Category Archives: ЕВРЕЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ

В. Бернштам. Они готовили почву для еврейского государства

Страницы филателистической летописи

Израиль был создан в результате колоссальных усилий людей, сделавших целью своей жизни возрождение еврейского государства. Среди них было немало деятелей c корнями в Беларуси. Имёнами наиболее выдающихся из них названы населенные пункты Израиля, улицы городов и селений, им посвящены также предметы филателии, которые описывает автор предлагаемой заметки.

Шмуэль Могилевер родился в белорусском городе Глубоком 25 апреля 1824 года в семье раввина. Получил традиционное еврейское образование. Начиная с 18 лет, Шмуэль Могилевер служил раввином в различных синагогах, параллельно занимаясь торговлей, управляя собственной компанией. Шмуэль Могилевер критиковал старосветских евреев, упрекая их в том, что они избегают общественной деятельности.

В 1874 году Шмуэль познакомился с еврейским филантропом Мозесом Монтефиоре, от имени которого начал курировать специальный фонд для поддержки еврейской общины в Палестине. С 1881 года Шмуэль Могилевер стал сотрудничать с сионистским движением, основанным Леоном Пинскером. В 1882 году Могилевер отправился в Германию и Францию, чтобы искать спонсоров для поддержки еврейских поселений в Палестине. В это время он познакомился с Эдмоном де Ротшильдом, который стал поддерживать еврейские поселения на Святой Земле. В ноябре 1884 года в Катовице состоялась учредительная конференция организации «Ховевей-Цион» («Любящие Сион»). Леон Пинскер стал президентом организации, а Шмуэль Могилевер одним из ее руководителей. В 1888 году, когда Леон Пинскер подал в отставку, его место занял Шмуэль Могилевер. В 1890 году в составе делегации от «Ховевей-Цион» он отправился в Яффо, чтобы изучить условия для планируемой массовой еврейской репатриации в Палестину.

Шмуэль Могилевер умер 10 июня 1898 года в Белостоке. В 1991 году его останки были перевезены в Израиль и захоронены на кладбище в Мазкерет-Батия. В 2008 году почта Израиля выпустила марку, посвященную Шмуэлю Могилеверу (рис. 1).

Рис. 1

Меир Бар-Ила́н (настоящая фамилия — Бе́рлин) родился в городе Воложине Минской губернии 10 апреля 1880 года. Учился в иешивах Воложина, Тельшяя, Брест-Литовска и Новогрудка. Меир Бар-Илан присоединился к движению Мизрахи, основанному в 1902 году и представлял его в 1905 году на Седьмом Сионистском конгрессе, голосовал против «плана Уганды». В 1915—1926 гг. он жил в Соединенных Штатах, преподавал в иешиве. В 1926 году Бар-Илан поселился в Иерусалиме, где стал председателем Всемирного центра Мизрахи. В 1938—1949 годах Бар-Илан был главным редактором ежедневной газеты Мизрахи «Ха-Цофе». После образования Государства Израиль Бар-Илан организовал учёный комитет по изучению юридических вопросов нового государства с точки зрения еврейского права. Бар-Илан был организатором «Национального религиозного фронта», группировки религиозных партий, выступивших с единой платформой во время первых выборов в Кнессет. Умер Ме́ир Бар-Ила́н 7 апреля 1949 года в Иерусалиме. В честь Бар-Илана назван университет, основанный религиозным движением Мизрахи.

В 1955 году было проведено спецгашение, приуроченное к открытию университета, названного в честь Бар-Илана (рис. 2), в 1983 году почта Израиля выпустила марку, посвященную Мeиру Бар-Илану (рис. 3), а в 2005 году — марку, штемпель и конверт, посвящённые 50-летию университета, названного его именем (рис. 4 и 5).

Рис. 2

Рис. 3

Рис. 4

Рис. 5

В течениe многих лет доминирующей идеологией евреев Палестины, а потом и Израиля, был социалистический (рабочий) сионизм, предполагавший, что экономика еврейского государства должна строиться на принципах социализма. Основателем этого идеологического направления считается Нахман Сыркин — один из лидеров территориалистов во Всемирной сионистской организации. Территориалисты, как и «классические» сионисты, требовали создания еврейского государства со своей территорией, но, в отличие от последних, не настаивали на том, чтобы это государство находилось именно в Земле Израильской.

Нахман Сыркин родился в белорусском Могилёве в 1868 году. Получил традиционное еврейское образование, а затем учился в гимназии в Минске, где вступил в организацию «Поалей-Цион» («Рабочие Сиона»). В 1884 году уехал в Англию, потом в Германию, где поступил на философский  Берлинского университета. В 1889 году Сыркин вместе с Шмариягу Левиным (ещё одним выходцем с белорусских земель; cм. о нём ниже) и Лео Моцкиным основал в Берлине сионистский студенческий кружок, а также стал одним из основателей Еврейско-русской научной ассоциации. Сыркин избирался делегатом первого и четвертого Всемирных сионистских конгрессов, на которых предлагал синтезировать сионистские и социалистические идеи. В 1904 году Сыркин был депортирован из Германии за «подрывную деятельность». Он перебрался с семьёй сначала в Париж, затем в Вильну, а в 1907 году в США. В те годы Сыркин во главе группы территориалистов ратовал за Угандскую программу, предполагавшую создание еврейского национального дома в Западной Африке, но впоследствии отказался от этой идеи, примкнув в США к движению «Поалей-Цион», которое возглавил к 1909 г.

В годы Первой мировой войны Сыркин горячо поддержал инициативу Владимира (Зеева) Жаботинского о создании отдельного еврейского вооружённого подразделения в составе войск Антанты, воплотившуюся в итоге в виде Еврейского легиона. В 1919 году Сыркин входил в состав еврейской делегации на Парижской мирной конференции, а в 1920 году в составе делегации Всемирного союза «Поалей-Цион» Сыркин провёл полгода в Палестине. Это оказался его единственный визит в Палестину: он умер в Нью-Йорке в 1924 году.

В 1951 году, после основания Государства Израиль, останки Нахмана Сыркина были перевезены туда и захоронены в кибуце Кинерет вместе с другими основоположниками социалистического сионизма. Его имя носит населённый пункт Кфар-Сиркин недалеко от Петах-Тиквы.

На рис. 6 изображен конверт, выпущенный к открытию почтового отделения в маабаре (маабара́ — временный лагерь репатриантов в Израиле периода массовой алии с 1948 г. по 1950-е гг.) Кфар-Нахман.

Рис. 6

Еще одним деятелем социалистического сионизма был Берл Кацнельсон — политик и журналист. Он родился в Бобруйске в 1887 году. Отец, сторонник просвещения и палестинофил, член движения «Ховевей-Цион», оказал большое влияние на формирование взглядов Берла. Мировоззрение Кацнельсона сочетало в себе сионистские и социалистические идеи. Вначале он примкнул к движению «Поалей-Цион», а в 1905 году — к движению сионистов-социалистов, однако, из-за расхождения по территориальному вопросу (Кацнельсон был сторонником еврейского заселения Земли Израиля), он быстро разошёлся с этой партией. Позже он сблизился с группой «Возрождение», продвигавшей идею еврейской автономии под управлением собственного «сейма», но и в этом движении разочаровался, поняв, что оно не заинтересовано в идеях сионизма. В 1909 году Кацнельсон переезжает в Палестину.

В Палестине Кацнельсон, трудившийся в сельском хозяйстве, в 1911 году стал членом, а затем и председателем комитета еврейских сельскохозяйственных рабочих Галилеи, а годом позже занял пост секретаря аналогичной организации сельскохозяйственных рабочих Иудеи. В 1912 году он начал публиковаться как журналист. Кацнельсон вступил в Еврейский легион, где познакомился с Бен-Гурионом.

Кацнельсон принял участие в создании объединения еврейских профсоюзов в Палестине (Гистадрута) и объединенной рабочей партии МАПАЙ. На протяжении всей последующей жизни Кацнельсон занимался активной журналистской деятельностью, являясь идеологом еврейского рабочего движения. Умер он в 1944 году.

Кацнельсон изображен на конверте, приуроченном к открытию почтового отделения в колледже Бейт-Берл, названного в честь Кацнельсона (рис. 7). Его портрет помещен также на марке, посвященной израильской прессе и вышедшей в марте 2019 г. (рис. 8).

Рис. 7

Рис. 8

Моше Йосеф Гликсон родился в 1878 году в местечке Голынка Гродненской губернии. Моше получил традиционное еврейское образование в иешивах Гродно и Ломжи, после чего учился в университетах Марбурга и Берна, где в 1907 получил степень доктора философии. Студентом вступил в сионистскую организацию. Вернувшись в Россию, с 1908 по 1914 год был секретарем одесского комитета «Ховевей-Цион». Его первые статьи были опубликованы в еженедельниках «Ди вельт» и «Ха-Олам».

Гликсон был делегатом шестого сионистского конгресса (1903). После Февральской революции 1917 г. редактировал в Москве ежедневную газету на иврите «Ха-Ам». В 1919 г. эмигрировал в Эрец-Исраэль, на пароходе «Руслан», вошедшем в историю сионистского движения и ставшим со временем символом Третьей алии. Был главным идеологом молодёжного движения «Ха-ноар Ха-циони» и прогрессивного сионизма. В 1923–1938 гг. редактировал ежедневную газету «Ха-Арец», именно этому этапу жизни Гликсона посвящена израильская марка, увидевшая свет в марте 2019 года (рис. 9). С 1938 г. входил в состав правления Еврейского университета.

Умер Моше Йосеф Гликсон в 1939 году. Его портрет можно видеть на конверте (рис. 10), посвященном открытию 6 октября 1955 года почтового отделения в поселении Кфар-Гликсон, названном в его честь.

Рис. 9

Рис. 10

Элияху Голомб родился в 1893 году в Волковыске (в то время — территория Гродненской губернии Российской империи). В 1909 году Элияху после окончания хедера и учёбы в русской гимназии был отправлен родителями в Палестину, где к тому времени открылась первая в мире гимназия с преподаванием на иврите — гимназия «Герцлия». По окончании учёбы Голомб вместе с другими выпускниками гимназии отправился в кибуцы Дгания и Кинерет, где начал заниматься возделыванием земли. Вскоре, однако, одна за другой последовали две трагедии, оказавшие ключевое влияние на дальнейшую судьбу Голомба: за два дня местными арабами были убиты в поле два его одноклассника: Моше Барский и Иосиф Зальцман. Эти события убедили Голомба в необходимости организации самообороны еврейского населения Палестины. В 1918 году, после того как контроль над Палестиной перешёл в руки британцев, Голомб стал одним из первых, кто вступил в ряды Еврейского легиона британской армии, и развернул агитацию за вступление в него еврейской молодёжи. В Еврейском легионе он познакомился с Берлом Кацнельсоном, по рекомендации которого в 1919 году вступил в партию «Ахдут ха-Авода». Уже в 1920 году на съезде этой партии было принято решение об организации централизованной военной организации ишува — «Хаганы». Одним из горячих сторонников этой идеи был Голомб. (Ишув — собирательное название для еврейского населения Эрец-Исраэль/Палестины, использовавшееся до создания Государства Израиль.)

В 1920-е годы Голомб несколько раз выезжал за границу для секретных закупок оружия, а с 1931 года стал членом центрального командования «Хаганы». Во время арабского восстания 1936—1939 гг. Голомб был одним из инициаторов создания «полевых отрядов» по защите еврейских поселений. В годы Второй мировой войны Голомб активно сотрудничал с британскими вооружёнными силами, способствовал включению палестинских евреев в операции британских спецслужб, подготовке еврейских диверсантов к выброске в оккупированные страны Европы. Ближе к концу войны он ратовал за создание Еврейской бригады в составе британской армии.

Голомб принимал активное участие в рабочем движении ишува. С 1920 года он был членом «Ваад Леуми» — главного органа исполнительной власти ишува, а с 1921 года — постоянным делегатом Всемирных сионистских конгрессов.

Умер Элияху Голомб в 1945 году в возрасте 52 лет. Памяти Голомба посвящена марка, выпущенная почтой Израиля в апреле 1978 года (рис. 11).

Рис. 11

Портрет известного деятеля сионистского движения Шмариягу Левина был помещён на конверте (рис. 12), посвященном открытию почтового отделения в поселении Кфар-Шмарьягу. Поселение было названо в честь Левина.

Рис. 12

Шмариягу Левин родился в 1867 году в местечке Свислочь Бобруйского уезда Минской губернии в купеческой семье. Получил среднее образование в Минском реальном училище, а затем уехал в Германию, где слушал лекции в нескольких университетах. Шмариягу в 1894 году закончил философский факультет Кёнигсбергского университета и получил диплом доктора философии. В Берлине окончил «Высшую школу иудаики», где ему было присвоено звание раввина. После завершения обучения он вернулся в Россию, исполнял обязанности раввина в Гродно и Екатеринославе, занимался преподавательской деятельностью.

Шмариягу Левин принимал участие в пятом и в шестом Сионистских конгрессах, проходивших в Базеле. На шестом Сионистском конгрессе выступил против Угандской программы, предполагавшей создание на территории современной Кении еврейского государства с названием Уганда. В 1904 году Шмариягу переехал в Вильну. Там он занимается публицистической деятельностью, является членом центрального бюро российской еврейской организации «Союз для достижения полноправия еврейского народа» (с 1905). Состоял «учёным евреем» при генерал-губернаторе Виленской губернии (учёный еврей – должность при генерал-губернаторах в черте оседлости).

Шмариягу Левин был членом партии кадетов, и в 1906 году его избрали депутатом Государственной думы Российской империи I созыва. После роспуска Думы переехал в Германию (1908 г.), где принимал активное участие в еврейской общественной жизни, в частности, был одним из инициаторов создания Техниона в Хайфе.

На десятом Сионистском конгрессе, который проходил в Базеле 9—15 августа 1911 года Шмариягу был избран членом правления Всемирной сионистской организации. В годы Первой мировой войны он эмигрировал в США и вернулся в Германию в 1918 году, где стал близким сотрудником Хаима Вейцмана. С 1924 года Ш. Левин отошёл от активной политической деятельности и поселился в Палестине. В 1929—1932 годах издал на английском языке книги своих воспоминаний. Шмариягу скончался в Хайфе в 1935 году.

Менахем Усышкин родился в 1863 году в зажиточной хасидской семье в Дубровне Могилёвской губернии. Он получил традиционное еврейское образование, а после переезда семьи в Москву окончил Императорское Московское техническое училище.

После волны погромов 1881 и 1882 годов Усышкин примкнул к еврейскому национальному движению в России. Он участвовал во многих сионистских организациях, был делегатом I Всемирного сионистского конгресса. Усышкин проявил себя как убеждённый сторонник немедленного еврейского заселения Палестины, в противовес «политическому» сионизму Герцля. Идеи Эрец-Исраэль как единственного национального дома еврейского народа и иврита как единого национального языка легли в основу выдвинутой им программы «синтетического сионизма». На II Всемирном сионистском конгрессе Усышкин был избран в Исполнительный комитет Всемирной сионистской организации, а после III Сионистского конгресса возглавил сионистскую деятельность на юге России. В 1906 году он был избран председателем Одесского Палестинского комитета, который и возглавлял до роспуска большевиками в 1919 году. В 1919 году по приглашению Хаима Вейцмана и Нахума Соколова Усышкин вошёл в состав еврейской делегации на Парижской мирной конференции, перед делегатами которой выступил на иврите. После этого он перебрался в Палестину, где провёл оставшиеся годы жизни. С 1919 по 1921 год он возглавлял Совет представителей — чрезвычайный орган, координировавший сионистскую деятельность в Палестинe. В 1923 году Усышкин возглавил Еврейский национальный фонд. В 1925 году Усышкин был избран членом попечительского совета и правления Еврейского университета. На XIX Сионистском конгрессе в 1935 году Усышкина избрали председателем Исполкома Всемирной сионистской организации. В 1937 и 1939 годах он дважды был председателем конгрессов. Умер Усышкин 2 октября 1941 года в Иерусалиме.

В 1978 году почта Израиля выпустила памятную марку (рис. 13) с изображением Усышкина и конверт первого дня (рис. 14). Портрет Усышкина помещен также на конверте (рис. 15), посвященном открытию почтового отделения «Гиват-Усышкин» в Нагaрии 19 июня 1960 года.

Рис. 13

Рис. 14

Рис. 15

Маня Шохат родилась в 1879 г. в поместье Лососна Гродненского уезда в зажиточной еврейской семье. Из-за слабого здоровья она получала домашнее образование. В возрасте 18 лет Маня с целью «познать жизнь рабочего класса» убежала из дому в Лодзь и поступила работать грузчиком, но была возвращена домой полицией. В 1897 году отправилась в Минск, овладела профессией плотника и работала на металлургическом заводе, принадлежавшем её брату. В Минске примкнула к социалистическим организациям.

После ареста в 1900 году Маня попадает в Москву, где глава Московского охранного отделения убеждает ее в необходимости борьбы исключительно за экономические интересы еврейских трудящихся. Маня становится во главе Еврейской независимой рабочей партии (ЕНРП), которая просуществовала до 1902 года. После расформирования партии Маня уезжает сначала в Италию, а потом и в Палестину. Вместе с Исраэлем Шохатом и Александром Зайдом она приняла участие в создании «Ха-Шомер», одной из первых военизированных еврейских организаций в Палестине, состоявшей из небольших отрядов самообороны. Маня была среди основателей кибуца Кфар-Гилади в Верхней Галилее. Жила попеременно в Кфар-Гилади и Тель-Авиве. Умерла Маня в 1961 г. в Тель-Авиве, а похоронена была на участке основателей кибуца в Кфар-Гилади.

Мане Шохат посвящена марка, выпущенная почтой Израиля в марте 1970 года. На конверте первого дня, на котором гасилась эта марка (рис. 16) изображен памятник Александру Зайду. С Александром Маня организовывала «Ха-Шомер».

Рис. 16

Один из основателей и четвёртый руководитель подпольной военной организации «Иргун» («Эцел», 1937—1941), выступавшей против английских властей, лидер движения «Бейтар» Дави́д Разиэ́ль был родом из Сморгони Виленской губернии (ныне — Гродненская область). В ответ на арабский террор бойцы «Иргуна» проводили акции против арабского населения, руководствуясь принципом «око за око». В результате были жертвы и среди арабского мирного населения. Действия «Иргуна» осуждались руководством ишува.

После опубликования «Белой книги» М. Макдональда, ограничивающей эмиграцию евреев в Палестину, командование «Эцела» приняло решение начать вооруженную борьбу с мандатными властями. В мае 1939 Давид Разиэль был арестован британской полицией и отправлен в тюрьму.  После начала Второй мировой войны «Иргун» прекратил акции против Великобритании и стал поддерживать англичан в борьбе с нацизмом.

В 1941 г. отряд под командованием Разиэля был заброшен в Ирак для диверсионной операции по уничтожению нефтяных вышек возле Багдада, важных для немецкой армии. Во время выполнения этого задания Давид Разиэль погиб.

Давиду Разиэлю посвящена марка почты Израиля, выпущеная в 1978 году. Ниже показаны специальный конверт (рис. 17) и открытка (рис. 18) картмаксимума, с гашением первого дня использования марки.

Рис. 17

Рис. 18

Абба Ахимеир (Абба Шаул Гейсинович) родился в семье Исаака Гайсиновича и Сары Хаи Гельфанд 2 ноября 1897 г. в Долгом близ Бобруйска. В 1912 году приехал в Палестину, но в 1914 году вернулся в Россию и вступил в сионистское рабочее движение «Цеирей-Цион» («Молодёжь Сиона»).

После Первой мировой войны Абба изучал историю в университетах Льежа и Вены, получил докторскую степень, а в 1924 году вернулся в Палестину, где стал членом сионистской рабочей партии «Ха-Поэль ха-Цаир» («‏Молодой рабочий»).

Со временем взгляды Ахимеира изменились, и в 1928 году он вступил в ревизионистскую партию. Ахимеир начал призывать к сопротивлению мандатным властям и организовал ряд выступлений против них, за что его арестовывали. В 1933 году Ахимеиру предъявили обвинение в подстрекательстве к убийству Хаима Арлозорова, но он был оправдан судом за недостаточностью улик.

В 1935 году во время процесса по делу об убийстве Арлозорова, ещё находясь в тюрьме, Ахимеир был осуждён на тюремное заключение за организацию нелегального «Союза бунтарей», после которого написал книгу «Репортаж с отсидки». Члены «Союза бунтарей», помимо публичных выступлений против мандатных властей, организовали нелегальную иммиграцию в Палестину примерно шестисот евреев.

Ахимеир написал значительное количество статей, многие из которых носили острый полемический характер, и несколько книг. Аббе Ахимеиру посвящена израильская марка, вышедшая в 2002 году в серии «Политические журналисты» (рис. 19).

Рис. 19

При составлении этого материала использовались тексты Википедии.

Подготовил Владимир Бернштам (г. Реховот, Израиль)

Опубликовано 13.07.2021  17:47

Умер «главный советский цыган»

От belisrael. Мы пишем далеко не о каждой знаменитости, ушедшей из жизни, но Николай Алексеевич Сличенко (27.12.1934 — 02.07.2021) — человек особенный. Его, пожалуй, знали в позднем СССР/раннем СНГ все, и все любили. Конечно, театр «Ромэн», где Н. Сличенко трудился десятилетиями, был отчасти ширмой, попыткой пустить загранице пыль в глаза — вот, мол, как мы заботимся о нацменьшинствах… Но это не отменяет ценного вклада в культуру и подсоветского «Ромэна», и замечательного актёра Сличенко, «пробившегося» из низов.

Помимо всего прочего, наличие успешного государственного цыганского театра вдохновляло советских евреев на то, чтобы добиваться аналогичного заведения «на еврейской улице». Любопытно, что и «сам» Леонид Ильич не чурался подобной логики. В 1973 г. на заседании Политбюро ЦК КПСС он рассуждал:

Есть у нас столько-то цыган, но разве больше, чем евреев? Или у нас есть закон, преследующий евреев? А почему не дать им маленький театрик на 500 мест, эстрадный, еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором. Пусть тётя Соня поёт там свадебные еврейские песни. Я не предлагаю этого. Я просто говорю. А если открыть школу?.. Моя внучка окончила так называемую английскую школу. Язык как язык. А остальное всё по общей программе. Я так рассуждаю: открыли в Москве одну школу, называется еврейская. Программа вся та же, как и в других школах. Но в ней национальный язык, еврейский преподаётся. Что от этого изменится? А ведь их всё-таки три с половиной миллиона, в то время как цыган, может быть, 150 тысяч. Я эту дерзкую мысль задал себе…

Имел Н. А. Сличенко некоторое отношение и к белорусскому искусству. В книге Андрея Душечкина-Климова «Письма луны» (Минск, 2004) читаем дневниковую запись матери автора, народной артистки СССР Александры Климовой, за 1978 г.: «К 50-летию БССР был поставлен спектакль по повести А. Адамович[a] “Хатынская повесть” — “Возвращение в Хатынь”, авторы пьесы Адамович и Луценко, художник — Тур. Сыграли его на двухнедельных гастролях в Москве, в помещении театра им. Ленинского Комсомола… прошёл с шумным успехом, хотя больше всех шумели цыгане из театра “Ромэн”… Театр [из Минска] создал вокруг себя много шума, но повторяю, это было и за счёт доброго отношения к нам труппы театра “Ромэн” во главе с Николаем Сличенко. Они очень помогли в отношении Москвы к нам, белорусским артистам».

А теперь — жизнеописание покойного…

* * *

Театр «Ромэн» сообщил о смерти на 87-м году жизни своего художественного руководителя, народного артиста СССР Николая Сличенко. Он прославился по фильмам «Свадьба в Малиновке», «Мой остров синий», «Военно-полевой романс», «Трудное счастье» и как исполнитель многих цыганских песен. В мае артиста госпитализировали из-за проблем с легкими.

«Звезда Николая Сличенко всегда будет сиять на небосклоне в созвездии “Тельца”, память о нём мы навсегда сохраним в наших сердцах», — пишет пресс-служба театра «Ромэн».

Сличенко родился 27 декабря 1934 года около Белгорода. После Великой Отечественной войны его отправили в цыганский колхоз. В 1951 году 16-летнего юношу приняли в труппу первого в мире цыганского театра «Ромэн».

В 1972 году он окончил Высшие режиссерские курсы в ГИТИСе. С 1977 года стал художественным руководителем театра.

В 1981-м году его удостоили звания народного артиста СССР. Он сыграл в театре более 60 ролей.

Известен как исполнитель цыганских песен («Малярка», «Ай, да зазнобила», «Две гитары», «Снова слышу голос твой»), романсов на стихи Александра Пушкина («Не спрашивай»), Федора Тютчева («Я встретил вас»), Сергея Есенина («Письмо к матери», «Отговорила роща золотая», «Клен ты мой опавший»), эстрадных песен на музыку Никиты Богословского, Константина Листова, Давида Тухманова.

Наибольшую известность Сличенко получил благодаря нескольким фильмам: «Свадьба в Малиновке», «Мой остров синий», «Военно-полевой романс» и «Трудное счастье».

Точная причина смерти не сообщается. Известно, что в мае Сличенко попал в больницу из-за проблем с легкими и позже был переведен в реанимацию.

Заместитель директора по маркетингу театра «Ромэн» Галина Гофман сказала РЕН ТВ, что в последнее время художественный руководитель театра чувствовал себя неважно, но ничто не предвещало его кончины. По словам Гофман, смерть Сличенко не связана с новой коронавирусной инфекцией.

«Дата прощания будет определена позже. Прощание, понятно, будет в театре, тут обсуждать нечего», — сказала она.

В столице может появиться памятная доска покойному народному артисту. Это не исключил в разговоре с ТАСС председатель комиссии Мосгордумы по культуре и массовым коммуникациям Евгений Герасимов.

Источник

Семья Николая Сличенко

Первая супруга (1952—1960) — Сетара Ахмедовна Казымова (род. 1931), актриса театра «Ромэн», позже танцевала в цыганском ансамбле «Буревестник».

Сын — Алексей Николаевич Сличенко.

Вторая супруга — Тамилла Суджаевна Агамирова (род. 1928), актриса театра «Ромэн» и кино, народная артистка РСФСР (1988).

Дочь — Тамилла Сличенко (род. 1963), актриса театра «Ромэн».

Сын — Пётр Николаевич Сличенко.

Сын — Алексей Николаевич Сличенко.

Внук — Николай Алексеевич Сличенко; певец, участник проекта «Фабрика звёзд-3».

Племянница — Ольга Сергеевна Янковская, актриса театра «Ромэн», заслуженная артистка России (2002).

Почётные звания Николая Сличенко

Заслуженный артист РСФСР (10 января 1968 года) — за заслуги в области советского театрального искусства

Народный артист РСФСР (15 мая 1975 года) — за заслуги в области советского музыкального искусства

Народный артист СССР (11 августа 1981 года) — за большие заслуги в развитии советского театрального искусства

Роли в театре

Четыре жениха И. Хрусталёва — Лекса, Бади

Грушенька И. Штока — Дмитрий

Сломанный кнут И. Хрусталёва — Чанго

Плясунья И. Ром-Лебедева — дедушка

Цыганка Аза М. Старицкого — Василь

Дочь шатров И. Ром-Лебедева — Марко

Родился я в таборе Н. Сличенко — Николай

Горячая кровь И. Хрусталёва — Барбаро

Кабачок «Макрель» И. Ром-Лебедева — Яшка-король

Сын Мадонны В. Вивиани — Дженарино

Ром Баро И. Шведова — Иван Кале

Ты — герой, я — герой П. Гаринеи и С. Джованнини — Ренальдо

Марианна Пинеда Ф. Лорки — Фернандо

Девчонка из табора П. Деметра — Коля

Я — цыганка И. Ром-Лебедева — Лацо

Верность Г. Кашубы — Василь

Человек-волк — Нандо

Любовь и смерть — Ярго

Сонни и Махиваль Б. Гарги — Махиваль

Непоклонов Н. Мирошниченко — Непоклонов

Живой труп Л. Толстого — Протасов

Постановки в театре

«Грушенька» И. Штока по Н. Лескову

«Мы — цыгане» И. Ром-Лебедева и Н. Сличенко

«Непоклонов» Н. Мирошниченко

«Огненные кони» И. Ром-Лебедева

«Братья» З. Тоболкина

«Четыре жениха» И. Хрусталёва

«Живой труп» Л. Толстого

Фильмография

1958 — Олеко Дундич — цыган

1958 — Трудное счастье — цыган из табора Лукьяна

1960 — В дождь и в солнце — Роман

1964 — Эстрадная фантазия (музыкальный фильм)

1965 — Новогодний календарь (музыкальный фильм)

1967 — Свадьба в Малиновке — красный конник Петря

1969 — Похищение (фильм-концерт) — Николай Сличенко (камео)

1972 — Мой остров синий… (фильм-спектакль) (также режиссёр)

1986 — Мы — цыгане (фильм-спектакль) (также режиссёр и сценарист)

1998 — Военно-полевой романс (музыкальный телефильм)

Участие в фильмах

1968 — Николай Сличенко (документальный)

2011 — Михаил Пуговкин. Главный герой второго плана (документальный)

Книги

Николай Сличенко. Родился я в таборе. Москва, «Молодая гвардия», 1987.

М. Э. Кравчинский «Цыганская песня: от „Яра“ до Парижа» (+CD), Н.Новгород, «Деком», серия «Русские шансонье», 2013. Предисловие Н. Сличенко. Глава «Главный цыган страны» посвящёна Н. А. Сличенко, на музыкальном приложении размещёно три песни в исполнении Н. А. Сличенко.

(«Википедия»)

Опубликовано 02.07.2021  23:33

Режим Синеокой и его поклонники в Израиле

На «национальном приёме» в тель-авивском отеле «Дан» 22 июня с. г., организованном посольством диктаторского режима для дипломатического корпуса, прессы и «особо важных» гостей, предсказуемо присутствовали дипломаты России, Казахстана, Узбекистана…а также Грузии Лаша Жвания  и представительница Молдовы Габриела Морару, что удивительно, поскольку избранная в конце декабря 2020 г. президентом страны Майя Санду провозгласила курс на евроинтеграцию, вступление страны в НАТО и сближение с США.

Перед встречей активисты из группы «Беларусы в Израиле» направили администрации отеля петицию с просьбой не допустить проведение мероприятия, от участия в котором отказались многие израильские журналисты и дипломаты европейских стран. Затем печалились: «Отель не внял нашему призыву, запятнав свою репутацию пособничеством диктатуре. Деньги не пахнут…»

Иначе и не могло быть, ведь почти любой крупный отель сдаёт помещения для всяческих встреч и конференций. В то же время «Дан» расположен так, что он куда более удобен для проведения акций протеста и привлечения внимания, чем ряд других. Стоит обратить внимание, что на этом видео с 13:30 появляется рав, вышедший из такси. Его встречают и провожают выкриками: «пособник диктаторского режима, позор». Вскоре будет названо его имя – Гедалья Колтанюк. О том, чем он примечателен и что его связывает с Беларусью, несколько ниже.

Но видео протестующих не позволяет понять, кто еще был на сборище, и тут на помощь пришла Ольга Гельфанд со своим фотоальбомчиком (вернее фотограф ее муж Лева) Уроженка Москвы уже многие годы является одной из ключевых фигур путинско-пропагандистского «координационного совета соотечественников» в Израиле. В бытность израильским послом в Москве ставленницы Либермана Дорит Голендер (известна тем, что до того многие годы была директором РЭКИ, да и в Союзе 1980-х её можно было слышать по «Коль Исраэль» под именем Шломит Лидор), Гельфанд не вылазила из посольства, о чем говорят многие ее фотки того времени. Затем, после появления в Израиле «соотечественников», Ольга стала еще более заметной, так что не зря она и немало ее дружков посетили также и лукашистов. Правда, поскольку фотки не подписаны, пришлось потратить немало времени, чтобы вычислить ряд тех, кого не знал.

Ольга и Лев Гельфанд 

Егуда Давыдов (муниципалитет Ор-Акивы), Игаль Ясинов, О. Гельфанд, Александр Цинкер, Александр Вальдман

в центре Стас Мисежников

Конечно, были на посольской встрече и либермановцы, пусть не нынешние депутаты (эти боятся лишний раз «светиться»), но сошки помельче из муниципалитетов, разные «бизнесмены» из Rashi и Belarashi, бывшие депутаты Цинкер и Ясинов… И Мисежников, бывший министр туризма, отсидевший срок и не очень давно освободившийся, большой любитель покутить в Минске.

1-й справа Альшанский, сзади за ним Левин

Особо стоит вспомнить никуда не пропавшего Михаила Альшанского, многолетнего председателя пенсионерской конторы выходцев из Беларуси, посылавшего поздравление белорусскому диктатору после выборов 2010 г.

Еще один многолетний «халявщик» – бывший мозырянин Илья Левин. На своей странице в фейсбуке указал, что работает техником-механиком на нефтезаводе в Ашдоде. Но, судя по всему, основная его деятельность – ходить на посольские приемы, крутиться среди «русских соотечественников». Там вообще собирается примечательная компания, немало из которых были среди приглашенных посольством белорусского диктатора.

Левин, Ольга Загорская, Перельштейн

Левин года два назад оказался среди нескольких десятков активистов трехбуквенной партии, «обидевшихся» на хозяина и перебежавших в Ликуд. Сразу появились радостные снимки с Биби. Думаю, что это принесло Ликуду больше вреда, чем пользы. Тогда же близкие к белпосольству НДИшники высказали в его адрес ряд «любезностей». Но, как видим, это не помешало Левину оказаться на их очередной гулянке. Как отмечено выше, он также является активным деятелем конторы русских соотечественников, возглавляемой Марком Перельштейном, обещавшем переводить на иврит и пропагандировать «важные» речи Пу.

Бриман и Ясинов

Уж коль вспомнил про выходцев из Украины, то как же без Элеоноры Гройсман (справа). Эта фотограф и «журналистишка» еще во время Майдана жила в Киеве и рассказывая в еврейской газете, как израильтяне поддерживают украинские события, присвоила мои фото с акции 2 дек. 2013 г. возле украинского посольства. После того как очень шустрый украинский «активист» Илья Соколов в следующий раз позвонил мне и попросил отобрать для нее с десяток фото с очередной акции, «иначе Элеонора его убьет»,  решил посмотреть, о ком это он, и заметил, что Гройсман утянула мои снимки. Один из них был размещен и на др. сайтах с указанием на ее газету. Потом она появилась здесь, быстро сблизилась с лукашистами, делала интервью с послом, не раз каталась в Cинеокую. Не пропускает и рашенскую контору, пристроилась освещать мероприятия израильской полиции, крутится в кнессете. Зашел на ее страницу и убедился, что такие везде выплывут.

Вальдман, Гельфанд и Каплун

Александр Вальдман, журналист, также входит в пресловутый «координационный совет соотечественников». Лазарь Каплун (1967 г.р.), уроженец Львова, в стране с 90-го, был активным деятелем трехбуквенной партии, благодаря чему и стал заммэра Хайфы.

Правда, недавно изменил ей и оказался в лапидовской. И его появление на нынешней сходке вполне понятно.

А еще интересно, что после белорусских событий он выходил 4 сентября прошлого года в Хайфе на акцию под бчб-флагом. Возможно, тогда повлияло, что его жена – уроженка Минска, и Лазарь подумал, что скоро придется дружить с другими белорусами. А коль этого не случилось, то, наверняка, вновь отметился со своей лояльностью.

 

Yacov Livne & Nachman Shai                   и с послом совсем уж большой диктаторской страны 

Yakov Livne of the Israeli Foreign Ministry and Nachman Shai, Minister of Diaspora in the new Israeli government, attended a meeting organized by the Belarusian dictator’s embassy in Israel. It was impossible to expect others from your.

Еще одна заметная личность из МИДa Израиля была на встрече – Яков Ливне, приехавший в 1974 г. семилетним ребенком из Москвы. Вот такие, как он, влияли на назначение израильского посла в Минске, а никак не Биби, которому было не до Беларуси. Посетил сборище и 75-летний Нахман Шай, министр по связям с диаспорой в недавно сварганенном правительстве.

Tzahi Braverman (on the right) & Adi Barouh

Tsakhi Braverman, secretary in the Netanyahu government ministry, who recently retired, and his senior aide Adi Barouh, attended a meeting organized by the Belarusian dictator’s embassy in Israel. Really, other meetings were not enough for you, and at the end of your work in the government, you decided to disgrace your names!

Был и Цахи Браверман, секретарь в министрестве правительства Нетаниягу, на днях ушедший в отставку, а также его старший помощник Ади Барух. Видно этим двоим мало было др. встреч и под конец работы в правительстве решили опозорить свои имена.

По-видимому, не была на встрече Софа Ландвер по вполне понятной причине, чтобы не сталкиваться с либермановцами после того, как пару месяцев назад вдруг «прозрела» и разоткровенничалась о многолетнем хозяине, не без влияния которого и сблизилась с лукашистами. Сейчас Софа отметилась тем, что лайкнула фото с Браверманом. Уж она-то точно по гроб верна Лу, что рьяно доказывала в фейсбуке после 9 августа 2020 г.

 

О. Гельфанд и Денис Пархомчук (дир-р русского дома в Т.А.)  С ним же О. Лурье и אפרים בולמש (исполняющий обязанности мэра и член муниципалитета Нетании)

 

О. Лурье, Нахман Шай, Габриела Морару, אפרים בולמש        Лурье с послом Шри Ланки

 

Несомненно особо важные гости

Встреча делегации конференции раввинов Европы с высокопоставленными государственными чиновниками Беларуси

Бывший посол Беларуси в Израиле (В. Скворцов) посетил город Эльад. Справа Колтанюк

Особо следует сказать об упоминашемся в начале раввине Гедальи Колтанюке. Точно не азохун вей и не ком с горы, а директор департамента кашрута Европы и президент Израильско-белорусской торговой палаты. И это очень интересно, о чем и говорят снимки 2017 из Минска и Израиля.  Похоже, что речь идет о поставках в Израиль как леса, так и готовых изделий из дерева для синагог.  Вот здесь мебель для бельзовских хасидов. Для того самого Гедальи.

А здесь Гедалия ровно 2 года назад на такой же встрече, которая тогда проходила в Центре мира Переса. Рядом с ним Гена Пекер и Лена Элимелех из иерусалимского отделения пенсионерской конторы упоминавшегося выше Альшанского. На сей раз  «простые» в число приглашенных не попали.

Сатыбалды Буршаков (Казахстан), Габриела Морару и Нахман Шай

Сатыбалды Буршаков, Лаша Жвания, Ольга Лурье (муниципалит Нетании), Нахман Шай, Феруза Махмудова (Узбекистан), אפרים בולמש 

Если вглядеться в приведенные фото, а также ряд других, не остается сомнений, что ныне на подобные мероприятия приглашаются единицы особо преданных людей с белорусскими корнями. В основном же это посольские из империи, их же конторы «соотечественников», а также ряд высоких чинов православной церкви в Израиле.

В заключение приведу несколько абзацев из речи министра иностранных дел Израиля (он же сменный премьер-министр) Яира Лапида при вступлении в должность 14 июня 2021 года, когда в штаб-квартире министерства состоялась церемония передачи полномочий от уходящего главы МИД Израиля Габи Ашкенази:

 

В последние годы Израиль отказался от дипломатической службы, покинул международную арену. А потом однажды утром мы проснулись и обнаружили, что наше международное положение ослабло.

.
Сотрудники МИД не несут ответственности за такое ухудшение ситуации. Все наоборот – последние несколько лет именно вы были теми, кто предотвратил полный крах. Без вас ситуация была бы намного хуже.

.
Габи Ашкенази сделал все, что мог, чтобы улучшить ситуацию, и это очень много, но он был в неправильном правительстве и не имел поддержки.

.
Мы будем работать вместе, чтобы ускорить утверждение послов и консулов, а также ключевых назначений, которые должны были быть давно сделаны. Эра «голодания» МИД Израиля закончена.

Итак, к чему мы пришли. После того как со стороны ряда активистов долго шли обвинения в адрес Нетаниягу, который не реагирует на происходящее в Беларуси, хотя при сложившейся в последние 2 года политической ситуации в Израиле и непрекращающейся кампании левых сил и примкнувшей к ним трехбуквенной партии, диктатор которой объявил Нетаниягу своим врагом, оголтело атаковавших Биби всей правоохранительной системы, тому было не до Беларуси. Лапид хвалит Ашкенази, и понятно, почему: тот был не из Ликуда.

Сейчас же ясно, что будет значительно хуже. Даже если б вдруг Лапид стал бы таким уж правильным в отношении Беларуси, хотя, конечно, никаких «если» не может быть, то никогда ему не позволит хоть что-то сделать против белорусского диктатора его многолетний израильский сябар, наконец-то дорвавшийся до власти, получивший важный пост министра финансов. И в подтвержение того, что будет только усиливаться поддержка, явилась состоявшаяся на днях поездка делегации Ноф а-Галиль (Нацрат- Иллит) в Бобруйск. Вот уж нашли время «побратимиться», когда репрессиям в Беларуси не видно конца.

В том самом еще недавно звавшемся Нацрат-Иллите живет с конца 80-х, а есть и с начала 70-х, много земляков из белорусского Полесья и не только. Уж они-то должно быть обрадуются, что сейчас получили защиту на посещение родных краев. Одно имя израильского Гадалкина выручит в любой ситуации!

Кстати, о белорусских побратимах Нацрат-Иллита. Поселившийся в нем Михаил Комиссарчик (1926 – 2005), закаленный коммуняка, возглавил в городе калинковичское отделение уже в начале 90-х стареющего белорусского землячества.  Он приехал женой Лилей и двумя сыновьями, старший из которых Ян (1956 г.р.) недолго задержался в обетованной и в первый год вернулся в незалежную удачно стричь купоны. А в 96-м, после того как в Калинковичах на пожертвования уехавших евреев был установлен памятник на месте расстрела соплеменников 22-23 сентября 1941, в Израиль был привезен местный мэр Михаил Акунец и в северном городке состоялось подписание побратимства на «вечные времена». Ч-з некоторое время Акунец повысился и оказался в Гомеле, а затем стал работать в одном из банков в Минске. Ну и про побратимство очень быстро было забыто. Ян же сразу после своего 60-летия, неплохо упакованный, отправился в американские края, где к тому времени обосновались его хлопцы.

В общем, недавняя «антилукашенковская» петиция к Лапиду от группы активистов выглядит как проявление некоей инфантильности. Если что-то и изменится в отношении Беларуси, то лишь тогда, когда Ликуд вернется к власти, причём в его правительстве не будет леваков и «заклятых друзей» из трехбуквенной партии. Если, конечно, к тому времени империя не поглотит Луку, против чего, похоже, не возражали бы как организаторы, так и приглашенные на сходку в отеле «Дан».

***

А в самой Беларуси дают о себе знать тоже равы, хоть и не ортодоксы, как Гедалья Колтанюк, а реформисты, приверженцы диктатуры. Уж коль Грышу Абрамовича с его Мудрым выбором печатает сама «СБ», то все евреи сейчас точно защищены 😉

Продолжу наживать себе врагов, а то рав Грыша может обидеться, чего это я под конец не прошел мимо и только его вспомнил:)

Не знаю, что такого питательного было на земляцких полесских краях, но вот ведь дали они калинковичанина Владимира Семашко (1949 г.р.), которого распекал многие годы главный по Беларуси, но когда казалось отправит на пенсию, заслал в 2018 прямо в Москву. Из Мозыря вышел государственный дирижер Михаил Финберг (1947), который после прошлых выборов сказал, что никаких протестующих на улицах белорусских городов не видел. И вот еще многолетний преданный лукашист из мозырских, аж целый американский профессор Грыша Иоффе. И, конечно, в той же самой главной газетенке. Профессор из США — о европейском инфантилизме, контрпродуктивности антибелорусских санкций и роли нашей страны в регионе

Ред. belisrael

Опубликовано 02.07.2021 17:31
.
***
.
Получил сообщение в мессенджере от Ольги Гельфанд с реакцией на публикацию, переславшей текст, написанный ее мужем, часть снимков которого использовал.
От Лёвы Гельфанда: Прочитав вашу полуинформационную статью с моими фотографиями, спешу дополнить, что Олин папа родился в Минске, а мой – в местечке Бобр Крупской обл., так что корни наши и в нынешней Беларуси вместе с народом. Кстати, не судите однобоко: Софа Ландвер присутствлвала, одесситка Яна Айзикович тоже, и многие настроенные на дружбу между народами б. СССР, о чём нас учили в школе, а Вам (как кажется) хотелось бы иного – сеять семена вражды. Так давайте жить дружно! Лёва. 03.07.21 15:12
.
Буду считать, что описка. Местечко Бобр не Крупской обл., а района Минской обл.
.
Обычно Софа попадает в кадр, значит сейчас решила спрятаться. Хотя у меня сразу были сомнения, что как же она пропустит! Ок, дополнил что была.
.
С Софой у меня никакой дружбы быть не может после всех подлостей, которые она вместе с дорогой сестрицей Ноной и Мишей Шнеерсоном совершили. Благо к несчастью знаком около 27 лет. Они пройдут по трупам и не оглянутся. Жалко, что не понял сразу, а когда разобрался и начал говорить лично семейству Н. и М., в ответ получил угрозы и подлости.
.
А все начиналось с Беларуси, куда я в те давние годы поехал, поверив очень честным и справедливым, которые создали компанию, в которой каждый может преуспеть, было бы только желание и где в Минске по просьбе Н. отыскал ее тетку Беллу, к тому времени, как оказалось, еще не уехавшую в Америку с семьей дочки Миланы Каган, с которой, как сказала Н., она потеряла связь лет 8 назад и не знала живут ли в Минске или уехали. И я был тем, кто организовал для них 2 презентации, на которые они приехали из Москвы на 2 дня. Я же и встречал их на жд вокзале. И уже тогда можно было понять насколько все пронизано наглой брехней. Не зря посол Эли Валк, которого я позвал и он пришел с женой Авивой, послушав их немного, сказал, что торопится на концерт.
.
Вообще рассказ о тех, кто создал фирму, по их словам “известнейшую в мире в своей области”, а также о Софе, требует отдельного большого материала.  Здесь же могу лишь добавить, что не иначе как за “особые заслуги по оздоровлению белорусов” мошенница в конце нулевых была принята диктатором, выставив тогда фотку с ним. На самом деле могло быть лишь одно: сплав партии препаратов на нехилую сумму. Ведь так проще всего он мог рассчитаться со своими израильскими агентами. Кстати, за почти 30 лет Валк был единственным достойным послом Израиля.
.
Ну и не могу не вспомнить такого типажа как Леонид (Леон) Литинецкий, бывшего депутата кнессета сначала от Аводы, когда он очень сблизился с усатым Амиром Перецем, и попал на очень короткое время со 2 июля 2008 до 24 февраля 2009 вместо ушедшего из политики Дани Аятома, затем пролетал как фанера над Парижем, и найдя местечко в той самой трехбуквенной либермановской конторе, когда она шла в 2013 на выборы с Ликудом, состоявшиеся 22 января, вновь попал тем же макаром, когда 5 ноября 2014 ликудовец Саар в  ушел из политики. Но на досрочных выборах 17 марта 2015, когда ндишники шли самостоятельно и получили 6 мест, остался за бортом, просидев менее 5 мес. Затем в 2016 прославился своей скандальной деятельностью, как один из авторов пенсионной реформы, предложенной нди. На этом и закончилась его деятельность как “русского” политика, Но такие не пропадают и очень скоро оказался шишкой во всемирном координационом совете российских соотечественников, куда входит координационный совет русскоязычных соотечественников в Израиле. 21 августа 2020 награжден путинским орденом Дружбы с формулировкой За большой вклад в укрепление дружбы и гуманитарного сотрудничества между народами России и Израиля.
Не знаю, тусовался ли он на лукашистском сборище 22 июня в тель-авивском Дане, скорее всего да, поскольку всегда был близок к ним, но сейчас такие деятели не очень хотят засвечивать свои физиономии.      03.07.21 21:29  
.
 

О. Гельфанд поместила на в Фб: Встреча с министром финансов и главой партии «НДИ»

Это называется во время встречи для прессы 6 июля 2021

***

Софа Ландвер: Либерман пользуется людьми, а потом выбрасывает их на помойку. Диктатор. Видео на русском

Софа Ландвер о Либермане и на иврите

“Прозрение” Софы 22 марта 2021, за день до 4-х за 2 года выборов.  Не иначе как сказали, что может пойти вслед за Киршенбаум, кстати, получившей 14 июля 10 лет. Проявила стойкость, не назвав босса, мимо которого, как известно, мышка не пробежит. Того самого, согласно выносившего приговор судьи, к которому втерлась в доверии Фаина и который ничего не знал...  Правда все может скоро измениться и получив такой срок, при обжаловании, начнет говорить.

***

Natali Kovalenko сейчас с Кириллом Бузковым.

 19.07.21  13:31

Вчера в Хайфе произошла смена власти. Большинством голосов – 18 против, один за и двое воздержавшихся – мэр города отстранена от должности и уволены два ее заместителя – от партии НДИ и Хадаш. Не спрашивайте, как НДИ сидит с ХАМАС-никами в коалиции. Об этом я писал уже подробно, когда товарищ Шалаби, не признающая Хизбаллу и ХАМАС террористическими организациями заняла свой пост.
Все как всегда : Либерман торжественно пообещал, что в случае назначения Шалаби зам. мэром, фракция НДИ покинет коалицию, а в момент истины этого не произошло. Какой идиот откажется от зарплаты заместителя мэра ? Каплун не отказался. Теперь его выкинули сами депутаты горсовета. Уволили, в смысле. Вместе с мэром.
Туда им и дорога
.
Ну а здесь коротенькое веселенькое видео “Калиш – не работаю ни для кого” קליש – לא עובדת בשביל אף אחד от 15 июля с той самой левой мэршей Хайфы Эйнат Калиш (עינת קליש-רותם)
.
Добавлено 19.07.2021 23:27 

My Father Wolf Sosensky (3)

part1 part2

After World War I

The aftermath of World War I, and the Russian revolution which followed, created a chaotic political situation in Eastern Europe. The stirrings of Belarusian independence, which began around the turn of the century, and the Russian revolt in 1905, intensified during this period. In 1918 an independent Belarus republic was declared, but it was short lived. The Poles and Russians continued to fight in the area, and Belarusian territory was breached by both armies. Eventually, the territory was split between the two nations. By the end of 1922, the Soviet Union, which evolved out of the Russian Revolution, was formed and a Belarusian Soviet Socialist Republic (B.S.S.R.) was established in the Russian controlled territory. Dolginov was located in the Polish sector. Wolf’s take on the postwar situation in Belarus is revealed in the following passage from his writings.

After World War I, Latvia received independence and became a sovereign nation, but the going was hard politically. It’s a well-known fact that “it’s difficult to breathe between two fires”. To exist independently economically, fine!, but prosperity wasn’t certain given Latvia’s precarious situation: Russia on one side and Germany on the other, both sharpening their teeth. They both had one and the same aim: to seize control of the Baltic Sea, to gain possession of the Gulf of Riga, the lovely bathing and resort places, the large, well-established factories, etc. In 1940 Russia ruled over all of Latvia and began to make it a communist possession.

In 1920, Wolf had returned from his wartime captivity and sojourn in Poland. Altogether it took him two years to reach his family in Dolginov. When he arrived he found his town in total destruction. The village had been entirely ravaged and his house almost totally demolished. It was very difficult for Wolf to see such devastation. Wolf and the remaining members of his family managed to rebuild half of their home. The other half was never completed.

In the early 1920’s, Wolf resumed his journalistic activities and began writing articles for the local papers — “Belaruski Zvon” (Belarusian Bell), “Belaruskija Vedamasсi” (Belarusian News), “Nash Sciah” (Our Flag) and others, and he became more socially and politically active in his community. On May 10, 1922, he and a group of men were arrested by the Polish police for cooperation with the Belarusian revolutionary press and participation in the illegal celebration of May Day, the socialist holiday celebrated on the first of May. They were taken to the village of Kostenevichi and then to Molodechno. During incarceration he was tortured quite severely, then released and, with his enduring stamina, managed to recover and make it back to Dolginov.

He joined the Youth Movement for the War Disabled and organized the construction of a hospital for war victims suffering from dysentery and typhus. Those without financial means received treatment for free; wealthier patients paid what they could. The group also helped to open a local pharmacy outlet. Wolf would receive prescriptions from the local physicians and travel by train to Vilna to pick up medicines and bring them back to the pharmacy in Dolginov. The medications were subsidized by charging a fee to attend local shows and plays and from selling flowers.

During one trip to Vilna, he traveled to nearby Mizlav, in order to catch the Vilna train. Upon attempting to purchase a ticket the ticketmaster refused to sell him one. When questioned why, the ticketmaster explained that there was only one train coming though at that time, and it was packed with soldiers who took priority. When Wolf explained the purpose of his trip and showed him the prescriptions, he was sold the ticket “on his own responsibility”.

The train to Vilna was indeed packed solid and he had to squeeze himself into the train car. The moment the doors shut, he found himself in trouble. The Russian soldiers recognized immediately that he was a Jew and started taunting him. One soldier grabbed his fur cap and they decided among themselves that, at the next station, they would throw him off the train. Since Wolf understood their language, he knew what their plans were so he began to sing. And when he was finished, he sat himself down on one of the seats. When the soldiers asked him to continue singing, he refused to do so until his cap was returned. And it was.

As it turned out, his singing helped not only himself but the other Jews on the train who also feared for their lives. During the years that followed, he gained a reputation, and, whenever a Jew from a neighboring hamlet saw him, he would point and say, “Here is the Jew that saved us with his song.”

Wolf married his childhood sweetheart, Rochel Leah, in 1921, and they had 6 children, five boys and one girl, named Henya.

Wolf (on the left) with his family in Dolginov

Unfortunately, Rochel Leah died suddenly, in 1935, leaving him alone to care for his large family. Somehow he managed to do so with help from Rochel Leah’s mother.

 

Backside of the photo; List of the children: Mordechai Leyb (1930), Avraham (1932), Baruch (1922), Zelik (1934), Henya (1928), Reuven (1923)

In the early 1930’s, Wolf wrote to Yanka Stankevich, a well-known linguist and historian, and suggested an interesting topic for research: Jewish religious songs in the Belarusian language. Stankevich published one of the songs Wolf had sent him, “Batska, Batska”, which became part of Wolf’s hand-written collection, “Belarusian-Jewish Folklore from Dolginov”. This compilation of songs is stored to this day in the Library of the Lithuanian Academy of Sciences.

Wolf left behind a comprehensive listing—in Latin terminology—of various herbs and plants, available at the time, and their medicinal uses. It is not clear when he complied this listing, but it may very well have been during the period when he was involved with the pharmacy.

Community Affairs

In 1927, with the support of friends, Wolf was elected to the Dolginov Municipality (a unit of local self-government, similar to a village council), but after several disputes with the local nobility he gave up his position.

Wolf was an indefatigable fighter for justice and truth and against high taxes. The local residents of Dolginov often approached him for legal advice on various complex and controversial issues. In 1929, he acted as a witness in the case of a peasant revolt against the police.

Clashes between the Poles and Russians continued throughout the 1920s and 30s resulting in the border switching back and forth almost on a daily basis. The residents, especially the Jews, were treated badly by both sides and they suffered greatly from this situation.

Lithuania, with its capital, Vilna, alongside western Belarus were ruled by the Poles, and they imposed hefty taxes on the Jews. Businessmen and merchants banded together to try to protect their interests by opening banking cooperatives. Dolginov picked up on this idea and opened their own cooperatives, similar to merchant unions, and also charitable foundations. Wolf was active in his cooperative for 14 years and reached the level of assistant to the bank president.

In 1933, the directors of the cooperatives decided to construct a building for the Tarbut School which, until that time, had been forced to hold classes in the homes of private citizens. Wolf’s daughter was attending the school, and he was chosen to head the committee to organize and develop the new construction. He worked for the cooperative until the Soviets took over Dolginov.

Despite the many acts of abuse by the Poles against them, the Jews somehow managed to show strength and integrity within their community. At one point, Wolf was accused of being a communist. He spent six months in prison under extremely difficult conditions and was unwell for a year and a half following his release. His condition didn’t slow him down, however. He continued the fight for his community and remained involved in many cultural and social activities.

Raya Sosensky, Israel

(to be continued)

Published 06/27/2021 12:09

Судьба художника Марка Житницкого и его товарищей (TUT.BY)

“Мы в плену у своих”. Репрессированный художник из Минска в картинках описал тюрьму, суд и лагеря

Ксения Ельяшевич / TUT.BY

 

В 1936 году репрессировали директора и семерых сотрудников Белгосиздата. Реабилитировали их только через 20 лет, к тому моменту многие умерли в лагерях или были расстреляны. Вернулся лишь художник Марк Житницкий, который не только рассказал потомкам, что произошло, но и нарисовал свою жизнь в Минске, обыск, арест, суд и скитание по лагерям. Сын художника прислал TUT.BY из Израиля воспоминания отца.  

Марк Житницкий. Фото предоставлено Исааком Житницким 

.

«Нас ждет машина „черный ворон“, выкрашенная в веселый цвет, с надписью „Хлеб“ на боках. Гляжу на красноармейцев-конвоиров. На шапках у них красные звезды с изображением серпа и молота — символа труда и союза рабочих и крестьян. Это не сон. Мы в плену у своих», — вспоминал свою дорогу в суд Марк Житницкий, бывший иллюстратор издательства.

К тому моменту, как мужчина сделал эту запись в дневнике, он отсидел 17 лет в лагерях и вернулся назад в Беларусь. Жить в Минске ему было запрещено. Поэтому справка из Верховного суда пришла на чужой почтовый ящик в столице.

«Приговор Спецколлегии Верховного суда БССР от 17 декабря 1936 отменен и дело производством прекращено за недоказанностью», — сообщалось в документе.

Кто еще из его семи коллег дождался своего оправдания? Этим вопросом до сих пор задается сын репрессированного иллюстратора Исаак Житницкий. Он сохранил архив отца в Израиле и теперь, спустя 80 лет после событий, делится его зарисовками. Уголовное дело № 17387-С (буквенное обозначение — гриф «секретно») Белгосиздата до сих пор в архиве белорусского КГБ, и вряд ли появится в открытом доступе еще несколько десятков лет.

Свободный художник. «Единственный мой багаж — громадный ящик, набитый книгами»

Марк Житницкий родился в Могилеве в 1903 году. Так он в 70-х нарисует свою семью, кратко, но емко расписав судьбу родных.

.
Семейный портрет. «Дедушка Морхарен (умер в 1911 году), бабушка Нихама (умерла в 1912). В середине мой отец Шлейме (погиб на войне), рядом с ним солдат Юдл (погиб на войне), младший Цодик — умер на каторге». Другой рисунок к 1910 году: «Семья Житницких (идем на свадьбу к дяде Юделу, он только вернулся из армии)». Тут Марк подписан Меером — так его называли в детстве.
.

В 15 лет Марк ушел в Красную Армию добровольцем и пять лет шагал дорогами Гражданской войны.

.
«Проводы меня в Красную гвардию, февраль 1918 года. Мне 15 лет». «Чауская улица. Я молитвенно целую калитку дома, где я родился. И говорю: «Бог, дай мне вернуться сюда целым и невредимым». Второй рисунок: «Ходит птичка весело — по тропинке бедствий. 1918−1923»
.

Потом наступила долгожданная мирная жизнь. В Минск художника отправили уже после учебы в московском институте. До ареста он успел поработать в Белгосиздате три года. Вот несколько рисунков Житницкого о жизни и работе в Минске.

.
«1932. Отправляют в Минск единственный мой багаж — громадный ящик, набитый книгами». «На первых порах я поселился у моей сестры Меры». «Я в Минске принят на работу в Белгосиздат и назначен руководить отделом художественного оформления книжной продукции. В те годы многие художники Минска работали над графическим оформлением книг».
.

Белгосиздат тогда был ведущим печатным органом БССР. Старейшее в стране издательство сохранилось до сих пор, уже под названием «Беларусь».

.
«Первая в жизни примерка костюма, сшитого по заказу из добротного материала, купленного в „Торгсине“. До 1932 года я ходил в полувоенной одежде». «У меня на книжной полке вскоре появились книги с моими иллюстрациями [Якімовіч „Незвычайны мядзведзь“, Янка Маўр „ТВТ“, Изи Харик „От полюса к полюсу“ (на евр.), „Матильда“ (на евр.), Груздев „Молодые годы Максима Горького“, Якуб Колас „Дрыгва“ и др.». «Я вел кружок ИЗО в военной части. За это мне давали натурщиков вплоть до стрелкового отделения. Я стал выставлять на выставках живопись и графику».
.

За три года до ареста, в 1933 году, Марк Житницкий встречается с будущей женой Ниной в компании коллег-художников. Свою историю любви он тоже нарисовал.

.
«Нина, обращаясь ко мне: «Знаете, мне вино ударило в голову». Я: «Что же, будете падать — падайте в мою сторону. Я вас поддержу…», «Нина: «Я вызову маму, что она скажет». Мать Нины: «Хорошо, я даю свое согласие». «Наша свадьба в местечке Узда (Минская область)».
.

Свою судьбу за 75 лет Марк Житницкий набросал пером в рисованном альбоме «Моя жизнь». Вот его обложка. На левом форзаце — Могилев, где прошло его детство.

.
«Район Луполово, город Могилев (на Днепре), черта еврейской оседлости», «Чауская улица (не мощеная), дорога в местечко Чаусы», «Тротуаров нет». И дома с подписями: «Здесь я родился», «Тут я жил у бабушки», «Дом Пиндрика», «Лесопилка», «Раз синагога», «Вторая синагога», «Водка». А еще городовой по фамилии Захватов
.

Арест издателей. «Предстоит тщательная чистка партии…»

Осенью 1936 года после объявленного Сталиным лозунга «Кадры решают все» начинается дотошная проверка прошлого партийных функционеров.

«Предстоит тщательная чистка партии. Всем выходцам из других партий, замешанных в критике партии в прошлом, грозит исключение, тюрьма, лагерь. Исчезает наш директор Фадей Бровкович, а за ним еще несколько сотрудников», — напишет потом в дневнике Марк Житницкий. Вскоре придут и за ним.

Дело Белгиза закрутилось, когда директора издательства Фадея Бровковича захотели повысить до должности наркома финансов БССР. Но не всем эта кандидатура пришлась по нраву, и тут «всплыл» донос десятилетней давности. Издателя обвинили в троцкистских взглядах, выгнали из партии и отправили на «низовую работу» в рыбхоз. Бровкович не согласился, написал напрямую в ЦК. И тогда дело поручили НКВД. Не прошло и месяца, как директора забрали.

На общегородском партийном собрании выступал по делу директора Белгоисздата первый секретарь ЦК КП (б) Беларуси Николай Гикало. Он рассказал о заявлении на Бровковича какой-то работницы из Могилева и о том, что издательство принимало в печать «контрреволюционные троцкистские и нацдемовские книги».

.
«Обыск. Следователь Кунцевич (старший сержант) и понятой — художник Кипнис (сосед)». Также на рисунке: жена Нина и ее сестра Бася. В колыбели — маленькая дочь художника Лара
.

«15 сентября ночью раздается стук в дверь нашей квартиры. Входят два сотрудника ГПУ и предъявляют ордер на мой арест» (ГПУ — Государственное политическое управление при НКВД, в 1936 это уже просто НКВД. — Прим. TUT.BY) (…) Обыск длится долго, — пишет художник. — Тщательно пересматриваются все страницы книг. Перелистывая французские журналы «Иллюстратион», натыкаются на фото Николая Второго с семьей. Спрашивают меня, кто это такой. «Мой дядя», — отвечаю я. Сотрудник — мой будущий следователь сержант Кунцевич зло на меня пересмотрел».

Из квартиры уносят «Лірыку» Тишки Гартного («он еще не арестован»), а также две еврейские книги. Их объявляют контрреволюционными и приказывают художнику идти в машину.

.
«Арест. Прощание с родными». «Среди ночи пришли гепеушники и устроили обыск. Перерыв все, что было дома, они велели мне сесть с ними в машину и увезли в тюрьму. Нина цеплялась за машину и плакала навзрыд». «19-я камера Минской тюрьмы. Первая ночь».
.

Задержали также редактора и парторга Белгосиздата Константина Зарембовского, завсектором политической литературы Василия Жукова, завсектором польской литературы Людвига Квапинского, зав. социально-экономическим сектором Исаака Ривкина, зав. национальным отделом Давида Альтмана, зав. отделом военной литературы Дмитрия Милова (судили с другой группой). А также директора минского Музея революции Артемия Данильчика (судили вместе с издателями).

«В канцелярии тюрьмы мне обрезают пуговицы и, придерживая свои спадающие брюки, плетусь под конвоем надзирателя по железной лестнице Минской тюрьмы. Воздух настоян кислым запахом людского скопления и плесенью старого здания», — пишет в дневнике Марк Житницкий.

.
Вероятно, Житницкий описывает Пищаловский тюремный замок в центре столицы, где теперь расположен СИЗО № 1. Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY
.

«Нервы напряжены от ожидания чего-то неведомого. Все верят в то, что сюда вход широкий, да выход узок… Ночью впервые меня вызывают на допрос. С волнением и надеждой иду к машине, и вдруг оклик Нины. Оказывается, жены и родственники днями и ночами дежурят у тюремных ворот в надежде увидеть своего мужа, отца, брата».

Житницкий помнит, как жена бежала за машиной и кричала его имя. Люди на тротуарах останавливались и долго смотрели вслед. Ехали недолго: автомобиль остановился у здания НКВД (оно было расположено там, где сейчас находится здание МВД. — Прим. TUT.BY), проводили на четвертый этаж.

«Сержант госбезопасности Кунцевич, ведет дела работников культуры. Велит мне сесть к его столу. Тогда еще садили к столу, но вскоре — когда начали получать оплеухи от заключенных — стали их держать от себя подальше. Следователь говорит, что знает меня как советского человека, но я попал в контрреволюционную троцкистскую группу», — вспоминал Марк Житницкий.

Художнику предложили выдать других участников «группы» в обмен на свободу. Только тогда он понимает, что таковыми считают его коллег. Житницкий отказывается, но дело продолжается.

«Как-то меня вызывает следователь и говорит, что будет очная ставка. Вводят главу сектора политической литературы Жукова. Он рослый, за несколько месяцев отсидки обрюзг и располнел. По знаку следователя он начинает нести придуманную вместе со следователем ахинею, что я вел антисоветские разговоры и выражал сомнения насчет победы колхозного строя и еще какую-то ерунду. Я слушаю, хватаю пресс-папье со стола следователя и замахиваюсь на Жукова, но следователь успевает схватить мою руку».

Художник вспоминает и свою первую ночь в Минской тюрьме:

«Я подошел к длинному столу и, положив под голову свой мешок, улегся. Меня не ошеломил, как многих, резкий переход от домашней обстановки к камере. Гражданская война меня пять лет швыряла то на общие нары казарм, то на пол наполненной клопами крестьянской хаты или сарай с сеном, а то и под куст на сырую землю. Только сильная боль за только что созданную семью, за молодую жену и прекрасную дочурку, за старую многострадальную мать. Я лежал с открытыми глазами, и сердце глодала обида, что арестован при полном отсутствии вины».

Суд не место для дискуссий. Типографская ошибка, нацдемы и неверие в колхозы

Несколько месяцев редакторы просидели в камерах порознь. Пока в декабре надзиратель не велел каждому выйти в коридор: будет суд. Из тюрьмы их везут в машине с надписью «Хлеб».

«В темном нутре машины мы сидим, прижавшись к друг другу, и шепотом делимся о ходе следствия. Один Жуков сидит в углу и молчит. …Путь от тюрьмы до площади Свободы недолог. … Открывается дверь, и мы на мгновение слепнем от дневного света и белизны декабрьского снега. … Гуськом следуем в здание Верховного суда БССР. Это здание, я помнил, было когда-то костелом».

.
Судя по справочникам 1930-х, Верховный суд располагался тогда по адресу: площадь Свободы, 21−1. Речь идет о месте правее Мариинского костела. Там сейчас посольство Франции. В тридцатые годы здесь был комплекс зданий иезуитского коллегиума, с башней и часами — их разрушили в пятидесятые. Выходит, там и был Верховный суд в 36-м. Житницкий вполне мог принять и это здание за бывший костел. Фото: Льва Дашкевича, из фондов Национального исторического музея, 1926
.

«Председатель суда А.Я.Безбард — образец советского бюрократа, прическа бобриком и два бесцветных заседателя. Над ними в позолоченных рамах портреты вождей. (…) По бокам нашей перегородки стоят конвоиры, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками».

.
Зарисовка из суда: под портретом Сталина (автор подписал его как «главный палач») находятся народные заседатели и судья по фамилии Безбард. «Скоро он сам будет сидеть на нашем месте и поплывет в ГУЛАГ. Пока он с партбилетом и наделен властью», — пишет художник. Себя он рисует на скамье подсудимых рядом с директором издательства
.

Художник Житницкий подробно пересказал диалоги из суда в своем дневнике. Защитников у обвиняемых не было, свидетели — только со стороны обвинения. Первым допрашивали директора Белгосиздата: мужчину с «посеревшим лицом», в мятом костюме, через который проступали лопатки на спине.

— Мне лично неизвестно о существовании контрреволюционной группы, и я не возглавлял несуществующую группу (начинает заикаться, как это с ним случалось при сильном волнении). У нас, как во всех советских учреждениях, была коммунистическая ячейка… С каких пор ячейки стали контрреволюционными группами? — рассказал судье Фадей Бровкович.

— Следствием доказано, что вы, будучи директором издательства, финансировали писателей-контрреволюционеров. Например, Тишку Гартного и Бруно Ясенского, — заявил судья Безбард (этих писателей позже репрессировали, реабилитировали посмертно. — Прим. TUT.BY).

— Вы ведь знаете, что без разрешения ЦК и волос не упадет с головы (нервно подергивал головой и в голосе появились плаксивые ноты). Писателей печатали по плану, утвержденному отделом печати ЦК. И никогда нам не говорили, что они контрреволюционеры. Мы платили им гонорары за произведения, то есть за труд, а не давали деньги на контрреволюционные нужды, — отвечал Бровкович.

По версии следствия, склады издательства были замусорены контрреволюционной литературой, а Бровкович охотно печатал писателей-нацдемов. Издатель аргументированно не соглашался.

.
Книги, иллюстрированные Житницким, до сих пор можно найти в библиотеках.
.

Бывший редактор политического сектора Василий Жуков на допросе заявил:

— Я был членом партийной ячейки издательства. Если считать, что среди нас были бывшие троцкисты, бундовцы и нацдемы, то можно сказать: такая контрреволюционная группа была.

Он же сообщил: художник Житницкий во время посевной кампании якобы выражал недоверие к организации колхозов. Прошелся и по другим коллегам из издательства.

«С него струится пот. Он потупил взор, чувствуя, какую ненависть к нему посеял у соседей на скамье подсудимых», — напишет потом иллюстратор.

.
Рисунки Житницкого на обложке книги белорусского классика.
.

— А что это вам колхозное строительство не понравилось? — уточнил потом судья у Житницкого.

— Мы были в слабом колхозе, и сложилось впечатление, что он рассыпается: нет тяговой силы и инвентаря. Вопрос стоял не о всем колхозном строительстве, — объяснял художник.

Повесили на группу издателей и «контрреволюционное искажение поэмы Маяковского „О бюрократизме“».

— Эта ошибка произошла при наборе текста, — объяснял еще один представитель издательства Зарембовский. — Наборщик вместо «Волком бы я выгрыз бюрократизм» набрал «Волком бы я выгрыз бюрокрайкома».

Свидетелем обвинения тут выступал писатель Михась Лыньков, однако он подтвердил слова о типографской ошибке.

.
Книги с рисунками Житницкого получали премии на крупных конкурсах в 1934, а в 1936 художника арестовали.
.

«Ответ писателя прозвучал как пощечина суду, и у нас всех остались благодарные чувства к Лынькову», — запишет в дневнике художник.

Судья быстро отправил писателя за дверь.

Житницкий описывает окончание суда:

«Мы сели, и кто-то сказал „комедия“. У них давно все взвешено и измерено. В зал суда через полуоткрытые двери заглядывают родственники. Уходит час. Нервы напряжены. Курцы непрерывно курят. У некоторых от нервной лихорадки расстроились желудки. Шутка ли, ведь вот за стенкой люди, облеченные властью, решают наши судьбы и судьбы наших семей. Нам командуют встать и просят не садиться. Хриплый бас Безбарда звучал для нас как похоронный звон».

Директора Белгосиздата Фадея Бровковича приговорили к 10 годам лагерей, столько же дали заведующему сектором политической литературы — сотрудничество со следствием явно не помогло. Житницкий тоже получил 10 лет. Еще трем сотрудникам дали по 7 лет лагерей, одному — 5. И поражение в правах еще на 3 года.

Выдержки из дневника художника. Здесь можно прочитать диалоги из суда целиком:

Судья Безбард:

— Следствием доказано, что склады издательства были замусорены контрреволюционной литературой. Зачем вы ее держали?

Директор издательства Фадей Бровкович:

— Никакой контрреволюционной литературы на складах не было. Были книги, которые по распоряжению отдела печати ЦК были изъяты из обращения, потому что содержание перерабатывалось. Например, «История партии» Ярославского (известный идеолог и сторонник Сталина. — Прим. TUT.BY) и ряд книг в этом роде.

Судья:

— Следствием доказано, что вы хорошо относились к авторам-нацдемам и печатали их произведения.

Фадей Бровкович:

— Я уже сказал, что издательство работало по плану, утвержденному в ЦК… Что касается того, что многие белорусские писатели были замешаны в нацдемовщине, то это не моя вина. Тогда не надо было бы печатать Янку Купалу и Якуба Коласа и многих других видных писателей!

После этого начался допрос бывшего редактора политического сектора Василия Жукова.

Василий Жуков:

— Я был членом партийной ячейки издательства. Если считать, что среди нас были бывшие троцкисты, бундовцы и нацдемы, то можно сказать: такая контрреволюционная группа была.

Судья:

— Расскажите, как вел себя обвиняемый Житницкий во время посевной кампании в колхозе.

Василий Жуков:

— Выражал недоверие в организацию колхозов. Сказал, что советская власть создала их, но они распадутся.

Судья:

— А что вы можете сказать об остальных?

Василий Жуков:

— Бровкович сквозь пальцы смотрел, как бывший бундовец Альтман печатал еврейских националистов, а Зарембовский белорусских нацдемов, а Квапинский на польском языке печатал Бруно Ясенского и других.

Судья:

— Садитесь, Жуков.

К трибуне пригласили обвиняемого редактора Зарембовского — он был и секретарем партийной ячейки в издательстве. Кстати, один из тех, кто открыто вступился за директора до ареста и вскоре следом отправился в камеру.

Судья:

— Подтверждаете, что состояли в контрреволюционной группе при издательстве?

Константин Зарембовский:

— Я избирался секретарем парткома издательства на протяжении ряда лет. Кроме партийной ячейки в издательстве никаких групп не было.

Судья:

— Как это вы допустили, что в литературном журнале «Полымя», секретарем которого вы являлись, появилось контрреволюционное искажение поэмы Маяковского «О бюрократизме»? Пришлось вырывать листы из издания…

Константин Зарембовский:

— Эта ошибка произошла при наборе текста. Наборщик вместо «Волком бы я выгрыз бюрократизм» набрал «Волком бы я выгрыз бюрокрайкома».

Судья:

— Введите свидетеля обвинения писателя Михася Лынькова.

Лыньков вошел в зал, «слегка кивая головой» обвиняемым. У того спросили: он подтверждает «грубую политическую выходку» Зарембовского?

«Ответ писателя прозвучал как пощечина суду, и у нас всех остались благодарные чувства в Лынькову», — пишет в дневнике художник Житницкий.

Михась Лыньков:

— Мы проверили тексты оригинала, с которых надо было печатать поэму. Все было в порядке. Была типографская ошибка. Кроме того, я должен нести ответственность за журнал как его редактор. А здесь Зарембовский ни при чем.

Судья:

— Гм, да, но вы ведь были почетным редактором.

Михась Лыньков:

— Нет, я был его настоящим рабочим редактором.

Судья:

— Спасибо, товарищ Лыньков, вы свободны!

«Гляжу председателю суда в глаза. Чувствую, одна нога подрыгивает у меня от волнения и сознания, что от этого артиста зависит: быть ли мне с моей семьей, или загонит, куда Макар телят не гонял», — вспоминает иллюстратор.

— Зачем у вас в музее висели фото, прославляющие БУНД (еврейский рабочий союз. — Прим. TUT.BY)? — интересовались у директора Музея революции Артемия Данильчика. Его добавили к этому делу, когда выяснилось: один сотрудник издательства привез для его музея из Москвы пару вещей. Вещей от предполагаемого контрреволюционера.

Артемий Данильчик:

— Фото эти были времен революции 1905 года. Ведь известно, что большинство минских рабочих тех времен входили в БУНД как евреи по национальности. Это ведь история…

Наконец черед дошел до художника Житницкого, он также отвергал существование какой-либо группы.

Судья:

— А что это вам колхозное строительство не понравилось?

Марк Житницкий:

— Мы были в слабом колхозе, и о нем сложилось впечатление, что он рассыпается: нет тяговой силы и инвентаря. Вопрос стоял не о всем колхозном строительстве.

За ним выслушали заведующего польским сектором Людвига Квапинского. «Он хром на одну ногу. В тюрьме у него отобрали одну палку, и он с трудом передвигается. Он сильно близорук. Получив по нашему процессу 7 лет в исправительных лагерях, — забегает вперед художник, — его в лагерь не отправили. А привязали к делу с Бруно Ясенским и другими поляками. И расстреляли».

Судья:

— Вы были знакомы с Бруно Ясенским. Почему вы платили ему большие гонорары и иногда авансировали его произведения? Вы знали, что он буржуазный националист…

Людвиг Квапинский:

— Мы Ясенского печатали не по рукописям, а переводили с московских изданий. Если мы давали ему гонорар, то после выхода его книги. Что он со своим гонораром делал — его дело. Напрасно следователь свел работников издательства в выдуманную им контрреволюционную группу. Таковой в издательстве не было, я был членом компартии…

Суд объявил перерыв. В коридоре обвиняемые заметили замдиректора издательства Брензина — у того в руках была папка с иллюстрациями Марка Житницкого к книге Груздева «Молодые годы Максима Горького».

«Следователь Кунцевич в поисках материала для подтверждения своих версий остановил внимание на моих рисунках. Он обвинил меня, что я нарочито „раскурносил“ молодого Горького. А потому велел Брензину принести папку в суд, но Безбард не воспользовался ими».

По пути в тюрьму, вспоминает автор дневника, фигуранты отзывались о суде с юмором и называли обвинения смехотворными.

«Бровкович мне говорит: «Вот увидишь, тебя выпустят, да и многих из нас. Мне уж как главе издательства наверное немного всыпят».

Процесс продолжился на следующий день. Заведующему сектором еврейской литературы Давиду Альтману вменялось, что тот «финансировал еврейских националистов, например поэта Изи Харика и других».

Давид Альтман:

— Позвольте, гражданин председатель суда, по-моему Изи Харик — депутат Верховного совета БССР. [Хацкель] Дунец писатель и критик, исполняет обязанности начальника отдела искусств при Министерстве культуры. А Давидович начальник Главлита. Все они старые члены партии и никогда не было речи об их контрреволюционности.

Судья:

— Здесь не место дискутировать. Садитесь, Альтман.

И удалился в совещательную комнату.

*** 

«Сопровождаемые плачем и криком, мы погрузились в «черный ворон», — пишет художник. — Все, что произошло с нами, не вмещается в сознание. Ведь это произошло в Советской Стране, руководимой компартией, поставившей целью добиться счастья для всего человечества.

.
«График тюремной лагерной отсидки. Начат в Минской тюрьме в октябре 1936 года. Окончен в Ветлосяне, город Ухта, Коми АССР в сентябре 1946 года. Всего 10 лет». «Плюс Игарка (ссылка) 1949 — 1955 годы» — это после отсидки первых десяти лет художника на тех же основаниях снова отправляют в Сибирь. Так «очищали» города от тех, кто дожил до окончания срока и возвращался домой.
.

«Пока мы между собой рассуждали, Жуков постучал в дверь камеры и попросил у надзирателя бумагу и карандаш. Он уселся за тумбочку и начал писать… он писал главному прокурору БССР, что следователь Кунцевич вынудил его говорить неправду, за что обещал свободу, но не сдержал своего слова. Он, Жуков, берет свои показания обратно и просит пересмотреть дело. Меня взорвало от возмущения. … Всю боль и гнев я обрушил на его голову. Меня еле оторвали от лежащего на полу между койками Жукова. …Наивные люди, как утопающие, хватаются за соломинку. … Привозят обеденную баланду, но я третьей ложкой поперхнулся. К горлу подкатил ком. Я тихо плакал».

Лагеря. «И вот мы уже в столыпинском вагоне»

Последние записи в дневнике: свидание с родными перед разлукой. Маленькая дочь Лара с недоумением смотрит на родителей, которые целуются сквозь слезы. Перед отправкой на этап мужчин стригут и отводят в баню.

«И вот мы уже в столыпинском вагоне (вагоны для перевозки осужденных, сначала так называли вагоны с переселенцами, по имени царского министра Столыпина, инициатора переселения в Сибирь. — Прим. TUT.BY). Сквозь решетку мелькают селения. Ночные огни в деревушках принуждают Бровковича произнести: „Эх, прожить бы тихо в таком домике со своей семьей. Хоть на хлебе и воде“. Поезд мчит нас в неизвестность».

.
«Пересыльный пункт Котлас. Бараки с трехъярусными нарами набиты заключенными. Урки (воры, жулики) непрерывно нападают и отбирают пожитки. Жуликам давали отпор. Мой чемодан уворовали урки (воры). Воспользовались проломом. Я через пролом зашел на нары к уркам. Я ходил от урки к урку и отбирал свои вещи»
.

Перед тем как пути участников этой истории навсегда разошлись, были еще две удивительные встречи.

Марк Житницкий второй раз в жизни увидел судью Безбарда — уже без партийного билета в кармане, на одном из этапов в лагере, тоже осужденного.

Другой эпизод случился на нефтеперегонном заводе в Сибири, куда художника отправили рисовать надписи «Не курить». Среди огромных цистерн он встретил сгорбленного сторожа, в котором с трудом узнал своего бывшего директора Фадея Бровковича.

.
Встреча на нефтеперегонном заводе Ухты бывшего моего директора Белгосиздата Фадея Бровковича — через три недели он умрет от туберкулеза. Его похоронили в общей могиле на санпункте «Ветлосян» отдельного лагерного пункта № 7. «Я ему принес папиросы. Он был заядлый курец. Я писал на баках «Не курить!»
.

Больше Марк Житницкий никогда не видел своих бывших коллег.

Директор издательства Фадей Бровкович умер в лагере от туберкулеза. Реабилитирован посмертно. Заведующий политическим отделом Жуков в 1950 повторно выслан, в Красноярский край. Дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован только в 1962 году (все остальные пятью годами ранее). Зарембовский — не исключено, после срока вернулся в Беларусь, реабилитирован, умер в 1977 году. Альтман — дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован. Ривкин — после отбытия срока освобожден в 1942 году, дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован. Неизвестно о дальнейшей судьбе директора Музея революции Данильчика, потом он был оправдан. Редактора военного сектора Милова судили позже, приговорили к 10 годам — но он умер в тюрьме через два года. Реабилитирован посмертно. Заведующего сектором польской литературы Квапинского через год судили по еще одному делу — как шпиона-диверсанта из организации ПОВ (нелегальной Польской организации войсковой). Расстрелян в Минске, позже реабилитирован.

.
Справка о реабилитации. Марку Житницкому предъявили обвинение как члену контрреволюционной группировки (ст.72а, 76, 145 УК БССР). Осудили 17 декабря 1936 года. Приговор: 10 лет ИТЛ, конфискация имущества. Освобожден в 1946 году. Реабилитирован 14 сентября 1956 года.
.

Самому художнику почти два десятка лет в лагерях помогла пережить кисть: когда из шахты или с лесоповала отправляли писать очередной агитационный плакат или декорации для театра заключенных.

.
«Воскресный отдых в этапе. Бывшие военные и партийные, инженеры и писатели. Занимаемся поисками вшей». На втором рисунке — сцена с Фадеем Бровковичем на этапе. «Здесь жил в ссылке Сталин, и ему поставили бронзовый бюст. Я говорю своему бывшему директору издательства: Когда-нибудь на этом месте, что я сижу, мне тоже поставят мой бюст как знаменитому художнику»
.

.
.
«Ежедневно, идя на работу в лес, я наблюдал, как заполнялась яма размером 7 на 3 метра мертвецами. Возчик сбрасывал мертвеца как попало. Снег засыпал. Весной яму закапывали. Хорошо, что родные не видят эту картину»
.
.

.
.
«Наше чудесное, незабываемое свидание с Ниной и дочуркой Ларисой — Ларочкой в сентябре 1939 года на пересылке „Пионер“ Ухтпечлага. 10 дней, промелькнувших как сон». «Я стоял с глазами, полными слез. Я во весь голос кричал „Сволочи! За что?“ (это в адрес бандитов, повинных в наших страданиях). Нину увозят, чтобы никогда ее не увидеть…».
.

Вернулся художник в Минск только в 1955 году, через год его реабилитировали. Его первая жена Нина во время войны погибла в застенках гестапо, а дочь Лара стала приемной в семье писателя Петра Глебки.

.
Ссылка. До возвращения в Беларусь осталось три года
.

.
.
Семья Житницких накануне эмиграции в Израиль. Марк Соломонович в нижнем ряду справа
.

Марк Житницкий женился второй раз, у него родились еще двое детей.

Он снова работал художником в Минске; много картин посвятил теме Холокоста и репрессиям — некоторые хранятся в музеях Беларуси и России. В 70-е вместе с сыном перебрался в Израиль: там, говорят, у него открылось второе дыхание. Умер Марк Житницкий в 90 лет.

Портал TUT.BY благодарит Исаака Житницкого за предоставленные материалы из архива отца

Опубликовано 25.06.2021  02:33

Обновлено 25.06.2021  15:18

 

Марк Житницкий. Арест. Девятнадцатая камера (II)

Окончание. Начало здесь

Когда сидишь в камере, ни на что так не смотришь, как на дверь, которая может вдруг открыться перед тобой, как выход на волю. Но когда надежда на свободу потеряна, дверь иногда является источником неожиданных развлечений. Вот и сегодняшним осенним утром дверь девятнадцатой камеры принесла нам много неожиданного. На фоне двери камеры, обитой кровельной жестью с облупившейся чёрной краской, возникли две стройные фигуры юношей в полной форме отборных польских улан. Их талиям позавидовали бы девушки. Из-под лихо сидящих на головах конфедераток с большими козырьками, обитых жестью, глядели смущённые глаза на безусых мальчишеских лицах. На фоне нашей небритой братии в заношенном белье и жёванной одежде, эти юноши были как луч света, ворвавшийся в тьму. Мы их окружили плотным кольцом. Хотелось до них дотронуться, вздыхать как свежую струю воздуха. Их присутствие в камере в камере было чудовищной нелепостью. И ещё большей нелепостью оказалась история появления их в камере…

Один из юношей был белорус, до призыва состоял в комсомоле. Второй юноша – поляк, дружил в полку с белорусом. Когда их часть участвовала в маневрах, происходивших на советской границе, белорус стал уговаривать друга бросить свою часть и уйти в СССР. Белорус рисовал радужную жизнь в Советском Союзе. Ночью они бросили своих лошадей и оружие и пошли к советским пограничникам сдаваться в плен. Их обвинили в шпионаже и судили. Белорусу дали восемь лет лагерей, а поляку шесть.

Когда их везли из суда, поляк избил белоруса. Через неделю от их уланского шика не осталось следа. Во время посещения бани один из юношей оставил в кармане мундира спички. В дезинфекционной камере они вспыхнули и от их мундиров остались обгорелые лохмотья. Им выдали поношенные телогрейки, и поплыли юноши этапом на далёкий север…

В тот же день, когда польских улан вызвали на этап, дверь открылась и втолкнула в камеру мальчишку лет тринадцати. Он не был новичком, остановился у двери, бойко оглядывал население камеры, искал старосту. Кто-то из нас сказал, что дело с арестами идёт на заметное омоложение: «Увели комсомольцев, в камеру втолкнули пионера…»

Староста камеры подошёл к мальчику и пригласил сесть на его койку. Многие с любопытством окружили новенького. Староста спрашивает мальчика, как его зовут. Тот назвал себя Кимом. – «Ты что, кореец, что Кимом зовёшься?» – «Да нет… родители мои старые комсомольцы назвали меня в честь Коммунистического Интернационала Молодёжи». – «Как же это ты оказался в тюрьме, да ещё в камере, куда садят контриков?» Ким, опустив голову, ковырял матрац пальцем. – «Да разве вы не слыхали про детскую бузу, которая была два месяца назад в тюрьме?» – «Нет! А ну-ка расскажи! Расскажи нам по порядку. Где твои родители сейчас? Ты не стесняйся. Мы тут все одним миром мазаны».

«А я не стесняюсь… Ещё года два назад моих родителей арестовали и отправили в лагерь. Что-то у них там сотряслось. Они там не за кого надо переголосовали или недоголосовали. Остались мы с младшей сестрёнкой с полуслепой бабушкой, которая вскоре умерла. Нас отправили в детский дом. Учили нас там… Даже столярному делу учили. Кормили, сами знаете – чечевица, кашка пшённая и рыба солёная… Хлеба мало. Вот мы с дружками через забор перелезали, по базару, да в магазинах что-либо выуживать. Однажды видим, выгружают булки и пироги для магазина. Мы с ребятами хапанули одну корзину. Один из наших мальчишек споткнулся и его зацапали. Мы всё-таки на ходу успели съесть по несколько пирожен… Пришли в детдом. Всех нас выстроили. Милиция ведёт нашего товарища, и он показывает нас. Присудили нам всем детскую исправительную колонию. Здесь в тюрьме нас поместили в камеру с урками, покуда не то этап наберётся, не то место найдётся. Много малолеток набралось. Верно, даже класс был, где учитель Григорий Степанович нас русскому языку и арифметике учил. И была культработница, которая разной политграмоте учила. Хоть молодая была, но мы её звали тётя Тоня. Но когда мы оставались одни, тут начиналась своя жизнь и даже говорить нас урки учили по-своему – по фене, как они говорили. И песням разным своим обучали. Несколько пацанов постарше карты сами смастерили и пошла у нас игра. Григорий Степанович с тётей Тоней устроили шмон вместе с надзирателями, отобрали карты и самодельные ножики. Ночью старшие ребята уговорились, что как откроют дверь и будут давать баланду, захватить надзирателя и отобрать у него ключи от коридора. Во время обеда так и сделали. Мы стали хозяевами целого коридора в тюрьме. Надзирателя, учителя и тётю Тоню мы заперли в пустой камере. Баланду съели. Началась в тюрьме паника. Начальство привалило. Они спрашивали, что мы требуем. Ребята отвечали: «Хотим на волю!» Собрали в угловой камере матрацы и подожгли. Начальство вызвало пожарных, которые поставили лестницы к окнам. Взрослые ребята разбили печь на кирпичи, и мы стали их в пожарных кидать. Тётя Тоня стучала в дверь камеры и просила выпустить её, и она пойдёт на переговоры с начальством. Ребята открыли дверь камеры и выпустили тётю Тоню. Главный урка, одноглазый Фомка Зуб, велел притащить матрац. Под крик и смех положили тётю Тоню животом на матрац. Тётя Тоня брыкалась. Фомка Зуб велел ребятам крепко держать её за руки и ноги. Содрал с неё розовые штаны и полез на неё… Так всех это завлекло, что за дверью перестали следить. Стрелки и пожарные ворвались в захваченный нами коридор и всё закончилось тем, что нас изрядно помяли и заперли в карцер. Сегодня был суд. Фомке Зубу дали десять лет. Кому досталось восемь, кому шесть. Мне дали четыре. Судья спросил, понятен ли нам приговор и хотим ли что-нибудь сказать. Все молчали, а я решил сказать, что у меня на сердце. Я сказал так: «Гражданин судья и дяденьки заседатели! Чтобы вашим детям такая счастливая доля, как выпала нам…» Судья злобно посмотрел на меня, сказал: «За хорошие ораторские способности добавить Киму Ёлкину ещё год». Нас, как привезли в тюрьму, всех рассыпали по разным камерам. Вот так я попал к вам».

Кто-то сказал: «Не тушуйся, Ким! Мы тебя в обиду не дадим!» И действительно, Ким стал сыном нашей камеры.

Моему хуторскому положению пришёл конец. В камеру подбросили народу. Мы сдвигаем – соединяем две койки вместе, чтобы превратить в ложе на троих. Я всё равно остался крайним, но моими соседями стало двое. Я об этом не пожалел, ибо на воле редко можно оказаться в таком редком и вынужденном соседстве. У моего ближайшего соседа синие галифе с голубым кантом и офицерская гимнастёрка войск НКВД со споротыми погонами. Он еврей по национальности и если в детстве его звали Велька, Велвел, а отца Пинхас, то сейчас ему удобно называться Владимиром Петровичем. Он, не то всерьёз, не то шутя сказал, что счастлив лежать рядом с художником с одной стороны и врачом, заместителем наркома здравоохранения, с другой. Общее наше положение арестантов стёрли грани, существовавшие на воле.

Через несколько суток мы от Владимира Петровича узнали ряд интересных откровений, которыми он был нафарширован, – они требовали своего выхода. Мы узнали, что он обвиняется в попытке уничтожить материалы, собиравшиеся на мужа его сестры. Он убеждённо говорил, что следственные органы имеют задание высасывать из пальца обвинительные материалы, чтобы во что бы то ни стало репрессировать намеченные жертвы. О справедливости и правде не может быть и речи на данном этапе. Превентивные чистки, волна за волной, проглотят и тех, которые сейчас чистят, и будущих чистильщиков. Диктатура требует (он не хотел говорить «диктатор») полнейшее омоложение всего аппарата. Будут снесены головы старых революционеров и даже полководцев… Позже я часто вспоминал слова Владимира Петровича. Он был прав.

Он посвятил нас в несколько историй, участником которых он был. Вот одна из них:

– Я был послан в Варшаву, под прикрытием работника торгпредства, со специальным заданием. Нашей целью был полковник, начальник снабжения Польской Армии. Действовали через нашего агента – предпринимателя, известного в деловых кругах Варшавы. Он провернул с начальником снабжения несколько сделок и вошёл в его доверие. Как-то он сделал ему предложение, от которого было тяжело отказаться: продать, за наличные доллары, несколько ящиков оптики со складов Польской армии. Полковник должен был лично доставить груз в определённое место, где его будет ждать наш агент с деньгами. Точно в условленное время полковник на машине был в условленном месте, близком к советско-польской границе. Выгрузил ящики и получил деньги. В этот момент из засады выскочили наши люди. Для вида мы арестовали и агента-предпринимателя, который тут же симулировал сердечный приступ и свалился. А польский полковник был препровождён в Москву и выжат как лимон…

Владимир Петрович был заядлым курильщиком, а мы, его соседи по нарам, были некурящие. Но мы вынуждены были терпеливо глотать махорочный дым. Уж больно интересны были откровения бывшего гепеушника. А рассказы его велись в полголоса и доверялись нам – его близким соседям. Уж мы донимали его вопросами о взаимоотношениях в их среде, и дошли до технического выполнения смертных приговоров. Узнали о применении физического воздействия при допросах и даже о том, что самим следователям иногда приходиться быть исполнителями, то есть палачами. Интересен был рассказ Владимира Петровича о деталях поимки Савинкова. Несмотря на большой ум и опыт, Савинков наивно поверил советским агентам, что в СССР существует антикоммунистическое подполье, мечтающее, чтобы он, Савинков, возглавил его. Перейдя польско-советскую границу, прибыл в Минск на явочную квартиру и, как кур в ощип, попался в западню, подготовленную ГПУ.

Как-то вечером Владимир Петрович сказал: «Сегодня хватит меня доить, и почему это вы, доктор Разинский, до сих пор не рассказали о вашем деле?» Разинский, бывший заместитель наркома здравоохранения, забросил свои белые, худые руки за голову, прищурил свои близорукие глаза. Продолговатое его лицо в густой рыжей щетине со множеством морщинок вокруг глаз и рта. В разговоре он как-то по-особенному произносит букву «р».

– Вот вы, Владимир Петрович, просите рассказать про дело. Чёрт знает, какое там у моего следователя состряпается дело. Следователь собирает группу. Именно собирает. Потому что в Наркомздраве не было никакой группы. Вспомнил следователь падёж скота в колхозах и совхозах. Пожар в районной больнице. Неудачную операцию у какого-то партийного босса. Какой-то чёрт толкнул меня бухнуть, что в 1927 году у нас на факультете выступал Бухарин. Следователь зубами вцепился в этот факт, повезли меня на Лубянку в Москву со спецконвоем и хотели приткнуть к группе Наркомздрава СССР. Заставляли подписать протоколы с делами, о которых я знать не ведаю. И вдруг бросили меня там в малюсенькую тёмную камеру без всякой мебели. Уселся я на пол и постепенно чувствую, что становится тяжко дышать, потом начал я задыхаться, и не помню, как очутился на диване у следователя. Только я пришёл в себя, следователь суёт мне ручку с пером в руку и кричит мне в ухо: «Подпиши! Или опять отправлю подышать!» А я ему: «Не буду подписывать! Ложь в вашем протоколе!»

Меня опять отвели в камеру, где выкачивают воздух. Пришёл я в себя в одиночке. На улице осень. В зарешёченном оконце нет стекол. В камере холодина. Я лежу на металлической сетке. Меня знобит, накрыться нечем. Я в одной рубашке и летних брючках. Эх, думаю, а ну их к такой-то матери. Давай-ка я совсем разденусь, может, воспаление лёгких поймаю. Лежу и дрожу, как осенний лист. Зубы выколачивают дробь. Является надзиратель со скуластой рожей нацмена и как разразится бранью. Сняв с себя ремень, как начал меня стегать по голому телу: «Оденься, мать твою, перемать!» Я мигом оделся. И опять загнали в «чёрный ворон», и спецконвой сел со мной в отдельное купе. Напоили меня по пути чаем. До Минска отоспался и вот месяц, как я торчу в девятнадцатой камере…

Доктор Разинский страдал бессонницей. Среди ночи, часа в три, он просыпался и шагал на маленьком пространстве среди нар с разметавшимися во сне арестантами. Под звуки храпа, сопения, скрежета зубов и сонного бреда. Как-то, топчась от двери к столу и обратно, подходя к столу, он неизменно наступал на какой-то мягкий материал. Когда он в полутьме вгляделся своими близорукими глазами, он разобрал, что на столе, положив голову на свои руки, крепко спал военный в длинной кавалерийской шинели, которая свисала на асфальт пола, и Разинский на неё наступал. Разинский растолкал военного: «Эй, дружище, иди ложись на моё место. Я, брат, все равно обречён бдеть до самой зари». Военный спросонку глядел на худосочное создание в грязном белье. Потом, поняв, что ему предлагают, встал, оказавшись на голову выше Разинского. Разинский повторил ему сказанное и добавил, что он может раздеться и разуться, в камере нет воров и всё будет цело. Военный поблагодарил и, раздевшись, осторожно положил своё большое тело на место Разинского. Вскоре в общий храп влился богатырский храп военного. А Разинский как маятник шагал от стола к дверям и обратно.

Под утро Владимир Петрович хотел перевернуться на другой бок и удивлённо начал рассматривать храпевшего рядом богатыря. Увидев шмыгающего туда и обратно Разинского, он его окликнул: «Разинский! Это что значит?» – «Спи, Владимир Петрович! Подобрал я тут одного беспризорника и пристроил на своё место, а утром разберёмся в деталях». Но Разинскому не пришлось уже лечь на своё место, так как его утром вызвали в канцелярию тюрьмы, где ему было объявлено, что решением Особого совещания ему даётся пять лет ИТЛ, в чём он и расписался и был переведён в этапную камеру. Разинского впустили в девятнадцатую камеру за вещами, и он, прощаясь с нами, сказал, что ему жаль оставлять хорошую компанию. Шутил, что новый арестант будет спать на счастливом месте и отделается пятью годами лагеря!

Новый арестант оказался вовсе не новым, а уже изрядно посидевшим в одиночке. Он служил в конной артиллерии в чине майора. Высокий рост, плечист и строен. Гимнастёрка с сорванными знаками различия облегала упругое, мускулистое тело. Давно не бритое мужественное лицо. Из-под чёрных, густых бровей смотрели тёмно-серые с прищуром глаза. Он хорошо улыбался. Владимир Петрович старался выудить у него, как он попал в наши места. Военный представился Сергеем Сиваковым. Скупо, стараясь не вдаваться в детали, рассказал: «Сидит тут комиссар танковой бригады Конюх, которому расстрел заменили пятнадцатью годами, он был моим другом. Хотели и меня втянуть в его дело. Держали в одиночке, пока Конюх сидел в камере смертников. Как Конюху заменили расстрел лагерем, меня перевели к вам. Вот жду, что они мне запоют на очередных следствиях».

Спать втроём на двух койках стало намного теснее, так как Сиваков был намного крупнее Разинского. С утра из камеры забрали сразу три человека. Мы с интересом ждём, уверенные, что дверь скоро может открыться и появится новый арестант. Действительно, дверь открылась и на пороге появился белорусский седоусый селянин в домотканой куртке и в стоптанных сапогах. На домотканых штанах заплаты на коленках. Он затоптался на месте растерянный, потом чёрной мозолистой рукой сорвал с головы шапку и произнёс: «День добрый!» Староста повёл его на свободное место и, усадив, спросил: «За что же тебя в столичную тюрьму загнали? Не иначе как председателя колхоза убил!» Крестьянин испуганно посмотрел на окруживших его любопытных: «Что вы, что вы, сябры… Бог миловал… Меня, когда привезли в контору тюрьмы, я думал, что из-за лошади моей, чёрт бы её подрал… Ездил я в город на базар, лошадь моя остановилась и наложила на мостовую с полпуда навоза… Приехал с города, а у меня в хате милицейский сидит: «Собирайся», говорит, «обратно в город, бери с собой в торбе хлеба, сало, лук…» Милиционер на лошади верхом, а я топаю пехом и всё у меня в голове куча, что лошадь моя наложила. Привёл меня и сдал какому-то в мундире и в синем галифе. Он у меня сразу спрашивает: «Ты когда в город ехал, по пути кого-либо подвозил до города?» – «Да, говорю, подвозил дядьку в брезентовом плаще. Сказал, ветеринаром в каком-то колхозе работает». – «Так вот ты у нас посидишь и отдохнёшь, пока мы с этим ветеринаром разберёмся. Ты гостя из Польши привёз, и он уже у нас протоколы подписывает… Иди отдыхай, пока не позовём». Разве написано на человеке, что он за птица и почему отказать пешему путнику, когда едешь порожняком… Вот чёрт попутал…»

Кто-то сказал: «Смешная история, с которой можно было и в милиции разобраться». Ему возразили: «Следователь разберётся, налицо контрреволюционная группа: крестьянин, ветеринар и лошадь. Участник признал, что совершенны диверсионные акты на советской мостовой… Но всё же хорошо, что крестьянская прослойка появилась, а то засилье интеллигенции в камере…»

Крестьянин развязывает свою торбу и говорит: «Вот досада! Сало с собой взял, да чем тут в тюрьме отрежешь?» Староста камеры: «Не беспокойся, дядька, у нас тут перышко такое водится».

Староста идёт к окну и снимает с оконной рамы металлический угольник, наточенный об асфальт до остроты бритвы. Дядька берёт угольник в руки и удивлённо качает головой: «Голь на выдумки хитра». Он угощает ломтиком сала старосту. Потом угощает соседа. У некоторых арестантов нет передач, и им тяжело переносить вид жующих. В нашей камере нет урок, иначе бы крестьянин остался бы без сала и хлеба. Мы, городские жители, имеем передачи и стараемся делиться с ближайшими соседями.

Утром после оправки, ещё в коридоре, надзиратель спросил, кто у нас тут Денисевич. Он велел крестьянину взять свою торбу, так как он вызывается в канцелярию тюрьмы. Мы строили догадки и были рады, если этого дядьку отпустят домой. Кто-то пошутил, что жалко, что его быстро убрали, у него ещё добрый кусок сала остался.

Два декабрьских дня 1936 года меня вышибли из девятнадцатой камеры окончательно. Двухдневный суд ошеломил меня. Мне никогда не снилось, что, разгуливая по белу свету, был до того порочен, что удостоюсь десятью годами ИТЛ и тремя годами поражения в правах, кроме отцовских. Из девятнадцатой камеры я поплыл к новой жизни.

А девятнадцатая камера и по сей день существует, ибо Минский тюремный замок построен прочно.

Разрешается использование материала с обязательной ссылкой на источник. М. Житницкий ©

Опубликовано 24.06.2021  01:44

 

От ред. belisrael

В ближайшие дни будет опубликован большой материал Ксении Ельяшевич о Марке Житницком со всеми фотографиями и иллюстрациями из заблокированного tut.by.

Марк Житницкий. Арест. Девятнадцатая камера (I)

***

В знак уважения и солидарности с арестованными журналистами заблокированного сайта tut.by предоставляю для публикации на belisrael.info воспоминания отца о 19-й камере Минской тюрьмы.

Лишь небольшой фрагмент этого материала был использован в публикации Ксении Ельяшевич на tut.by в сентябре 2017 г. (арест, прибытие в тюрьму). Тема актуальна – перекликается с пребыванием журналистов в тюрьме.

С уважением, Ицхак Житницкий,

Тель-Авив, Израиль

***

В партийной ячейке издательства слушаем информацию о докладе Маленкова на пленуме ЦК Белоруссии. Предстоит тщательная чистка партии. Всем выходцам из других партий, замешанных в критике партии в прошлом, грозит исключение, тюрьма, лагерь.

Исчезает наш директор Фадей Бровкович, а за ним ещё несколько сотрудников. Ячейка занимается повседневными делами.

15-го сентября 1936 г., ночью, раздаётся стук в дверь нашей квартиры. Входят два сотрудника ГПУ и предъявляют ордер на мой арест. Велят привести соседа в свидетели. Зовём художника Кипниса. Начинается повальный обыск. Нина ходит по дому, мелкая дрожь сотрясает её тело. Она ломает руки и всхлипывает. Прижавшись к стене, стоит её младшая сестра Бася. Она со страхом наблюдает за происходящим. Обыск длится долго.

Тщательно пересматриваются все страницы книг. Перелистывая французские журналы «Иллюстрасьон», натыкаются на фото Николая Второго с семьёй. Спрашивают меня, кто это такой. «Мой дядя», отвечаю я. Сотрудник – будущий мой следователь, сержант Кунцевич, зло на меня посмотрел. В результате обыска забирают мелкокалиберную винтовку и кучку книг: «Лирика» Тишки Гартного (он ещё не арестован), книгу Борохова и «Историю еврейского народа» Дубнова. Все эти книги объявляются в обвинение как «контрреволюционные».

Приказывают мне собраться и ехать с ними. Беру солдатский мешок, полотенце и пару белья. Подхожу к кроватке, где безмятежно спала Ларочка, целую её в лобик и осторожно вынимаю из-под неё маленькую подушечку. Нина падает мне на шею и плачет навзрыд. Я её успокаиваю и говорю, что я не чувствую за собой никакой вины, а Советская власть разберётся. Меня садят в машину, которая моментально трогается, набирая скорость. Сзади с горьким плачем бежала Нина. У меня сердце разрывалось на части от жалости к ней.

В канцелярии тюрьмы мне обрезают пуговицы и, придерживая свои спадающие брюки, плетусь под конвоем надзирателя по железной лестнице Минской тюрьмы. Три часа ночи. Зловещая тишина в полутёмных коридорах. Воздух настоян кислым запахом людского скопления и плесенью старого здания. Надзиратель молча отмыкает дверь камеры № 19. Щёлкает замок, и я впервые в своей жизни оказываюсь в тюремной камере. Койки тесно прижаты друг к другу, образуя сплошные нары. на них в разных позах сопели, храпели на все лады заключённые. Никто не обратил на меня внимания. Я подошёл к длинному столу и, положив под голову свой мешок, улёгся. Меня не ошеломил, как многих, резкий переход от домашней обстановки к камере. Гражданская война меня пять лет швыряла то на общие нары казарм, то на пол наполненной клопами крестьянской хаты или сарай с сеном, а то и под куст на сырую землю. Только сильная боль за только что созданную семью, за молодую жену и прекрасную дочурку, за старую многострадальную мать. Я лежал с открытыми глазами, а сердце глодала обида на то, что арестован своими, при полном отсутствии вины.

Я заснул и проснулся от того, что кто-то меня будил. Открыв глаза, я не сразу понял, где я. В камере стоял шум говоривших одновременно людей. У параши стояла очередь. Меня окружили люди с серыми небритыми лицами и начали расспрашивать. Вскоре открылась дверь камеры и кого-то вызвали. Староста предложил мне занять койку ушедшего. Я с отвращением разглядываю засаленный жидкий матрац.

Я сажусь и меня обступают обитатели камеры. Я был для них свежей струёй воздуха с воли.

Все набросились на меня с вопросами. Я едва успеваю отвечать. Звук отпираемой двери заставил всех насторожиться. Открывается дверь и на пороге останавливается выше среднего роста, лет сорока пяти полнеющий блондин в гимнастёрке работника партактива. Он блуждающим взором обводит всех. Лицо его бледное. На щеках ходят желваки. Вдруг он стремглав срывается с места, со всего маху бьёт головой о стенку и падает окровавленный на пол. Несколько человек стучат в дверь. Начинается галдёж. Через минут десять раненого уносят. Пошла дискуссия – прав ли этот человек, пожелавший избавиться от позора, тюрьмы, от жизни. Весь день прошёл под впечатлением случившегося.

Всех обитателей камеры выпускают на прогулку. К стене тюрьмы пристроен ряд высоких загородок-клетушек. В них гуляют сразу несколько камер. Сентябрит. Осеннее небо покрыто серыми тучами. Моросит мелкий дождь. Я захватил на прогулку одеяло, при помощи сокамерника пытаемся выбить из него пыль и законсервированные запахи накрывавшихся до меня.

Потекли дни, наполненные тревогой. С биением сердца прислушиваешься к тюремным звукам. Нервы напряжены от ожидания чего-то неведомого. Все верят в то, что сюда вход широкий, да выход узок. Я был удивлён, что людям не хватает хлеба, махорки. У меня были деньги, и я попросил надзирателя купить хлеба и махорки в тюремном ларьке, за что староста освободил меня от обязанности мытья пола.

Первая передача, первое свидание. Я держу свою Ларочку на руках, целую её и сую в обшлаг её пальтишка записку. Нина стоит за решёткой, глядит на нас и глаза её наполнены слезами. Надзиратель стоит к нам спиной. Короток миг свидания, снова камера, а ночью впервые меня вызывают на допрос. С волнением и надеждой иду к машине – и вдруг оклик Нины, оказывается, жёны и родственники днями и ночами дежурят у тюремных ворот в надежде увидеть своего мужа, отца, брата. Нина бежит за машиной и кричит моё имя. Люди останавливаются и долго глядят вслед.

Меня приводят в комнату на 4-ом этаже ГПУ. Следователь мне знаком, он участвовал в моём аресте. Сержант госбезопасности Кунцевич, ведёт дела работников культуры. Велит мне сесть к его столу. Тогда ещё садили к столу, но вскоре, когда начали получать оплеухи от заключённых, стали их держать от себя подальше. Следователь говорит, что знает меня как советского человека, но я попал в контрреволюционную группу и если я хочу на свободу, то я должен помочь вывести участников группы на чистую воду. Тут я узнаю, что он имеет в виду директора и семерых заведующих секторами Белгосиздата, арестованных ещё до меня. Следствию известно, что я состоял членом контрреволюционной группы Белгосиздата, во главе которой стоял директор Фадей Бровкович. Кунцевич уходит, через полчаса он начинает снова то же самое и подсовывает мне протокол допроса. Я пишу, что категорически отрицаю обвинение и подписываюсь. Кунцевич со злостью рвёт протокол.

Нине удалось с помощью прокурора устроить свидание в кабинете следователя и в его присутствии. Я стою в коридоре и вижу, как по лестнице взбирается Нина с Ларой на руках. При виде меня она побледнела и, приостановившись, припала к стене. Сижу рядом с Ниной и держу дорогую мою Ларочку. Следователь меня предупредил, что мне запрещено говорить что-либо о «деле». Во мне кипит злость и я, невзирая на следователя, говорю Нине, что надо быть готовым к худшему, так как никого не оправдывают и дают суровые сроки, несмотря на невинность. Следователь делает мне знаки. Прошу Нину быть мужественной.

Как-то меня вызывает следователь и говорит, что у меня будет очная ставка. Вводят главу сектора политической литературы Жукова. Он рослый, за несколько месяцев отсидки обрюзг и располнел. По знаку следователя он начинает нести придуманную им вместе со следователем ахинею, что я вёл антисоветские разговоры и выражал сомнения насчёт победы колхозного строя и ещё какую-то ерунду. Я слушаю его, хватаю пресс-папье со стола следователя и замахиваюсь на Жукова, но следователь успевает схватить мою руку. Жукова увели.

Возвращаюсь в камеру. Иду на своё крайнее угловое место. Снимаю обувь. Преодолев отвращение, ложусь на койку и накрываюсь с головой одеялом, оставив себе отверстие для дыхания. Голова моя покоится на подушечке, которую я вынул из-под моей дочурки во время моего ареста. От подушки исходит тепло и запах родного тельца Ларочки. Сердце сжимается от жалости и любви к моей маленькой семье. Больно и досадно за случившееся со мной. На ум приходят злые мысли. Я говорю себе, что назло тем, кто причиняет мне унижение и боль, я должен жить. Я физический сильный человек и ещё очень молод. Уход из жизни – это большая премия для моих врагов. Я буду жить на радость моим родным и увижу многих злых людей, растоптанных в прах… Надо вооружиться терпением и сохранить веру в жизнь. Что касается сегодняшнего состояния, то будем считать девятнадцатую камеру неким водоразделом или границей, отделяющей один отрезок жизни от другого. Среди заключённых бытует поговорка: «Жизнь, как детская рубашонка, – коротка и обпачкана…»

Я пригрелся под одеялом. В камере гул разговоров и споров, а я продолжаю беседу с самим собой. Тяжела была житейская доля в черте еврейской оседлости для многочисленных ремесленников. Мой отец, сапожник по профессии, не был ленивым человеком, но большая конкуренция не позволяла зарабатывать столько, чтобы семья из семи человек могла жить сытно. Война 1914 года оторвала отца от семьи, а в 1915 году отец был убит, и настали ещё более мрачные времена. Ко времени прихода Революции наша семья успела пройти все стадии голода и лишений. Но и с приходом Революции жизнь не улучшилась. В начале 1918 года, когда мне исполнилось 15 лет, я искренне, по-юношески поверив в коммунистические лозунги, пошёл добровольцем в Красную Армию. Пять лет я ходил, вооружённый этими лозунгами, готов был идти за них в огонь и воду и стрелять в каждого, кто противился осуществлению этих лозунгов. «Ну, а как жили в это время твоя мать с четырьмя детьми?» – «Скверно!» – «Надо терпеть до лучшего счастливого будущего», говорили сверху вожди…

Мне посчастливилось выйти целым и невредимым из великой неразберихи – Гражданской войны. Я с детских лет мечтал стать художником. Мне удалось поступить в учебное заведение и закончить его со званием художника. На семь лет пришлось туго завязать живот, ибо студенческая столовка не могла тебя сытно накормить. А что же народ в стране – рабочие и крестьяне – зажили они процветающе? Нет! Ещё три года назад в хлебородной Украине люди умирали с голода…

Верно, со времени, как я окончил институт и стал работать художником в издательстве, я зажил наконец по-человечески. Начал вить гнездо и всё пошло так удачливо… Тут я почувствовал, что сердце защемило от досады и несправедливости.

Я не слышал, как в камеру впустили нового арестованного, который бросился на первую попавшуюся койку и во весь голос зарыдал… Это заставило меня встать на ноги. Слышали ли вы и видели ли вы когда-нибудь, как плачет взрослый мужчина в тюремной камере? Посмотрели бы, как арестанты притихли и нахмурили брови, казалось, сама грозовая туча вошла в камеру… Девятнадцатая камера и для рыдающего мужчины послужила водоразделом в жизни.

Был директором спичечной фабрики. Член партии, жена член партии. Трое детей. Он из рабочих. Только что вылупился в коммунистические дворяне. Жену его вызвали в горком партии и предложили отказаться от мужа или отдать партбилет. Она отдала партбилет. Я снова ложусь и накрываюсь с головой. До меня доносится всхлипывание плачущего.

К дверям камеры привезли баланду. Баланда, сваренная из голов солёной трески, не лезет мне в глотку. Я жду передачи из дома. Пока все были заняты получением баланды, как-то незаметно, бочком прошмыгнул в дверь арестант Дураков. Он молчал, скрежетал зубами и качал головой. Получив свою порцию баланды, крутил ложкой в котелке. Еда не шла в рот. Сидя на краю кровати, он перегнулся и тупо глядел в пол. И вот сквозь общее чавканье, все услышали песню, пропетую каким-то козлетоном: «Ванька Ключник, злой разлучник, разлучил меня с женой…» Все в камере устремили свои взоры на Дуракова. Вдруг многие вспомнили, что утром его вызвали на суд. Некоторые сорвались с мест и плотным кольцом окружили его. Дураков сплюнул и выругался по-немецки: «И надо было мне родиться с такой фамилией. Даже жизнь складывается по-дурацки. Я уже кому-то рассказывал, что в 1917 году, ещё при Керенском, попал к немцам в плен. Я был по профессии слесарь и меня послали работать на завод. Дело я знал и проработал там много лет. К тридцати годам я женился на немке, работавшей со мной рядом. Родилась у нас дочь. На заводе появились коммунисты и они привлекли меня вступить к ним в ячейку. Они ссылались на то, что сейчас все русские – коммунисты. Вдруг в мою дурацкую голову пришла мысль, что надо ехать на родину. Коммунисты завода устроили нам торжественные проводы и преподнесли мне знамя для передачи в Советском Союзе той организации, где я устроюсь работать. Я приехал в Минск и устроился на машиностроительный завод им. Ворошилова инструментальщиком. Здесь торжественно приняли от меня привезённое мной знамя. Дочка выросла, ей пошёл двенадцатый год. Жили мы в квартире с общей кухней. Жена моя, немка, стала замечать частые пропажи вещей. Однажды она увидела свои чулки на ногах у соседки. Она указала ей на это и сказала, что в Германии так не водится. Гитлер уже был у власти в Германии. Соседка написала донос, что моя жена идеализирует фашистский строй. Меня и жену арестовали, а дочку отправили в детский дом. Сегодня суд вынес приговор: мне пять лет лагерей, жене четыре и лишить нас родительских прав… Так не дурацкая судьба семьи Дураковых?» Кто-то из слушателей даже свистнул: «Тут, браток, дело не в твоей фамилии…» Люди переглядывались друг с другом, но многозначительно молчали.

Спустя пять месяцев, когда я шёл пешком этапом из Котласа в Ухту, на окраине Княжь-Погоста, на отшибе у самой дороги, стоял под высокой снежной шапкой склад. У склада горой нагромождены ящики. Я обратил внимание на сторожа, который зябко кутался в жидкий полушубок, прятался от ветра. Наши глаза встретились. Я подбежал к сторожу: «Здравствуй, Дураков!» Я взял в свою руку озябшую руку Дуракова. Лицо его вдруг просветлело: «А, девятнадцатая камера!» – «Ну, как, Дураков, устроился?» – «Да вот сторожу запасные части к машинам. Потом повезут меня вместе с этими ящиками на какой-то промысел, монтировать эти машины». – «Так это неплохо! А как жена?» Дураков вздохнул: «Её отправили в Алма-атинские лагеря…» Прощай, Дураков! Я влился в свой этап.

Итак, я в девятнадцатой камере. Моя койка с краю, и я, накрытый с головой одеялом, изолирован от всех. Глаз мой, привыкший к полутьме, видит кусок стены с облупленной зелёной краской. Я задремал, но сквозь дрему, из всех звуков в камере доходит до твоих ушей звук отпираемой двери. Я выглядываю из своей берлоги. Всё объято сном. Надзиратель впускает в камеру Алеся Пашуту, который несколько ночных часов был на допросе. Алесь Пашута, член компартии Западной Белоруссии, самовольно перешёл границу СССР, т.е. без разрешения руководства компартии Зап. Белоруссии. Войдя в камеру, он на своём мягком сплаве польско-белорусско-русском обратился к старосте камеры, чтобы он помог снять с него сапоги. Ещё в начале допроса следователь в раздражении своим каблуком сапога ударил его по пальцам ног. Была страшная боль. Пальцы ног распухли. Староста осторожно помог Пашуте снять сапоги. Пашута сидел на краю койки и сквозь слёзы глядел на свои опухшие ноги. Он говорил: «Вчера директор фабрики рыдал, так что мне уже неудобно рыдать, так как это уже не ново… А ведь так реветь хочется… Ведь следователь причинил мне больше, чем боль… Он отбил у меня охоту быть коммунистом. Ведь в польской дефензиве меня так не били…» Вот, девятнадцатая камера и послужила водоразделом в жизни Пашуты.

(окончание следует)

Опубликовано 23.06.2021  18:31

My Father Wolf Sosensky (2)

part 1

In the Russian Army

Wolf’s journalistic activity came to a halt when, in 1910, he was drafted into Tsar Nikolai’s Russian Army and taken to Vilna. While being there, he managed to visit the office of Nasha Niva and became acquainted with many figures of Belarusian culture.

He served in the Russian army for four years. One of his younger brothers was mobilized at the same time but he disappeared without a trace, most probably killed in action. Wolf never heard anything more about him.

Oath taken by young Jewish soldiers in the Russian Army. Source of the picture

The army years made Wolf stronger in every way. He was extremely athletic to begin with, and his physical endurance always surpassed all the others. He could stand for two to three hours at a time holding a 3-meter long rifle without moving and could jump over large open pits without falling in. His fellow soldiers were jealous of him, but his beautiful voice saved him from their wrath. They appreciated his wonderful songs and melodious voice which had developed over the years. His musical ability garnered him a promotion and before he left the army in 1914 his officer told his unit, «Here is Wolf Sosensky, going off to fight with a song on his lips».

Due to the outbreak of World War I later in 1914, Wolf found himself back in the army as a result of wartime mobilization. His unit was almost immediately captured by the Germans. Together with six other prisoners of war (POWs), he spent four years as a POW under very harsh, freezing conditions with barely anything to eat. One thing that helped Wolf survive was that he had endeared himself to his captors by sewing clothing for high ranking German officers’ wives. The prisoners tried several times to escape, and one day they refused to go to work, for which they were punished.

Before the capture, Wolf told of an incident whereby, while sitting in the trenches, the soldier positioned next to him asked to switch places citing discomfort. Wolf readily agreed and several minutes later, the soldier was shot in the head. This was Hashgacha Pratis, a miracle, as the changed location saved his life.

Wolf’s easy going manner endeared him to his fellow soldiers and they looked up to him. After witnessing the death of several of his friends as a result of smoking, Wolf, who had been a cigarette smoker, convinced his fellow soldiers to stop the deadly habit. He himself gave it up, «cold turkey», and many of the other soldiers followed suit.

Jews (soldiers and officers) in the Russian Army during Pessakh ceremony. Source

His experience in the army and in the POW camp afforded him the opportunity to hone some of the languages he already knew and to learn others. He ended up speaking Belarusian, Polish, German, Russian, Latvian, Yiddish and Hebrew. Also, while in the camp he cleverly sewed three rubles into the lining of his coat.

In 1918 as the War was drawing to a close, a revolt erupted in Germany and Wolf, along with several other detainees, somehow managed to escape from the camp. He used the money from his coat to help him survive and he managed to get to Poland where he spent the better part of the next two years.

During his military stint, he never hid the fact that he was Jewish.

Raya Sosensky, Israel

(to be continued)

Published 06/03/2021 22:02

Ход русскоязычными. Взгляд из Минска четверть века спустя

Ровно 25 лет назад в Израиле состоялись первые чудо-выборы по новой системе, введённой законом в 1994 г.: граждане голосовали отдельно за премьер-министра, отдельно – за партии (точнее, за списки на выборах в Кнессет). Можно было бы назвать эту систему гибридной, ибо премьер-министр вроде как получал «мандат народного доверия», но формировать правительство ему приходилось из того, что предлагали партии… а может, и подсовывали 🙂

С 2003 г. Израиль обратился к прежнему порядку – кандидатура премьер-министра исходит от президента страны, который доверяет формирование правительства кому-то из руководителей политических блоков, победивших (ну, во всяком случае, не проигравших) на парламентских выборах.

В «экспериментальной» системе, работавшей с 1996 г., были свои плюсы, сдержки и даже противовесы. Может, в более спокойной стране она бы cработала получше, но в Израиле приводила к досрочным выборам 1999 г., 2001 г. и 2003 г., главным образом вcледствие давления «партнёров» на премьер-министров. Правда, и нынешняя, как показали общеизвестные события 2019–2021 гг., далеко не идеальна.

«Ассортимент» израильской весны-1996

Выборы 29 мая 1996 г. интересны тем, что впервые с начала массовой алии свой коллективный голос в Кнессете получили выходцы из СССР (прежде в парламент попадали одиночки: Эфраим Гур 1955 г. р., приехавший в 1970-х из Грузии, и… кажется, всё). Среди семи депутатов, избранных от «Исраэль ба-алия», по-русски хорошо изъяснялись шестеро – исключением был уроженец Словакии Цви Вайнберг (1935–2006), прибывший в Израиль из Канады в 1992 г.

Натурально, попадание в Кнессет и правительство (в результате коалиционного торга «Исраэль ба-алия» получила в первом правительстве Нетаниягу два министерских портфеля) «своей» партии поначалу вызвало прилив энтузиазма у сотен тысяч русскоязычных израильтян. Однако вскоре выяснилось, что не всё просто с Натаном Щаранским и его ИБА… или ИБАЛ, как иронически сокращалось название партии. Бывший диссидент и шахматист, утвердивший партийный лозунг «Хватит быть пешками в чужой игре!» (имелось в виду, что выходцами СССР в Израиле до 1996 г. манипулировали традиционные партии), сам не чуpался манипуляций на «русской улице»… Да и не только на «русской».

Журналистская ирония 1999 г. Почитайте и более поздние свидетельства Якова Шауса

Эфраим Меламед, поборник единения русскоязычных в Израиле, один из «отцов-основателей» партий «АЛИЯ» и «Исраэль ба-алия», начиная с 1997 г. высказывался в том духе, что сейчас-то мы лажанулись, но главное было «зацепиться» за Кнессет, дальше будет легче (сможем-де выбирать, кого захотим). А врач и общественный активист Юлий Нудельман – тот целую разоблачительную книгу накатал написал…

По просьбе ещё одного «общественника» Леонида Цивьяна в 2000 г. я привёз из Израиля экземпляр книги (вышла в 1999 г.), Якову Файтельсону, первому мэру города Ариэля, который тогда возглавлял в Минске представительство «Джойнта». Яков почитал и сказал в адрес автора: «Многое верно, но выбран неправильный тон. Зачем Нудельман ёрничает?» Слова запомнились, поскольку оценка совпала с моими впечатлениями от «крамольной» книги. К моменту её прочтения я защитил дипломную работу о политическом самоопределении русскоязычных в Израиле (Европейский гуманитарный университет, июнь 1999 г.) и чуток ориентировался в теме.

Сокращённая версия той дипломной, получившей где-то 16 баллов из 20, была опубликована в cборнике 2003 г., к 10-летию нашего франко-белорусского факультета. «Где же вы теперь, друзья-однополчане…»

Вот ещё две любопытные книги – одна вышла ещё до выборов, другая, основанная на докторской диссертации Дины Сигель, защищённой в Нидерландах, – несколько месяцев спустя. Первую мне подарила сама Марина Солодкина (1952–2013) при встрече в её парламентском кабинете… Справедливости ради, содержание сборника несколько поверхностно, подогнано под задачу автора – завоевать «место под солнцем». Впрочем, поскольку М. С., жившая в Израиле с 1991 г., заняла весной 1996 г. 5-е место в предвыборном списке «Исраэль ба-алия» и стала депутессой, книгу «Цивилизационный дискомфорт» можно считать успешной. Вообще, учёная-экономистка проявила себя как одарённый, цепкий политик, что случается не так уж часто. Бывшую москвичку, похоже, вдохновлял пример петербурженки, кандидата исторических наук Галины Старовойтовой, для которой середина 1990-х сделалась апогеем политической карьеры. Cолодкина, как следовало из моей с ней беседы, и в 2000 г. пристально следила за событиями в России (Беларусь занимала её куда меньше).

М. Солодкина и Г. Старовойтова. Фото из открытых источников

Приведу отрывки из публикаций того памятного года, которые в совокупности позволяют получить определённое представление о «русско-израильской движухе». Ежели проявится интерес читателей, был бы не прочь продолжить разговор.

В. Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

***

Движение в сторону партии

9 июля [1995 г.] в помещении иерусалимского «Культурного центра» на углу улиц Штраус и Невиим состоялась встреча между членами рабочей группы Общеизраильского социально-политического движения «Исраэль ба-алия» и русскоязычными жителями столицы… Аналогичные встречи ранее прошли в Кирьят-Шмоне, Нетании, Ашкелоне, Хайфе, Петах-Тикве и других городах Израиля.

Сейчас движение проводит запись в свои ряды, распространив по всей стране около 30000 анкет и заявлений о вступлении. Половина из этих анкет, по сообщению организаторов иерусалимской встречи, уже вернулась в штаб заполненной. То есть на сегодняшний день, спустя ровно пять недель после учредительной конференции движения, свыше 14000 человек вступили в ряды «Исраэль ба-алия».

Антон Носик, «Вести-2», 13.07.1995

***

Фактор Х, или Субъективные заметки о съезде «Исраэль ба-алия»

Вечером 17 марта в огромном фойе «Биньяней ха-ума» было так тесно, что для того, чтобы добраться до регистрационных столиков, требовалось минут десять, а то и больше. Поэтому в официальные цифры, согласно которым в первом всеизраильском съезде «Исраэль ба-алия» участвовало только полторы тысячи человек, верится слабо. (Впрочем, если вспомнить, что, помимо делегатов съезда, здесь было несколько десятков журналистов, гости из различных партий и движений, люди, отвечавшие за саму организацию съезда, то всё становится на свои места.)

Вокруг звучала исключительно русская речь. На русском говорили увешанные боевыми наградами пенсионеры и тусовавшиеся в стороне студенты, так что изредка попадавшиеся тут ивритоязычные граждане Израиля явно чувствовали себя несколько ошалевшими.

Я впервые видел такого элегантного Щаранского в строгом костюме, правда, без галстука. И всё-таки первое впечатление, когда Щаранский появился рядом с элегантным Биби Нетаниягу: «Нет, не смотрится!» Не хватает роста, не хватает солидности, да и вообще вот она, символика – наша «невысокая» алия рядом с политическими мэтрами Израиля…

Однако это ощущение исчезло ровно через пять минут. Нет, не потому, что Биби, старавшийся изо всех сил произвести впечатление, такого впечатления не произвёл. Он говорил долго и страстно, прерываясь для того, чтобы дать Щаранскому время перевести себя, и когда Щаранский по ходу перевода подавал реплики вроде «ну, это он у нас в программе вычитал» или «тут мы предлагаем более кардинальное решение», зал взрывался аплодисментами в адрес не Нетаниягу, а Щаранского… (В июле 2000 г. слышал я речь Натана, и тоже на съезде партии «Исраэль ба-алия»; при всём желании трудно отнести его к великим ораторам. – В. Р.)

Ещё раз в том, что нас наконец зауважали, я убедился, когда на съезд в сопровождении всей полагающейся свиты прибыл премьер-министр Шимон Перес. Он говорил столь же страстно и образно, как Нетаниягу, говорил, мешая ивритские слова с русскими и идишскими, явно надеясь таким образом завоевать аудиторию. Но снова (повторю, это моё субъективное мнение) цель не была достигнута. Может быть, потому, что зал ждал от премьер-министра большей искренности, большей озабоченности положением дел в стране и проблемами алии, чем экскурсов в историю и блестящих ораторских приёмов…

Съезд начался довольно поздно; запланированные речи отняли гораздо больше времени, а впереди были ещё выборы Центра и тайное голосование по формированию списка кандидатов «Исраэль ба-алия» на выборах в кнессет.

– Да, в общем-то обсуждение программы прошло достаточно скомканно, – сказал мне по окончании съезда Юлий Эдельштейн. – Всё это из-за досрочных выборов, заставивших нас совместить три съезда в одном. В следующий раз мы такого не допустим.

Наибольшего напряжения атмосфера на съезде достигла тогда, когда стали оглашать результаты тайного голосования. Первая неожиданность: Юлий Эдельштейн, которому все прочили место сразу вслед за Щаранским, оказался третьим после Михаила Нудельмана… (Художественный отчёт о съезде и результатах голосования см. здесь. – В. Р.)

Алекс Прилуцкий («Вести», 21.03.1996)

***

Почему репатрианты не объединяются?

Я неоднократно заявлял в русской прессе и заявляю ещё раз: я и мои товарищи – за объединение. Мы готовы к конструктивным встречам с руководством партии «Исраэль ба-алия»…

Я предложил Щаранскому быть на первом месте, а свою кандидатуру я поставил на второе. Многие мои друзья рассердились на меня тогда. «Ты должен быть первым! – говорили они мне. – Ты – депутат кнессета, был замминистра, исполнял обязанности мэра города, у тебя самый богатый политический опыт из всех тех, кто известен нашей алие!..» Но я всё же решил отбросить в сторону амбиции и оказать уважение Щаранскому, предложив ему возглавить общий список. К сожалению, Щаранский отнёсся без должного понимания к моему предложению… «У нас будут демократические выборы, – заявил мне Щаранский, – и если ты хочешь быть кандидатом в предвыборном списке, присоединяйся к нам, как это сделали 20 тысяч членов нашего движения. И баллотируйся на общих основаниях».

Эфраим Гур («Вести», 03.04.1996)

Щаранский такой молодой… 🙂 Уже в ранге депутата и министра, на встрече с жителями Кармиэля, 21.08.1996. Фото из газеты «Кармиэль-Информ»

***

Цви Вайнберг: «Мы не этническая партия…»

Когда создавалось движение «Исраэль ба-алия», ещё не партия, Юлий [Эдельштейн] пригласили меня участвовать в нём. И я сразу же согласился – это было продолжением дела всей мoей жизни… Я всем объясняю, что «Исраэль ба-алия» – не этническая партия, как ШАС… Хотя надо признать, что методы ШАСа приносят им определённый успех и финансирование.

Я провожу большую разъяснительную работу в англоязычной, франкоязычной общине. Поддержать партию Щаранского – это не значит оказать поддержку какой-то этнической группе. Поддержать партию «Исраэль ба-алия» – значит задуматься о будущем нашей страны.

(интервью Вадима Малева с Цви Вайнбергом, «Вести-2», 25.04.1996)

Опубликовано 28.05.2021  17:49

Листая старые журналы. Шахматы. Что случилось в Нетании в 93-м? (2)

Окончание. Начало здесь

Памяти Леонида Зайда (14.05.1958, Киев – 27.05.1993, Беер-Шева)

В рассказе московского мастера, скорее всего умышленно, о самом турнире и главном “герое” Диме Заполоцком говорится в самом конце. А добавить можно было и немало. Тем более, что писал автор спустя мес. 8 после случившегося в Нетании, городе, в котором я оказался на 5-й день после приезда в страну и прожил в гостинице для новых репатриантов с 1 января 91-го до 19 апреля 92, когда переехал в Бат-Ям. В то время шахматисты и шашисты по субботам собирались в комнате, находящейся в помещении городского отделения израильских профсоюзов (гистадрут), где проводились блиц-турниры и игры израильской лиги.
.
Из шашистов запомнился приятнейший гроссмейстер и журналист Юрий Арустамов, который некоторое время прожил в Нетании, после чего переехал в Беер-Шеву. Периодически его статьи и стихи встречал в русскоязычных газетах.
.
Что касается Заполоцкого, то он достаточно быстро проявил прыткость и устроился тренером в спортобщество Элицур. Помнится,как-то поделился со мной, что собирается организовать в городе международный турнир. Потратив много времени в поисках того, о чем не было сказано в 64-Ш.О., думаю, что аферу, имевшую тяжелые и трагические последствия, Заполоцкий спланировал заранее и кто-то ему помогал.
.
Хорошо помню, что прочитал заметку о том, что в Нетании проводится шахматный турнирв ежедневной газете Новости Недели и за 2 тура до финиша местный шахматист кмс Заполоцкий входит в число лидеров и, скорее всего, выполнит мастера. Красочно расписывая пребывание в Израиле, Гик умолчал, что Заполоцкий кроме одного из организаторов, был еще и участником.
.
.
Следующая информация в газете была о том, что он утром уехал снимать деньги со счета, находящегося в банке в Рамат-Гане (?), после чего пропал. Затем его родители, по-моему, было указано, что хорошо устроены, работают программистами, обратились в полицию, написав, что он не  мог исчезнуть с деньгами. А вскоре после того, как разъехались иностранные участники, Заполоцкий дал знать о себе, позвонив и сказав, что был ограблен!, а потому уехал в Эйлат, где устроился на стройку, чтоб заработать и рассчитаться с долгами.
.
.
Больше о нем ничего не писали, и о дальшех событиях я смог узнать, проведя свое расследование. Наверняка, многие участники, а их было под сотню, да и местные нетанийские любители, помнят ту историю, пусть и не в деталях.
.
.
При этом из всех к кому обратился, ответила коротким воспоминанием Оля Палатник: Это был мой первый выезд за границу. Первый раз играла со взрослыми и пропустила чемпионат мира ради этого. Папа занял призовое место. Заполоцкий испортил впечатление обо всем. Украл призовой фонд. Позор был просто.

А также двукратный чемпион Израиля двукратный чемпион Израиля, последний раз после окончания локдауна в марте, а до того там же в Хафе в 2008-м Витя Михалевский: играл с Розенталисом, Зильберманом, Миловым, Гофштейном, Рашковским, Палатником, Марком Цейтлиным, Марченко и Шапиро. Фоток нету. 

Не помню кто ещё играл, давно дело было. Последние два без рейтинга.
.
Возможно играли молодые Финкель, Оратовский, Лисс, Хаймович, но точно не помню. Тёмкин может быть, Золер, но это всё предположительно. По-моему, Зайд играл в турнире. Заполоцкий у него потом прятался.
                                                   
Яков Зильберман                       Вадим Милов            Леонид Гофштейн (21.04.1953 – 25.12.2015)
 
  Алекс Финкель          Tal Haimovich                                 Дмитрий Темкин
 
И еще нашел в инете коммент конца февраля 2017 мастера Виктора Володина (Москва, 1957 г.р.). Во время турнира в Нетанье в 1993 году я с Палатником и с его дочерью совершил экскурсию к Стене Плача и по Иерусалиму, мы оба опоздали на партию и оба проиграли (я проиграл Берковичу).
.
Могу предположить с большой долей вероятности, что играли Йона Косашвили (уже много лет известный хирург-ортопед), Рам Софер, Алон Гринфельд, Аркадий Шевелев, Эли Швидлер, Леонид Юдасин.
       Йона Косашвили  (Yona Kosashvili)                                                   Ram Sofer
 
           Alon Grinfeld                                                           Аркадий Шевелев
       Эли Швидлер                                                                          Арье (Леонид) Юдасин
Nigel Davies
Кроме шахматистов, упоминаемых в 1-й части, точно в Нетании играл английский гроссмейтер, живший в стране в конце 80-х, 90-х годах, Найджел Дэвис, теоретические статьи которого можно встретить в израильских журналах.
.
Пересмотрев в Национальной библиотеке подшивки шахматных журналов конца 80-х до середины 90-х, увидел в декабрьском 92-го среди обьявлений о соревнованиях, которые будут проведены в Израиле в 93-м, первым о Нетании с 10 по 20 января, где среди организаторов указан Заполоцкий, тел. 053-333236 и Ник Копылофф (выходец из Англии), будущий директор шахматного клуба с тех пор, как он был открыт в городе.
Скорее всего Заполоцкий усыпил всех тем, что для него важно выполнить мастера и какие-то партии купил. Не поэтому ли Гик умолчал, что тот играл в турнире?!
.
Потратив немало времени на поиск и пересмотр израильских шахматных журналов, считал, что в первых номерах за 1993-й год должна была быть статья о международном турнире. Оказалось, что ни слова, при том, что постоянно освещались др. самые незначительные внутренние соревнования. В тоже время нашел ряд интересного.
.
Изучая рейтинги израильских шахматистов, включая и международные, немало из которых играли в Нетании, начиная с 90-го, увидел, что впервые имя Заполоцкого оказалось в списке  на 31.03.91 под № 56 с израильским рейтингом 2298. Затем на 30.6.91 он 85-й: 2299 — 2305 (непонятно откуда взялся рейтинг Эло, да и если внимательно смотреть, то есть там и ряд др. несуразиц). Так в др. списке на англ. на тоже время, где 100-й имеет 2250, Заполоцкого нет.
Исчезнув за 2 тура до конца, Заполоцкий, естественно, повлиял на жеребьевку и изменил конечные результаты. Имея таблицу, можно было бы видеть с кем он играл, и кто получил от него + в последних турах. Хочется думать, что после прочтения публикации найдутся участники, которые пришлют таблицу, снимки, а также свои воспоминания. Интересно было бы знать кто был главным спонсором, почему отправился снимать деньги в Рамат-Гане Заполоцкий один, неужели это был такой редкий банк, у которого не было отделения в Нетании. Пусть это и было еще в «древнюю эпоху», а также учитывая израильскую бюрократию, но и тогда время, потраченное на поездку туда и обратно, значительно превышало то, за которое банковские служащие решили бы вопрос по телефону.
.
Вообще начало 90-х, когда в страну приехали сотни тыс. репатриантов, некоторые из которых по липовым задешево купленным документам, предоставило возможность «проявить себя». Рядом с нашей высотной нетанийской гостиницей «Кинг Давид», снятой государством для расселения прибывающих, расположенной в центре города на берегу моря, шло строительство жилого здания, куда требовались разнорабочие. Помнится, что некоторое время там поработал режиссер и актер еврейского театра Шалом, после чего вернулся в Москву.
.
Придя как-то в свое отделение банка, находящееся за углом на пл. Ацмаут, услышал от служащей вопрос: не видел ли я в последние дни одного из постояльцев гостиницы? Я знал, что тот был одиночка, приехал из Казахстана, работал на той самой стройке. Оказалось, что он закупил электротовары на большую сумму, расплатившись чеками без покрытия, которые вернулись в банк.
.
Вскоре в газетах начали писать, что в Израиле появился новый вид мошенничества. Ушлые репатрианты снимали деньги со счета, покупали билет на бывшую родину на ближайшую дату, а чтоб не иметь проблем при вылете, приезжали в Тель-Авив в банк Идуд вместе с такими же мошенниками, которые за определенную плату предоставляли гаранты, поскольку все приезжавшие из Союза были повязаны на 3 года запомнившимся многим приснопамятным банком, и без его разрешения нельзя было покинуть страну, и купленная ими с немалой скидкой для репатриантов дорогая техника сразу забиралась из магазина перекупщиками. Пока же чеки возвращались в банк, пройдохи уже несколько дней как были в Казахстане, Украине…
.
Заполоцкий же долго не задержался на «тяжелом трудовом фронте» в Эйлате, а вскоре после разъезда участников, по всему видно, сразу переселился в столицу Негева Беер-Шеву, где сняв квартирку, наверняка кто-то помог ему и в этом, основал на месячишко новый «телефонный бизнес». Там же в караванах жил бывший киевский мастер Леонид Зайд, таки игравший в Нетании и разделивший 4-8 места (интересно, с кем?). И вот к нему, имевшему душевные проблемы, подселился аферист, где и прятался до своего бегства в Нижний Новгород. Ко всему еще и занимал у того денег, которые не отдавал.
.
Историю трагической гибели Леонида Зайда, мастер спорта СССР (1974), с 1989 жил в Израиле, и  что в ней принял участие Заполоцкий, узнал только сейчас.
.
Илья Цесарский
.
Привожу воспоминания Ильи Цесарского, которые увидел в июльском номере за 93-й год, участника многих турниров со времени когда он в конце 80-х репатриировался из Новосибирска.


Писать о Леониде Зайде в прошедшем времени мне представляется задачей. К счастью, у меня нет опыта в этом, терять знакомых своего возраста. Я не знал его в России, но в Израиле общался с ним. Он репатриировался один около 3 лет назад и поселился в жилище для репатриантов в Герцлии Питуах, на берегу моря. Я часто ездил на пляж Герцлии и тоже ходил к нему – он всегда был дома. Мы много часов говорили о самых разных вещах. Я много рассказывал ему о стране: как жить вместе, что нужно выучить иврит. Он соглашался со мной, всегда говорил «да» и никогда ничего не делал с этим. Не выучил ни слова на иврите, не посещал ульпан.
.
В конце 1970-х Леонид Зайд был одним из самых перспективных и талантливых шахматистов СССР, но в какой-то момент потерял энтузиазм и интерес. На соревнованиях он делал много ничьих – играть не хотел. Любой, кто не соглашался с ним на ничью, почти всегда проигрывал. Зайд все время сидел дома, лежал в постели и для подъема его «надо было заказывать кран». Он был очень пассивен, вероятно, из-за психического заболевания, которое мучило его до конца жизни. Благодаря Леониду Гофштейну – лучшему другу Зайда – иногда удавалось «поднять» Зайда на какое-то соревнование, даже за рубежом. Гофштейн брал на себя всю работу и нервотрепку во время поездки. Взломать все двери, подписать всех глупых чиновников, получить все разрешения – это было не так просто в Киеве, столице Украины, городе их проживания. Были и забавные случаи. На таможне Зайду внезапно провели общую проверку, очень серьезный обыск, почему? Просто потому, что Зайд был серьезным и подозрительным. На самом деле Зайд за свою жизнь даже мухи не обидел. Таможня всегда доставляла ему неприятности, и он к этому привык. В Израиле ментальная привлекательность, похоже, немного снизилась. Зайд играл в соревнованиях лиги, казался спокойным, и настроение у него тоже было удовлетворительное, в последнее время в этом вопросе произошло реальное ухудшение – возможно, из-за того, что «знаменитый» господин Заполоцкий, скрывавшийся у Зайда, жил с ним в караване, занимал у него деньги, не возвращая, и все время входил в его жизнь.
.
В тот четверг я вышел с работы поздно, в 9 вечера, сел в машину, включил радио, и внезапно в уши пронеслись странные слова: «новый репатриант из России Леонид Зайд … он погиб на месте … Нахаль Бека … три часа утра … “. Я был удивлен. Я подумал: может это иллюзия, где Нахаль Бека? Во всяком случае, его нет в Беер-Шеве, нет там ручьев. Что он может делать в три часа ночи посреди дороги? Даже днем ​​он не выходит из дома, нет, это не он. А может, это все-таки он? Правда не заставила себя долго ждать. Лаконичный некролог, появившийся на следующий день в газете «Маарив», не оставил никаких сомнений… вот моя последняя (и единственная) игра против Леонида Зайда.
.
.
Кстати, несколько лет, в израильском рейтинг-листе Зайд писался с именем Александр!, а Заполоцкий в нем оставался и после своего бегства.
.
Что случилось далее с Заполоцким пока не удалось выяснить. Как-то слышал, что его убили в России. Скорее всего об этом точно знают любители шахмат Н.Новгорода, наверняка и др. Надеюсь на отклики.
.
***
.
Я очень хорошо понимаю состояние Зайда, когда к тебе садятся на голову проходимцы. Наверняка роковую роль сыграло и то, что рассказ о произошедшем в Нетании не был опубликован в израильском шахматном журнале.
.
В апреле 2014 ко мне позвонил уже упоминаемый Леня Гофштейн, которого знал с далекого 1976-го, когда на полуфинале союзного Спартака в Киеве, вместе еще тремя мастерами, разделили 1-5 места. Мы почти не встречались здесь. Но он знал, что я самостоятельно снимаю большую квартиру, и одно время еще в конце нулевых спрашивал, не может ли подселиться.
.
Затем ч-з пару лет попросил принять на неделю друга из Николаева Сашу Зубова, приехавшего играть в одной с ним команде в заключительных турах израильской лиги, а в следующий раз Диму Комарова из Киева.
.
А весной 2014 сказал, что нужно место для Миши Кобрина, он шахматист, но не играет, работает в Тель-Авиве, очень хорошо устроен, находится в поиске жилья, которое снимет, и ему надо временно пожить только 5-7 дней.
.
Вечером заявился Миша. Сразу сказал ему, что не более недели, при чем расчет каждый день. Утром он уходил, поздно возвращался. Прошла неделя и началось: — поймите меня, у вас были проблемы, сейчас у меня…
.
Рассказывал, что после окончания Беер-Шевского универа работал в казино в Москве до того времени, как ввели запрет, после чего уехал в Симферополь, где также начал работать в казино. Какое-то время жил в Лондоне.
.
Знать бы мне то, с чем столкнулись некоторые шахматисты, в том числе те, с кем он снимал жилье в Израиле. А поменял их очень много, о чем впоследствии откровенничал. Вскоре перестал оплачивать ежедневно, и мне надо было сразу же его выставить. Вместо этого выслушивал сказки, что скоро ему заплатят большую сумму компенсации, что его назначают начальником отдела…Вдруг перестал уходить утром на работу, сказав, что готовят к открытию новый офис в Тель-Авиве, где он будет главным…что хозяин вкладывает несколько сот тысяч, что начнут бизнес с Украиной. Уходил из дому в полдень, до того часами тараторя по тел, да и после возвращения также.
.
После Майдана я начал смотреть украинский канал 1+1. Когда был сбит самолет под Донецком, то возвращаясь домой и слыша из комнаты вечерние новости, выходил и начинал комментировать, что сами хохлы сбили. Восторгался террористом Гиркиным, называя того героем.
.
При этом в Москву, где родился, ехать не собирался. Говорил только об Украине.
.
Избавиться от него было тяжело, поскольку долг копился, а он, продолжая валяться на кровати и ведя далеко за полночь громкие, подчас резкие разговоры с подругой(ми) из Украины, все обещал, что скоро заплатит за все.
.
Одевался ужасно, грязное и рваное бросал на пол в комнате. Когда еще ходил на работу, то однажды вернулся с пакетами, сказав, что хозяин отправил вместе с ним сотрудницу в торговый центр Азриели, где та подобрала костюм, рубашку, галстук, обувь.
.
Как-то сказал, что скоро хозяин откроет офис в Украине и потому он полетит на неделю в Харьков. В один из дней вернулся в час 6 вечера, сказав, что скоро самолет, правда обмолвился, что его могут не выпустить, поскольку имеется судебный запрет на вылет из Израиля. Подъехало такси, он выскочил, сел, машина отъехала, но тут же дала задний ход, забежал назад, сказав, что забыл какую-то бумагу. Благополучно улетел, вернулся несколько позже, положив на стол деньги за очень короткое время. Ничего не менялось.
.
В середине июля 2015 в час. 10 утра тихонечно собрал сумку и решил незаметно выскочить. Находясь у себя в комнате, спросил его, а куда это ты? В ответ, что на пару дней к своим друзьям. Когда не вернулся, то, подождав несколько дней, начал писать ему. В ответ, что скоро приедет и отдаст долг. А он к тому времени уже достиг за 5 мес. Прошло еще несколько дней и стало понятно, что он в Украине и не собирается возвращаться.
.
После того как я рассказал о нем в фейсбуке, сразу появились комменты, что это известный делок, что отдалживал и не отдавал многим. Но до того никто этого не афишировал.
.
Начав приводить его жилище в порядок, открыл тумбу и увидел три большие бутылки с характерным цветом. Оказалось, что оставил «подарочек». А зачем ходить в туалет, когда можно валясь на кровати, сливать и складивать ценную жидкость! В шкафу среди оставленного рванья, валялись около трех десятков щедрых переводов, сделанных в то время, когда «осчастливил» меня своим присутствием, среди которых было много на 400 и ряд на 1000 баксов. География его подруг очень широкая: на несколько адресов в Симферополь, одна из которых, вспоминая его  откровения, адвокат, занимавшаяся поставкой жриц для богатеньких буратино, Киев, Кривой Рог, Севастополь, Николаев, в Москву и Подмосковье и один аж в Стамбул.
.
После обнародавания его «чудес» в ответ прилетели маты и угрозы, что со мной разберутся в Израиле.
.
Спустя какое-то время ко мне позвонил работающий программистом, один из подающих надежды юных шахматистов Израиля середины 90-х Саша Кундин, сказав, что Миша его друг по времени шахматной юности и что у меня осталась одежда, обувь и рюкзак, которые он хочет забрать. Ответил ему, что было несколько рваных и вонючих шмоток, такие же туфли и рюкзак. Возможно, несколько нормальных рубашек остались, да и рюкзак могу пожертвовать пристойный. Когда Саша приехал, то спросил для чего ему барахло дружка?  — Когда-то он у меня отдолжил под большие проценты сумму, которая за годы достигла двойки с пятью нулями. Когда вернется, то хочу приодеть его, заставить пойти работать и начать отдавать деньги.
.
Ага, вернется и точно отдаст Саше, а затем и многим др.!!!
.
Спустя 2 мес. после бегства в Украину 22 сентября 2015 оставил пост:
.
Сегодня Судный День, по еврейской традиции день, когда решается судьба человека на ближайший Год. Хочу всем пожелать получить ту судьбу, которую заслужили, так как Бог справедлив. Нет не милостив, а именно справедлив.
.
а 23 июня 2016:
.
Простота хуже дурноты, ложь хуже правды, за год моей украинской эпопеи было много всего, но…Особый привет разрушителям, тем гениям, которые рушат то, что создают обстоятельства. Тем кто считают, что нормально кидать, не платить, выходить из бизнеса. Я всегда знал, что причины антисемитизма, чаще всего в нас самих, обернитесь, одумайтесь. Остановите свой бег и посмотрите по сторонам. Это был год Кассандры, но он закончился. И спасибо тем, с кем я сейчас стою спиной к стене, мы победим, вне всяких сомнений.
.
Ну и последнее от 9 мая 2017:
.
Это для меня не просто еще один праздник. Не еще один повод напиться, это повод еще раз вспомнить моих близких людей, которыми я безумно горжусь. Поколения мельчают, люди становятся другими, но я всегда смогу гордиться вами. Арон Григорьевич, Елена Азаровна, дедушка и бабушка, вы были частью этой победы. Прошли войну с первого и до последнего дня и даже после войны берегли мирное небо над головой. Вечный поклон и вечный позор нам, которые не сумели это сохранить.
.
Заполоцкий «прославился» в 93-м, думаю, ему тогда было между 25-30 годами (хотелось бы, чтоб знающие уточнили и прислали его снимки того времени). Его младший последователь начал свое шествие, имея хорошее израильское образование и возможность преуспеть, не принося людям страдания.
.
Опубликовано 27.05.2021  01:10
PS. 
Когда вранье и цинизм давно стали нормой в израильской политике, в СМИ, правоохранительная система никому не подконтрольна, за редким исключением, люди проявляют безразличие на бытовом уровне, то закономерным результатом является существование прохиндеев, у которых нет ничего человеческого.