחי, אם כי אהב את אחותי, קם בלילה לחתוך את הכפתורים. בבוקר אבא שלי היה צריך לעשות שלום ביניהם.

  

האח מנדל והאחות הניה

בקיץ 1941 נתפסו עשרות אלפי ואולי מאות אלפי חיילים רוסים בשבי. הצבא האדום איבד את כל התיאום,  וכעבור יומיים הצבא הגרמני כבש את העיר שלנו. זה עצוב לומר, אבל ראיתי כי היהודים העשירים לבשו עניבות, בגדים מיוחדים חגיגיים ויצאו לקבל את הצבא הגרמני. הם זכרו את גרמניה של מלחמת העולם הראשונה, שבה החזית עברה לידנו. הם זכרו שהגרמנים היו אנשי תרבות,  ושאצלהם חוזה זה חוזה, והיהודים סחרו איתם . באותה תקופה היו היהודים מוכרים סחורות לצבא הרוסי ולצבא הגרמני, וכמה מהם התעשרו מאוד.

אבל ב- 1941 הכול השתנה. היו צווים, פקודות – “זה אסור”, “וזה אסור”, ועונש אחד עבור כל ההפרות – מוות. יהודים לא יכלו ללכת על המדרכות, אלא בקבוצות, כי היהודים לא נחשבו כבני אדם בעייני הנאצים, היינו עבורם כמו חיות המביאות למחלות וזיהומים בלבד.

בקראסנה היתה עיר צבאית, עוד מימי הצבא הפולני, והגרמנים עשו שם בסיס גדול, משם הוענקו להם נשק ומדים לחזית עם רוסיה. הם היו זקוקים לידיים עובדות, אז הם לקחו אותנו לעבודה. הייתי בן 11, אבל הם לקחו אותי. כל אחד מאיתנו קיבל פיסת נייר, תעודת “חיים”. אומרים כי אם אנחנו עובדים, הגרמנים צריכים אותנו, ולכן הם ישאירו אותנו בחיים. והלכנו בבוקר לעבודה בקבוצה גדולה על הכביש המהיר תחת ליווי שוטרים גרמנים, הם היכו אותנו. והיה לנו נפח כזה – איש גדול וחזק, וכולם פחדו ממנו. הוא לא הבין איך אסור לו ללכת איפה שהוא רוצה, ובעקשנות הלך לאורך המדרכה. בהתחלה גם הגרמנים פחדו ממנו, אבל אחרי כמה ימים עצרו אותנו, עצרו אותו – עשרה שוטרים, כולל מקומיים … והם התחילו לירות בו – ברגליים, בגוף – עד שהרגו אותו. זה היה הקורבן הראשון בעיר שלנו.

ככלל, חיי היהודים היו תלויים על חוט. ירי והרג הפך לאירוע יומיומי. אני זוכר שהיהודים הלכו להתפלל בבוקר בטלית, והגרמנים עצרו אותם. הם הורו להם לכרוע על ברכיהם ואמרו: “התפללו לאלוהים ובקשו סליחה על הפשעים שעשיתם נגד העם הגרמני”. גרמני אחד, לבוש כפפות לבנות, הוציא את האקדח והרג יהודי. אבל דמו של הנרצח ניתז על מגפיו של הרוצח, הוא התרגז מאוד והרג את כולם. 

אמרו לנו שיש בניין משטרה, והיה בו אולם גדול. על הקיר כתבו השוטרים “וי” בכל פעם שהם הרגו יהודי. עד מהרה על הקיר לא נותר מקום לרשום . הם כל הזמן ערכו חגיגות, שתו וודקה, עישנו את הסיגרים שקיבלו, אכלו נקניקיות. אמרו לנו שיש שם שוטר, שהיה קם בבוקר ונכנס לחדר הזה ואמר: “אני רעב, היום עוד לא הרגתי יהודי”.

לאחר זמן מה נלקחנו לכיכר וחולקנו לשתי קבוצות. אז הגרמנים בדרך שלהם פתרו את הבעיה, מי הוא “שמאלני” ומי “ימני”. לקבוצה אחת הגיעו יותר גברים ונשים בריאים, ולשניה – חולים, ילדים, שנראו לא בריאים לגמרי, אנשים זקנים … גם אני הלכתי לקבוצה הזאת עם סבתא אלטה. סבתא הבינה שמשהו רע מגיע, ודחפה אותי לקבוצה אחרת, צעירה ובריאה. לא ראיתי את סבתא שלי שוב, לא ראיתי את החברים שלי … אמרו לנו אחר כך שהם נלקחו כולם ליער, והיה בור גדול, תעלה ארוכה. הם אפילו לא ירו בהם, פשוט כיסו אותם בחול. האדמה נשמה שעות רבות, עד שכולם מתו. זה היה בסביבות אוגוסט-ספטמבר 1941.

הסתיו התחיל והועברנו לגטו – השומרים היו עם הכלבים, עם נשק בידיהם, היכו את היהודים. התיישבנו באזור אחד ליד הנהר, שם 20-30 בתים. בכל בית היה “סלון”, הוא חולק לארבעה חלקים, ובכל אחד מהם התגוררה משפחה. ללא שירותים, מים … החלו מחלות, בעיקר טיפוס. הטמפרטורה של החולים הגיעה ל-42 ו-43 מעלות, מחציתם מתו. ממש ברחובות הגטו היו קורבנות רבים. היו קבוצות של יהודים שאספו אותם והסיעו אותם לבית הקברות. לא יכולנו לבקש להביא תרופות. אם הגרמנים היו יודעים, הם היו מיד הורסים את הגטו.

הגטו היה מגודר, אבל לפעמים היה אפשר לצאת. אבל אם יהודי נתפס ללא תג, חיכה לו המוות. אני לא זוכר בדיוק מה לבשנו, רצועה או כוכב (נראה, אחרי הכל, כוכב), אבל כל יהודי היה צריך ללכת עם תג.

הם בחרו ביודנראט, ובראשו היה איש נבון מאוד. כל שבוע היה עליהם למסור תרומה – הם אספו דברים יקרי ערך ומסרו לידי הגרמנים, על “הפשעים” שעשה העם היהודי נגד העם הגרמני. ושבוע אחד לא הספיק ראש היודנראט  לאסוף את התרומות. הגרמנים – קצינים, בכפפות לבנות, עם אקדחים בידיהם – פרצו לגטו, אספו אותנו ודרשו ממנו שייתן רשימה של עשרה אנשים שירו ​​בהם. הוא סירב לתת להם את הרשימה. הוא כרע על ברכיו וקצין בכפפות לבנות ירה בו מאחור … ראש היודנראט היה שבתאי ארליוק, הוא היה שען.

היתה גם משטרה יהודית בגטו, בתחילה היו בה פחות או יותר אנשים הגונים. אבל כאשר ירו בארליוק הם הצביעו על עשרה אנשים – וגם הם נורו. הכל בחלק האחורי של הצוואר … גם בכפפות לבנות ואקדחים. והם עזבו. וגם אנחנו עזבנו. קבוצת יהודים שליוו את המנוחים, לקחה אותם לבית הקברות וקברה אותם. כעבור זמן מה, באסם אחד, שהיה פעם בבעלות יהודים (לא בגטו), שם עמדו סוסים גרמנים, נפל סוס אחד לתוך בור ושבר את רגליו. הגרמנים האשימו את היהודים שזה קרה בגללם הם פרצו שוב לגטו, אספו אנשים, ואבי ודודי היו שם, . הגרמנים הצביעו על עשרה אנשים, והם צעדו עשרה צעדים קדימה, ושוב ירו בכולם. היה זה בחורף, בפברואר 1942, בקור מקפיא של מינוס 30. אבי, כשהוא נפל, משך אותי, וגם אני נפלתי. הוא שכב מעליי, דמו זרם עלי. נדמה היה לי שכבר נהרגתי; רק תהיתי איפה אני בגן עדן או בגיהינום ואיבדתי את ההכרה.

כשהגרמנים עזבו, קבוצה של יהודים מקבוצת ההלוויות הניחה את הגופות על המזחלת והובילה אותנו לבית הקברות. כנראה שחזרתי להכרה והזזתי את רגלי. היהודי הזה, שנטל את המזחלת,  ראה אותי והוציא אותי משם. אז שוב נשארתי בחיים, אחרת הייתי קבור.

חזרתי לגטו. חייתי עם אמי, אחי ואחותי. לא היו מוצרי אוכל. אמא לקחה אותי, עזבנו את הגטו, אם כי זה היה מסוכן. הלכנו אל השכנה שלנו, שזכרנו לטובה, לבקש אוכל. היא נתנה, אבל באותו זמן נכנס קצין גרמני לחצר. הוא ראה אותנו, הצמיד אותנו לקיר, הוציא אקדח – אני עדיין רואה את האקדח עד עצם היום הזה, כיוון שהוא מופנה אל מצחי – ורצה לירות. והאישה הזאת רצה הביתה, הביאה לו הרבה נקניקיות ווודקה. היא נפלה על ברכיה, נישקה את נעליו, ביקשה שיניח לנו ללכת – היא לא רוצה דם יהודי על הקיר שלה ובחצר. והוא היכה אותנו – בחוזקה רבה – והורה לנו לחזור לגטו. אז שוב נשארנו בחיים.

הוקלט ע”י וולף רובינצ’יק המשך יבוא….

המקורברוסית
(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
 
פורסם 25.09.2017 15:42

 

***

The Shimon Greenhouse’s story

A working team of our site met with Shimon Greenhouse and his wife at their pleasant apartment on Bilu Street, right in the center of Petah Tikva. It was in the end of June 2017, so some months have been passed, but I still can’t calm down from his stories. Shimon talked with a peaceful ton about the horrors of the war and how he was saved from death dozens of times.

Here is the street, here’s the house…

It is so wonderful, to realize that these zigzags are shaping our lives. A kid, who came out among the dead bodies, who almost died of cold, later from gangrene… has invested so much in his education and recovered with steadiness, that 18 years after he immigrated to Israel, he will be appointed as the director of one of the top high schools in this country.  And how much fun Shimon has over his life companion, his wife Lisa (Aliza), who was born in Lithuania.

They celebrated their golden wedding a long time ago. They have three children – the boys Tal and Nir, and their daughter Nurit, and seven grandchildren. Everyone, judging by the stories and the pictures, got along fine. Another son, Gil, passed away at an early age, and in his memory the Greenhouses opened a fund and donated to needy people. At the Amal high school he is also successful, despite the fact that in 20 years he was running the school, Shimon had different incidents (the parents filed three cases with him for court cases because of some cases with the teachers, but everything ended to everyone’s satisfaction, unless he has not have been awarded a prize in 2017, a figurine from the President of the State of Israel).

At the beginning of this century, a documentary film “Sioma, A Visit to Belarus” was prepared for Shimon Greenhouse. The film was filmed in Israel, then in Krasnaye, Maladziechna district (in Belarus), as well as in those places around Vilejka, where our hero’s partisan battalion was fighting. At the end of the filming, it was necessary to show the rough material to the Belarusian authorities – happily, they had no complaints. The book about Mr. Greenhouse under the title “Teacher for Life” was published in Israel 8 years ago in a limited edition. The book was published again in 2012 from which we took some of the pictures for this article.

In the middle and late 1940s, Shimon studied at a Belarusian school, where the Russian language was taught only as a profession, the Israeli teacher until then reading only in Belarusian, he understands some of the works of Yakub Kolas and Yanka Kupala, In contrast of most of the veterans, he speaks Russian almost with no accent.

Here I finish and give the stage to the native of Krasnaye with his extraordinary biography.

* * *

My first name is Shimon. At birth I was listed as Shmaryahu, but in Russia and Belarus, I was called Semyon. My father’s first name is Yekutiel, the Russian version of that name is Kushel, so I was called Semyon Kushelevich with my patronymic.

I was born in 1930 (although the birth certificate was recorded in 1932) in the town of Krasnaye, by that time it belonged to Poland. There were many Jews in the area, and among them were very rich. They had shops, ateliers and factories that served tens of thousands of people. We were not the richest and the best, but our lives were not bad.

Our house was in the downtown, and we had lots of land, buildings, various estates. There was a large cellar, where in the winter they brought a shower of ice, and there, like in the refrigerator, they stored products all year long. My father, a former officer of the Polish army, had a large liquor store, but since there was anti-Semitism in Poland, he was not officially allowed to do business, and the store was registered by a Polish officer, his friend. In addition, my father bought many acres of wood that stood in the swamps, and in the winter, at my father’s command, men used to cut these trees, and then they took them to Western Europe by train.

Father was quite religious. He had people who brought a lot of crawfish from swamps and rivers, and I still remember how to catch them so they would not bite. The animals were folded into boxes with moss and transported in thousands and tens of thousands to Western Europe (usually to Germany and France). There were regular crawfish – brown – and there were also blue ones, considered aristocrats among crawfish.

 

Shimon Greenhouse’s parents

My mother’s name was Rosa. I had a big brother and sister, they were called Mendel and Henia. They were members of Jewish youth organizations. Several activists intended to immigrate to Israel. I remember my father always laughing and saying to them: “Where do you want to go, to these swamps, to the sand. Here in Poland we have a good life.”

His mother’s relatives

In our house we kept kosher, on everything in our house we had to read a prayer. “You have chosen us from all the nations, Sh’ma Yisrael Adonai Eloheinu Adonai Ehad.” And we felt safe, life was good. We had a governess, a cook and a lot of people. But in the mid-1930s (35 or 36) Rydz-Smigly became prime minister of Poland instead of Pilsudski. Rydz-Smigly was a man prone to anti-Semitic views, and we already felt the influence of Germany, in which Hitler came to power. And in Poland they began to throw stones at the windows of Jewish shops and to hang signs “Do not buy from the Jews.” The state stopped inviting Jews, life changed completely, it got much worse. I remember the most important thing that worried my father: my brother and sister had to start studying at the university, where they almost stopped accepting Jews. The university authorities asked “insolent”, harder questions during the exams. And those who, after all, were admitted to the university, had to sit behind special partitions.

In 1939, after the Molotov-Ribbentrop Pact, the Soviet Union and Germany divided Poland. The Soviet Union came to us, and most people took it very well. Indeed, large firms were confiscated by the state, but my father was given some role… Young people saw many opportunities in the Soviet Union. And I remember that my brother was in the aviation circle, did some project designing the wing of the airplane, and sent this project to the Bauman Institute in Moscow. They accepted it very well and invited him to study. But he didn’t make it, on June 22, 1941, Germany attacked us.

I also remember that my brother was a “leftist” and my sister – “rightist” – belonged to Betar, and Betar wore black shirts with gold buttons, a little similar to those of the Gestapo. And my brother, though he loved my sister, got up at night to cut the buttons. In the morning my father had to make peace between them.

   

Brother Mendel and sister Henya

In the summer of 1941, tens of thousands or perhaps hundreds of thousands of Russian soldiers were captured. The Red Army lost all coordination, and two days later the German army conquered our town. Sorry to say, but I saw that some rich Jews wore ties, special festive clothes and went out to receive the German army. Probably they remembered the Germany of World War I, where the front passed by us. They remembered that the Germans were civilized people, and that they had a contract with them, and the Jews traded with them. At that time, the Jews sold goods to the Russian army and to the German army, and some of them became very rich.

But in 1941, two days later, everything changed. There were decrees, commands – “this is forbidden, and that is forbidden,” and one punishment for all violations was death. Jews could not walk on pavements, were not allowed to walk individually but in groups, because the Jews were not considered human beings in the eyes of the Nazis, we were like animals that lead to diseases and infections only.

In Krasnaye there was a military campus, remained from the Polish army, and the Germans made a large base there, from which they were given arms and uniforms to the front with Russia. They needed labor, so they took us to work. I was 11 years old, but they took me. Each of us received a piece of paper, a “life certificate”. They say that if we work, the Germans need us, so they will keep us alive. And we went to work in the morning on a large group on the highway under the escort of German policemen, they beat us. And we had such a blacksmith, a big strong man, and everyone was afraid of him. He did not understand how he was not allowed to go where he wanted to, and stubbornly walked along the sidewalk. At first even the Germans were afraid of him, but after a few days they stopped us. They stopped him – ten policemen, including local people… and they began to shoot him – in the legs, in the body – until they killed him. He was the first victim in our town.

In general, the life of Jews was hung by a thread. Shooting and killing became a daily occurrence. I remember that the Jews went to pray in the morning in prayer shawls, and the Germans arrested them. They ordered them to kneel and said, “Pray to God and ask forgiveness for the crimes you have committed against the German people.” One German, wearing white gloves, took out the gun and killed a Jew. But the blood of the murdered man splashed on the murderer’s boots, he got very angry and killed them all.

We were told that there was a police building and there was a large hall. On the wall, police officers wrote “V” every time they killed a Jew. Soon there was no place to write on the wall. They kept celebrating, drinking vodka, smoking their cigars, eating hot dogs. We were told that there was a policeman there, who would get up in the morning and go into this room and say, “I’m hungry, today I have not killed a Jew yet.”

After a while we were taken to the square and divided into two groups. So the Germans in their own way solved the problem, who was “leftist” and who was “rightist”. One group had more healthy men and women, and the other – patients, children, who looked completely unhealthy, old people… I went to this group with Grandma Alta. Granny realized that something bad was coming, and pushed me into another group, young and healthy. I did not see my grandmother and my friends anymore… Some people told us later that the victims were all taken to the forest, and there was a big pit, a long canal. They did not even shoot them, just covered them with sand. The earth breathed for many hours, until everyone died. It was around August-September 1941.

The fall began and we were transferred to the ghetto. The guards were with the dogs, with weapons in their hands, beating the Jews. We sat in one area by the river, where 20-30 houses were located. Each house had a “living room,” divided into four parts, each with a family. Without toilets, water… diseases started to spread, especially typhus. The patients’ temperature reached 42 and 43 degrees, half of them died. Many victims just covered the streets of the ghetto. There were groups of Jews who gathered the bodies and drove them to the cemetery. We could not ask for medicine. If the Germans knew, they would immediately destroy the ghetto.

The ghetto was fenced, but sometimes it was possible to leave. But if a Jew was caught without a badge, death awaited him. I do not remember exactly what we wore, a strip or a star (looks, after all, a star), but every Jew had to go with a badge.

They chose the Judenrat, and it was headed by a very intelligent man. Every week they had to make a contribution, they collected valuable things and handed them over to the Germans for the “crimes” committed by the Jewish people against the German people. And for one week, the head of the Judenrat could not collect the donations. The Germans – officers, in white gloves, with pistols in their hands – broke into the ghetto, gathered us and demanded that he give a list of ten people to shot them. The head of the Judenrat refused to give them the list. He knelt and an officer in white gloves shot him from behind… The head was Shabtai Arliuk, a watchmaker.

There was also a Jewish police force in the ghetto, at first there were more or less decent people. But when the Nazis shot at Arlyuk they pointed to ten people – and they too were shot. All in the back of the neck… Also in white gloves and pistols. And they left. And we left too. A group of Jews who accompanied the deceased took them to the cemetery and buried them. After a while, in one barn, once owned by Jews (not in the ghetto), where German horses stood, one horse fell into a pit and broke his legs. The Germans accused the Jews that it was because of them. They broke into the ghetto again, gathered people, and my father and uncle were there. The Germans pointed at ten people, and they took ten steps forward, and again shot them all. It was winter, February 1942, freezing cold of 30 degrees. My father, when he fell, pulled me, and I fell too. He laid above me, his blood streaming down me. I thought I had already been killed; I just wondered where I was in heaven or hell and lost consciousness.

When the Germans left, a group of Jews from the funeral group put the bodies on the sled and led us to the cemetery. I must have regained consciousness and moved my legs. This Jew, who took the sled, saw me and took me out of there. So I was alive again, otherwise I would have been buried.

I returned to the ghetto. I lived with my mother, brother and sister. There were no food products. Mother took me, we left the ghetto, although it was dangerous. We went to our neighbor, who was fondly remembered, to ask for food. She gave, but at the same time a German officer entered the courtyard. He saw us, pinned us to the wall, took out a pistol – I still see the gun to this day, because it was directed at my forehead – and wanted to shoot. And this woman ran home, brought him a lot of sausages and vodka. She fell to her knees, kissed his shoes, asked to let us go – she did not want Jewish blood on her wall and in the yard. And he beat us – very hard – and ordered us to return to the ghetto. So we stayed alive again.

(translated by Igor Shustin)

to be continued

Published on September 25, 2017 15:42

БОРИС ГОЛЬДИН. ЛУКАВАЯ УЛЫБКА И ЖЕСТКИЙ КУЛАК

Зачем мне считаться шпаной и бандитом –

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, –

Поддержка и энтузиазм миллионов.

В. Высоцкий

* * *

После войны наша семья осталась в Ташкенте, хотя все родственники вернулись в Украину. Мама вспомнила о проблемах с «пятой» графой. Еще до войны в Киеве процветал махровый антисемитизм, и она предвидела его в будущем. Время показало, что мама была абсолютно права. Если в Ташкенте в то время всем были открыты двери в учебные заведения, и мы получили высшее образование, то в Киеве ни один из наших родственников не смог поступить в институт. Мандатные комиссии вузов находили тысячи причин, чтобы отказать молодым евреям. Им приходилось уезжать на учёбу в Белоруссию или в республики Средней Азии.

Моя двоюродная сестра Аня решила стать учителем русского языка. В то время хотеть можно было всё, всем и везде… только не ей в Киеве. С фамилией Браверман даже к приемной комиссии трудно было подобраться. Не помогло даже то, что ее отец, гвардии майор, прошел с оружием в руках всю войну и закончил ее в логове врага – Берлине.

В Ташкентском институте русского языка и литературы на ее фамилию смотрели иначе. Училась она заочно. Много лет надо было летать на экзаменационные сессии. Прошли годы. Аня успешно сдала государственные экзамены. Мечта сбылась: получила диплом учителя русского языка и литературы.

Совсем другая картина была в Украине. Миша Рыбак, мой двоюродный брат, математику любил с детства. В старших классах даже занимался по вузовской программе. На вступительном экзамене по математике в Киевском политехническом институте он ответил на все вопросы экзаменатора. Ему стали задавать дополнительные, по программе высшей школы. Он знал материал и уверенно отвечал. В самом конце ему сказали, что надо было лучше подготовиться к вступительным экзаменам. Миша вернулся домой с сединой в волосах…

Тут подошел призыв в армию. Попал во внутренние войска Министерства внутренних дел СССР. Приходилось часто сопровождать преступников из киевской городской тюрьмы в суд. Однажды сопровождал в тюрьму арестованного за взятку… своего бывшего экзаменатора по математике из Киевского политехнического института.

– Я ни в чем не виноват, – сказал тот, – такая была установка – евреев не пропускать.

Прожив в Калифорнии несколько лет, как-то в городской библиотеке Сан-Хосе случайно наткнулся на литературу о чемпионе мира по шахматам, американце Роберте Фишере. Родился он в годы войны в Чикаго. Его мать, Регина Фишер, в девичестве Вендер — еврейка и отец Ханс-Герхард Фишер — немецкий еврей. Но чем больше я вчитывался, тем больше удивлялся, и всё ниже и ниже падал в моих глазах его авторитет.

Почему так случилось? Потому, что он превратился в ярого антисемита и ненавистника своей Родины. Уже с 1996 года Фишер стал появляться на страницах газет и журналов, на радио и телевидении с резкими выступлениями в адрес США и… евреев. В 1999 году его выступление в венгерском радиоэфире было прервано ведущим, так как состояло исключительно из ругательств в адрес евреев. Последними из попавших в эфир слов были: «Эти грязные ублюдки, придумавшие никогда не существовавший Холокост, теперь пытаются захватить весь мир…».

* * *

Антисемит таков, и это априори,

Неважно, молод он, иль абсолютно сед.

Шатает мозг его, как щепку в бурном море,

Одна лишь мысль: еврей — всегда виновник бед.

Бен Эзоп

* * *

СТОЛИЦА ДРУЖБЫ И ТЕПЛА?

“Заседание кафедры иностранных языков”… в узбекском ресторане в Нью-Йорке (фото автора).

Так случилось, что почти все преподаватели одной из кафедр Ташкентского педагогического института иностранных языков, которых судьба в годы войны забросила в далекий солнечный Узбекистан, сейчас живут в городе Большого Яблока.

Иногда, когда мы приезжаем с женой, ее коллеги проводят «заседание кафедры» в… одном из узбекских ресторанов. Приходят празднично одетые с мужьями и внуками. Ресторан – это ностальгия по Ташкенту, городу детства и юности. Ностальгию усиливают знакомые мелодии. Без волнения нельзя было слушать чудесную песню «Сияй, Ташкент»:

Когда война опустошала

И разрушала города,

Его земля теплом дышала,

Звала, звала друзей сюда.

Чьё сердце было одиноко,

К тому надежда здесь пришла.

Сияй, Ташкент – звезда Востока –

Столица дружбы и тепла!

В этой прямо-таки семейной обстановке мне вспомнилось многое.

* * *

Город наш хоть не велик,

Но, однако, многолик.

И узбеки, и армяне,

Греки, турки и славяне,

И татары, и таджики,

И евреи, и калмыки.

Мусульмане и буддисты,

Христиане и баптисты,

Кришнаиты, иудеи,

Да и просто без идеи.

Все в Ташкенте проживают

И друг друга уважают.

Не за нацию и лесть –

За радушие и честь.

Максим Чистяков

Абсолютно прав Максим. Я могу и сейчас под присягой это подтвердить; родился я в Киеве, а вырос-то на узбекской земле. Но… есть одно «но» – так было раньше. Сейчас же всё по-другому. И это не со слов уличного прохожего или залетного туриста. В 80-х годах неравенство между материальным положением села и города, провинции и центра, русификаторская политика властей породили недовольство простых людей – рабочих, дехкан. Шел рост национализма, авторитета религии. Все беды узбеков ассоциировались с центром и с русским народом.

Вспомнился анекдот, популярный в то время. Дехканин трудится в поле. К нему прибегает сын и кричит:

– Ота, русские на Луну полетели!

Тот прекращает работу, опирается на кетмень и спрашивает:

– Все?

– Нет, один.

– Э-э… – и дехканин продолжил свою работу.

В условиях падения жизненного уровня в конце 80-х годов скрытое недовольство населения стало обретать открытые формы. На узбекской земле проросли семена проклятого антисемитизма. Пришлось двадцать пять лет тому назад попрощаться со столицей солнца и тепла.

– Кто мог подумать, что мне придётся уехать из Ташкента?! Невозможно было в это поверить. Но когда столкнулась с проявлением ненависти к евреям, пелена с глаз мгновенно спала. Стала собирать чемоданы, – с волнением говорила Тоня Юсупова.

Согнувшись в виде запятой,

Гонимые судьбой треклятой,

Мы все ходили под пятой

И под графой ходили пятой.

Ю. Солодкин

* * *

ЗА ИСКЛЮЧЕНЬЕМ ПУСТЯКА…

Позади воинская служба. Перед демобилизацией успешно сдал экзамены экстерном за полный курс военного училища. Теперь я – офицер Советской Армии, младший лейтенант запаса. Впереди, как я думал, всё для меня. Посудите сами: высшее образование, да служба в армии, да член КПСС, только выбирай двери, все они открыты. Кто скажет «нет»?

Дома сказали:

– Предоставляем тебе месячный отпуск за отличную службу.

Жили мы, что тут скрывать, бедно. Вот я и пошёл на первую попавшуюся работу. Стал старшим инспектором областного комитета ДОСААФ.

– Идёшь по моим стопам, – сказал папа. – Я тоже начинал свою жизнь до армии с добровольной оборонной организации ОСОАВИАХИМ. Там, кстати, и встретил твою маму – прилежную курсантку. Так что у нас в семье это вошло в традицию.

Зарплата – одно название, но всё же принёс домой хоть какие-то деньги!

Как-то ко мне пришел посетитель. Это был председатель комитета по делам физической культуры и спорта при Фрунзенском райисполкоме.

– Ты уже не помнишь меня. Подскажу: школьные соревнования по волейболу. Много мне помогал в судействе, в организации, сам выступал за наш район. Потом ты играл в сборной города, – сказал Владимир Петрович Простов, – получилось так, что ты рос на моих глазах. Знаю, что окончил факультет физвоспитания, что вернулся из армии. В фармацевтический институт требуется преподаватель физического воспитания. Счастливо тебе!

КАДРЫ – ДЕЛО СЕРЬЁЗНОЕ

Ташкентский фармацевтический институт. Приветливо встретила заведующая кафедрой:

– На учёном Совете института кафедру критиковали за то, что уж очень много у нас преподавателей преклонного возраста, что совсем нет притока молодёжи. Так что идём прямо к ректору. Некоторые наши преподаватели узнали вас, вместе учились, и отзываются отлично. Думаю, что для отказа не будет основания.

– Ассалом алейкум, – улыбаясь и протягивая мне руку, вышел из-за стола пожилой мужчина с традиционной узбекской тюбетейкой на голове, – омолаживать кафедру решили, Фаина Марковна? Правильно.

Он внимательно выслушал мой рассказ, потом – речь заведующей кафедрой. Казалось мне, что вот сейчас он скажет: всё, достаточно, если кафедре нужен, то мы – не против. Я уже представлял себе, как начну свой первый рабочий день, на что ухлопаю свою первую зарплату.

– Всё очень хорошо. Но кадры – дело серьезное. Предоставьте нам недельку на размышление, – сказал ректор.

ВРАТЬ ИЛИ НЕ ВРАТЬ?

Семь дней – как семь минут. На этот раз нас долго продержали в приёмной.

– Извините, – вежливо сказал ректор, – столько дел сейчас – голова ходуном ходит. Понимаете, какая ситуация. Из одного управления Совета Министров нам направили молодого специалиста. Из Самарканда. Говорю вам откровенно: не могу я ответственным товарищам отказать. Договоримся так: если будет какая-то возможность, пригласим.

* * *

Между нами говоря,

Может быть и даже зря

Я касаюсь этой темы,

Но извечная проблема –

Значит, врать, или не врать!

Тут уж нужно выбирать.

С. Олексяк

* * *

Только спустя много лет я узнал правду. На следующий день после нашего визита ректор пригласил к себе заведующую кафедрой физического воспитания и спорта.

– Фаина Марковна, – по-деловому сказал ректор. – Мы вместе работаем уже много лет, и мне от вас скрывать нечего. Тем более, что вы – секретарь нашей партийной организации. Знаете, как я отношусь к вашей национальности. Все мои учителя были евреями. Но я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. По количеству работающих у нас евреев мы на первом месте среди вузов Ташкента. Просто чемпионами стали. Кадровая политика Министерства высшего и среднего образования и отдела науки и учебных заведений Центрального Комитета Компартии Узбекистана вам хорошо известна. Так что, я не против молодого специалиста, но…

Прямо как у знаменитого певца Леонида Утесова:

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Дела идут и жизнь легка

Ни одного печального сюрприза

За исключеньем пустяка…

ПРОЧНЫЙ ШЛАГБАУМ

Работал в редакции газеты «Фрунзевец» Туркестанского военного округа. Увлекла история журналистики. Если позволяло время, то подолгу засиживался в архивах. Собрал много интересного материала. Написал несколько брошюр, опубликовал серию статей в научных изданиях.

Как-то коллега из «Блокнота агитатора» аспирант-заочник Борис Палацкий сказал:

– Пора за науку браться.

Он привел меня на кафедру истории Ташкентского педагогического института.

– Надо выбрать конкретную проблему. Сдать экзамены кандидатского минимума. Определиться с руководителями. И, конечно, публикации по теме. Планируйте на это примерно три-четыре года, – сказала мне доктор исторических наук, профессор кафедры истории Галина Ильинична Желтова. – Ректор института, профессор Абдуллаев, возглавляет нашу кафедру. За ним – последнее слово.

– Мне нравятся молодые журналисты, которые хотят заниматься наукой, – приветливо встретил он нас. – Проявите себя, и через год можно будет говорить об аспирантуре. А пока даю согласие руководить вашей научной работой, как соискателя кафедры.

Я подумал: «Какие тут хорошие и доверчивые люди». Пришел, как говорят, с улицы, и в меня поверили.

А вам встречались «солнечные» люди?

Мне с ними кофе кажется вкусней,

Душевная, промозглая простуда

Проходит сразу от таких людей.

Они гуашью самой-самой светлой

Рисуют мир открыто для людей,

Хочу сказать спасибо им за это,

За то, что мир наш делают теплей.

К. Газиева

* * *

Через год ректора педагогического института, заслуженного деятеля наук, доктора исторических наук, участника Великой Отечественной войны, похоронили. Сердце не выдержало – инфаркт миокарда.

Много тёплых слов сказали об этом известном ученом его аспиранты, преподаватели, друзья, студенты.

Плохие мысли лезли мне в голову, что тут на кладбище, провожая в последний путь замечательного человека, и похороню свою мечту. Весь год трудился. Было очень сложно со временем: журналистские командировки, работа, семья. Но сумел сделать очень много. На кафедре утвердили тему научного исследования, сдал все экзамены кандидатского минимума, появились научные публикации. И тут меня осенило: почему бы не поступить в очную аспирантуру университета при кафедре истории журналистики? Нужно только отнести все документы в отдел аспирантуры – и не надо сдавать вступительные экзамены. Чисто автоматически я становился бы аспирантом. Так гласили правила и инструкции министерства высшего образования СССР. Я гордился собой. Какой я молодец! Но на минуточку забыл одну поговорку: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».

МУДРАЯ ЖЕНА

Отнес документы в отдел аспирантуры Ташкентского университета. Всё оказалось в порядке.

– Ура, – радовался как ребенок, – осталось только ждать приказа о зачислении.

– Через месяц мы вас ждём, – приятно улыбалась заведующая отделом аспирантуры.

Моя жена – разумный человек, в то время она преподавала в институте иностранных языков:

– Не торопи события. Будь готов ко всему.

– Пойми, мне нельзя отказать. Просто нет причин.

Через месяц я летел в университет, словно на крыльях. Читаю приказ о зачислении. Что такое? Не верю своим глазам. Нет моей фамилии. Иду к заведующей отделом аспирантуры. На этот раз на ее лице нет и следа улыбки.

– Вас ждет первый проректор по науке.

СТРЕЛОЧНИК ВИНОВАТ

Профессору на вид было более шестидесяти лет. Но и в этом возрасте он сумел на моем пути выложить стопудовую преграду и поставить заслон.

– Горе мне с молодыми работниками, – начал он. – Не везет, и всё. Представляете, наша молодая машинистка случайно пропустила вашу фамилию в приказе. Peктор так его и подписал. Изменить уже ничего нельзя. Через два года у нас будет очередной приём на эту специальность, и обещаю, что лично возьму всё под СВОЙ контроль.

Вот тебе и ленинская национальная политика. Сам виноват! Захотелось в науку, да еще с комфортом – через аспирантуру. Вот вежливо и культурно указали на дверь. Интересно, что в этом приказе о зачислении в аспирантуру молодая машинистка пропустила только одну… еврейскую фамилию.

Я – боец по жизни. Никто ничего никогда не принес мне на блюдечке. Но в этом случае я не мог с первым проректором тягаться. Дело в том, что в отделах культуры, пропаганды и агитации ЦК Компартии Узбекистана многие работники имели научные степени, а у некоторых из них научным руководителем был… первый проректор. В то время я работал в редакции журнала «Партийная жизнь» (орган ЦК КП Узбекистана). Уж очень разные были у нас «весовые» категории.

После всего на душе было как-то муторно.

«ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ» ИЗ ЗАСАДЫ

Неожиданно, уже на самой финишной прямой, из засады высунул голову еще один «доброжелатель». Это был профессор, доктор исторических наук Худайберген Иноятов. Он что-то не поделил с моим научным руководителем, у них остались какие-то нерешенные проблемы. На предварительной защите в Институте истории Академии наук Узбекистана он решил отыграться на мне, и не только по этой причине…

– Вы работаете в Министерстве высшего и среднего специального образования. Какое отношение это имеет к истории журналистики? Научная проблема должна быть близка соискателю.

– Работал в журнале «Партийная жизнь». Меня пригласили в отдел общественных наук министерства. До этого трудился в редакции газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец». Так что тема исследования мне очень близка.

– У вас что там – заочное, что ли, образование?

Спокойно отвечаю:

– Окончил факультет журналистики Ташкентского университета и педагогический институт. Дипломы в нашей стране идентичны: в дипломе выпускника не пишется форма обучения.

– Вы изучили узбекский язык?

– Я сдал экзамен кандидатского минимума по английскому языку. Сдача узбекского языка не предусмотрена программой кандидатских экзаменов.

Профессор зло посмотрел на меня. Я знал, что, когда будет защита, диссертационный совет проведет тайное голосование по присуждению ученой степени, и тут он сможет поставить подножку.

На защиту моей диссертации пришли друзья, знакомые. Был среди них и профессор-травматолог, доктор медицинских наук Адыл Шарипович Шакиров. Только недавно я завершил книгу об этом мужественном человеке, который войну закончил в логове врага – в Берлине. Когда мы с ним разговаривали, к нам подошел профессор Х. Иноятов. Они были знакомы.

– Как мой друг? – спросил Адыл Шарипович. – Я за него волнуюсь. Все учителя у меня были евреями. Они всегда переживали за меня. Теперь мой черед.

Всё прошло успешно.

ПУХЛАЯ ПАПКА МИНИСТРА

Фото автора. Моя сестра Марина Яковлевна Шейнман.

– Не ты первый, не ты последний, – успокаивала меня сестра Марина после той встречи с первым проректором университета. И рассказала о своем нелицеприятном знакомстве с антисемитом, только рангом намного выше.

Однажды в университет на кафедру иностранных языков пришло приглашение на стажировку во Францию. Принять были готовы только одного человека. У многих других подразделений учебного заведения, вплоть до профсоюзной организации, были весьма «скромные» желания послать своего человека. Спасибо проректору по науке профессору С. Николаеву. Он всё, как мог, всем объяснил:

– Разнарядка пришла на кафедру, и там должны решать этот вопрос.

Моя сестра много лет преподавала в Узбекском государственном университете мировых языков. Учила студентов французскому языку. Автор многих учебно-методических пособий. Активный участник научных и научно-методических конференций.

– Марина Яковлевна, кроме вас у нас нет другого кандидата, – сказала заведующая кафедрой. – Но вы понимаете, что на каком-то этапе вашу кандидатуру по некоторым причинам могут отклонить.

Она четко дала понять: фамилия Шейнман может подвести.

– Вот и думаю, – продолжала заведующая, – может быть, сразу остановиться на Максуде Шариповой. Хоть она работает недавно… но вы сами понимаете.

Через несколько дней заведующая, наверное, где-то посоветовалась и сказала:

– Лучшей кандидатуры, чем ваша, у нас нет.

Кафедра единогласно рекомендовала мою сестру на стажировку во Францию. Ректорат утвердил. Остался последний шаг – поехать в министерство высшего и среднего специального образования Узбекистана, а потом уж заказывать билет на самолет.

Получилось так, что я много лет проработал в отделе общественных наук этого министерства. Знал, что любое решение вопроса зависело и зависит от одного человека – министра. Коллегия министерства – для «галочки», пустой звук. Министры менялись, как перчатки. Но сама тенденция оставалась и передавалась по наследству: «Я – хозяин-бай, что хочу, то и творю».

Позже сестра рассказывала:

– Сижу в кабинете, министр делал вид, что очень занят. Долго чего-то жду. Наконец, он оторвался от бумаг, положил ручку, поднял голову, снял очки и посмотрел на меня.

– Как ваша фамилия? – спросил тихим голосом.

Перед ним лежала пухлая папка с моими бумагами.

– Шейнман, – отвечаю.

Он сделал паузу. Дал мне понять, почему прозвучал этот вопрос.

– Давайте сделаем так, товарищ Шейнман, сейчас пошлем преподавателя Мавлюду Султанову из Бухары, а вас – в следующий раз.

«И это министр считает справедливым? – подумала она тогда. – Антисемитизм и национализм, как родные братья, пробрались и сюда, а еще говорят о какой-то справедливости».

Вот тебе и еще один «шлагбаум»!

На снимке: автор этих строк с сестрой М. Я. Шейнман.

* * *

Долой философскую заумь,

Её не продашь и за грош.

Да здравствует мощный шлагбаум!

А чем же шлагбаум хорош?

Устроен шлагбаум не сложно,

Не требует много труда.

Дойти до шлагбаума можно,

А дальше – обсудим всегда.

Л. Каганов

* * *

…Конец 80-х годов. Мы с семьей в Москве. На знаменитом Арбате. Что это? Идут стихийные митинги. Вижу физиономии с красными носами, слышу пламенные речи:

– Мы защитим русский народ. Чё ты мне толкаешь какую-то муру, – кричал полупьяный мужик, держа в руке поллитровку. – Тоже мне знаток русской истории. Ты только можешь мозги людям пудрить. Запомни: во всей нашей несладкой жизни виноваты только вы, жиды. Кто, скажи, делал революцию? Кто убивал царя-батюшку? Только евреи, вот. К чертовой матери, скорее все уехали бы в свой Израиль.

Там же, на Арбате, я подумал: «А чем интеллигентные профессора, доктора наук в Ташкенте, такие как ректор фармацевтического института, первый проректор университета, министр высшего и среднего специального образования, отличаются от этого пьяницы-оратора на Арбате? Да по сути – ничем. Одна идеология. Одного поля ягодки: только одни – с лукавой улыбкой, другие – с крепкими кулаками».

***
К наступающему Рош а-Шана поздравление от Бориса Гольдина
Дорогие друзья!
Шана това вэ метука!

Опубликовано 19.09.2017  09:07

Зяма Півавараў – кінакрытык

Як вынікае з біяграфічнага нарыса і бібліяграфіі, змешчаных у томе 5 слоўніка «Беларускія пісьменнікі» (Мінск: БелЭН, 1995; гл. ніжэй), ураджэнец Усходняй Беларусі Залман Рувімавіч Півавараў вядомы перадусім як паэт. М. Караткоў заўважыў, што З. Півавараў «выступаў у друку таксама як тэатральны рэцэнзент». Разам з тым, у час працы ў «Чырвонай змене» паэт адгукаўся і на некаторыя фільмы, г. зн., наколькі тое дазваляў газетны фармат, выступаў у якасці кінакрытыка.

Далей прапануюцца два выпадкова знойдзеныя артыкулы Зямы Піваварава, якія раней не фігуравалі ў яго бібліяграфічным спісе. З іх можна здагадацца, што чалавек ён быў добразычлівы, заўвагамі не злоўжываў… Праз маладосць паспеў выпусціць толькі адзін зборнік вершаў на беларускай мове (1934). Арыштаваны быў у лістападзе 1936 г., так што, магчыма, рэцэнзія на фільм «Дзецi капітана Гранта» – апошняя публікацыя З. П. Хто ведае, якіх вышынь ён бы дасягнуў, калі б не быў расстраляны ва ўзросце 27 гадоў?

Шэраг цікавых вершаў Піваварава можна знайсці на прысвечанай яму старонцы ў фэйсбуку. У канцы кастрычніка 2017 г. паэт і даследчык літаратуры Віктар Жыбуль прачытае адкрытую лекцыю пра Піваварава ў мінскай кнігарні «Логвінаў» – праект «(Не)расстраляная паэзія» ўпэўнена рушыць уперад. Я пастараюся быць.

В. Рубінчык

* * *

«Шукальнікі шчасця»

Пра яўрэйскую совецкую аўтаномную рэспубліку Бірабіджан не было яшчэ дагэтуль значнага твору, асабліва ў кінематаграфіі.

Асобныя кінонарысы пра Бірабіджан не маглі задаволіць гледача. Хацелася большага, поўнакроўнага паказу гэтага цудоўнага краю і яго людзей.

Новы твор вытворчасці Белдзяржкіно «Шукальнікі шчасця» з’яўляецца значным укладам у нашу кінематаграфію не толькі таму, што ён закранае амаль нікім дагэтуль яшчэ нераспрацаваную тэму пра совецкі Бірабіджан, а іменна таму, што фільм, не гледзячы на свой просты сюжэт, прымушае глядача хвалявацца, абурацца, радавацца.

Параход ідзе ў Бірабіджан. Пасажыры яго рознастайныя: тут і Піня з Польшчы, тут і яўрэі з Палестыны, тут і сям’я ўдавы, старой Двойры. Усе яны едуць у Бірабіджан. Кожнаму хочацца знайсці шчасця. Але кожны разумее гэта шчасце па-свойму. Яўрэй з Палестыны грае на кларнеце старую яўрэйскую клерыкальную мелодыю «Плач Ізраіля», нібы аплакваючы сваю адарванасць ад жыцця. Ён не ведае, дзе можна знайсці сваё сапраўднае шчасце. І калі ён пачуў, што ў гэтым краі трэба карчаваць дрэвы, змагацца з тайгой – ён адмаўляецца ад Бірабіджана.

Піня з Польшчы (засл. арт. рэспублікі Зускін) пачуў з газет, што адзін калгаснік Бірабіджана недалёка ад свайго калгаса «Ройтэ фэлд» знайшоў вялікі самародак золата. А золата з’яўлялася ўсёй марай яго жыцця. Таму ён згаджаецца застацца ў Бірабіджане.

Вобраз Піні, чалавека, які ўсё вымярае на грошы, гатоў пайсці за іх на самае зверскае злачынства, паказан у фільме з усёй пераканаўчасцю.

У самым пачатку, па аднаму яркаму штрыху, адразу можна пазнаць гэтага чалавека. Ён задае наіўнае на першы погляд пытанне: «Колькі можа каштаваць гэты параход, на якім ён едзе». І далей гэты вобраз устае перад намі яшчэ ярчэй. Ён прыехаў у Бірабіджан не для таго, каб сумленна працаваць, перамагаць стыхію прыроды, карчаваць тайгу, як гэта робіць сям’я старой Двойры, як гэта робіць Карней. Піняй валодае дробна-буржуазная стыхія: «Навошта мне працаваць? – кажа ён, – у мяне ёсць розум». Ён не працуе, а вечна капаецца ў пясках, каб здзейсніць сваю заветную мару – знайсці золата.

Аднойчы сын Двойры – Лёва – знайшоў Піню з яго залатой здабычай і прапанаваў яму аддаць самародак (насамрэч намыты «залаты пясок», які потым выяўляецца падманкай – belisrael.info) праўленню калгаса, Піня не згаджаецца. Гэта-ж мара ўсяго яго жыцця – яго шчасце. Каб унікнуць непрыемнасцей, ён хоча падзяліць з Лёвай гэту каштоўную знаходку.

Лёва – сумленны, адданы член свайго калектыва. Ён не ідзе на такі кампраміс. У Піні хапае лютага зверства падняць лапату і ўдарыць Лёву па галаве. Гэта адзін з інтрыгуючых момантаў фільма. Глядач шкадуе забітага Лёву. Але ён не забіт, ён толькі цяжка ранен.

Піня шукае ратунку. Ён хоча прабрацца за граніцу, яго, гэтага подлага чалавека, выкрываюць.

Зусім асобнае месца займае ў фільме сям’я старой Двойры. Яе сын Лёва і дачка Роза – лепшыя людзі калгаса, закліканыя будаваць сваё сапраўднае шчасце. Двойра (народная артыстка Блюменталь-Тамарына) перанесла на сваіх плячах увесь цяжар капіталістычнай эксплоатацыі. Яна старая, жыць хоча па-новаму. Праўда, за яе плячыма – груз старых рэлігійных традыцый. Яна не хацела, каб яе дачка Роза вышла за рускага – Карнея. Але самыя абставіны, само жыццё падказвае старой Двойры, што ў гэтым нічога няма дрэннага. Яна нарэшце згаджаецца, каб Карней стаў мужам яе Розы.

Вяселле Карнея і Розы з’яўляецца фінальнай сцэнай у фільме.

Успаміны старой Двойры аб яе ранейшым, жабрацкім жыцці, аб тым, як яна рэзала селядцы на маленечкія кавалкі як сваё ўласнае сэрца, бо пад рукі ёй глядзелі яе галодныя дзеці; яе словы аб шчаслівым жыцці ў калгасе, – усё гэта напоўнена хвалюючай лірычнай сілай.

Праз паказ аднаго калгаса, нават адной сям’і, рэжысер Корш і аўтары сцэнарыя – заслужаны дзеяч мастацтва Рыгор Кобец і Іоган Зельцар – адлюстравалі новых людзей, якія будуюць шчаслівае жыццё ў Бірабіджане.

Фільм «Шукальнікі шчасця» гучыць як трыумф перамогі ленінска-сталінскай нацыянальнай палітыкі.

З. ПІВАВАРАЎ

(«Чырвоная змена», 21.05.1936)

«Дзеці капітана Гранта»

«Дзеці капітана Гранта» – мастацкі твор для дзяцей, які чытаюць і глядзяць на сцэне з вялікім задаваленнем не толькі дзеці, але і дарослыя.

Рэжысер Вайншток стварыў каштоўны фільм «Дзеці капітана Гранта» па раману Жуль Верна. Характэрнымі рысамі для творчасці Жуль Верна з’яўляецца паказ валявых людзей, якія заўсёды імкнуцца дасягнуць сваёй мэты, перамагаючы на сваім шляху перашкоды.

І нядарма наша дзетвара і зараз зачытваецца творамі гэтага пісьменніка. Яны будзяць у яе высокія пачуцці, загартоўваюць волю.

Фільм не перагружан прыгодніцкімі эпізодамі. Рэжысер і сцэнарыст імкнуліся абыйсці многія, нават вельмі яркія моманты, якія ёсць у рамане, каб не затармазіць дынаміку падзей, ярчэй паказаць імкненні герояў да іхняй мэты.

Нескладанасць сюжэту «Дзяцей капітана Гранта» дапаўняецца яркасцю паасобных эпізодаў і дэталей.

Экіпаж яхты «Дункан» ля берагоў Шатландыі даведаўся пра катастрофу карабля «Брытанія». Уладар яхты «Дункан» Эдуард Гленарван зацікавіўся тым, каб знайсці бясследна прапаўшага адважнага капітана Гранта. Ён звярнуўся ў адміралцейства за дапамогай. Але адміралцейства бяздушна аднеслася да просьбы і адмовіла ў дапамозе.

І Гленарван вымушан быў на сваёй яхце «Дункан» адправіцца на пошукі капітана. З ім адпраўляюцца дзеці капітана Гранта – Роберт і Меры, яго жонка Элен, яго прыяцель Мак-Наблс і выпадковы чалавек, які папаў на яхту, – географ Паганель. Гэта было небяспечнае і рызыкоўнае падарожжа, поўнае прыгод.

У фільме асабліва яркімі эпізодамі трэба лічыць наступнае: момант, калі арол схапіў Роберта і высока ўзняўся з ім; паказ манументальнай фігуры індыйца, які забіў арла.

Глядача абурае здрадніцтва Айрнтона, заядлага ворага капітана Гранта, які пад выглядам дапамогі экіпажу, перашкаджаў каравану прасоўвацца далей, атручваючы быкоў.

Цэнтральным месцам у фільме з’яўляецца адвага, спрытнасць сына капітана Гранта – Роберта.

Трэба зазначыць, што вучоны географ Паганель (артыст Чэркасаў) падан шаржыравана. Яго адважныя замыслы выклікаюць часамі проста смех, і глядач мала верыць у яго планы. Таму песня, якую ён спявае пасля вялікай катастрофы, проста навязваецца чытачу і з’яўляецца штучнай.

Каляровасць пейзажаў макетнага характару ўспрымаецца як нешта падменнае, а не як рэальнае і цікавае.

У вогуле фільм трэба лічыць добрым, не гледзячы на некаторыя недахопы, якія, безумоўна, ёсць у ім.

З. ПІВАВАРАЎ

(«Чырвоная змена», 21.10.1936)

P.S. З пачатку верасня 2017 г. у межах «(Не)расстралянай паэзіі» прачытаныя ўжо тры лекцыі: пра Юлія Таўбіна, Майсея Кульбака і Юрку Лявоннага (Леаніда Юркевіча). Наступная імпрэза пройдзе ў Мінску 22.09.2017 і будзе прысвечана Анатолю Вольнаму (Ажгірэю; 1902–1937).

Апублiкавана 16.09.2017  23:53

Барды Вайханские представляют… / The Vaikhansky bards present…

От ред. belisrael.info. Галина и Борис Вайханские, бывшие артисты Минской филармонии, музыканты, известные ещё со времён СССР, прислали для нашего сайта несколько старых и новых песен с пояснениями, а также свои фотографии. С ноября 2015 года супруги живут в Ашдоде. Продолжают профессионально заниматься артистической деятельностью в Израиле, как занимались ею в Беларуси.

Galina & Boris Vaikhansky, musicians, well-known for decades, former stars of the Minsk State Philarmonic, have just sent us some old and new songs (all commented) as well as their photos. Since November 2015 the Vaikhanskys have lived in Ashdod, Israel. They continue musical activities on a professional level as they did in Belarus.

גלינה ובוריס ואייחנסקי, אמנים לשעבר של הפילהרמונית של מינסק, מוזיקאים, הידועים עוד מימי ברית המועצות, שלחו לאתר שלנו כמה שירים ישנים וחדשים עם, וכמה תמונות שלהם. מאז נובמבר 2015 מתגוררים בני הזוג באשדוד. הם ממשיכים לעסוק באופן מקצועי בפעילות האמנותית בישראל, כפי שעשו בבלארוס.

* * *

  1. ВОСПОМИНАНИЯ О БРАСЛАВСКИХ ОЗЁРАХ (1974)

Cтихи и музыка Бориса Вайханского

Это, пожалуй, самая известная наша песня, своеобразная визитная карточка. Песне 43 года, но она остаётся в нашем репертуаре. Послушать её можно здесь: 

Так ли это, или мне мерещится?

Вновь волна о наши ноги плещется.

Облаками легкими подёрнуты

Небо, ветер и вода озёрная.

И звенит в ночи гитара грустная,

Догорают в небе звёзды тусклые…

Вон одна из них упала в озеро,

След оставив над водою розовый.

Летний дождь пройдёт стеною зябкою.

Слышишь, капли как о ветки звякают?

«Дон-дин-дон!» ― роняет небо музыку.

Сосны ветром в вальсе том закружены.

Будет солнце, будут дни погожие,

Ни на что другое не похожие,

И костёр с дымком седым и ласковым,

И закаты над водой браславскою.

* * *

А вот перевод этой песни на белорусский язык, сделанный Георгием Лихтаровичем:

УСПАМIН ПРА БРАСЛАЎСКIЯ АЗЁРЫ

Сон, а, можа, прывiд мне прымроiўся?

Ветрык вольны ў хвалях супакоiўся.

I калыша цiша ночку зорную,

Аблачынкi i ваду азёрную.

Лепш цяпер чуваць акорды струнныя ─

Нават зоркi сцiхлi трошкi cумныя…

Вось адна ў вадзе мiльгнула знiчкаю,

Каб застацца на зямлi крынiчкаю.

Дождж абудзiць ранiцу дрымотную.

На галлi зайграюць кроплi ноткамi:

«Дон─дзiнь─дон!» ─ пакуль не развiтальная

Гонкiм соснам песенька свiтальная.

Песцiць сонца зноў дзянькi лагодныя,

Дым цяпельца ─ сны неверагодныя.

I плывуць да нас ласкавай казкаю

Надвячоркi над вадой браслаўскаю.

 

Б. Вайханский в конце 1960-х гг. и в 1977 г.

* * *

  1. ПРОЩАЙТЕ, МИЛЫЕ МЕСТА (1978)

Стихи и музыка Бориса Вайханского

Эта песня в 1978 году принесла автору Гран-При на самом престижном в Советском Союзе фестивале авторской песни имени Валерия Грушина в Самаре (тогда ещё Куйбышеве). Слушать: 

Прощайте, милые места, —

Леса в брусничном одеянье,

Звенящие стальные грани

Сухого ломкого листа,

И след, ведущий в никуда,

И хруст ветвей под грузным лосем,

И девочка, что звали Осень,

И те ушедшие года.

Я к вам когда-нибудь вернусь,

Соскучившись по звонким птицам,

По тем далёким милым лицам,

Таящим ласковую грусть.

И плеском медленным река

Моё отметит появленье.

Трава прильнёт к моим коленям,

И всё я вспомню… А пока, —

Прощайте, — говорю я вам,

Леса в брусничном одеянье

И охра красок Модильяни

С листа, упавшего к ногам,

И этот бледно-голубой

Озёрный свет, плывущий мимо,

Всё то, что так невыразимо

В душе моей нашло покой.

* * *

Перевод на белорусский язык, сделанный Георгием Лихтаровичем:

БЫВАЙ, ЖУРБА МАIХ МЯСЦIН

Бывай, журба маiх мясцiн, ─

Абрус бруснiчны на паляне,

Сутонне нашага расстання ─

Дрыготкi восеньскi ўспамiн

I лiставея сонны звон,

I мажны лось, i хруст галiнкi,

I постаць сумная дзяўчынкi,

I сцежка марам наўздагон.

Гады прыспешваюць хаду,

Але да звонкiх спеваў птушак,

Да тых усмешлiвых вяснушак

Я ў родны кут шляхi знайду.

Бо ўсё вiтаецца адтуль

Рачулка, лашчучы каменне,

Мурожнай ранiцы натхненне

Ўспамiны тулiць… А пакуль

Бывай, ─ прыцiшана кажу, ─

Абрус бруснiчны на паляне,

Дзе хвоi фарбай Мадыльянi

Ярчэюць нават у iмжу.

I плынь блакiтных азярын

Лiсты каляныя люляе.

Душу лагодай наталяе

Спакой замроеных мясцiн.

* * *

  1. ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИЯ (1978)

Стихи и музыка Бориса Вайханского

Тоже достаточно известная среди любителей жанра песня. Послушать можно здесь: 

К подъезду подкатил кабриолет,

Вы вышли в платье цвета фиолет,

В манто и удивительном колье…

Я к Вам спешил, проделав триста лье.

Я бросил всё, отправившись в вояж,

Забыл пальто, цилиндр и саквояж,

Истратил тыщу франков на такси,

Чтобы шепнуть Вам: «Jе vous aime*, Люси»

Вы приподняли медленно лорнет,

Вы побледнели: «Это Вы, корнет?

Ах, сколько зим и сколько долгих лет

Храню я Ваш прощальный амулет.

Вот Вам рука, идёмте в казино.

Там плещется янтарное вино.

Надеюсь, Вы танцуете фокстрот?

И в остальном, надеюсь, Вы всё тот?..

…же

…t’aime! Je t’aime! Je t’aime! Симон!

Припомни старый льежский пансион!»

«Je t’aime! Je t’aime! Je t’aime! Je t’aime**,

Люси!

И «Лунный свет» Клода Дебюсси…»

Затем искрился дымчатый хрусталь,

Во мраке наши встретились уста,

И привкус на губах вина «Бордо»,

И слово непонятное «пардон»…

Я прошептал в волнении: «Люси!

О чем захочешь, ты меня проси!»

И ты вздохнула: «Потуши торшер!»

И я сказал: «Пожалуйста, ma chère***!!!»

——————————————————–

Jе vous aime ― Я Вас люблю (франц.)

Je t’aime ―  Я тебя люблю (франц.)

Ma chère ― Моя дорогая (франц.)

 

Б. Вайханский в Минске и Норильске (снимки 1980 г.)

* * *

  1. ПЕСЕНКА ЗОЛОТОЙ СТРАНЫ

Стихи и музыка Мордехая Гебиртига (1877–1942), перевод на русский Бориса Вайханского

Один из поэтических переводов с идиша (2005). Слушать здесь: 

Сыграй, музыкант, мне на скрипке простой

Волшебную песню страны золотой.

Когда-то мне мама про милый наш край

Её напевала… Играй же, играй!

Знакомый мотив – и тоски не унять.

Мне кажется, мама – со мною опять:

Улыбка прекрасна, взор полон огня…

И счастье, как в детстве, согрело меня.

Мне песенка голову кружит, как хмель,

Я вижу, как мама мою колыбель

Качает, лоб трогает нежной рукой

И тихо поёт о стране золотой.

Жил-был у неё… Ты играй, музыкант!..

Единственный сын, как прекрасный брильянт…

Часы повторяют: «Тик-так», как «люблю».

А мама баюкает: «Ай-лю-лю-лю!»

Я песенку слышу – мне скрипка поёт,

И сердце в груди замирает моё…

Так мама мне пела, про милый наш край.

Прошу, музыкант, о, играй мне, играй!

* * *

  1. МОЙ СЕКРЕТНЫЙ САД

Стихи Рахель Шапиро, музыка Хавы Альберштейн, перевод на русский Бориса Вайханского

Поэтический перевод с иврита (2014). Послушать песню можно здесь: 

И день придёт, и час пробьёт,

И отворится дверь…

Любовь с тобой нас поведёт

В секретный сад, поверь.

Войдем, не разжимая рук.

И видно неспроста

У той истории, мой друг,

Улыбка на устах.

И взгляд твой скажет мне: «Люблю!»

Нежнее нет его.

В руке своей ты спрячешь ключ

От сердца моего.

И я в глазах твоих найду

На свой вопрос ответ.

Лишь только ты ― в моём саду.

Тебя желанней нет.

И сумерки с небес падут.

И ночь очертит круг.

И звери дикие придут,

Чтоб есть из наших рук.

На счастье или на беду

В ладони ключ согрет?

Лишь только ты ― в моём саду.

Тебя желанней нет.

* * *

  1. ПЕСНЯ СТАРИННЫХ ВЛЮБЛЁННЫХ

Cтихи Жака Бреля, музыка Жерара Жуанеста, перевод на русский Бориса Вайханского

Это из поэтических переводов с французского (2003). Слушать: 

Конечно, всё бывало с нами

За эти двадцать долгих лет.

И молнии над головами

Сверкали, оставляя след,

И эти тысячи «прощай»,

А после столько же «прости» —

Слова любовной жажды,

И дом, где колыбели нет,

И вкус воды, и вкус побед,

Потерянных однажды.

Но лишь любовь!

Моя любовь, где светел миг любой,

Она по-прежнему всегда со мной.

Ты — моя боль. Тебя люблю я!

Я знаю, как в твоей быть власти.

Ты знаешь мой любой секрет.

Меня хранила от напастей

Ты эти двадцать долгих лет.

А я тебя терял порой.

И жизнь казалась нам игрой,

Где все, прощаясь, возвращались,

Где был горчащий вкус измен,

Талант актёрский вечных сцен…

Мы, повзрослев, детьми остались!

Но лишь любовь!

Моя любовь, где светел миг любой,

Она по-прежнему всегда со мной.

Ты — моя боль. Тебя люблю я!

Мы все у времени в объятьях,

Хоть делаем беспечный вид.

Но сотни полуправд не хватит

Хотя бы для одной любви.

Конечно, мы уже не те,

Ты реже плачешь в темноте,

И я срываюсь реже.

И мы храним всё меньше тайн.

И жизнь, что прожита с листа,

Войною стало нежной.

Но лишь любовь!

Моя любовь, где светел миг любой,

Она по-прежнему всегда со мной.

Ты — моя боль. Тебя люблю я!

* * *

  1. СКАЖИ, КОГДА ВЕРНЁШЬСЯ ТЫ?

Стихи и музыка Барбары (Моник Серф), перевод на русский Бориса Вайханского

Из поэтических переводов с французского (2009). Слушать: 

Прошло так много дней с тех пор, как ты ушёл.

Сказал, прощаясь мне: «Всё будет хорошо!

Поверь, в последний раз я отправляюсь в путь.

И нашим двум сердцам осталось ждать чуть-чуть.

Я возвращусь весной, лишь зацветут сады.

Весна ― пора Любви. И все её цветы

Я подарю тебе… Прошу дождаться лишь.

И улицы свои нам распахнёт Париж».

Скажи, когда вернёшься ты?

Скажи слова, что так просты.

И поспеши обратно,

Ведь время невозвратно.

Дням уж потерян счёт.

Я жду тебя ещё.

Давно прошла весна. В объятиях ветров

Сухие листья мчат, пылают связки дров.

В преддверье декабря прекрасен мой Париж.

В моих мечтах ― Любовь. Ты в тех мечтах паришь.

Повсюду облик твой преследует меня.

Я говорю с тобой. Я ― в пламени огня.

Бреду я, как в бреду, дорóгою пустой.

Любовью я больна, я так больна тобой.

Скажи, когда вернёшься ты?

Скажи слова, что так просты.

И поспеши обратно,

Ведь время невозвратно.

Дням уж потерян счёт.

Я жду тебя ещё.

Напрасно я тебе свою любовь дарю,

Напрасно жду вестей и в прошлое смотрю,

Когда не знаешь ты, как отыскать свой путь.

Я буду помнить всё, а ты меня забудь.

Пойду своим путём. И пусть в моём окне

Другого солнца свет согреет сердце мне.

Я не умру от слёз. И уж наверняка

Нет у меня достоинств супруги моряка.

Скажи, когда вернёшься ты?

Скажи слова, что так просты.

Сам помнишь ли ты, милый,

Всё то, что с нами было?

Дням тем потерян счёт.

Время вспять не течёт…

Б. Вайханский в 1983 г. и 24 года спустя

* * *

  1. Я – ГИТАРА

Стихи и музыка Наоми Шемер, перевод на русский Бориса Вайханского

Из поэтических переводов с иврита (2015). Слушать:

Да, я – гитара!

На мне играет ветер вновь.

И так – из года в год.

Да, я – гитара!

Пусть струн моих коснётся тот,

Кто о любви поёт.

Когда хочу пофлиртовать,

В дуэте я могу звучать.

Квартету, трио – я под стать.

Расправив крылья,

Звенят аккорды на ветру.

Раскрыт кроссворд, на нём – грейпфрут

И груши от Сезанна тут…

Ещё сангрия…

Да, я – гитара!

На мне играет ветер вновь.

И так – из года в год.

Да, я – гитара!

Пусть струн моих коснётся тот,

Кто о любви поёт.

Я много в жизни повидал.

Был одиноким – не беда.

Но я друзей не покидал.

Я верил в чудо.

Был в авантюры вовлечён.

И всё мне было нипочём.

Я небо подпирал плечом…

Я был повсюду.

Да, я – гитара!

На мне играет ветер вновь.

И так – из года в год.

Да, я – гитара!

Пусть струн моих коснётся тот,

Кто о любви поёт.

Я для прекрасных юных дам

Желанным гостем был всегда.

И что мне плакать по годам,

Что промелькнули.

Я не печалюсь, видит Бог.

Я в жизни сделал всё, что смог.

А то, что в мае не сбылось,

Придёт в июле.

Да, я – гитара!

Я помню всех, кто рядом был.

И в памяти храню

Прикосновенье рук.

Я их тепло не позабыл…

Я вас благодарю!

Cемья Вайханских в 2015 г.

* * *

  1. ХРАБРЫЙ ПОРТНЯЖКА

Стихи и музыка Бориса Вайханского

Одна из новых песен, написанных в Израиле (2016). Оцените её исполнение: 

Далёко-далёко в чудесном краю,

Как сказочный храбрый портняжка,

Я жизнь, будто новое платье, крою…

Надеюсь, не выйдет промашки.

Стежок за стежком… Будет новый камзол

Без блёсток на солнце искриться.

Он будет, поверь мне, почти невесом,

Как лёгкое пёрышко птицы.

Далёко-далёко от тонких берёз,

Где снег в январе не по росту,

В краю эвкалиптов и пламенных роз

Быть храбрым портняжкой непросто.

Хоть дарят моря здесь сполна бирюзы

И свод неба полон лазури

В краю, где почти не бывает грозы,

Вся жизнь – в ожидании бури.

Далёко-далёко на самом краю

Земли – тот загадочный остров,

Где каждый цветок, как солдатик в строю.

Там только – лишь лета и вёсны.

И музыка в каждом звучит ручейке.

Добро воздаётся сторицей.

И храбрый портняжка с иголкой в руке

Уже ничего не боится.

Галина и Борис Вайханские в 2017 г.

* * *

P.S. На 28.09.2017 намечена концертная программа Галины и Бориса (при участии Кати Вайханской!) Более подробная информация здесь. А здесь – фильм «Барды Беларуси – Галина и Борис Вайханские» (2015), снятый непосредственно перед отъездом творческой семьи в Израиль.

От belisrael.info. Хочется напомнить о большом проекте, намеченном на август 2018 года. Он предусматривает, среди прочего, концерт в лесу Бен-Шемен, в котором примут участие многие артисты – и белорусские, и живущие в других странах, но имеющие в своем репертуаре песни на белорусском, идише, иврите и др. языках.

Опубликовано 14.09.2017  21:55

МУЗЫКАНТУ ПОВОЛОЦКОМУ – 70!

Александр Поволоцкий: Невыносимо – по колее!

Всё, решительно всё может случиться, когда Александр Поволоцкий притронется к струнам скрипки: потемнеет в глазах, и сердце, взбесившись, ринется вверх, к вискам, и жар, расплавив сознание, обернётся ознобом, стекающим вдоль позвоночника, словно снег, попавший за воротник. Немудрено умереть, когда Поволоцкий, играя, напомнит о смерти. Немудрено полюбить, когда Поволоцкий, играя, заговорит о любви. Вслед за ним, взрывая землю, в недра ее врываться так весело, так легко, как взмывать ввысь, стремительно, позади оставляя клочья растерзанных облаков.

Всё дальнейшее, когда Поволоцкий откладывает скрипку в сторону, есть лишь воспоминание о пережитом…

– Интервью, интервью, – повторяет он, бродя по дому, слово, застрявшее в памяти. – Да, конечно. Где мы сидим? Здесь? Нет, мы здесь не сидим. Я вообще нигде не сижу. Я ставлю кассету. Ты послушай сначала, что я записал недавно, на это двадцать пять лет ушло, веришь?..

И он выключает мой диктофон, и рта раскрыть не даёт, и только руками – жесты, лишающие меня права голоса.

– Ты слушай. Оно жило где-то внутри, то билось, то затихало, а я всё не решался оформить, ты поймёшь почему. Там страшные штуки есть, не сразу, в конце. Думал, лучше не трогать, а недавно почувствовал, наоборот… Вот, сейчас, слышишь?.. Теперь спрашивай то, что хочешь.

– Что это было?

– Пьески мои, я всё это назвал «Четыре времени любви». А сколько ещё у меня лежит пьесок? Недавно я для Союза композиторов подсчитал – сто шестьдесят. Я знаю, что они есть. Но кто ещё знает об этом? Не успеваю записывать. Cам виноват: всё время что-то новое. Не хватает ни ночи, ни дня: одна идея, другая, и всё это вытесняет то, что казалось важным вчера. Ты о чём говорить со мной собираешься – о музыке или о жизни?

– Есть жизнь без музыки?

–Должна быть, наверное… Но её нет.

Он говорит быстро, сразу о многом, сообразуясь с внутренним ритмом. Скорость речи, смягчённой множеством уменьшительных суффиксов, как, впрочем, и паузы, на собеседника не ориентированы. Ему можно внимать, но его внимание переключению не поддаётся.

– Я рос в Кривом Роге, в старом таком районе, где было много евреев. Мой папа играл на барабане. А домик был – в одну комнатку. Нас – пять человек. Я банки консервные во дворе собирал, нёс в сарай, раскладывал там – это были мои барабаны – и стучал. Понимаешь, я чувствовал себя музыкантом, как папа! А папин оркестр играл перед началом сеансов. Но иногда, очень редко – на свадьбах. Это с ума сойти можно – какие тогда были свадьбы! Первую трёшку я заработал лет в пять, чем очень гордился. Меня поставили на табуретку и дали скрипку… Ох, еврейский мирок – там телеги – ты представляешь себе? – так двигались медленно по дорожкам: у каждого колеса свой скрип, свои жалобы, свои радости… Я пьесок пятнадцать уже написал, чтобы уложить как-то эти вещи, назвал «Мелодии моего детства».

– Нашёл, к счастью, время?

– Это случайно. Мы с оркестром летели на гастроли куда-то. Буквально за три часа до отлёта, посреди ночи, – звонок из Испании. Звонит Миша Мильман, он концертмейстер у Спивакова в «Виртуозах Москвы». «Быстренько, – просит, – сделай парочку пьесок идиш. У нас «халтурка» в Берлине, сыграешь соло». «Нет, – отвечаю, – мне некогда». Отказаться я отказался. Но оно же застряло. Сел в самолёт, а в голове или где там, не знаю, детство, как книжка, раскрылось, странички, будто их тронуло ветерком, затрепетали. И всё. Не до сна. Пять композиций были готовы. Конечно, слетал я в Берлин, сыграл… Потом дописал остальные. Но запись, ты понимаешь, съедает почти всё время. Не остаётся его.

– На что?

– На детей, например. Дочка уже со мной работает в оркестре у Зубина Меты, сын – в молодёжном филармоническом. Надо же было их научить играть! Надо же было создать наше трио, программу для него сделать! Запись как только попала на Бродвей, оттуда – письмо: немедленно высылайте снимки. А у меня в это время совсем другая идея – дать джазовое оформление, я уже слышу иное звучание. Жизнь летит, меняются настроение, ритм, гармония – требуется ежесекундно новый язык, чтобы всё это выразить, терпкий, жёсткий. Нужно же слушателя зацепить, возмутить.

– Это цель?

– Нет, конечно. Это всего лишь способ объяснить ему происходящее, дать возможность услышать то, что слышится мне, то, как соединяются мгновения, века, эпохи. Я беру скрипку и говорю, говорю…

– Ради чего?

– Ради того, чтобы не взорваться. Если попала в тебя искорка Божья, работай, иначе сгоришь. Вдохнул, значит, надо выдохнуть, чтобы не умереть, просто чтобы не умереть. Но вот не умер – и тут пошли сложности: как бы так, думаешь, повезло, чтобы кто-то присутствовал при твоём «выдохе», и чтобы этот «кто-то» был богат, и чтобы твою продукцию дал, и тогда она не будет гибнуть, едва родившись.

– Всё, что записано, Саша…

– Это на мои деньги. Я надеялся, что кто-то клюнет, – меня же часто зовут на элитарные сборища. Кроме аплодисментов и комплиментов – ничего. Ну и чёрт с вами, так я решил, – буду записывать сам. Как исполнителю, мне доверяют безоговорочно. Но композитором заявить себя сложно. Те, что готовы, может, купить, они хотят слышать, что покупают. А для этого нужна запись. Замкнутый круг. Прорвал его, и программа попала к главному редактору фирмы грамзаписи «Филипс». Рецензия пришла блестящая. Но это всё такой долгий, порой унизительный, сложный, мешающий жизни процесс…

Поволоцкий cпособен взять скрипку и заиграть всё, что попросят, в любой ситуации: на сцене перед многотысячной аудиторией, на светском рауте, ничуть не смущаясь звоном бокалов. Может – посреди улицы, в сельском клубе, в цирке, в лесу, в конце концов, едва выйдя из бани живописца Евгения Абезгауза, сидя, лёжа, стоя по пояс в воде. «Мне всё равно, – твердит он в ответ на многочисленные уговоры вернуться к устойчивому состоянию, – мне всё равно!»

Он безукоризнен при всех обстоятельствах и безоговорочно, безупречно красив. Когда он любит и чувствует, что любим, нет пределов его возможностям. Но на недобрый взгляд, шорох, шелест сердце его моментально отзывается болью.

– Как же ты выживаешь, Саша, с твоей сумасшедшей чуткостью?

– Когда сложно, в себя ухожу.

– Часто?

– Бывает. Я не хочу сказать, что я замкнутый человек. Дом у нас всегда полон гостей. Но внутри звучит что-то другое, всё время звучит. Ты выбираешь, что слушать, потом уже не выбираешь… Вот по ночам потрясающе слышно. Закрываешься абсолютно, никаких посторонних звуков, и каждый оттеночек различим, любой отголосочек. Второй план раскрывается, третий, и глубже, и глубже. Так добираешься Бог знает куда и оттуда – обратно, в этот мир. Где можно немножечко рассказать о том, что увидел, позвать, повести за собой.

– Вести за собой – это важно?

– Конечно, иначе ты не исполнитель.

– А в жизни?

– Всё то же самое. Бывает, отрезок пути могу пройти рядом с кем-нибудь, потом уйду в сторону. Тактично, тихонечко, но уйду. С детства терпеть не мог, когда кто-то пытался потянуть меня за рукав.

– А в оркестре?

– Это другой жанр, другой пласт жизни. Там все подчинены дирижёру, и это надо понять. Я привык, всю жизнь – в оркестре.

– Ты не сразу по окончании консерватории, кажется, попал в Москву?

– Ох, это жуткий период был. К нему-то я и боялся возвращаться долгие годы. Пригласили в аспирантуру в Ленинград и одновременно в Киев. Выбрал Киев – там сняли место со струнной кафедры. А меня – в армию. Потом – скитания, никуда не попасть. То есть берут, но с пропиской. Я в Подмосковье снимал комнатёнку у незнакомой бабушки она потом умерла у меня на руках. Кошмар. Дошёл до отчаяния. Попал в Тульскую филармонию. И этот поезд, который вёз меня ежедневно из Подмосковья в Тулу, этот уничтожающий, мерный, предопределяющий жизнь стук колёс… Жена меня вытащила, силой вытащила из ада, спасла от несчастья.

– Что это – счастье?

– Воля. Это когда можно играть то, что хочется, и так, как хочется, и делать то, что никто кроме тебя не делает… Но понимаешь с годами, что это не жизнь, а жизнь – это совсем другое, и понимание это называется «зрелость».

– Ты чувствуешь себя зрелым, Саша?

– Настолько, что могу себе позволить глупость, – то, что приличные люди сочтут за легкомыслие. Впрочем, как это всё назвать и кто что скажет, неважно, пока ты что-то можешь и понимаешь, что можешь. В пятьдесят три ты уже много знаешь, и подводишь баланс, и пробегаешь жизнь заново, уже внутри профессии. Я почему поставил тебе кассетку? Там есть всё, что ты хочешь услышать и что мне крайне трудно облечь в слова. Вот я прожил, что прожил, и рассказал об этом.

– Ты упомянул, что долгое время не решался притронуться к теме…

– Это к тому кусочку, который относится к поезду. Ощущение – страшнее смерти, честное слово. Но стойкое – не растворить, не разбавить. Казалось, только оформить надо. Подбирался, ну, думал, всё, вот сейчас. И отступал, отползал.

– Почему?

– Боялся. Эта долбёжка чудовищная, стыки колёс, ритм, грозящий безумием. И вот он пошёл, этот поезд, пошёл, набирая скорость. И если ты внутри – невыносимо. Ты же не хочешь – по колее, ты же не хочешь – с заданной скоростью! Ты бьёшься, кричишь, пытаясь пробить брешь в неотвратимости, ты понимаешь, что должен выскочить, и не можешь. Вопль живой перекрывается тупым, мерным, железным стуком. И это конец, даже если ты молод, потому что он сделан так, этот поезд, чтобы двигаться только по рельсам, а рельсы приделаны к шпалам, а те лежат на земле. И никогда он не сможет взлететь, этот поезд, в котором ты заточен!

– Похоже, ты выскочил, Саша.

– Вне всяких сомнений. Иначе бы не написал. А сейчас понимаю: неважно, что там дало толчок…

Неважно, неважно, очарованием или ужасом разбужено воображение. Всё равно, решительно всё равно, что дало нежный или, напротив, чудовищно грубый толчок, если благодаря ему тронулась, набрала свою скорость душа, обречённая никогда больше не прекращать полёта.

Скрипач, композитор Александр Поволоцкий.

Родился в 1947 г.

В 1970 г. закончил Одесскую консерваторию.

1975–1985 гг. – артист оркестра и ансамбля скрипачей Большого театра СССР.

1985–1990 гг. – артист Госоркестра СССР под управлением Е. Светланова.

С 1991 г. – артист Израильского симфонического оркестра под управлением Зубина Меты.

Источник: журнал-газета «МИГnews», № 3, 2000 (материал Юдит Аграчевой)

Более поздние интервью с А. Поволоцким – здесь и здесь. А здесь – его игра на скрипке.

Опубликовано 07.09.2017  21:49

Борис Гольдин. АМЕРИКАНСКАЯ ИСТОРИЯ. Ч.6

Начало американских историй У КАЖДОГО ЕСТЬ, ЧТО ВСПОМНИТЬ 

В ТЮРЬМЕ НЕТ РАЯ

Если бы кто-то из моих знакомых узнал, что я – в окружной тюрьме округа Санта-Клара, то мог бы подумать, что рисковал человек, рисковал и доигрался, и вот сейчас – за «чугунным кружевом».

И это правда. Моё стремление рисковать, не бояться нового, смело шагать вперед – и привело меня на целый год… в тюрьму.

Но если мой знакомый вдруг захотел бы навестить меня и принести передачу, то, пожалуй, был бы удивлен. Почему? Меня не смогли бы найти ни в одном из многочисленных списков подозреваемых, обвиняемых, подсудимых или осужденных.

А ларчик просто открывается. Около года я работал со школьниками с ограниченными возможностями (The Special Education). Среди моих студентов были аутисты и ученики с ярко выраженным синдромом Дауна. Должность моя называлась «ассистент учителя по замене». Как в спорте: если кто-нибудь вылетает из игры, заболевает или ещё что-то, то я должен бежать на замену. Поэтому каждое утро звонил телефон, и мне сообщали координаты школы. Однажды дали адрес «Osborne School», расположенной на территории тюрьмы округа Санта-Клара.

– Есть свободная камера, – с улыбкой встретила меня начальник учебной части школы миссис Порше (Porsche). – Мою фамилию легко запомнить – как марка немецкой автомашины. Не удивляйтесь, что пригласили. Для нас важно, что вы имеете высшее педагогическое образование. Наша альтернативная школа работает по программе middle school (с шестого по восьмой класс) и high school (классы с девятого по двенадцатый). Будем встречаться каждый день.

– Боюсь, что моя семья будет возражать. Уж очень много опасности и риска таит в себе эта работа, – ответил я.

– Позвольте мне с вами не согласиться, – вступила в разговор миссис Симпсон (Simpson). – Десять лет я отдала обычной школе. Поймите, что там не знаешь, что в своем ранце принесет твой ученик. Может, пневматическое или травматическое оружие. Может, кухонный нож. Может быть чёрт знает что! И бывали случаи, что стреляли.

– Всё зависит от педагогических способностей, строгого соблюдения инструкций по безопасности и жизненного опыта, – заключила миссис Порше.

Внутренний голос мне всё время нашёптывал: «Рискни как всегда, рискни».

Что я знал о несовершеннолетних преступниках?

Америка находится на первом месте по количеству отбывающих наказание малолетних преступников – их численность составляет 90000 человек. При этом законодательство предусматривает полную ответственность детей за совершённые ими преступления, вплоть до смертной казни, начиная с возраста 13-14 лет.

Особенность тюрем в США состоит в различии судебных приговоров и предусмотренных судом мер наказаний от штата к штату. Так, посадить несовершеннолетнего в тюрьму могут в 26 штатах только за прогул школы или побег из дома.

По данным ФБР, темпы роста детской и юношеской преступности составляют в среднем восемь процентов в год. По сведениям федералов, преступники, не достигшие 18-летнего возраста, совершают около половины автомобильных краж, краж со взломом, а также каждое четвёртое ограбление. Согласитесь, солидная доля для страны, где каждые 26 минут совершается одно изнасилование, каждые 5 минут – ограбление, каждую минуту – автоугон, каждые 20 секунд – кража.

КАРИБСКИЙ КРИЗИС

Первый урок. Помогаю учителю рисования (art teacher). Мы одного возраста и быстро нашли общий язык.

В разговоре выяснилось, что оба проходили военную службу в сложное и опасное время. В 1962 году Дэннис Уэбб (Dennis Webb) был офицером Военно-Морских Сил, я служил в Советской Армии.

Это было время Карибского кризиса. Он был спровоцирован размещением американцами ядерного оружия в Турции в 1961 году и впоследствии тайной переброской на Кубу подразделений Вооружённых Сил СССР, включая ядерное оружие. Мир был на грани войны.

…Майкопский гарнизон Северо-Кавказского военного округа. Раннее утро. По сигналу «тревога» наш батальон быстро занял свое место. Долго ждали важного генерала из Министерства обороны. Шепотом спрашивали друг друга: «Что случилось?» Никто ничего не знал. Вот в сопровождении свиты появился генерал.

– Америка – мировой жандарм, стремится задушить нашего друга Фиделя Кастро и кубинский народ. Есть ли среди вас добровольцы, готовые защитить кубинскую революцию? Если есть, прошу сделать шаг вперёд.

Мы все понимали, что это был необычный приказ. Все как один сделали шаг вперёд.

…В Карибское море направлялись свыше 180 боевых кораблей США. На одном из них находился молодой офицер Dennis Webb. Он недавно женился. На Гавайях молодая жена ждала близнецов.

– С минуты на минуту может начаться мировая война. На Кубе – русские инструкторы и атомное оружие, – информировало начальство. – Повышенная боевая готовность.

– Ух, эти русские, – со злостью сказал Дэнис, – вот только встречу…

…Кто мудрый: Кеннеди, Хрущёв?

А может, кто мудрей ещё,

Над нами высясь, над нами высясь,

Развёл боксёров по углам

И прекратил этот бедлам –

Карибский кризис! Карибский кризис!

И был приказ: готовность снять!

И «головы» отстыковать!

И смерть не справила опять кровавый бизнес.

И, как победною весной,

Палил я воздух, как шальной!

И сгинул, как кошмар ночной,

Карибский кризис! Карибский кризис…

Юрий Петухов

Но победил разум. Мирно решили все вопросы.

– Я даже представить себе не мог, что встречу русского прямо здесь через сорок лет и что мы, два бывших противника, станем друзьями и будем работать в одной школе, а ведь были готовы стрелять друг в друга, – говорил Дэннис.

Молодые преступники, буквально затаив дыхание, внимательно слушали.

Дэннис работает в школе более двадцати пяти лет. Знает, что можно и что запрещено делать ученикам.

– Запрещается вставать и ходить по классу, без разрешения задавать вопросы, разговаривать…

Однажды на занятии один из молодых заключённых стал отвлекать соседа. Что-то говорил, говорил. Учитель не стал возмущаться, делать замечания, отчитывать парня. Просто тихо сказал:

– Фил, пятнадцать раз отжаться.

Все заулыбались. Это было самым серьёзным наказанием. Опыт есть опыт.

– Почему в одном случае занятия проходят во дворе тюрьмы, а в другом – рядом с камерами заключённых?

 

– Все зависит от «ранга» преступления. Если несовершеннолетний преступник осужден за убийство, ограбление, использование огнестрельного оружия, то помещается в блок с повышенной системой охраны, – разъяснил Дэннис. – Если же «ранг» преступления пониже, то стройной колонной (обязательно руки за спину) надзиратели отводят их в школу, расположенную во дворе тюрьмы.

«МАТЕМАТИК»

На одном из уроков я познакомился с умным Гербертом. Ему было на вид лет семнадцать. Вежливый. Приветливый. Поразительно, что решал математические задачи, как орешки щёлкал.

– Почему ты здесь, имея такие способности? – спросил его я.

– Хотел открыть свой бизнес. Купил на рынке у каких-то людей пару наганов. Думал, что перепродам подороже. Не повезло. Моим первым и последним покупателем оказался переодетый полицейский. Так начался и закончился мой бизнес.

– Зачем тебе оружие? Спортивные товары тоже интересны людям, – сказал я.

– Да, но это уже не такие большие деньги.

Несколько дней Герберт не появлялся. Я поинтересовался у надзирателей:

– Где наш студент – лучший математик?

– Наш «математик» уже несколько раз устраивал драки. Вчера двоих пришлось срочно отправить в больницу. Ещё долго в классе его место будет пустовать.

Да, ошибся в «хорошем» парне.

КОНТРАКТ

Я старался найти подход к каждому. Иногда удавалось. Но были и сложные ситуации, которые заставляли крепко шевелить мозгами.

На одном из уроков по химии в десятом классе ученик по имени Эдмонд, приложив руку ко рту, стал медленно монотонно повторять:

– Раша, Раша, Раша.

Думал: устанет и перестанет. Но парень и не думал прекращать. Ему понравилось, что другие начали улыбаться. Урок проводила миссис Порше. Она посмотрела на меня. Что я буду делать?

Сажусь с ним рядом и тихим голосом говорю:

– Эдмонд, сейчас составим контракт. С твоей стороны, регулярно, через минуту-другую, напоминать мне, что я приехал из России. С моей же – я вызываю охрану – и на двадцать четыре часа на ключ.

Он замолчал, посмотрев мне в глаза, отвернулся. Больше мне никто и ни о чем не напоминал.

– Мне понравилось ваше решение, – сказала миссис Порше.

«АНГЕЛ» С КРЕДИТКОЙ

Какие они все разные, эти молодые, нарушители закона. Вот cклонилась в классе над теоремой Пифагора пятнадцатилетняя Жасмин (Jessamine).

– В прямоугольном треугольнике, – учит она, – квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов.

Красивое белоснежное лицо с симпатичными ямочками. У нее длинные волосы. Рядом со мной сидит сама невинность. Но сюда случайно, по какой-то ошибке, попасть невозможно.

Папаша её был не из бедных. Эта «девушка-ангел» украла у него кредитную карточку и почти весь день путешествовала по престижным магазинам, оставив там пару тысяч долларов. Но и этого ей показалось мало. Она решила запастись наркотиками и не отказала себе в этом удовольствии.

Конечно, Жасмин попала в поле зрения блюстителей закона. Судья по делам несовершеннолетних решила поменять ей «место жительства».

– Думаю, теперь не будешь брать не свое? – спросил её.

– Не знаю, – ответила она.

ДЕДУШКА С ВОЛГИ?

В классе новая ученица.

– Натали, – представилась она.

– Имя Наташа популярно в России, – говорю ей. – Ты знакома с историей своей семьи? Может быть, кто-то из русских?

– Мой прапрадедушка родился в каком-то старинном русском городе у какой-то большой русской реки.

– Волга? – подсказываю.

– Не помню.

– Обь?

– Не помню.

Смотрю на неё и не могу поверить, что эта симпатичная девушка с русскими «корнями» нарушила закон.

– Надолго ли?

– Да. В школе влюбилась, а тут одна к моему парню липнет. Разыгралась ревность – спутница любви. Взяла нож… Суд. Получила много лет.

– Натали, жалеешь о том, что сюда попала?

– Нет. Мне здесь нравится. В нашей школе было по тридцать-сорок человек в классе. Здесь же только десять-двенадцать. Да и уроки проходят очень интересно. Рядом с камерой – телефон. Есть связь. Часто отправляю письма своим подружкам.

– Она и книги полюбила читать, – делится учительница литературы Ли Каравака (Lee Caravaca). – Кого только не перечитала. Сейчас взяла в библиотеке «Американскую трагедию» классика американской литературы Теодора Драйзера.

Все педагоги тюремной школы, как на подбор, замечательно владели своим предметом и находили «волшебные ключики» к сердцам своих учеников. И не только…

Однажды газета «San Jose Mercury News» рассказала о подвиге учительницы истории из «Osborne school» Карен Андерсен (Karen Andersen).

После уроков она ехала домой. Но что это? Среди бела дня при всём честном народе громила, как настоящая горилла, схватил в охапку девочку и старается запихать в свою машину.

Как в кино, люди стояли с открытыми ртами и с волнением смотрели на эту криминальную сцену. Только миссис Андерсен была занята делом. В её машине был радиотелефон, она позвонила в полицию, а затем сама, не побоявшись, направилась к любителю острых ощущений.

– Оставь ребёнка. Я вызвала полицию.

Он бросил девочку и побежал. Но полицейские не дали ему далеко уйти.

Или взять учителя по математике Джима Пертмана (Jim Pertman). Более двадцати лет работает с молодыми преступниками. Увлечённая натура. Влюблён, кроме всего, в спорт. Вечера он проводит в спортивном зале университета Сан-Хосе, где много лет тренирует любителей борьбы самбо и дзюдо. Одна из его учениц Сандра Вейкер – участница Олимпийских игр, пошла по стопам своего тренера. Получив диплом математика, пришла учить в «Osborne School».

– Молодая учительница приняла участие в дружественной встрече самбистов США-Россия. Кое-что даже выучила по-русски, – сказал Джим.

«МУЗЫКАНТ»

Джон «обожал» музыку и музыкальные инструменты. В его родном десятом классе так и обращались к нему: «музыкант». Настоящее имя мало кто и помнил. Днем он учился, а свободное время посвящал «конфискации» имущества трудящихся.

Сначала искал подходящий объект. Потом долго наблюдал за местностью. Когда ему казалось, что уже было безопасно, он брал в руки длинную металлическую линейку. Подходил к автомашине, открывал дверь и «дарил» себе то, что понравилось.

Но вот незадача: молодой воришка – наш прилежный ученик – попал в руки полицейского.

– Сколько ниточке ни виться, всё равно конец будет.

Не могу точно гарантировать, что именно так сказал судья по делам несовершеннолетних, но после его слов пришлось Джону перебраться в камеру.

Прилежно относился к занятиям. Ему очень нравилась история и литература. От учителей узнал, что при хорошей успеваемости могут принять в танцевальный класс.

О, тут у него были большие способности: не случайно же раньше ходил с подружками на танцы. Инструктор Даниэл Миллер (Daniel Miller) включил его в танцевальную группу.

Как-то мистер Миллер поинтересовался, за что сидят его танцоры. Посыпались разные криминальные истории. Очередь дошла и до Джона.

– Что было, то было. Воровал магнитофоны из автомашин, – признался он.

– Теперь я знаю «героя», – пошутил Даниэл, – который распотрошил мою cтаренькую «Хонду». С твоего первого заработка вместе пойдем покупать новый магнитофон.

– Тогда надо будет их покупать очень многим, –сказал Джон.

Джон так увлёкся учебой и своим танцевальным классом, что даже забыл о сроке, который подходил к концу.

КАРАНДАШ И БРАСЛЕТ

Кто только не обращал внимание на карандаш. Русский поэт Валентин Берестов посвятил ему поэтические строчки:

Я – малютка-карандашик,

Исписал я сто бумажек.

А когда я начинал,

То с трудом влезал в пенал.

Школьник пишет и растёт,

Карандаш – наоборот.

Не забыл сказать о карандаше и художник Николай Жуков: «Карандаш – моё оружие».

Да и криминальный мир ценит карандаш. Там считают, что он отлично служит как наступательным, так и оборонительным оружием.

Я сейчас и не вспомню названия посредственного американского фильма, в котором мужчина в тёмных очках вытащил из-за стола юную секретаршу, взял со стола карандаш и приставил к её горлу.

– Деньги, много денег, – потребовал он от банкира.

Я ещё подумал, какой необыкновенный грабитель. Не принёс с собой ни нагана, ни автомата, ни ножа.

В общем, в местах лишения свободы, где есть альтернативные школы, карандаш рассматривается как орудие преступления.

В истории «Osbornе school» есть и грустные страницы. Много лет назад на одном из уроков преступницы с карандашами в руках напали на учителя и его ассистента. Задумали побег. Им нужны были ключи. В соседних классах услышали крики. Вызвали охрану.

Я не мог знать всего этого и первое время удивлялся тому, что в начале урока каждый ученик под расписку получал карандаш, а по окончании урока под расписку должен был его возвратить.

– А если кто-то его украдёт?

– Объявляется тревога. Все камеры будут обысканы, и тревога не будет отменена, пока карандаш не найдут.

…В десятом классе идёт урок физики.

– Рассмотрим второй закон Ньютона. На первый взгляд, он объединяет совершенно не связанные между собой величины: ускорение, массу и силу, – учитель излагал новую тему.

Но Дерек даже не собирался слушать.Он смотрел в одну сторону. Мимика лица постоянно менялась. Там, на другой строне, с той же ненавистью смотрел на него бывший друг Фрэнк. Чего они не смогли поделить? Вдруг они поднялись… Я тут же вспомнил про браслет – и нажал. Завыла серена. Учитель увидел, что двое парней были готовы начать выяснять отношения. Через считанные секунды охрана уже была в классе и крепко держала несостоявшихся «боксёров».

ДЕДУШКА ПО ИМЕНИ ДЖО

– Я прожил уже много лет. Учился в престижном колледже. Служил в 75-м полку армейских рейнджеров Армии США, воевал во Вьетнаме. После демобилизации занимался с молодежью. Сейчас на пенсии. Но в тюрьму хожу каждый день, как на работу.

– Жизнь – вот о чём я разговариваю с молодыми заключенными, – рассказывает «дедушка» Джо (Joe).

На мой взгляд, американская система правосудия и исправительные учреждения весьма бережно относятся к несовершеннолетним преступникам. Пожалуй, только этим я могу объяснить создание института «бабушек» и «дедушек». Видно доброе стремление отчасти приблизить места заключения к семейной обстановке. Может быть, это связано ещё и с тем, что, начиная с 11 сентября 1978 года, отмечается Национальный День бабушек и дедушек (National Grаndparents Day).

– На пожилых людях лежит ответственность устанавливать моральные ориентиры в своих семьях, – говорилось в послании президента Джеймса Картера (James Carter), – и передавать традиционные ценности нашей страны детям и внукам.

И вот далеко не молодые люди по своей инициативе приходят в тюрьму для общения с нарушителями закона. Не поверите, но юные заключенные с нетерпением ждут «дедушек» и «бабушек». Их встречи – это разговор по душам об ошибках молодости, о правильном пути в жизни, о писателях…

Мистер Баррингтон (Barrington) сильно переживал уход жены. Что делать? Не сложилась жизнь. Радовался тому, что пятнадцатилетняя дочь Сабина (Sabina) осталась жить с ним.

Но однажды, когда он был в командировке, случилось что-то страшное. Сабина с друзьями угнали новую японскую автомашину «Honda». При этом она первый раз в жизни села за руль. Врезалась во встречную машину. Еле осталась жива. Долго лечилась. Была осуждена.

И теперь каждый день она ждет встречи с… «бабушкой» Самантой (Samantha).

– Я считаю мою миссию важной для Сабины. Сама выросла без отца, бегала с ключом на шее. Мама много работала. Улица меня и воспитала, – рассказала миссис Саманта. – Я наделала много ошибок. Пришлось в этой тюрьме их «исправлять». Сегодня у меня дружная семья. Я выучилась на бухгалтера. Уверена, что и Сабина за ум возьмётся.

* * *

Настанет радость у родных,

Мы встретимся на воле.

Я из тюрьмы вернусь домой,

Где видел много горя.

Глаза открою, улыбнусь,

И дивный мир увижу.

И заново на свет рожусь –

Тюрьму я ненавижу.

Сергей Савин

Опубликовано 04.09.2017  19:17

Исаак Цивес. Я РОДИЛСЯ НА НЕМИГЕ

Рэгіна Ждановіч: «Сённяшні дзень нагадаў мне пра дзядулю Ісака і ягоныя школы напярэдадні рэвалюцыі, падчас змены ўладаў і вайны. Захацелася пачытаць ягоныя ўспаміны. На жаль,запісана далёка не ўсё. Дзед вучыўся ў розных школах і гімназіях. Не атрымаўшы вышэйшай адукацыі, ён, тым не менш, быў вельмі адукаваны для свайго часу, цэлае жыццё збіраў вялікую бібліятэку, запісваў усе фільмы і п’есы, каторыя глядзеў. Захацелася мне выкласці ўрывак з ягоных успамінаў». (напiсаны ў 2005 за год да смерцi)

Заблуждаются те, кто думает, что Немига – это всего два квартала от проспекта Машерова [некогда – Парковой магистрали, теперь просп. Победителей] до ул. Короля. В старину под Немигой подразумевался целый регион улиц, переулков с домами каменными, 2-этажными и деревянными – одноэтажными. Немига – это был большой торговый центр Минска, где селились, в основном, ремесленники и лавочники, создавая некое еврейское гетто. Жило здесь много бедноты и профессиональных нищих. А в городе этот регион назывался Нижним Базаром, в отличие от Верхнего, который был на Соборной площади. Портные, сапожники, жестянщики, шапочники и другие ремесленники чуть ли не дверь в дверь трудились здесь на нижних этажах домов, здесь можно было все купить: приобрести приданое для невесты и свадебный костюм для жениха, а зазывалы не давали проходу случайным людям, попавшим в этот район. То и дело слышались их крики: «Дешевый товар!». В лавчонках продавался весь приклад для портных и сапожников, перья и пух, стеганые одеяла. Были здесь и магазины, и лабазы оптовой торговли, но главными были два рынка: рыбный – «фишмарк» и мясной – «ятка».

Со всего города, с Захарьевской и Губернаторской улиц к узким улочкам: Школьной, Козьмо-Демьяновской – шла густая масса народу к этим двум рынкам. По пятницам хозяйки закупали на фишмарке свежую рыбу, доставленную с озер и рек Беларуси, т. к. каждый еврей, целую неделю обходившийся картошкой в мундирах, должен был хотя бы в субботу покушать фаршированной рыбы – ритуального блюда. Для этого шли щука, судак, карп. Рыба продавалась в кадках, которые стояли на полу, в специальном строении под крышей, лишенном стен. Известно, каким спросом пользовалось национальное блюдо – фаршированная рыба по-еврейски. Не только Шолом-Алейхем расписывал, какой вкус у этого кулинарного изделия – густо наперченного, но даже у русских классиков можно прочесть строки, восхваляющие эту субботнюю еду.

А ятка располагалась чуточку дальше, почти у речки, и торговали там только говядиной, телятиной и бараниной. Причем это было мясо животных, убитых по специальному ритуалу лицами, получившими дозвол у духовенства. И фишмарк, и ятка, в которых торговали исключительно еврейские торговцы, всегда были полны покупателей (стоит напомнить, что население Минска было почти наполовину еврейским).

Еще здесь – немножко дальше по Замковой улице – была бойня для птицы. Ведь резать кур, уток, индюков имели право лица, допущенные общиной, выполняющие эту операцию особым строгим способом. Бойня представляла собой нечто вроде павильона, с обитыми жестью стенами и вбитыми крюками. И только там можно было резать кур и там же их ощипывать. Резники смотрели, чтобы птица не была с какими-нибудь ушибами, потому что такую курицу признавали трефной и употреблять ее в пищу еврей не имел права. Подростком я иногда сам резал птицу на этом рынке, прихватив деньги, которые мама давала на резника, на свои мальчишечьи нужды, и здорово наловчился в этом деле.

На Немиге были и ювелирные магазины, и пекарни, специальный селедочный магазин, а книжный торговал только молитвенниками, Библиями и молитвенными облачениями.

Ул. Школьная в начале ХХ века

Много синагог было на Немиге. Школьная улица, по сути, была синагогальной. Никаких школ на ней не было. Синагога по-еврейски называлась «шуле», так же, как по-немецки «школа». На этой ул. Школьной стояла главная синагога Минска – кафедральная – «бейсмедреш», самая большая синагога города с хором и обучением взрослых мужчин Талмуду (теперь на этом месте стоит проектный институт с большой, чуть ли не одесской потемкинской лестницей). Двор ярко освещался огнями. Здесь были еще 2 синагоги: мясников и холодная. Кроме того, имелось несколько молелен для разных общин. Мой дедушка, например, облюбовал «молельню стариков», где он сам порой стоял у амвона в роли кантора. Он имел хороший слух, правда, голос не очень сильный, но знал, как справлять богослужение.

Кроме этого синагогального двора, на Немиге находилась большая красивая синагога хасидов. В ней молились только сторонники хасидизма, но в некоторые праздники, например, праздник Торы, туда стекались и любопытные со всей улицы, весело наблюдавшие, как хасиды в экстазе эмоционально молились и даже приплясывали. На Немиго-Раковской улице была небольшая синагога, в которой на Пасху выпекалась маца. Эта же синагога в такие дни устраивала на проезжей части очистку домашней кухонной посуды, вываривая ее в специальном котле. В такие дни улица становилась непроезжей, хотя Немигой пользовались только ломовые извозчики и редко-редко заезжал какой-нибудь господин в пролетке. Немига-Раковская была улицей хедеров, тут получали образование только мальчики. Кроме того, имелась общинная школа – «Талмуд-Тора», где обучали только бедных бесплатно, за счет общины. Меламеды-учителя не очень церемонились с учениками, а плетками вбивали «науку». Если в платных хедерах с оглядкой на состоятельных родителей еще соблюдали некоторую деликатность при наказаниях, то в «Талмуд-Торе», когда бы я ни проходил мимо, через щели плотного забора видел, как на переменах бородатые ребе с плетками в руках гонялись за своими учениками, стараясь их загнать обратно в помещение. Причем нещадно били по спинам мальчишек, бедных, за которых некому было заступиться. Зимой вечерами было интересно наблюдать, как ученики из хедеров шли домой с зажженными фонарями. Это было как карнавал, тем более что улицы там не освещались, только на перекрестке Немиги и Немиго-Раковской висел яркий угольный фонарь. И здесь же, на скрещении этих двух улиц, была биржа для ломовых извозчиков.

Немига, снимок 1924 г.

Я родился на Немиго-Раковской, в каменном доме Блоха. Здесь мой отец снял помещение, в котором устроил сразу после женитьбы сапожную мастерскую, вероятно, в 1905 или 1906 году. Во дворе нашего дома было два хедера. В глубине очень культурный учитель обучал Талмуду взрослых парней, но ближе к браме [подворотне] хедер содержал злой меламед Хаим, который больше обучал плеткой, чем другими педагогическим методами. Однажды этот ребе зашел к нам, к отцу, а, увидев меня, спросил: «Это ваш кадеш [мальчик]?». Отец с некоторой гордостью сказал: «Да». – «Учиться ты хочешь?» – спросил он меня. Я сказал: «Да». Тогда он взял меня за руку и повел к себе. Я видел, сколько раз он бил своих учеников, но не боялся его, зная, что мой отец сумеет за меня заступиться. В хедере меня посадили на высокий табурет, а одному из своих учеников он поручил показать мне «алеф-бейс» – алфавит. Я сразу запомнил все буквы, и когда он попытался показать мне буквы вразброд, я отвечал всегда правильно. «Ребе, – вскричал он, – этот ребенок уже знает весь алфавит!» – «Уже?» – удивился ребе и стал проверять меня, но я твердо повторял все буквы, и тогда ребе сказал: «Ну, хорошо, на сегодня хватит! Иди домой, я поговорю с твоим отцом». А отцу он меня похвалил и сказал, что меня уже можно обучать, но через год – мне тогда было лишь четыре.

Когда мне исполнилось 5 лет, отец нашел мне дешевого учителя с не очень приятной репутацией, т. к. он был косноязычен, и вся Немига, посмеиваясь, называла его «Петэлэлэ». Этот маленький, сухонький старичок с козлиной бородкой был популярен тем, что наказывал своим ученикам: «Нельзя кидаться камнями, а можно – только кирпичами», – уповая на то, что камней полно, а кирпичи все пристроены в стенах, потому драки кирпичами не будет. Жил он на Раковской улице, под самой крышей. Он не успел мне еще что-либо преподать, потому что занимался со своими учениками весьма странным способом. Проходя по ряду за спиной учеников, он требовал, чтобы ему прочитывали текст из молитвенника, и, остановившись возле одного ученика, который хорошо выполнил его просьбу, он над его головой занес руку с конфетой, и, тихонько опустив ее перед носом мальчика, сказал: «Это тебе ангел сбросил за хорошую учебу». Этот явный обман так меня возмутил, что я, дождавшись передышки в занятиях, сбежал по лестнице и вернулся домой, а отцу заявил, что у Петэлэлэ я не желаю учиться. «Это почему же?» – строго спросил отец. Я сказал: «Он обманщик», – и рассказал, как было дело. Тут подоспела моя мама и сказала: «Да он же прав. Что это за учитель? Он и правда обманщик. Какой тут ангел?» На следующий день отец нашел мне нового учителя. Это был огромного роста учитель с черной длинной бородой и такими кустистыми бровями, что даже Брежнев казался бы безбровым рядом с ним. Жил он в Немигском переулке, в деревянном домике, и звали его Нойах. И жена у него была огромная, но худая. И он, сидя за столом, держал перед собой плетку. Как-то, сидя за столом, он на табурете перегнулся через стол, где сидели ученики. Приподнялись ножки его табурета. Я сидел у него за спиной, от нечего делать болтал ногой и нечаянно задел табурет. Ребе рухнул на пол всей тяжестью, а поняв, кто это сделал, схватил меня за уши и стал тягать вверх и вниз, вверх и вниз. Я не кричал – я был виноват и получил по заслугам. Но с его женой у меня произошел более сложный инцидент. Утром, сидя за столом, я увидел, что она копошится у комода и держит в руках мою сумочку с завтраком. Она открыла крышку сумочки и стала лакомиться черешней, которую положила мне мама. Я закричал: «Это мое!», – подбежал и стал отпихивать ее от комода. Она сконфузилась и стала оправдываться, что ничего не делала – просто посмотрела. Но дома я об этом умолчал.

Однажды, выпустив нас во двор на перемену, ребе решил вскоре загнать нас обратно в помещение, а мы всем скопом взобрались на крышу сарайчика недалеко от дома. Ребе вскочил на камни около сарая, пересек своим телом крышу и начал лупить нас плеткой направо и налево. Кто-то, уклоняясь от ударов, столкнул меня с крыши. Я упал на землю и рассек себе лоб о гвоздь. Тут выбежала жена ребе, обмыла мне лоб от крови и отправила меня домой. Мать испугалась, а, узнав причину, сказала: «Побегу к нему – вырву ему бороду!». Вернулась она очень взволнованная и заявила папе: «Больше он к Нойаху не пойдет – он изверг!».

Перекрёсток Немиги и Витебской, середина 1960-х

Ребе Вейвл был невысок, благообразен, жил в Воскресенском переулке на втором этаже, в хорошей квартире. Это был дорогой учитель. Но папа уже убедился, что дешевые учителя – специалисты невысокого полета. У этого учителя было три дочери и один сын. Сидел он за длинным столом, где по обеим сторонам на длинных скамьях сидело много учеников. Он восседал в центре, имея перед собой тонкий стакан горячего чаю, о который вечно грел руки, рядом лежала плетка. Он редко прибегал к ней, но в крайних случаях брался за плетку. У него я стал изучать Хумеш – Пятикнижие. Книга о сотворении мира, об Адаме и Еве, потопе, трех патриархах – Аврааме, Исааке, Иакове. Обладая хорошей памятью и заинтересованный этими библейскими сюжетами, я стал одним из лучших учеников хедера. Но ребе решил воспользоваться этим и стал использовать меня как своего помощника, чтобы подтянуть нерадивых. Сначала это было мне лестно, а потом я возроптал: «С какой стати я должен помогать ленивым?» И забастовал. Тогда ребе запылал гневом и схватился за плетку. Когда ребе стал приближаться ко мне, я перекинул ногу через скамейку, а когда он был уже совсем близко, перекинул и вторую и ринулся убегать вокруг стола. Ну, куда ему было поспеть за мной! К счастью, в это время не было дома его сына – не то гимназиста, не то ученика какого-то другого заведения, где принято было носить форменные курточки – иначе бы мне не миновать наказания. Устав, ребе объявил мне амнистию. Уже несколько раз он завершал с нами книгу Хумеш, но перейти на более высокую программу обучения не хотел, особенно не желая расставаться со мной – я был ему выгоден, хотя по положению он обязан был передать меня в другой хедер к своему брату, который обучал меня Талмуду, но я успел познакомиться с его дочкой Белькой, которая поразила меня тем, что сидела и что-то читала и писала. Она оказалась гимназисткой и показала мне русские книги. Я попросил ее показать мне азбуку и сразу сходу запомнил все буквы. Она удивилась моей понятливости и сказала: «Тебе надо учиться». – «А ты могла бы меня учить?» – Она согласилась. Дома я заявил отцу, что у ребе больше учиться не хочу, пусть меня учит Белька. «Кто это – Белька?» – строго спросил отец. Я ему рассказал. Моя мама была опять тут как тут: «Правильно, пора ему учиться русскому языку. Что ему всю жизнь только в синагогу ходить?». На этом мое «хедеровское» образование закончилось. Отец договорился со своим племянником Шоломом, учеником какого-то благотворительного училища за счет главного кантора кафедральной синагоги, который приютил моего двоюродного брата в своем доме, отвел ему там отдельную комнату. И Шолом начал готовить меня к 1-му классу гимназии. Экзамен в 1-й класс я держал в 8-классной мужской гимназии им. Л. Толстого. Она находилась на Юрьевской улице, теперь, после войны, этой улицы больше нет. Я был ошеломлен уже сначала тем, что за экзаменационным столом сидело много учителей и лиц, которых я не знал. Директор гимназии с еще не седой бородой был в зеленом мундире с золотыми пуговицами….

[На этом воспоминания обрываются]

Опубликовано 03.09.2017  00:09

Еще присланы снимки Региной Жданович

и Исаак-Цивес-в-редакции-газеты-Звязда-после-армии-и-на-службе

От редакции belisrael.info. Исаак Цивес – известный спортивный журналист (1909-2006).

Кто следил за спортивной жизнью республики, нередко мог видеть его публикации в «Физкультурнике Белоруссии».

Спортсмены выступают на рингах, стадионах, борцовских коврах, кортах, треках… А узнают об их успехах благодаря журналистам, которые «ради нескольких строчек в газете» готовы «трое суток не спать, трое суток шагать…»

Одним из таких подвижников был Исаак Львович Цивес, отдавший спортивной журналистике более 70-ти лет.

Я знал его давно. Десятки интересных историй об известных спортсменах слышал от него.

Родился Цивес в Минске в 1909 году в семье сапожника. Было у родителей четверо сыновей и три дочери. Он – старший. Конечно, пришлось помогать отцу. Рано пошел работать, перевелся в вечернюю школу.

Еще в старших классах начал сотрудничать с газетой «Звезда», а в двадцать лет стал ее штатным корреспондентом. Потом служил в Красной Армии. Демобилизовался в звании лейтенанта. И снова работал в газетах – «Рабочий», «Советская Белоруссия», «Звязда». В последней он увлекся спортивной тематикой. Это заметили в московской редакции «Красного спорта» (довоенное название «Советского спорта») и предложили сотрудничество. Одновременно Цивес продолжал освещать спортивную жизнь республики в родной газете. В его репортажах рассказывалось об успехах известных спортсменов. Героями публикаций в разное время были борцы Михаил Мирский, Идель и Григорий Иосилевичи, штангисты Наум Лапидус, Израиль Механик и Николай Шатов. Все они были в 30-е годы чемпионами СССР.

С первого дня Отечественной войны и до самой Победы Исаак Цивес на фронте. Он – командир взвода связи. Битвы под Прохоровкой, Яссами, Кишиневом, Берлинская операция – это все факты его биографии. Белоруссия, Украина, Молдавия, Румыния, Польша, Германия – этапы боевого пути.

3 июля 1944 года, войдя с действующей армией в Минск, он узнал, что в гетто погибли самые близкие люди: отец, мать, две сестры, брат, четыре племянницы. Еще два брата воевали, один из них сложил голову на поле брани. Чудом спаслась из гетто сестра с младшим сыном.

На следующий день часть, в которой служил Цивес, освободила Дзержинск (Минская область). Здесь ждала его радостная встреча с женой и сыном. Оказалось, Валентина Петровна во время оккупации была подпольщицей и связной партизанского отряда. Она награждена медалью «Партизану Оте­чественной войны».

После Победы старший лейтенант запаса И.Л. Цивес работал в «Советском спорте», а позже – в «Физкультурнике Белоруссии».

Выйдя на пенсию, Исаак Львович продолжал публиковаться в газетах, стал даже соавтором книги «Белорусские богатыри», изданной в 1980 году к открытию Московской олимпиады. Несмотря на преклонный возраст, старейший журналист сохранил ясный ум и прекрасную память. Но, к сожалению, он полностью ослеп.

Последняя публикация удивила всех, знавших Цивеса. Газета «7 дней» от 9 августа 2003 года опубликовала его статью «Две встречи с команд­армом-5» (о генерале – танкисте Ротмист­рове). Автору было 94 года.

Жизнь замечательного журналиста оборвалась в апреле 2006 года.

Предлагаю вниманию читателей непридуманные истории – майсы, которые поведал мне Исаак Львович Цивес, когда я готовил книгу «Евреи Белоруссии в большом спорте». (Семен Лиокумович)

Добавлено 4 сентября в 09:48