From Israel to Australia. About Jews and everything else / מישראל לאוסטרליה. על היהודים ועל כל דבר אחר / От Израиля до Австралии. О евреях и обо всем на свете
The aftermath of World War I, and the Russian revolution which followed, created a chaotic political situation in Eastern Europe. The stirrings of Belarusian independence, which began around the turn of the century, and the Russian revolt in 1905, intensified during this period. In 1918 an independent Belarus republic was declared, but it was short lived. The Poles and Russians continued to fight in the area, and Belarusian territory was breached by both armies. Eventually, the territory was split between the two nations. By the end of 1922, the Soviet Union, which evolved out of the Russian Revolution, was formed and a Belarusian Soviet Socialist Republic (B.S.S.R.) was established in the Russian controlled territory. Dolginov was located in the Polish sector. Wolf’s take on the postwar situation in Belarus is revealed in the following passage from his writings.
After World War I, Latvia received independence and became a sovereign nation, but the going was hard politically. It’s a well-known fact that “it’s difficult to breathe between two fires”. To exist independently economically, fine!, but prosperity wasn’t certain given Latvia’s precarious situation: Russia on one side and Germany on the other, both sharpening their teeth. They both had one and the same aim: to seize control of the Baltic Sea, to gain possession of the Gulf of Riga, the lovely bathing and resort places, the large, well-established factories, etc. In 1940 Russia ruled over all of Latvia and began to make it a communist possession.
In 1920, Wolf had returned from his wartime captivity and sojourn in Poland. Altogether it took him two years to reach his family in Dolginov. When he arrived he found his town in total destruction. The village had been entirely ravaged and his house almost totally demolished. It was very difficult for Wolf to see such devastation. Wolf and the remaining members of his family managed to rebuild half of their home. The other half was never completed.
In the early 1920’s, Wolf resumed his journalistic activities and began writing articles for the local papers — “Belaruski Zvon” (Belarusian Bell), “Belaruskija Vedamasсi” (Belarusian News), “Nash Sciah” (Our Flag) and others, and he became more socially and politically active in his community. On May 10, 1922, he and a group of men were arrested by the Polish police for cooperation with the Belarusian revolutionary press and participation in the illegal celebration of May Day, the socialist holiday celebrated on the first of May. They were taken to the village of Kostenevichi and then to Molodechno. During incarceration he was tortured quite severely, then released and, with his enduring stamina, managed to recover and make it back to Dolginov.
He joined the Youth Movement for the War Disabled and organized the construction of a hospital for war victims suffering from dysentery and typhus. Those without financial means received treatment for free; wealthier patients paid what they could. The group also helped to open a local pharmacy outlet. Wolf would receive prescriptions from the local physicians and travel by train to Vilna to pick up medicines and bring them back to the pharmacy in Dolginov. The medications were subsidized by charging a fee to attend local shows and plays and from selling flowers.
During one trip to Vilna, he traveled to nearby Mizlav, in order to catch the Vilna train. Upon attempting to purchase a ticket the ticketmaster refused to sell him one. When questioned why, the ticketmaster explained that there was only one train coming though at that time, and it was packed with soldiers who took priority. When Wolf explained the purpose of his trip and showed him the prescriptions, he was sold the ticket “on his own responsibility”.
The train to Vilna was indeed packed solid and he had to squeeze himself into the train car. The moment the doors shut, he found himself in trouble. The Russian soldiers recognized immediately that he was a Jew and started taunting him. One soldier grabbed his fur cap and they decided among themselves that, at the next station, they would throw him off the train. Since Wolf understood their language, he knew what their plans were so he began to sing. And when he was finished, he sat himself down on one of the seats. When the soldiers asked him to continue singing, he refused to do so until his cap was returned. And it was.
As it turned out, his singing helped not only himself but the other Jews on the train who also feared for their lives. During the years that followed, he gained a reputation, and, whenever a Jew from a neighboring hamlet saw him, he would point and say, “Here is the Jew that saved us with his song.”
Wolf married his childhood sweetheart, Rochel Leah, in 1921, and they had 6 children, five boys and one girl, named Henya.
Wolf (on the left) with his family in Dolginov
Unfortunately, Rochel Leah died suddenly, in 1935, leaving him alone to care for his large family. Somehow he managed to do so with help from Rochel Leah’s mother.
Backside of the photo;List of the children: Mordechai Leyb (1930), Avraham (1932), Baruch (1922), Zelik (1934), Henya (1928), Reuven (1923)
In the early 1930’s, Wolf wrote to Yanka Stankevich, a well-known linguist and historian, and suggested an interesting topic for research: Jewish religious songs in the Belarusian language. Stankevich published one of the songs Wolf had sent him, “Batska, Batska”, which became part of Wolf’s hand-written collection, “Belarusian-Jewish Folklore from Dolginov”. This compilation of songs is stored to this day in the Library of the Lithuanian Academy of Sciences.
Wolf left behind a comprehensive listing—in Latin terminology—of various herbs and plants, available at the time, and their medicinal uses. It is not clear when he complied this listing, but it may very well have been during the period when he was involved with the pharmacy.
Community Affairs
In 1927, with the support of friends, Wolf was elected to the Dolginov Municipality (a unit of local self-government, similar to a village council), but after several disputes with the local nobility he gave up his position.
Wolf was an indefatigable fighter for justice and truth and against high taxes. The local residents of Dolginov often approached him for legal advice on various complex and controversial issues. In 1929, he acted as a witness in the case of a peasant revolt against the police.
Clashes between the Poles and Russians continued throughout the 1920s and 30s resulting in the border switching back and forth almost on a daily basis. The residents, especially the Jews, were treated badly by both sides and they suffered greatly from this situation.
Lithuania, with its capital, Vilna, alongside western Belarus were ruled by the Poles, and they imposed hefty taxes on the Jews. Businessmen and merchants banded together to try to protect their interests by opening banking cooperatives. Dolginov picked up on this idea and opened their own cooperatives, similar to merchant unions, and also charitable foundations. Wolf was active in his cooperative for 14 years and reached the level of assistant to the bank president.
In 1933, the directors of the cooperatives decided to construct a building for the Tarbut School which, until that time, had been forced to hold classes in the homes of private citizens. Wolf’s daughter was attending the school, and he was chosen to head the committee to organize and develop the new construction. He worked for the cooperative until the Soviets took over Dolginov.
Despite the many acts of abuse by the Poles against them, the Jews somehow managed to show strength and integrity within their community. At one point, Wolf was accused of being a communist. He spent six months in prison under extremely difficult conditions and was unwell for a year and a half following his release. His condition didn’t slow him down, however. He continued the fight for his community and remained involved in many cultural and social activities.
“Мы в плену у своих”. Репрессированный художник из Минска в картинках описал тюрьму, суд и лагеря
Ксения Ельяшевич / TUT.BY
В 1936 году репрессировали директора и семерых сотрудников Белгосиздата. Реабилитировали их только через 20 лет, к тому моменту многие умерли в лагерях или были расстреляны. Вернулся лишь художник Марк Житницкий, который не только рассказал потомкам, что произошло, но и нарисовал свою жизнь в Минске, обыск, арест, суд и скитание по лагерям. Сын художника прислал TUT.BY из Израиля воспоминания отца.
Марк Житницкий. Фото предоставлено Исааком Житницким
.
«Нас ждет машина „черный ворон“, выкрашенная в веселый цвет, с надписью „Хлеб“ на боках. Гляжу на красноармейцев-конвоиров. На шапках у них красные звезды с изображением серпа и молота — символа труда и союза рабочих и крестьян. Это не сон. Мы в плену у своих», — вспоминал свою дорогу в суд Марк Житницкий, бывший иллюстратор издательства.
К тому моменту, как мужчина сделал эту запись в дневнике, он отсидел 17 лет в лагерях и вернулся назад в Беларусь. Жить в Минске ему было запрещено. Поэтому справка из Верховного суда пришла на чужой почтовый ящик в столице.
«Приговор Спецколлегии Верховного суда БССР от 17 декабря 1936 отменен и дело производством прекращено за недоказанностью», — сообщалось в документе.
Кто еще из его семи коллег дождался своего оправдания? Этим вопросом до сих пор задается сын репрессированного иллюстратора Исаак Житницкий. Он сохранил архив отца в Израиле и теперь, спустя 80 лет после событий, делится его зарисовками. Уголовное дело № 17387-С (буквенное обозначение — гриф «секретно») Белгосиздата до сих пор в архиве белорусского КГБ, и вряд ли появится в открытом доступе еще несколько десятков лет.
Марк Житницкий родился в Могилеве в 1903 году. Так он в 70-х нарисует свою семью, кратко, но емко расписав судьбу родных.
.Семейный портрет. «Дедушка Морхарен (умер в 1911 году), бабушка Нихама (умерла в 1912). В середине мой отец Шлейме (погиб на войне), рядом с ним солдат Юдл (погиб на войне), младший Цодик — умер на каторге». Другой рисунок к 1910 году: «Семья Житницких (идем на свадьбу к дяде Юделу, он только вернулся из армии)». Тут Марк подписан Меером — так его называли в детстве..
В 15 лет Марк ушел в Красную Армию добровольцем и пять лет шагал дорогами Гражданской войны.
.«Проводы меня в Красную гвардию, февраль 1918 года. Мне 15 лет». «Чауская улица. Я молитвенно целую калитку дома, где я родился. И говорю: «Бог, дай мне вернуться сюда целым и невредимым». Второй рисунок: «Ходит птичка весело — по тропинке бедствий. 1918−1923».
Потом наступила долгожданная мирная жизнь. В Минск художника отправили уже после учебы в московском институте. До ареста он успел поработать в Белгосиздате три года. Вот несколько рисунков Житницкого о жизни и работе в Минске.
.«1932. Отправляют в Минск единственный мой багаж — громадный ящик, набитый книгами». «На первых порах я поселился у моей сестры Меры». «Я в Минске принят на работу в Белгосиздат и назначен руководить отделом художественного оформления книжной продукции. В те годы многие художники Минска работали над графическим оформлением книг»..
Белгосиздат тогда был ведущим печатным органом БССР. Старейшее в стране издательство сохранилось до сих пор, уже под названием «Беларусь».
.«Первая в жизни примерка костюма, сшитого по заказу из добротного материала, купленного в „Торгсине“. До 1932 года я ходил в полувоенной одежде». «У меня на книжной полке вскоре появились книги с моими иллюстрациями [Якімовіч „Незвычайны мядзведзь“, Янка Маўр „ТВТ“, Изи Харик „От полюса к полюсу“ (на евр.), „Матильда“ (на евр.), Груздев „Молодые годы Максима Горького“, Якуб Колас „Дрыгва“ и др.». «Я вел кружок ИЗО в военной части. За это мне давали натурщиков вплоть до стрелкового отделения. Я стал выставлять на выставках живопись и графику»..
За три года до ареста, в 1933 году, Марк Житницкий встречается с будущей женой Ниной в компании коллег-художников. Свою историю любви он тоже нарисовал.
.«Нина, обращаясь ко мне: «Знаете, мне вино ударило в голову». Я: «Что же, будете падать — падайте в мою сторону. Я вас поддержу…», «Нина: «Я вызову маму, что она скажет». Мать Нины: «Хорошо, я даю свое согласие». «Наша свадьба в местечке Узда (Минская область)»..
Свою судьбу за 75 лет Марк Житницкий набросал пером в рисованном альбоме «Моя жизнь». Вот его обложка. На левом форзаце — Могилев, где прошло его детство.
.«Район Луполово, город Могилев (на Днепре), черта еврейской оседлости», «Чауская улица (не мощеная), дорога в местечко Чаусы», «Тротуаров нет». И дома с подписями: «Здесь я родился», «Тут я жил у бабушки», «Дом Пиндрика», «Лесопилка», «Раз синагога», «Вторая синагога», «Водка». А еще городовой по фамилии Захватов.
Осенью 1936 года после объявленного Сталиным лозунга «Кадры решают все» начинается дотошная проверка прошлого партийных функционеров.
«Предстоит тщательная чистка партии. Всем выходцам из других партий, замешанных в критике партии в прошлом, грозит исключение, тюрьма, лагерь. Исчезает наш директор Фадей Бровкович, а за ним еще несколько сотрудников», — напишет потом в дневнике Марк Житницкий. Вскоре придут и за ним.
Дело Белгиза закрутилось, когда директора издательства Фадея Бровковича захотели повысить до должности наркома финансов БССР. Но не всем эта кандидатура пришлась по нраву, и тут «всплыл» донос десятилетней давности. Издателя обвинили в троцкистских взглядах, выгнали из партии и отправили на «низовую работу» в рыбхоз. Бровкович не согласился, написал напрямую в ЦК. И тогда дело поручили НКВД. Не прошло и месяца, как директора забрали.
На общегородском партийном собрании выступал по делу директора Белгоисздата первый секретарь ЦК КП (б) Беларуси Николай Гикало. Он рассказал о заявлении на Бровковича какой-то работницы из Могилева и о том, что издательство принимало в печать «контрреволюционные троцкистские и нацдемовские книги».
.«Обыск. Следователь Кунцевич (старший сержант) и понятой — художник Кипнис (сосед)». Также на рисунке: жена Нина и ее сестра Бася. В колыбели — маленькая дочь художника Лара.
«15 сентября ночью раздается стук в дверь нашей квартиры. Входят два сотрудника ГПУ и предъявляют ордер на мой арест» (ГПУ — Государственное политическое управление при НКВД, в 1936 это уже просто НКВД. — Прим. TUT.BY) (…) Обыск длится долго, — пишет художник. — Тщательно пересматриваются все страницы книг. Перелистывая французские журналы «Иллюстратион», натыкаются на фото Николая Второго с семьей. Спрашивают меня, кто это такой. «Мой дядя», — отвечаю я. Сотрудник — мой будущий следователь сержант Кунцевич зло на меня пересмотрел».
Из квартиры уносят «Лірыку» Тишки Гартного («он еще не арестован»), а также две еврейские книги. Их объявляют контрреволюционными и приказывают художнику идти в машину.
.«Арест. Прощание с родными». «Среди ночи пришли гепеушники и устроили обыск. Перерыв все, что было дома, они велели мне сесть с ними в машину и увезли в тюрьму. Нина цеплялась за машину и плакала навзрыд». «19-я камера Минской тюрьмы. Первая ночь»..
Задержали также редактора и парторга Белгосиздата Константина Зарембовского, завсектором политической литературы Василия Жукова, завсектором польской литературы Людвига Квапинского, зав. социально-экономическим сектором Исаака Ривкина, зав. национальным отделом Давида Альтмана, зав. отделом военной литературы Дмитрия Милова (судили с другой группой). А также директора минского Музея революции Артемия Данильчика (судили вместе с издателями).
«В канцелярии тюрьмы мне обрезают пуговицы и, придерживая свои спадающие брюки, плетусь под конвоем надзирателя по железной лестнице Минской тюрьмы. Воздух настоян кислым запахом людского скопления и плесенью старого здания», — пишет в дневнике Марк Житницкий.
.Вероятно, Житницкий описывает Пищаловский тюремный замок в центре столицы, где теперь расположен СИЗО № 1. Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY.
«Нервы напряжены от ожидания чего-то неведомого. Все верят в то, что сюда вход широкий, да выход узок… Ночью впервые меня вызывают на допрос. С волнением и надеждой иду к машине, и вдруг оклик Нины. Оказывается, жены и родственники днями и ночами дежурят у тюремных ворот в надежде увидеть своего мужа, отца, брата».
Житницкий помнит, как жена бежала за машиной и кричала его имя. Люди на тротуарах останавливались и долго смотрели вслед. Ехали недолго: автомобиль остановился у здания НКВД (оно было расположено там, где сейчас находится здание МВД. — Прим. TUT.BY), проводили на четвертый этаж.
«Сержант госбезопасности Кунцевич, ведет дела работников культуры. Велит мне сесть к его столу. Тогда еще садили к столу, но вскоре — когда начали получать оплеухи от заключенных — стали их держать от себя подальше. Следователь говорит, что знает меня как советского человека, но я попал в контрреволюционную троцкистскую группу», — вспоминал Марк Житницкий.
Художнику предложили выдать других участников «группы» в обмен на свободу. Только тогда он понимает, что таковыми считают его коллег. Житницкий отказывается, но дело продолжается.
«Как-то меня вызывает следователь и говорит, что будет очная ставка. Вводят главу сектора политической литературы Жукова. Он рослый, за несколько месяцев отсидки обрюзг и располнел. По знаку следователя он начинает нести придуманную вместе со следователем ахинею, что я вел антисоветские разговоры и выражал сомнения насчет победы колхозного строя и еще какую-то ерунду. Я слушаю, хватаю пресс-папье со стола следователя и замахиваюсь на Жукова, но следователь успевает схватить мою руку».
Художник вспоминает и свою первую ночь в Минской тюрьме:
«Я подошел к длинному столу и, положив под голову свой мешок, улегся. Меня не ошеломил, как многих, резкий переход от домашней обстановки к камере. Гражданская война меня пять лет швыряла то на общие нары казарм, то на пол наполненной клопами крестьянской хаты или сарай с сеном, а то и под куст на сырую землю. Только сильная боль за только что созданную семью, за молодую жену и прекрасную дочурку, за старую многострадальную мать. Я лежал с открытыми глазами, и сердце глодала обида, что арестован при полном отсутствии вины».
Суд не место для дискуссий. Типографская ошибка, нацдемы и неверие в колхозы
Несколько месяцев редакторы просидели в камерах порознь. Пока в декабре надзиратель не велел каждому выйти в коридор: будет суд. Из тюрьмы их везут в машине с надписью «Хлеб».
«В темном нутре машины мы сидим, прижавшись к друг другу, и шепотом делимся о ходе следствия. Один Жуков сидит в углу и молчит. …Путь от тюрьмы до площади Свободы недолог. … Открывается дверь, и мы на мгновение слепнем от дневного света и белизны декабрьского снега. … Гуськом следуем в здание Верховного суда БССР. Это здание, я помнил, было когда-то костелом».
.Судя по справочникам 1930-х, Верховный суд располагался тогда по адресу: площадь Свободы, 21−1. Речь идет о месте правее Мариинского костела. Там сейчас посольство Франции. В тридцатые годы здесь был комплекс зданий иезуитского коллегиума, с башней и часами — их разрушили в пятидесятые. Выходит, там и был Верховный суд в 36-м. Житницкий вполне мог принять и это здание за бывший костел. Фото: Льва Дашкевича, из фондов Национального исторического музея, 1926.
«Председатель суда А.Я.Безбард — образец советского бюрократа, прическа бобриком и два бесцветных заседателя. Над ними в позолоченных рамах портреты вождей. (…) По бокам нашей перегородки стоят конвоиры, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками».
.Зарисовка из суда: под портретом Сталина (автор подписал его как «главный палач») находятся народные заседатели и судья по фамилии Безбард. «Скоро он сам будет сидеть на нашем месте и поплывет в ГУЛАГ. Пока он с партбилетом и наделен властью», — пишет художник. Себя он рисует на скамье подсудимых рядом с директором издательства.
Художник Житницкий подробно пересказал диалоги из суда в своем дневнике. Защитников у обвиняемых не было, свидетели — только со стороны обвинения. Первым допрашивали директора Белгосиздата: мужчину с «посеревшим лицом», в мятом костюме, через который проступали лопатки на спине.
— Мне лично неизвестно о существовании контрреволюционной группы, и я не возглавлял несуществующую группу (начинает заикаться, как это с ним случалось при сильном волнении). У нас, как во всех советских учреждениях, была коммунистическая ячейка… С каких пор ячейки стали контрреволюционными группами? — рассказал судье Фадей Бровкович.
— Следствием доказано, что вы, будучи директором издательства, финансировали писателей-контрреволюционеров. Например, Тишку Гартного и Бруно Ясенского, — заявил судья Безбард (этих писателей позже репрессировали, реабилитировали посмертно. — Прим. TUT.BY).
— Вы ведь знаете, что без разрешения ЦК и волос не упадет с головы (нервно подергивал головой и в голосе появились плаксивые ноты). Писателей печатали по плану, утвержденному отделом печати ЦК. И никогда нам не говорили, что они контрреволюционеры. Мы платили им гонорары за произведения, то есть за труд, а не давали деньги на контрреволюционные нужды, — отвечал Бровкович.
По версии следствия, склады издательства были замусорены контрреволюционной литературой, а Бровкович охотно печатал писателей-нацдемов. Издатель аргументированно не соглашался.
.Книги, иллюстрированные Житницким, до сих пор можно найти в библиотеках..
Бывший редактор политического сектора Василий Жуков на допросе заявил:
— Я был членом партийной ячейки издательства. Если считать, что среди нас были бывшие троцкисты, бундовцы и нацдемы, то можно сказать: такая контрреволюционная группа была.
Он же сообщил: художник Житницкий во время посевной кампании якобы выражал недоверие к организации колхозов. Прошелся и по другим коллегам из издательства.
«С него струится пот. Он потупил взор, чувствуя, какую ненависть к нему посеял у соседей на скамье подсудимых», — напишет потом иллюстратор.
.Рисунки Житницкого на обложке книги белорусского классика..
— А что это вам колхозное строительство не понравилось? — уточнил потом судья у Житницкого.
— Мы были в слабом колхозе, и сложилось впечатление, что он рассыпается: нет тяговой силы и инвентаря. Вопрос стоял не о всем колхозном строительстве, — объяснял художник.
Повесили на группу издателей и «контрреволюционное искажение поэмы Маяковского „О бюрократизме“».
— Эта ошибка произошла при наборе текста, — объяснял еще один представитель издательства Зарембовский. — Наборщик вместо «Волком бы я выгрыз бюрократизм» набрал «Волком бы я выгрыз бюрокрайкома».
Свидетелем обвинения тут выступал писатель Михась Лыньков, однако он подтвердил слова о типографской ошибке.
.Книги с рисунками Житницкого получали премии на крупных конкурсах в 1934, а в 1936 художника арестовали..
«Ответ писателя прозвучал как пощечина суду, и у нас всех остались благодарные чувства к Лынькову», — запишет в дневнике художник.
Судья быстро отправил писателя за дверь.
Житницкий описывает окончание суда:
«Мы сели, и кто-то сказал „комедия“. У них давно все взвешено и измерено. В зал суда через полуоткрытые двери заглядывают родственники. Уходит час. Нервы напряжены. Курцы непрерывно курят. У некоторых от нервной лихорадки расстроились желудки. Шутка ли, ведь вот за стенкой люди, облеченные властью, решают наши судьбы и судьбы наших семей. Нам командуют встать и просят не садиться. Хриплый бас Безбарда звучал для нас как похоронный звон».
Директора Белгосиздата Фадея Бровковича приговорили к 10 годам лагерей, столько же дали заведующему сектором политической литературы — сотрудничество со следствием явно не помогло. Житницкий тоже получил 10 лет. Еще трем сотрудникам дали по 7 лет лагерей, одному — 5. И поражение в правах еще на 3 года.
Выдержки из дневника художника. Здесь можно прочитать диалоги из суда целиком:
Судья Безбард:
— Следствием доказано, что склады издательства были замусорены контрреволюционной литературой. Зачем вы ее держали?
Директор издательства Фадей Бровкович:
— Никакой контрреволюционной литературы на складах не было. Были книги, которые по распоряжению отдела печати ЦК были изъяты из обращения, потому что содержание перерабатывалось. Например, «История партии» Ярославского (известный идеолог и сторонник Сталина. — Прим. TUT.BY) и ряд книг в этом роде.
Судья:
— Следствием доказано, что вы хорошо относились к авторам-нацдемам и печатали их произведения.
Фадей Бровкович:
— Я уже сказал, что издательство работало по плану, утвержденному в ЦК… Что касается того, что многие белорусские писатели были замешаны в нацдемовщине, то это не моя вина. Тогда не надо было бы печатать Янку Купалу и Якуба Коласа и многих других видных писателей!
После этого начался допрос бывшего редактора политического сектора Василия Жукова.
Василий Жуков:
— Я был членом партийной ячейки издательства. Если считать, что среди нас были бывшие троцкисты, бундовцы и нацдемы, то можно сказать: такая контрреволюционная группа была.
Судья:
— Расскажите, как вел себя обвиняемый Житницкий во время посевной кампании в колхозе.
Василий Жуков:
— Выражал недоверие в организацию колхозов. Сказал, что советская власть создала их, но они распадутся.
Судья:
— А что вы можете сказать об остальных?
Василий Жуков:
— Бровкович сквозь пальцы смотрел, как бывший бундовец Альтман печатал еврейских националистов, а Зарембовский белорусских нацдемов, а Квапинский на польском языке печатал Бруно Ясенского и других.
Судья:
— Садитесь, Жуков.
К трибуне пригласили обвиняемого редактора Зарембовского — он был и секретарем партийной ячейки в издательстве. Кстати, один из тех, кто открыто вступился за директора до ареста и вскоре следом отправился в камеру.
Судья:
— Подтверждаете, что состояли в контрреволюционной группе при издательстве?
Константин Зарембовский:
— Я избирался секретарем парткома издательства на протяжении ряда лет. Кроме партийной ячейки в издательстве никаких групп не было.
Судья:
— Как это вы допустили, что в литературном журнале «Полымя», секретарем которого вы являлись, появилось контрреволюционное искажение поэмы Маяковского «О бюрократизме»? Пришлось вырывать листы из издания…
Константин Зарембовский:
— Эта ошибка произошла при наборе текста. Наборщик вместо «Волком бы я выгрыз бюрократизм» набрал «Волком бы я выгрыз бюрокрайкома».
Судья:
— Введите свидетеля обвинения писателя Михася Лынькова.
Лыньков вошел в зал, «слегка кивая головой» обвиняемым. У того спросили: он подтверждает «грубую политическую выходку» Зарембовского?
«Ответ писателя прозвучал как пощечина суду, и у нас всех остались благодарные чувства в Лынькову», — пишет в дневнике художник Житницкий.
Михась Лыньков:
— Мы проверили тексты оригинала, с которых надо было печатать поэму. Все было в порядке. Была типографская ошибка. Кроме того, я должен нести ответственность за журнал как его редактор. А здесь Зарембовский ни при чем.
Судья:
— Гм, да, но вы ведь были почетным редактором.
Михась Лыньков:
— Нет, я был его настоящим рабочим редактором.
Судья:
— Спасибо, товарищ Лыньков, вы свободны!
«Гляжу председателю суда в глаза. Чувствую, одна нога подрыгивает у меня от волнения и сознания, что от этого артиста зависит: быть ли мне с моей семьей, или загонит, куда Макар телят не гонял», — вспоминает иллюстратор.
— Зачем у вас в музее висели фото, прославляющие БУНД (еврейский рабочий союз. — Прим. TUT.BY)? — интересовались у директора Музея революции Артемия Данильчика. Его добавили к этому делу, когда выяснилось: один сотрудник издательства привез для его музея из Москвы пару вещей. Вещей от предполагаемого контрреволюционера.
Артемий Данильчик:
— Фото эти были времен революции 1905 года. Ведь известно, что большинство минских рабочих тех времен входили в БУНД как евреи по национальности. Это ведь история…
Наконец черед дошел до художника Житницкого, он также отвергал существование какой-либо группы.
Судья:
— А что это вам колхозное строительство не понравилось?
Марк Житницкий:
— Мы были в слабом колхозе, и о нем сложилось впечатление, что он рассыпается: нет тяговой силы и инвентаря. Вопрос стоял не о всем колхозном строительстве.
За ним выслушали заведующего польским сектором Людвига Квапинского. «Он хром на одну ногу. В тюрьме у него отобрали одну палку, и он с трудом передвигается. Он сильно близорук. Получив по нашему процессу 7 лет в исправительных лагерях, — забегает вперед художник, — его в лагерь не отправили. А привязали к делу с Бруно Ясенским и другими поляками. И расстреляли».
Судья:
— Вы были знакомы с Бруно Ясенским. Почему вы платили ему большие гонорары и иногда авансировали его произведения? Вы знали, что он буржуазный националист…
Людвиг Квапинский:
— Мы Ясенского печатали не по рукописям, а переводили с московских изданий. Если мы давали ему гонорар, то после выхода его книги. Что он со своим гонораром делал — его дело. Напрасно следователь свел работников издательства в выдуманную им контрреволюционную группу. Таковой в издательстве не было, я был членом компартии…
Суд объявил перерыв. В коридоре обвиняемые заметили замдиректора издательства Брензина — у того в руках была папка с иллюстрациями Марка Житницкого к книге Груздева «Молодые годы Максима Горького».
«Следователь Кунцевич в поисках материала для подтверждения своих версий остановил внимание на моих рисунках. Он обвинил меня, что я нарочито „раскурносил“ молодого Горького. А потому велел Брензину принести папку в суд, но Безбард не воспользовался ими».
По пути в тюрьму, вспоминает автор дневника, фигуранты отзывались о суде с юмором и называли обвинения смехотворными.
«Бровкович мне говорит: «Вот увидишь, тебя выпустят, да и многих из нас. Мне уж как главе издательства наверное немного всыпят».
Процесс продолжился на следующий день. Заведующему сектором еврейской литературы Давиду Альтману вменялось, что тот «финансировал еврейских националистов, например поэта Изи Харика и других».
Давид Альтман:
— Позвольте, гражданин председатель суда, по-моему Изи Харик — депутат Верховного совета БССР. [Хацкель] Дунец писатель и критик, исполняет обязанности начальника отдела искусств при Министерстве культуры. А Давидович начальник Главлита. Все они старые члены партии и никогда не было речи об их контрреволюционности.
Судья:
— Здесь не место дискутировать. Садитесь, Альтман.
И удалился в совещательную комнату.
***
«Сопровождаемые плачем и криком, мы погрузились в «черный ворон», — пишет художник. — Все, что произошло с нами, не вмещается в сознание. Ведь это произошло в Советской Стране, руководимой компартией, поставившей целью добиться счастья для всего человечества.
.«График тюремной лагерной отсидки. Начат в Минской тюрьме в октябре 1936 года. Окончен в Ветлосяне, город Ухта, Коми АССР в сентябре 1946 года. Всего 10 лет». «Плюс Игарка (ссылка) 1949 — 1955 годы» — это после отсидки первых десяти лет художника на тех же основаниях снова отправляют в Сибирь. Так «очищали» города от тех, кто дожил до окончания срока и возвращался домой..
«Пока мы между собой рассуждали, Жуков постучал в дверь камеры и попросил у надзирателя бумагу и карандаш. Он уселся за тумбочку и начал писать… он писал главному прокурору БССР, что следователь Кунцевич вынудил его говорить неправду, за что обещал свободу, но не сдержал своего слова. Он, Жуков, берет свои показания обратно и просит пересмотреть дело. Меня взорвало от возмущения. … Всю боль и гнев я обрушил на его голову. Меня еле оторвали от лежащего на полу между койками Жукова. …Наивные люди, как утопающие, хватаются за соломинку. … Привозят обеденную баланду, но я третьей ложкой поперхнулся. К горлу подкатил ком. Я тихо плакал».
Лагеря. «И вот мы уже в столыпинском вагоне»
Последние записи в дневнике: свидание с родными перед разлукой. Маленькая дочь Лара с недоумением смотрит на родителей, которые целуются сквозь слезы. Перед отправкой на этап мужчин стригут и отводят в баню.
«И вот мы уже в столыпинском вагоне (вагоны для перевозки осужденных, сначала так называли вагоны с переселенцами, по имени царского министра Столыпина, инициатора переселения в Сибирь. — Прим. TUT.BY). Сквозь решетку мелькают селения. Ночные огни в деревушках принуждают Бровковича произнести: „Эх, прожить бы тихо в таком домике со своей семьей. Хоть на хлебе и воде“. Поезд мчит нас в неизвестность».
.«Пересыльный пункт Котлас. Бараки с трехъярусными нарами набиты заключенными. Урки (воры, жулики) непрерывно нападают и отбирают пожитки. Жуликам давали отпор. Мой чемодан уворовали урки (воры). Воспользовались проломом. Я через пролом зашел на нары к уркам. Я ходил от урки к урку и отбирал свои вещи».
Перед тем как пути участников этой истории навсегда разошлись, были еще две удивительные встречи.
Марк Житницкий второй раз в жизни увидел судью Безбарда — уже без партийного билета в кармане, на одном из этапов в лагере, тоже осужденного.
Другой эпизод случился на нефтеперегонном заводе в Сибири, куда художника отправили рисовать надписи «Не курить». Среди огромных цистерн он встретил сгорбленного сторожа, в котором с трудом узнал своего бывшего директора Фадея Бровковича.
.Встреча на нефтеперегонном заводе Ухты бывшего моего директора Белгосиздата Фадея Бровковича — через три недели он умрет от туберкулеза. Его похоронили в общей могиле на санпункте «Ветлосян» отдельного лагерного пункта № 7. «Я ему принес папиросы. Он был заядлый курец. Я писал на баках «Не курить!».
Больше Марк Житницкий никогда не видел своих бывших коллег.
Директор издательства Фадей Бровкович умер в лагере от туберкулеза. Реабилитирован посмертно. Заведующий политическим отделом Жуков в 1950 повторно выслан, в Красноярский край. Дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован только в 1962 году (все остальные пятью годами ранее). Зарембовский — не исключено, после срока вернулся в Беларусь, реабилитирован, умер в 1977 году. Альтман — дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован. Ривкин — после отбытия срока освобожден в 1942 году, дальнейшая судьба неизвестна, реабилитирован. Неизвестно о дальнейшей судьбе директора Музея революции Данильчика, потом он был оправдан. Редактора военного сектора Милова судили позже, приговорили к 10 годам — но он умер в тюрьме через два года. Реабилитирован посмертно. Заведующего сектором польской литературы Квапинского через год судили по еще одному делу — как шпиона-диверсанта из организации ПОВ (нелегальной Польской организации войсковой). Расстрелян в Минске, позже реабилитирован.
.Справка о реабилитации. Марку Житницкому предъявили обвинение как члену контрреволюционной группировки (ст.72а, 76, 145 УК БССР). Осудили 17 декабря 1936 года. Приговор: 10 лет ИТЛ, конфискация имущества. Освобожден в 1946 году. Реабилитирован 14 сентября 1956 года..
Самому художнику почти два десятка лет в лагерях помогла пережить кисть: когда из шахты или с лесоповала отправляли писать очередной агитационный плакат или декорации для театра заключенных.
.«Воскресный отдых в этапе. Бывшие военные и партийные, инженеры и писатели. Занимаемся поисками вшей». На втором рисунке — сцена с Фадеем Бровковичем на этапе. «Здесь жил в ссылке Сталин, и ему поставили бронзовый бюст. Я говорю своему бывшему директору издательства: Когда-нибудь на этом месте, что я сижу, мне тоже поставят мой бюст как знаменитому художнику».
..«Ежедневно, идя на работу в лес, я наблюдал, как заполнялась яма размером 7 на 3 метра мертвецами. Возчик сбрасывал мертвеца как попало. Снег засыпал. Весной яму закапывали. Хорошо, что родные не видят эту картину»..
..«Наше чудесное, незабываемое свидание с Ниной и дочуркой Ларисой — Ларочкой в сентябре 1939 года на пересылке „Пионер“ Ухтпечлага. 10 дней, промелькнувших как сон». «Я стоял с глазами, полными слез. Я во весь голос кричал „Сволочи! За что?“ (это в адрес бандитов, повинных в наших страданиях). Нину увозят, чтобы никогда ее не увидеть…»..
Вернулся художник в Минск только в 1955 году, через год его реабилитировали. Его первая жена Нина во время войны погибла в застенках гестапо, а дочь Лара стала приемной в семье писателя Петра Глебки.
.Ссылка. До возвращения в Беларусь осталось три года.
.
.Семья Житницких накануне эмиграции в Израиль. Марк Соломонович в нижнем ряду справа.
Марк Житницкий женился второй раз, у него родились еще двое детей.
Он снова работал художником в Минске; много картин посвятил теме Холокоста и репрессиям — некоторые хранятся в музеях Беларуси и России. В 70-е вместе с сыном перебрался в Израиль: там, говорят, у него открылось второе дыхание. Умер Марк Житницкий в 90 лет.
Портал TUT.BY благодарит Исаака Житницкого за предоставленные материалы из архива отца
Когда сидишь в камере, ни на что так не смотришь, как на дверь, которая может вдруг открыться перед тобой, как выход на волю. Но когда надежда на свободу потеряна, дверь иногда является источником неожиданных развлечений. Вот и сегодняшним осенним утром дверь девятнадцатой камеры принесла нам много неожиданного. На фоне двери камеры, обитой кровельной жестью с облупившейся чёрной краской, возникли две стройные фигуры юношей в полной форме отборных польских улан. Их талиям позавидовали бы девушки. Из-под лихо сидящих на головах конфедераток с большими козырьками, обитых жестью, глядели смущённые глаза на безусых мальчишеских лицах. На фоне нашей небритой братии в заношенном белье и жёванной одежде, эти юноши были как луч света, ворвавшийся в тьму. Мы их окружили плотным кольцом. Хотелось до них дотронуться, вздыхать как свежую струю воздуха. Их присутствие в камере в камере было чудовищной нелепостью. И ещё большей нелепостью оказалась история появления их в камере…
Один из юношей был белорус, до призыва состоял в комсомоле. Второй юноша – поляк, дружил в полку с белорусом. Когда их часть участвовала в маневрах, происходивших на советской границе, белорус стал уговаривать друга бросить свою часть и уйти в СССР. Белорус рисовал радужную жизнь в Советском Союзе. Ночью они бросили своих лошадей и оружие и пошли к советским пограничникам сдаваться в плен. Их обвинили в шпионаже и судили. Белорусу дали восемь лет лагерей, а поляку шесть.
Когда их везли из суда, поляк избил белоруса. Через неделю от их уланского шика не осталось следа. Во время посещения бани один из юношей оставил в кармане мундира спички. В дезинфекционной камере они вспыхнули и от их мундиров остались обгорелые лохмотья. Им выдали поношенные телогрейки, и поплыли юноши этапом на далёкий север…
В тот же день, когда польских улан вызвали на этап, дверь открылась и втолкнула в камеру мальчишку лет тринадцати. Он не был новичком, остановился у двери, бойко оглядывал население камеры, искал старосту. Кто-то из нас сказал, что дело с арестами идёт на заметное омоложение: «Увели комсомольцев, в камеру втолкнули пионера…»
Староста камеры подошёл к мальчику и пригласил сесть на его койку. Многие с любопытством окружили новенького. Староста спрашивает мальчика, как его зовут. Тот назвал себя Кимом. – «Ты что, кореец, что Кимом зовёшься?» – «Да нет… родители мои старые комсомольцы назвали меня в честь Коммунистического Интернационала Молодёжи». – «Как же это ты оказался в тюрьме, да ещё в камере, куда садят контриков?» Ким, опустив голову, ковырял матрац пальцем. – «Да разве вы не слыхали про детскую бузу, которая была два месяца назад в тюрьме?» – «Нет! А ну-ка расскажи! Расскажи нам по порядку. Где твои родители сейчас? Ты не стесняйся. Мы тут все одним миром мазаны».
«А я не стесняюсь… Ещё года два назад моих родителей арестовали и отправили в лагерь. Что-то у них там сотряслось. Они там не за кого надо переголосовали или недоголосовали. Остались мы с младшей сестрёнкой с полуслепой бабушкой, которая вскоре умерла. Нас отправили в детский дом. Учили нас там… Даже столярному делу учили. Кормили, сами знаете – чечевица, кашка пшённая и рыба солёная… Хлеба мало. Вот мы с дружками через забор перелезали, по базару, да в магазинах что-либо выуживать. Однажды видим, выгружают булки и пироги для магазина. Мы с ребятами хапанули одну корзину. Один из наших мальчишек споткнулся и его зацапали. Мы всё-таки на ходу успели съесть по несколько пирожен… Пришли в детдом. Всех нас выстроили. Милиция ведёт нашего товарища, и он показывает нас. Присудили нам всем детскую исправительную колонию. Здесь в тюрьме нас поместили в камеру с урками, покуда не то этап наберётся, не то место найдётся. Много малолеток набралось. Верно, даже класс был, где учитель Григорий Степанович нас русскому языку и арифметике учил. И была культработница, которая разной политграмоте учила. Хоть молодая была, но мы её звали тётя Тоня. Но когда мы оставались одни, тут начиналась своя жизнь и даже говорить нас урки учили по-своему – по фене, как они говорили. И песням разным своим обучали. Несколько пацанов постарше карты сами смастерили и пошла у нас игра. Григорий Степанович с тётей Тоней устроили шмон вместе с надзирателями, отобрали карты и самодельные ножики. Ночью старшие ребята уговорились, что как откроют дверь и будут давать баланду, захватить надзирателя и отобрать у него ключи от коридора. Во время обеда так и сделали. Мы стали хозяевами целого коридора в тюрьме. Надзирателя, учителя и тётю Тоню мы заперли в пустой камере. Баланду съели. Началась в тюрьме паника. Начальство привалило. Они спрашивали, что мы требуем. Ребята отвечали: «Хотим на волю!» Собрали в угловой камере матрацы и подожгли. Начальство вызвало пожарных, которые поставили лестницы к окнам. Взрослые ребята разбили печь на кирпичи, и мы стали их в пожарных кидать. Тётя Тоня стучала в дверь камеры и просила выпустить её, и она пойдёт на переговоры с начальством. Ребята открыли дверь камеры и выпустили тётю Тоню. Главный урка, одноглазый Фомка Зуб, велел притащить матрац. Под крик и смех положили тётю Тоню животом на матрац. Тётя Тоня брыкалась. Фомка Зуб велел ребятам крепко держать её за руки и ноги. Содрал с неё розовые штаны и полез на неё… Так всех это завлекло, что за дверью перестали следить. Стрелки и пожарные ворвались в захваченный нами коридор и всё закончилось тем, что нас изрядно помяли и заперли в карцер. Сегодня был суд. Фомке Зубу дали десять лет. Кому досталось восемь, кому шесть. Мне дали четыре. Судья спросил, понятен ли нам приговор и хотим ли что-нибудь сказать. Все молчали, а я решил сказать, что у меня на сердце. Я сказал так: «Гражданин судья и дяденьки заседатели! Чтобы вашим детям такая счастливая доля, как выпала нам…» Судья злобно посмотрел на меня, сказал: «За хорошие ораторские способности добавить Киму Ёлкину ещё год». Нас, как привезли в тюрьму, всех рассыпали по разным камерам. Вот так я попал к вам».
Кто-то сказал: «Не тушуйся, Ким! Мы тебя в обиду не дадим!» И действительно, Ким стал сыном нашей камеры.
Моему хуторскому положению пришёл конец. В камеру подбросили народу. Мы сдвигаем – соединяем две койки вместе, чтобы превратить в ложе на троих. Я всё равно остался крайним, но моими соседями стало двое. Я об этом не пожалел, ибо на воле редко можно оказаться в таком редком и вынужденном соседстве. У моего ближайшего соседа синие галифе с голубым кантом и офицерская гимнастёрка войск НКВД со споротыми погонами. Он еврей по национальности и если в детстве его звали Велька, Велвел, а отца Пинхас, то сейчас ему удобно называться Владимиром Петровичем. Он, не то всерьёз, не то шутя сказал, что счастлив лежать рядом с художником с одной стороны и врачом, заместителем наркома здравоохранения, с другой. Общее наше положение арестантов стёрли грани, существовавшие на воле.
Через несколько суток мы от Владимира Петровича узнали ряд интересных откровений, которыми он был нафарширован, – они требовали своего выхода. Мы узнали, что он обвиняется в попытке уничтожить материалы, собиравшиеся на мужа его сестры. Он убеждённо говорил, что следственные органы имеют задание высасывать из пальца обвинительные материалы, чтобы во что бы то ни стало репрессировать намеченные жертвы. О справедливости и правде не может быть и речи на данном этапе. Превентивные чистки, волна за волной, проглотят и тех, которые сейчас чистят, и будущих чистильщиков. Диктатура требует (он не хотел говорить «диктатор») полнейшее омоложение всего аппарата. Будут снесены головы старых революционеров и даже полководцев… Позже я часто вспоминал слова Владимира Петровича. Он был прав.
Он посвятил нас в несколько историй, участником которых он был. Вот одна из них:
– Я был послан в Варшаву, под прикрытием работника торгпредства, со специальным заданием. Нашей целью был полковник, начальник снабжения Польской Армии. Действовали через нашего агента – предпринимателя, известного в деловых кругах Варшавы. Он провернул с начальником снабжения несколько сделок и вошёл в его доверие. Как-то он сделал ему предложение, от которого было тяжело отказаться: продать, за наличные доллары, несколько ящиков оптики со складов Польской армии. Полковник должен был лично доставить груз в определённое место, где его будет ждать наш агент с деньгами. Точно в условленное время полковник на машине был в условленном месте, близком к советско-польской границе. Выгрузил ящики и получил деньги. В этот момент из засады выскочили наши люди. Для вида мы арестовали и агента-предпринимателя, который тут же симулировал сердечный приступ и свалился. А польский полковник был препровождён в Москву и выжат как лимон…
Владимир Петрович был заядлым курильщиком, а мы, его соседи по нарам, были некурящие. Но мы вынуждены были терпеливо глотать махорочный дым. Уж больно интересны были откровения бывшего гепеушника. А рассказы его велись в полголоса и доверялись нам – его близким соседям. Уж мы донимали его вопросами о взаимоотношениях в их среде, и дошли до технического выполнения смертных приговоров. Узнали о применении физического воздействия при допросах и даже о том, что самим следователям иногда приходиться быть исполнителями, то есть палачами. Интересен был рассказ Владимира Петровича о деталях поимки Савинкова. Несмотря на большой ум и опыт, Савинков наивно поверил советским агентам, что в СССР существует антикоммунистическое подполье, мечтающее, чтобы он, Савинков, возглавил его. Перейдя польско-советскую границу, прибыл в Минск на явочную квартиру и, как кур в ощип, попался в западню, подготовленную ГПУ.
Как-то вечером Владимир Петрович сказал: «Сегодня хватит меня доить, и почему это вы, доктор Разинский, до сих пор не рассказали о вашем деле?» Разинский, бывший заместитель наркома здравоохранения, забросил свои белые, худые руки за голову, прищурил свои близорукие глаза. Продолговатое его лицо в густой рыжей щетине со множеством морщинок вокруг глаз и рта. В разговоре он как-то по-особенному произносит букву «р».
– Вот вы, Владимир Петрович, просите рассказать про дело. Чёрт знает, какое там у моего следователя состряпается дело. Следователь собирает группу. Именно собирает. Потому что в Наркомздраве не было никакой группы. Вспомнил следователь падёж скота в колхозах и совхозах. Пожар в районной больнице. Неудачную операцию у какого-то партийного босса. Какой-то чёрт толкнул меня бухнуть, что в 1927 году у нас на факультете выступал Бухарин. Следователь зубами вцепился в этот факт, повезли меня на Лубянку в Москву со спецконвоем и хотели приткнуть к группе Наркомздрава СССР. Заставляли подписать протоколы с делами, о которых я знать не ведаю. И вдруг бросили меня там в малюсенькую тёмную камеру без всякой мебели. Уселся я на пол и постепенно чувствую, что становится тяжко дышать, потом начал я задыхаться, и не помню, как очутился на диване у следователя. Только я пришёл в себя, следователь суёт мне ручку с пером в руку и кричит мне в ухо: «Подпиши! Или опять отправлю подышать!» А я ему: «Не буду подписывать! Ложь в вашем протоколе!»
Меня опять отвели в камеру, где выкачивают воздух. Пришёл я в себя в одиночке. На улице осень. В зарешёченном оконце нет стекол. В камере холодина. Я лежу на металлической сетке. Меня знобит, накрыться нечем. Я в одной рубашке и летних брючках. Эх, думаю, а ну их к такой-то матери. Давай-ка я совсем разденусь, может, воспаление лёгких поймаю. Лежу и дрожу, как осенний лист. Зубы выколачивают дробь. Является надзиратель со скуластой рожей нацмена и как разразится бранью. Сняв с себя ремень, как начал меня стегать по голому телу: «Оденься, мать твою, перемать!» Я мигом оделся. И опять загнали в «чёрный ворон», и спецконвой сел со мной в отдельное купе. Напоили меня по пути чаем. До Минска отоспался и вот месяц, как я торчу в девятнадцатой камере…
Доктор Разинский страдал бессонницей. Среди ночи, часа в три, он просыпался и шагал на маленьком пространстве среди нар с разметавшимися во сне арестантами. Под звуки храпа, сопения, скрежета зубов и сонного бреда. Как-то, топчась от двери к столу и обратно, подходя к столу, он неизменно наступал на какой-то мягкий материал. Когда он в полутьме вгляделся своими близорукими глазами, он разобрал, что на столе, положив голову на свои руки, крепко спал военный в длинной кавалерийской шинели, которая свисала на асфальт пола, и Разинский на неё наступал. Разинский растолкал военного: «Эй, дружище, иди ложись на моё место. Я, брат, все равно обречён бдеть до самой зари». Военный спросонку глядел на худосочное создание в грязном белье. Потом, поняв, что ему предлагают, встал, оказавшись на голову выше Разинского. Разинский повторил ему сказанное и добавил, что он может раздеться и разуться, в камере нет воров и всё будет цело. Военный поблагодарил и, раздевшись, осторожно положил своё большое тело на место Разинского. Вскоре в общий храп влился богатырский храп военного. А Разинский как маятник шагал от стола к дверям и обратно.
Под утро Владимир Петрович хотел перевернуться на другой бок и удивлённо начал рассматривать храпевшего рядом богатыря. Увидев шмыгающего туда и обратно Разинского, он его окликнул: «Разинский! Это что значит?» – «Спи, Владимир Петрович! Подобрал я тут одного беспризорника и пристроил на своё место, а утром разберёмся в деталях». Но Разинскому не пришлось уже лечь на своё место, так как его утром вызвали в канцелярию тюрьмы, где ему было объявлено, что решением Особого совещания ему даётся пять лет ИТЛ, в чём он и расписался и был переведён в этапную камеру. Разинского впустили в девятнадцатую камеру за вещами, и он, прощаясь с нами, сказал, что ему жаль оставлять хорошую компанию. Шутил, что новый арестант будет спать на счастливом месте и отделается пятью годами лагеря!
Новый арестант оказался вовсе не новым, а уже изрядно посидевшим в одиночке. Он служил в конной артиллерии в чине майора. Высокий рост, плечист и строен. Гимнастёрка с сорванными знаками различия облегала упругое, мускулистое тело. Давно не бритое мужественное лицо. Из-под чёрных, густых бровей смотрели тёмно-серые с прищуром глаза. Он хорошо улыбался. Владимир Петрович старался выудить у него, как он попал в наши места. Военный представился Сергеем Сиваковым. Скупо, стараясь не вдаваться в детали, рассказал: «Сидит тут комиссар танковой бригады Конюх, которому расстрел заменили пятнадцатью годами, он был моим другом. Хотели и меня втянуть в его дело. Держали в одиночке, пока Конюх сидел в камере смертников. Как Конюху заменили расстрел лагерем, меня перевели к вам. Вот жду, что они мне запоют на очередных следствиях».
Спать втроём на двух койках стало намного теснее, так как Сиваков был намного крупнее Разинского. С утра из камеры забрали сразу три человека. Мы с интересом ждём, уверенные, что дверь скоро может открыться и появится новый арестант. Действительно, дверь открылась и на пороге появился белорусский седоусый селянин в домотканой куртке и в стоптанных сапогах. На домотканых штанах заплаты на коленках. Он затоптался на месте растерянный, потом чёрной мозолистой рукой сорвал с головы шапку и произнёс: «День добрый!» Староста повёл его на свободное место и, усадив, спросил: «За что же тебя в столичную тюрьму загнали? Не иначе как председателя колхоза убил!» Крестьянин испуганно посмотрел на окруживших его любопытных: «Что вы, что вы, сябры… Бог миловал… Меня, когда привезли в контору тюрьмы, я думал, что из-за лошади моей, чёрт бы её подрал… Ездил я в город на базар, лошадь моя остановилась и наложила на мостовую с полпуда навоза… Приехал с города, а у меня в хате милицейский сидит: «Собирайся», говорит, «обратно в город, бери с собой в торбе хлеба, сало, лук…» Милиционер на лошади верхом, а я топаю пехом и всё у меня в голове куча, что лошадь моя наложила. Привёл меня и сдал какому-то в мундире и в синем галифе. Он у меня сразу спрашивает: «Ты когда в город ехал, по пути кого-либо подвозил до города?» – «Да, говорю, подвозил дядьку в брезентовом плаще. Сказал, ветеринаром в каком-то колхозе работает». – «Так вот ты у нас посидишь и отдохнёшь, пока мы с этим ветеринаром разберёмся. Ты гостя из Польши привёз, и он уже у нас протоколы подписывает… Иди отдыхай, пока не позовём». Разве написано на человеке, что он за птица и почему отказать пешему путнику, когда едешь порожняком… Вот чёрт попутал…»
Кто-то сказал: «Смешная история, с которой можно было и в милиции разобраться». Ему возразили: «Следователь разберётся, налицо контрреволюционная группа: крестьянин, ветеринар и лошадь. Участник признал, что совершенны диверсионные акты на советской мостовой… Но всё же хорошо, что крестьянская прослойка появилась, а то засилье интеллигенции в камере…»
Крестьянин развязывает свою торбу и говорит: «Вот досада! Сало с собой взял, да чем тут в тюрьме отрежешь?» Староста камеры: «Не беспокойся, дядька, у нас тут перышко такое водится».
Староста идёт к окну и снимает с оконной рамы металлический угольник, наточенный об асфальт до остроты бритвы. Дядька берёт угольник в руки и удивлённо качает головой: «Голь на выдумки хитра». Он угощает ломтиком сала старосту. Потом угощает соседа. У некоторых арестантов нет передач, и им тяжело переносить вид жующих. В нашей камере нет урок, иначе бы крестьянин остался бы без сала и хлеба. Мы, городские жители, имеем передачи и стараемся делиться с ближайшими соседями.
Утром после оправки, ещё в коридоре, надзиратель спросил, кто у нас тут Денисевич. Он велел крестьянину взять свою торбу, так как он вызывается в канцелярию тюрьмы. Мы строили догадки и были рады, если этого дядьку отпустят домой. Кто-то пошутил, что жалко, что его быстро убрали, у него ещё добрый кусок сала остался.
Два декабрьских дня 1936 года меня вышибли из девятнадцатой камеры окончательно. Двухдневный суд ошеломил меня. Мне никогда не снилось, что, разгуливая по белу свету, был до того порочен, что удостоюсь десятью годами ИТЛ и тремя годами поражения в правах, кроме отцовских. Из девятнадцатой камеры я поплыл к новой жизни.
А девятнадцатая камера и по сей день существует, ибо Минский тюремный замок построен прочно.
В ближайшие дни будет опубликован большой материал Ксении Ельяшевич о Марке Житницком со всеми фотографиями и иллюстрациями из заблокированного tut.by.
В знак уважения и солидарности с арестованными журналистами заблокированного сайта tut.by предоставляю для публикации на belisrael.info воспоминания отца о 19-й камере Минской тюрьмы.
Лишь небольшой фрагмент этого материала был использован в публикации Ксении Ельяшевич на tut.by в сентябре 2017 г. (арест, прибытие в тюрьму). Тема актуальна – перекликается с пребыванием журналистов в тюрьме.
С уважением, Ицхак Житницкий,
Тель-Авив, Израиль
***
В партийной ячейке издательства слушаем информацию о докладе Маленкова на пленуме ЦК Белоруссии. Предстоит тщательная чистка партии. Всем выходцам из других партий, замешанных в критике партии в прошлом, грозит исключение, тюрьма, лагерь.
Исчезает наш директор Фадей Бровкович, а за ним ещё несколько сотрудников. Ячейка занимается повседневными делами.
15-го сентября 1936 г., ночью, раздаётся стук в дверь нашей квартиры. Входят два сотрудника ГПУ и предъявляют ордер на мой арест. Велят привести соседа в свидетели. Зовём художника Кипниса. Начинается повальный обыск. Нина ходит по дому, мелкая дрожь сотрясает её тело. Она ломает руки и всхлипывает. Прижавшись к стене, стоит её младшая сестра Бася. Она со страхом наблюдает за происходящим. Обыск длится долго.
Тщательно пересматриваются все страницы книг. Перелистывая французские журналы «Иллюстрасьон», натыкаются на фото Николая Второго с семьёй. Спрашивают меня, кто это такой. «Мой дядя», отвечаю я. Сотрудник – будущий мой следователь, сержант Кунцевич, зло на меня посмотрел. В результате обыска забирают мелкокалиберную винтовку и кучку книг: «Лирика» Тишки Гартного (он ещё не арестован), книгу Борохова и «Историю еврейского народа» Дубнова. Все эти книги объявляются в обвинение как «контрреволюционные».
Приказывают мне собраться и ехать с ними. Беру солдатский мешок, полотенце и пару белья. Подхожу к кроватке, где безмятежно спала Ларочка, целую её в лобик и осторожно вынимаю из-под неё маленькую подушечку. Нина падает мне на шею и плачет навзрыд. Я её успокаиваю и говорю, что я не чувствую за собой никакой вины, а Советская власть разберётся. Меня садят в машину, которая моментально трогается, набирая скорость. Сзади с горьким плачем бежала Нина. У меня сердце разрывалось на части от жалости к ней.
В канцелярии тюрьмы мне обрезают пуговицы и, придерживая свои спадающие брюки, плетусь под конвоем надзирателя по железной лестнице Минской тюрьмы. Три часа ночи. Зловещая тишина в полутёмных коридорах. Воздух настоян кислым запахом людского скопления и плесенью старого здания. Надзиратель молча отмыкает дверь камеры № 19. Щёлкает замок, и я впервые в своей жизни оказываюсь в тюремной камере. Койки тесно прижаты друг к другу, образуя сплошные нары. на них в разных позах сопели, храпели на все лады заключённые. Никто не обратил на меня внимания. Я подошёл к длинному столу и, положив под голову свой мешок, улёгся. Меня не ошеломил, как многих, резкий переход от домашней обстановки к камере. Гражданская война меня пять лет швыряла то на общие нары казарм, то на пол наполненной клопами крестьянской хаты или сарай с сеном, а то и под куст на сырую землю. Только сильная боль за только что созданную семью, за молодую жену и прекрасную дочурку, за старую многострадальную мать. Я лежал с открытыми глазами, а сердце глодала обида на то, что арестован своими, при полном отсутствии вины.
Я заснул и проснулся от того, что кто-то меня будил. Открыв глаза, я не сразу понял, где я. В камере стоял шум говоривших одновременно людей. У параши стояла очередь. Меня окружили люди с серыми небритыми лицами и начали расспрашивать. Вскоре открылась дверь камеры и кого-то вызвали. Староста предложил мне занять койку ушедшего. Я с отвращением разглядываю засаленный жидкий матрац.
Я сажусь и меня обступают обитатели камеры. Я был для них свежей струёй воздуха с воли.
Все набросились на меня с вопросами. Я едва успеваю отвечать. Звук отпираемой двери заставил всех насторожиться. Открывается дверь и на пороге останавливается выше среднего роста, лет сорока пяти полнеющий блондин в гимнастёрке работника партактива. Он блуждающим взором обводит всех. Лицо его бледное. На щеках ходят желваки. Вдруг он стремглав срывается с места, со всего маху бьёт головой о стенку и падает окровавленный на пол. Несколько человек стучат в дверь. Начинается галдёж. Через минут десять раненого уносят. Пошла дискуссия – прав ли этот человек, пожелавший избавиться от позора, тюрьмы, от жизни. Весь день прошёл под впечатлением случившегося.
Всех обитателей камеры выпускают на прогулку. К стене тюрьмы пристроен ряд высоких загородок-клетушек. В них гуляют сразу несколько камер. Сентябрит. Осеннее небо покрыто серыми тучами. Моросит мелкий дождь. Я захватил на прогулку одеяло, при помощи сокамерника пытаемся выбить из него пыль и законсервированные запахи накрывавшихся до меня.
Потекли дни, наполненные тревогой. С биением сердца прислушиваешься к тюремным звукам. Нервы напряжены от ожидания чего-то неведомого. Все верят в то, что сюда вход широкий, да выход узок. Я был удивлён, что людям не хватает хлеба, махорки. У меня были деньги, и я попросил надзирателя купить хлеба и махорки в тюремном ларьке, за что староста освободил меня от обязанности мытья пола.
Первая передача, первое свидание. Я держу свою Ларочку на руках, целую её и сую в обшлаг её пальтишка записку. Нина стоит за решёткой, глядит на нас и глаза её наполнены слезами. Надзиратель стоит к нам спиной. Короток миг свидания, снова камера, а ночью впервые меня вызывают на допрос. С волнением и надеждой иду к машине – и вдруг оклик Нины, оказывается, жёны и родственники днями и ночами дежурят у тюремных ворот в надежде увидеть своего мужа, отца, брата. Нина бежит за машиной и кричит моё имя. Люди останавливаются и долго глядят вслед.
Меня приводят в комнату на 4-ом этаже ГПУ. Следователь мне знаком, он участвовал в моём аресте. Сержант госбезопасности Кунцевич, ведёт дела работников культуры. Велит мне сесть к его столу. Тогда ещё садили к столу, но вскоре, когда начали получать оплеухи от заключённых, стали их держать от себя подальше. Следователь говорит, что знает меня как советского человека, но я попал в контрреволюционную группу и если я хочу на свободу, то я должен помочь вывести участников группы на чистую воду. Тут я узнаю, что он имеет в виду директора и семерых заведующих секторами Белгосиздата, арестованных ещё до меня. Следствию известно, что я состоял членом контрреволюционной группы Белгосиздата, во главе которой стоял директор Фадей Бровкович. Кунцевич уходит, через полчаса он начинает снова то же самое и подсовывает мне протокол допроса. Я пишу, что категорически отрицаю обвинение и подписываюсь. Кунцевич со злостью рвёт протокол.
Нине удалось с помощью прокурора устроить свидание в кабинете следователя и в его присутствии. Я стою в коридоре и вижу, как по лестнице взбирается Нина с Ларой на руках. При виде меня она побледнела и, приостановившись, припала к стене. Сижу рядом с Ниной и держу дорогую мою Ларочку. Следователь меня предупредил, что мне запрещено говорить что-либо о «деле». Во мне кипит злость и я, невзирая на следователя, говорю Нине, что надо быть готовым к худшему, так как никого не оправдывают и дают суровые сроки, несмотря на невинность. Следователь делает мне знаки. Прошу Нину быть мужественной.
Как-то меня вызывает следователь и говорит, что у меня будет очная ставка. Вводят главу сектора политической литературы Жукова. Он рослый, за несколько месяцев отсидки обрюзг и располнел. По знаку следователя он начинает нести придуманную им вместе со следователем ахинею, что я вёл антисоветские разговоры и выражал сомнения насчёт победы колхозного строя и ещё какую-то ерунду. Я слушаю его, хватаю пресс-папье со стола следователя и замахиваюсь на Жукова, но следователь успевает схватить мою руку. Жукова увели.
Возвращаюсь в камеру. Иду на своё крайнее угловое место. Снимаю обувь. Преодолев отвращение, ложусь на койку и накрываюсь с головой одеялом, оставив себе отверстие для дыхания. Голова моя покоится на подушечке, которую я вынул из-под моей дочурки во время моего ареста. От подушки исходит тепло и запах родного тельца Ларочки. Сердце сжимается от жалости и любви к моей маленькой семье. Больно и досадно за случившееся со мной. На ум приходят злые мысли. Я говорю себе, что назло тем, кто причиняет мне унижение и боль, я должен жить. Я физический сильный человек и ещё очень молод. Уход из жизни – это большая премия для моих врагов. Я буду жить на радость моим родным и увижу многих злых людей, растоптанных в прах… Надо вооружиться терпением и сохранить веру в жизнь. Что касается сегодняшнего состояния, то будем считать девятнадцатую камеру неким водоразделом или границей, отделяющей один отрезок жизни от другого. Среди заключённых бытует поговорка: «Жизнь, как детская рубашонка, – коротка и обпачкана…»
Я пригрелся под одеялом. В камере гул разговоров и споров, а я продолжаю беседу с самим собой. Тяжела была житейская доля в черте еврейской оседлости для многочисленных ремесленников. Мой отец, сапожник по профессии, не был ленивым человеком, но большая конкуренция не позволяла зарабатывать столько, чтобы семья из семи человек могла жить сытно. Война 1914 года оторвала отца от семьи, а в 1915 году отец был убит, и настали ещё более мрачные времена. Ко времени прихода Революции наша семья успела пройти все стадии голода и лишений. Но и с приходом Революции жизнь не улучшилась. В начале 1918 года, когда мне исполнилось 15 лет, я искренне, по-юношески поверив в коммунистические лозунги, пошёл добровольцем в Красную Армию. Пять лет я ходил, вооружённый этими лозунгами, готов был идти за них в огонь и воду и стрелять в каждого, кто противился осуществлению этих лозунгов. «Ну, а как жили в это время твоя мать с четырьмя детьми?» – «Скверно!» – «Надо терпеть до лучшего счастливого будущего», говорили сверху вожди…
Мне посчастливилось выйти целым и невредимым из великой неразберихи – Гражданской войны. Я с детских лет мечтал стать художником. Мне удалось поступить в учебное заведение и закончить его со званием художника. На семь лет пришлось туго завязать живот, ибо студенческая столовка не могла тебя сытно накормить. А что же народ в стране – рабочие и крестьяне – зажили они процветающе? Нет! Ещё три года назад в хлебородной Украине люди умирали с голода…
Верно, со времени, как я окончил институт и стал работать художником в издательстве, я зажил наконец по-человечески. Начал вить гнездо и всё пошло так удачливо… Тут я почувствовал, что сердце защемило от досады и несправедливости.
Я не слышал, как в камеру впустили нового арестованного, который бросился на первую попавшуюся койку и во весь голос зарыдал… Это заставило меня встать на ноги. Слышали ли вы и видели ли вы когда-нибудь, как плачет взрослый мужчина в тюремной камере? Посмотрели бы, как арестанты притихли и нахмурили брови, казалось, сама грозовая туча вошла в камеру… Девятнадцатая камера и для рыдающего мужчины послужила водоразделом в жизни.
Был директором спичечной фабрики. Член партии, жена член партии. Трое детей. Он из рабочих. Только что вылупился в коммунистические дворяне. Жену его вызвали в горком партии и предложили отказаться от мужа или отдать партбилет. Она отдала партбилет. Я снова ложусь и накрываюсь с головой. До меня доносится всхлипывание плачущего.
К дверям камеры привезли баланду. Баланда, сваренная из голов солёной трески, не лезет мне в глотку. Я жду передачи из дома. Пока все были заняты получением баланды, как-то незаметно, бочком прошмыгнул в дверь арестант Дураков. Он молчал, скрежетал зубами и качал головой. Получив свою порцию баланды, крутил ложкой в котелке. Еда не шла в рот. Сидя на краю кровати, он перегнулся и тупо глядел в пол. И вот сквозь общее чавканье, все услышали песню, пропетую каким-то козлетоном: «Ванька Ключник, злой разлучник, разлучил меня с женой…» Все в камере устремили свои взоры на Дуракова. Вдруг многие вспомнили, что утром его вызвали на суд. Некоторые сорвались с мест и плотным кольцом окружили его. Дураков сплюнул и выругался по-немецки: «И надо было мне родиться с такой фамилией. Даже жизнь складывается по-дурацки. Я уже кому-то рассказывал, что в 1917 году, ещё при Керенском, попал к немцам в плен. Я был по профессии слесарь и меня послали работать на завод. Дело я знал и проработал там много лет. К тридцати годам я женился на немке, работавшей со мной рядом. Родилась у нас дочь. На заводе появились коммунисты и они привлекли меня вступить к ним в ячейку. Они ссылались на то, что сейчас все русские – коммунисты. Вдруг в мою дурацкую голову пришла мысль, что надо ехать на родину. Коммунисты завода устроили нам торжественные проводы и преподнесли мне знамя для передачи в Советском Союзе той организации, где я устроюсь работать. Я приехал в Минск и устроился на машиностроительный завод им. Ворошилова инструментальщиком. Здесь торжественно приняли от меня привезённое мной знамя. Дочка выросла, ей пошёл двенадцатый год. Жили мы в квартире с общей кухней. Жена моя, немка, стала замечать частые пропажи вещей. Однажды она увидела свои чулки на ногах у соседки. Она указала ей на это и сказала, что в Германии так не водится. Гитлер уже был у власти в Германии. Соседка написала донос, что моя жена идеализирует фашистский строй. Меня и жену арестовали, а дочку отправили в детский дом. Сегодня суд вынес приговор: мне пять лет лагерей, жене четыре и лишить нас родительских прав… Так не дурацкая судьба семьи Дураковых?» Кто-то из слушателей даже свистнул: «Тут, браток, дело не в твоей фамилии…» Люди переглядывались друг с другом, но многозначительно молчали.
Спустя пять месяцев, когда я шёл пешком этапом из Котласа в Ухту, на окраине Княжь-Погоста, на отшибе у самой дороги, стоял под высокой снежной шапкой склад. У склада горой нагромождены ящики. Я обратил внимание на сторожа, который зябко кутался в жидкий полушубок, прятался от ветра. Наши глаза встретились. Я подбежал к сторожу: «Здравствуй, Дураков!» Я взял в свою руку озябшую руку Дуракова. Лицо его вдруг просветлело: «А, девятнадцатая камера!» – «Ну, как, Дураков, устроился?» – «Да вот сторожу запасные части к машинам. Потом повезут меня вместе с этими ящиками на какой-то промысел, монтировать эти машины». – «Так это неплохо! А как жена?» Дураков вздохнул: «Её отправили в Алма-атинские лагеря…» Прощай, Дураков! Я влился в свой этап.
Итак, я в девятнадцатой камере. Моя койка с краю, и я, накрытый с головой одеялом, изолирован от всех. Глаз мой, привыкший к полутьме, видит кусок стены с облупленной зелёной краской. Я задремал, но сквозь дрему, из всех звуков в камере доходит до твоих ушей звук отпираемой двери. Я выглядываю из своей берлоги. Всё объято сном. Надзиратель впускает в камеру Алеся Пашуту, который несколько ночных часов был на допросе. Алесь Пашута, член компартии Западной Белоруссии, самовольно перешёл границу СССР, т.е. без разрешения руководства компартии Зап. Белоруссии. Войдя в камеру, он на своём мягком сплаве польско-белорусско-русском обратился к старосте камеры, чтобы он помог снять с него сапоги. Ещё в начале допроса следователь в раздражении своим каблуком сапога ударил его по пальцам ног. Была страшная боль. Пальцы ног распухли. Староста осторожно помог Пашуте снять сапоги. Пашута сидел на краю койки и сквозь слёзы глядел на свои опухшие ноги. Он говорил: «Вчера директор фабрики рыдал, так что мне уже неудобно рыдать, так как это уже не ново… А ведь так реветь хочется… Ведь следователь причинил мне больше, чем боль… Он отбил у меня охоту быть коммунистом. Ведь в польской дефензиве меня так не били…» Вот, девятнадцатая камера и послужила водоразделом в жизни Пашуты.
Wolf’s journalistic activity came to a halt when, in 1910, he was drafted into Tsar Nikolai’s Russian Army and taken to Vilna. While being there, he managed to visit the office of Nasha Niva and became acquainted with many figures of Belarusian culture.
He served in the Russian army for four years. One of his younger brothers was mobilized at the same time but he disappeared without a trace, most probably killed in action. Wolf never heard anything more about him.
Oath taken by youngJewish soldiers in the Russian Army. Source of the picture
The army years made Wolf stronger in every way. He was extremely athletic to begin with, and his physical endurance always surpassed all the others. He could stand for two to three hours at a time holding a 3-meter long rifle without moving and could jump over large open pits without falling in. His fellow soldiers were jealous of him, but his beautiful voice saved him from their wrath. They appreciated his wonderful songs and melodious voice which had developed over the years. His musical ability garnered him a promotion and before he left the army in 1914 his officer told his unit, «Here is Wolf Sosensky, going off to fight with a song on his lips».
Due to the outbreak of World War I later in 1914, Wolf found himself back in the army as a result of wartime mobilization. His unit was almost immediately captured by the Germans. Together with six other prisoners of war (POWs), he spent four years as a POW under very harsh, freezing conditions with barely anything to eat. One thing that helped Wolf survive was that he had endeared himself to his captors by sewing clothing for high ranking German officers’ wives. The prisoners tried several times to escape, and one day they refused to go to work, for which they were punished.
Before the capture, Wolf told of an incident whereby, while sitting in the trenches, the soldier positioned next to him asked to switch places citing discomfort. Wolf readily agreed and several minutes later, the soldier was shot in the head. This was Hashgacha Pratis, a miracle, as the changed location saved his life.
Wolf’s easy going manner endeared him to his fellow soldiers and they looked up to him. After witnessing the death of several of his friends as a result of smoking, Wolf, who had been a cigarette smoker, convinced his fellow soldiers to stop the deadly habit. He himself gave it up, «cold turkey», and many of the other soldiers followed suit.
Jews (soldiers and officers) in the Russian Army during Pessakh ceremony. Source
His experience in the army and in the POW camp afforded him the opportunity to hone some of the languages he already knew and to learn others. He ended up speaking Belarusian, Polish, German, Russian, Latvian, Yiddish and Hebrew. Also, while in the camp he cleverly sewed three rubles into the lining of his coat.
In 1918 as the War was drawing to a close, a revolt erupted in Germany and Wolf, along with several other detainees, somehow managed to escape from the camp. He used the money from his coat to help him survive and he managed to get to Poland where he spent the better part of the next two years.
During his military stint, he never hid the fact that he was Jewish.
Ровно 25 лет назад в Израиле состоялись первые чудо-выборы по новой системе, введённой законом в 1994 г.: граждане голосовали отдельно за премьер-министра, отдельно – за партии (точнее, за списки на выборах в Кнессет). Можно было бы назвать эту систему гибридной, ибо премьер-министр вроде как получал «мандат народного доверия», но формировать правительство ему приходилось из того, что предлагали партии… а может, и подсовывали 🙂
С 2003 г. Израиль обратился к прежнему порядку – кандидатура премьер-министра исходит от президента страны, который доверяет формирование правительства кому-то из руководителей политических блоков, победивших (ну, во всяком случае, не проигравших) на парламентских выборах.
В «экспериментальной» системе, работавшей с 1996 г., были свои плюсы, сдержки и даже противовесы. Может, в более спокойной стране она бы cработала получше, но в Израиле приводила к досрочным выборам 1999 г., 2001 г. и 2003 г., главным образом вcледствие давления «партнёров» на премьер-министров. Правда, и нынешняя, как показали общеизвестные события 2019–2021 гг., далеко не идеальна.
«Ассортимент» израильской весны-1996
Выборы 29 мая 1996 г. интересны тем, что впервые с начала массовой алии свой коллективный голос в Кнессете получили выходцы из СССР (прежде в парламент попадали одиночки: Эфраим Гур 1955 г. р., приехавший в 1970-х из Грузии, и… кажется, всё). Среди семи депутатов, избранных от «Исраэль ба-алия», по-русски хорошо изъяснялись шестеро – исключением был уроженец Словакии Цви Вайнберг (1935–2006), прибывший в Израиль из Канады в 1992 г.
Натурально, попадание в Кнессет и правительство (в результате коалиционного торга «Исраэль ба-алия» получила в первом правительстве Нетаниягу два министерских портфеля) «своей» партии поначалу вызвало прилив энтузиазма у сотен тысяч русскоязычных израильтян. Однако вскоре выяснилось, что не всё просто с Натаном Щаранским и его ИБА… или ИБАЛ, как иронически сокращалось название партии. Бывший диссидент и шахматист, утвердивший партийный лозунг «Хватит быть пешками в чужой игре!» (имелось в виду, что выходцами СССР в Израиле до 1996 г. манипулировали традиционные партии), сам не чуpался манипуляций на «русской улице»… Да и не только на «русской».
Эфраим Меламед, поборник единения русскоязычных в Израиле, один из «отцов-основателей» партий «АЛИЯ» и «Исраэль ба-алия», начиная с 1997 г. высказывался в том духе, что сейчас-то мы лажанулись, но главное было «зацепиться» за Кнессет, дальше будет легче (сможем-де выбирать, кого захотим). А врач и общественный активист ЮлийНудельман – тот целую разоблачительную книгу накатал написал…
По просьбе ещё одного «общественника» Леонида Цивьяна в 2000 г. я привёз из Израиля экземпляр книги (вышла в 1999 г.), Якову Файтельсону, первому мэру города Ариэля, который тогда возглавлял в Минске представительство «Джойнта». Яков почитал и сказал в адрес автора: «Многоеверно, но выбран неправильный тон. Зачем Нудельман ёрничает?» Слова запомнились, поскольку оценка совпала с моими впечатлениями от «крамольной» книги. К моменту её прочтения я защитил дипломную работу о политическом самоопределении русскоязычных в Израиле (Европейский гуманитарный университет, июнь 1999 г.) и чуток ориентировался в теме.
Сокращённая версия той дипломной, получившей где-то 16 баллов из 20, была опубликована в cборнике 2003 г., к 10-летию нашего франко-белорусского факультета. «Где же вы теперь, друзья-однополчане…»
Вот ещё две любопытные книги – одна вышла ещё до выборов, другая, основанная на докторской диссертации Дины Сигель, защищённой в Нидерландах, – несколько месяцев спустя. Первую мне подарила сама Марина Солодкина (1952–2013) при встрече в её парламентском кабинете… Справедливости ради, содержание сборника несколько поверхностно, подогнано под задачу автора – завоевать «место под солнцем». Впрочем, поскольку М. С., жившая в Израиле с 1991 г., заняла весной 1996 г. 5-е место в предвыборном списке «Исраэль ба-алия» и стала депутессой, книгу «Цивилизационный дискомфорт» можно считать успешной. Вообще, учёная-экономистка проявила себя как одарённый, цепкий политик, что случается не так уж часто. Бывшую москвичку, похоже, вдохновлял пример петербурженки, кандидата исторических наук Галины Старовойтовой, для которой середина 1990-х сделалась апогеем политической карьеры. Cолодкина, как следовало из моей с ней беседы, и в 2000 г. пристально следила за событиями в России (Беларусь занимала её куда меньше).
Приведу отрывки из публикаций того памятного года, которые в совокупности позволяют получить определённое представление о «русско-израильской движухе». Ежели проявится интерес читателей, был бы не прочь продолжить разговор.
В. Рубинчик, г. Минск
wrubinchyk[at]gmail.com
***
Движение в сторону партии
9 июля [1995 г.] в помещении иерусалимского «Культурного центра» на углу улиц Штраус и Невиим состоялась встреча между членами рабочей группы Общеизраильского социально-политического движения «Исраэль ба-алия» и русскоязычными жителями столицы… Аналогичные встречи ранее прошли в Кирьят-Шмоне, Нетании, Ашкелоне, Хайфе, Петах-Тикве и других городах Израиля.
Сейчас движение проводит запись в свои ряды, распространив по всей стране около 30000 анкет и заявлений о вступлении. Половина из этих анкет, по сообщению организаторов иерусалимской встречи, уже вернулась в штаб заполненной. То есть на сегодняшний день, спустя ровно пять недель после учредительной конференции движения, свыше 14000 человек вступили в ряды «Исраэль ба-алия».
Антон Носик, «Вести-2», 13.07.1995
***
Фактор Х, или Субъективные заметки о съезде «Исраэль ба-алия»
Вечером 17 марта в огромном фойе «Биньяней ха-ума» было так тесно, что для того, чтобы добраться до регистрационных столиков, требовалось минут десять, а то и больше. Поэтому в официальные цифры, согласно которым в первом всеизраильском съезде «Исраэль ба-алия» участвовало только полторы тысячи человек, верится слабо. (Впрочем, если вспомнить, что, помимо делегатов съезда, здесь было несколько десятков журналистов, гости из различных партий и движений, люди, отвечавшие за саму организацию съезда, то всё становится на свои места.)
Вокруг звучала исключительно русская речь. На русском говорили увешанные боевыми наградами пенсионеры и тусовавшиеся в стороне студенты, так что изредка попадавшиеся тут ивритоязычные граждане Израиля явно чувствовали себя несколько ошалевшими.
Я впервые видел такого элегантного Щаранского в строгом костюме, правда, без галстука. И всё-таки первое впечатление, когда Щаранский появился рядом с элегантным Биби Нетаниягу: «Нет, не смотрится!» Не хватает роста, не хватает солидности, да и вообще вот она, символика – наша «невысокая» алия рядом с политическими мэтрами Израиля…
Однако это ощущение исчезло ровно через пять минут. Нет, не потому, что Биби, старавшийся изо всех сил произвести впечатление, такого впечатления не произвёл. Он говорил долго и страстно, прерываясь для того, чтобы дать Щаранскому время перевести себя, и когда Щаранский по ходу перевода подавал реплики вроде «ну, это он у нас в программе вычитал» или «тут мы предлагаем более кардинальное решение», зал взрывался аплодисментами в адрес не Нетаниягу, а Щаранского… (В июле 2000 г. слышал я речь Натана, и тоже на съезде партии «Исраэль ба-алия»; привсёмжеланиитрудно отнести его к великимораторам. – В.Р.)
Ещё раз в том, что нас наконец зауважали, я убедился, когда на съезд в сопровождении всей полагающейся свиты прибыл премьер-министр Шимон Перес. Он говорил столь же страстно и образно, как Нетаниягу, говорил, мешая ивритские слова с русскими и идишскими, явно надеясь таким образом завоевать аудиторию. Но снова (повторю, это моё субъективное мнение) цель не была достигнута. Может быть, потому, что зал ждал от премьер-министра большей искренности, большей озабоченности положением дел в стране и проблемами алии, чем экскурсов в историю и блестящих ораторских приёмов…
Съезд начался довольно поздно; запланированные речи отняли гораздо больше времени, а впереди были ещё выборы Центра и тайное голосование по формированию списка кандидатов «Исраэль ба-алия» на выборах в кнессет.
– Да, в общем-то обсуждение программы прошло достаточно скомканно, – сказал мне по окончании съезда Юлий Эдельштейн. – Всё это из-за досрочных выборов, заставивших нас совместить три съезда в одном. В следующий раз мы такого не допустим.
Наибольшего напряжения атмосфера на съезде достигла тогда, когда стали оглашать результаты тайного голосования. Первая неожиданность: Юлий Эдельштейн, которому все прочили место сразу вслед за Щаранским, оказался третьим после Михаила Нудельмана… (Художественный отчёто съезде и результатахголосованиясм.здесь. – В.Р.)
Алекс Прилуцкий («Вести», 21.03.1996)
***
Почему репатрианты не объединяются?
Я неоднократно заявлял в русской прессе и заявляю ещё раз: я и мои товарищи – за объединение. Мы готовы к конструктивным встречам с руководством партии «Исраэль ба-алия»…
Я предложил Щаранскому быть на первом месте, а свою кандидатуру я поставил на второе. Многие мои друзья рассердились на меня тогда. «Ты должен быть первым! – говорили они мне. – Ты – депутат кнессета, был замминистра, исполнял обязанности мэра города, у тебя самый богатый политический опыт из всех тех, кто известен нашей алие!..» Но я всё же решил отбросить в сторону амбиции и оказать уважение Щаранскому, предложив ему возглавить общий список. К сожалению, Щаранский отнёсся без должного понимания к моему предложению… «У нас будут демократические выборы, – заявил мне Щаранский, – и если ты хочешь быть кандидатом в предвыборном списке, присоединяйся к нам, как это сделали 20 тысяч членов нашего движения. И баллотируйся на общих основаниях».
Эфраим Гур («Вести», 03.04.1996)
Щаранский такой молодой… 🙂 Уже в ранге депутата и министра, на встрече с жителями Кармиэля, 21.08.1996. Фото из газеты «Кармиэль-Информ»
***
Цви Вайнберг: «Мы не этническая партия…»
Когда создавалось движение «Исраэль ба-алия», ещё не партия, Юлий [Эдельштейн] пригласили меня участвовать в нём. И я сразу же согласился – это было продолжением дела всей мoей жизни… Я всем объясняю, что «Исраэль ба-алия» – не этническая партия, как ШАС… Хотя надо признать, что методы ШАСа приносят им определённый успех и финансирование.
Я провожу большую разъяснительную работу в англоязычной, франкоязычной общине. Поддержать партию Щаранского – это не значит оказать поддержку какой-то этнической группе. Поддержать партию «Исраэль ба-алия» – значит задуматься о будущем нашей страны.
(интервью ВадимаМалева с ЦвиВайнбергом, «Вести-2», 25.04.1996)
Памяти Леонида Зайда (14.05.1958, Киев – 27.05.1993, Беер-Шева)
В рассказе московского мастера, скорее всего умышленно, о самом турнире и главном “герое” Диме Заполоцком говорится в самом конце. А добавить можно было и немало. Тем более, что писал автор спустя мес. 8 после случившегося в Нетании, городе, в котором я оказался на 5-й день после приезда в страну и прожил в гостинице для новых репатриантов с 1 января 91-го до 19 апреля 92, когда переехал в Бат-Ям. В то время шахматисты и шашисты по субботам собирались в комнате, находящейся в помещении городского отделения израильских профсоюзов (гистадрут), где проводились блиц-турниры и игры израильской лиги.
.
Из шашистов запомнился приятнейший гроссмейстер и журналист Юрий Арустамов, который некоторое время прожил в Нетании, после чего переехал в Беер-Шеву. Периодически его статьи и стихи встречал в русскоязычных газетах.
.
Что касается Заполоцкого, то он достаточно быстро проявил прыткость и устроился тренером в спортобщество Элицур. Помнится,как-то поделился со мной, что собирается организовать в городе международный турнир. Потратив много времени в поисках того, о чем не было сказано в 64-Ш.О., думаю, что аферу, имевшую тяжелые и трагические последствия, Заполоцкий спланировал заранее и кто-то ему помогал.
.
Хорошо помню, что прочитал заметку о том, что в Нетании проводится шахматный турнирв ежедневной газете Новости Недели и за 2 тура до финиша местный шахматист кмс Заполоцкий входит в число лидеров и, скорее всего, выполнит мастера. Красочно расписывая пребывание в Израиле, Гик умолчал, что Заполоцкий кроме одного из организаторов, был еще и участником.
.
.
Следующая информация в газете была о том, что он утром уехал снимать деньги со счета, находящегося в банке в Рамат-Гане (?), после чего пропал. Затем его родители, по-моему, было указано, что хорошо устроены, работают программистами, обратились в полицию, написав, что он не мог исчезнуть с деньгами. А вскоре после того, как разъехались иностранные участники, Заполоцкий дал знать о себе, позвонив и сказав, что был ограблен!, а потому уехал в Эйлат, где устроился на стройку, чтоб заработать и рассчитаться с долгами.
.
.
Больше о нем ничего не писали, и о дальшех событиях я смог узнать, проведя свое расследование. Наверняка, многие участники, а их было под сотню, да и местные нетанийские любители, помнят ту историю, пусть и не в деталях.
.
.
При этом из всех к кому обратился, ответила коротким воспоминанием Оля Палатник: Это был мой первый выезд за границу. Первый раз играла со взрослыми и пропустила чемпионат мира ради этого. Папа занял призовое место. Заполоцкий испортил впечатление обо всем. Украл призовой фонд. Позор был просто.
А также двукратный чемпион Израиля двукратный чемпион Израиля, последний раз после окончания локдауна в марте, а до того там же в Хафе в 2008-м Витя Михалевский: играл с Розенталисом, Зильберманом, Миловым, Гофштейном, Рашковским, Палатником, Марком Цейтлиным, Марченко и Шапиро. Фоток нету.
Не помню кто ещё играл, давно дело было. Последние два без рейтинга.
.
Возможно играли молодые Финкель, Оратовский, Лисс, Хаймович, но точно не помню. Тёмкин может быть, Золер, но это всё предположительно. По-моему, Зайд играл в турнире. Заполоцкий у него потом прятался.
Яков Зильберман Вадим Милов Леонид Гофштейн (21.04.1953 – 25.12.2015)
Алекс Финкель Tal Haimovich Дмитрий Темкин
И еще нашел в инете коммент конца февраля 2017 мастера Виктора Володина (Москва, 1957 г.р.). Во время турнира в Нетанье в 1993 году я с Палатником и с его дочерью совершил экскурсию к Стене Плача и по Иерусалиму, мы оба опоздали на партию и оба проиграли (я проиграл Берковичу).
.
Могу предположить с большой долей вероятности, что играли Йона Косашвили (уже много лет известный хирург-ортопед), Рам Софер, Алон Гринфельд, Аркадий Шевелев, Эли Швидлер, Леонид Юдасин.
Йона Косашвили (Yona Kosashvili) Ram Sofer
Alon Grinfeld Аркадий Шевелев
Эли Швидлер Арье (Леонид) Юдасин
Nigel Davies
Кроме шахматистов, упоминаемых в 1-й части, точно в Нетании играл английский гроссмейтер, живший в стране в конце 80-х, 90-х годах, Найджел Дэвис, теоретические статьи которого можно встретить в израильских журналах.
.
Пересмотрев в Национальной библиотеке подшивки шахматных журналов конца 80-х до середины 90-х, увидел в декабрьском 92-го среди обьявлений о соревнованиях, которые будут проведены в Израиле в 93-м, первым о Нетании с 10 по 20 января, где среди организаторов указан Заполоцкий, тел. 053-333236 и Ник Копылофф (выходец из Англии), будущий директор шахматного клуба с тех пор, как он был открыт в городе.
Скорее всего Заполоцкий усыпил всех тем, что для него важно выполнить мастера и какие-то партии купил. Не поэтому ли Гик умолчал, что тот играл в турнире?!
.
Потратив немало времени на поиск и пересмотр израильских шахматных журналов, считал, что в первых номерах за 1993-й год должна была быть статья о международном турнире. Оказалось, что ни слова, при том, что постоянно освещались др. самые незначительные внутренние соревнования. В тоже время нашел ряд интересного.
.
Изучая рейтинги израильских шахматистов, включая и международные, немало из которых играли в Нетании, начиная с 90-го, увидел, что впервые имя Заполоцкого оказалось в списке на 31.03.91 под № 56 с израильским рейтингом 2298. Затем на 30.6.91 он 85-й: 2299 — 2305 (непонятно откуда взялся рейтинг Эло, да и если внимательно смотреть, то есть там и ряд др. несуразиц). Так в др. списке на англ. на тоже время, где 100-й имеет 2250, Заполоцкого нет.
Исчезнув за 2 тура до конца, Заполоцкий, естественно, повлиял на жеребьевку и изменил конечные результаты. Имея таблицу, можно было бы видеть с кем он играл, и кто получил от него + в последних турах. Хочется думать, что после прочтения публикации найдутся участники, которые пришлют таблицу, снимки, а также свои воспоминания. Интересно было бы знать кто был главным спонсором, почему отправился снимать деньги в Рамат-Гане Заполоцкий один, неужели это был такой редкий банк, у которого не было отделения в Нетании. Пусть это и было еще в «древнюю эпоху», а также учитывая израильскую бюрократию, но и тогда время, потраченное на поездку туда и обратно, значительно превышало то, за которое банковские служащие решили бы вопрос по телефону.
.
Вообще начало 90-х, когда в страну приехали сотни тыс. репатриантов, некоторые из которых по липовым задешево купленным документам, предоставило возможность «проявить себя». Рядом с нашей высотной нетанийской гостиницей «Кинг Давид», снятой государством для расселения прибывающих, расположенной в центре города на берегу моря, шло строительство жилого здания, куда требовались разнорабочие. Помнится, что некоторое время там поработал режиссер и актер еврейского театра Шалом, после чего вернулся в Москву.
.
Придя как-то в свое отделение банка, находящееся за углом на пл. Ацмаут, услышал от служащей вопрос: не видел ли я в последние дни одного из постояльцев гостиницы? Я знал, что тот был одиночка, приехал из Казахстана, работал на той самой стройке. Оказалось, что он закупил электротовары на большую сумму, расплатившись чеками без покрытия, которые вернулись в банк.
.
Вскоре в газетах начали писать, что в Израиле появился новый вид мошенничества. Ушлые репатрианты снимали деньги со счета, покупали билет на бывшую родину на ближайшую дату, а чтоб не иметь проблем при вылете, приезжали в Тель-Авив в банк Идуд вместе с такими же мошенниками, которые за определенную плату предоставляли гаранты, поскольку все приезжавшие из Союза были повязаны на 3 года запомнившимся многим приснопамятным банком, и без его разрешения нельзя было покинуть страну, и купленная ими с немалой скидкой для репатриантов дорогая техника сразу забиралась из магазина перекупщиками. Пока же чеки возвращались в банк, пройдохи уже несколько дней как были в Казахстане, Украине…
.
Заполоцкий же долго не задержался на «тяжелом трудовом фронте» в Эйлате, а вскоре после разъезда участников, по всему видно, сразу переселился в столицу Негева Беер-Шеву, где сняв квартирку, наверняка кто-то помог ему и в этом, основал на месячишко новый «телефонный бизнес». Там же в караванах жил бывший киевский мастер Леонид Зайд, таки игравший в Нетании и разделивший 4-8 места (интересно, с кем?). И вот к нему, имевшему душевные проблемы, подселился аферист, где и прятался до своего бегства в Нижний Новгород. Ко всему еще и занимал у того денег, которые не отдавал.
.
Историю трагической гибели Леонида Зайда, мастер спорта СССР (1974), с 1989 жил в Израиле, и что в ней принял участие Заполоцкий, узнал только сейчас.
.
Илья Цесарский
.
Привожу воспоминания Ильи Цесарского, которые увидел в июльском номере за 93-й год, участника многих турниров со времени когда он в конце 80-х репатриировался из Новосибирска.
Писать о Леониде Зайде в прошедшем времени мне представляется задачей. К счастью, у меня нет опыта в этом, терять знакомых своего возраста. Я не знал его в России, но в Израиле общался с ним. Он репатриировался один около 3 лет назад и поселился в жилище для репатриантов в Герцлии Питуах, на берегу моря. Я часто ездил на пляж Герцлии и тоже ходил к нему – он всегда был дома. Мы много часов говорили о самых разных вещах. Я много рассказывал ему о стране: как жить вместе, что нужно выучить иврит. Он соглашался со мной, всегда говорил «да» и никогда ничего не делал с этим. Не выучил ни слова на иврите, не посещал ульпан.
.
В конце 1970-х Леонид Зайд был одним из самых перспективных и талантливых шахматистов СССР, но в какой-то момент потерял энтузиазм и интерес. На соревнованиях он делал много ничьих – играть не хотел. Любой, кто не соглашался с ним на ничью, почти всегда проигрывал. Зайд все время сидел дома, лежал в постели и для подъема его «надо было заказывать кран». Он был очень пассивен, вероятно, из-за психического заболевания, которое мучило его до конца жизни. Благодаря Леониду Гофштейну – лучшему другу Зайда – иногда удавалось «поднять» Зайда на какое-то соревнование, даже за рубежом. Гофштейн брал на себя всю работу и нервотрепку во время поездки. Взломать все двери, подписать всех глупых чиновников, получить все разрешения – это было не так просто в Киеве, столице Украины, городе их проживания. Были и забавные случаи. На таможне Зайду внезапно провели общую проверку, очень серьезный обыск, почему? Просто потому, что Зайд был серьезным и подозрительным. На самом деле Зайд за свою жизнь даже мухи не обидел. Таможня всегда доставляла ему неприятности, и он к этому привык. В Израиле ментальная привлекательность, похоже, немного снизилась. Зайд играл в соревнованиях лиги, казался спокойным, и настроение у него тоже было удовлетворительное, в последнее время в этом вопросе произошло реальное ухудшение – возможно, из-за того, что «знаменитый» господин Заполоцкий, скрывавшийся у Зайда, жил с ним в караване, занимал у него деньги, не возвращая, и все время входил в его жизнь.
.
В тот четверг я вышел с работы поздно, в 9 вечера, сел в машину, включил радио, и внезапно в уши пронеслись странные слова: «новый репатриант из России Леонид Зайд … он погиб на месте … Нахаль Бека … три часа утра … “. Я был удивлен. Я подумал: может это иллюзия, где Нахаль Бека? Во всяком случае, его нет в Беер-Шеве, нет там ручьев. Что он может делать в три часа ночи посреди дороги? Даже днем он не выходит из дома, нет, это не он. А может, это все-таки он? Правда не заставила себя долго ждать. Лаконичный некролог, появившийся на следующий день в газете «Маарив», не оставил никаких сомнений… вот моя последняя (и единственная) игра против Леонида Зайда.
.
.
Кстати, несколько лет, в израильском рейтинг-листе Зайд писался с именем Александр!, а Заполоцкий в нем оставался и после своего бегства.
.
Что случилось далее с Заполоцким пока не удалось выяснить. Как-то слышал, что его убили в России. Скорее всего об этом точно знают любители шахмат Н.Новгорода, наверняка и др. Надеюсь на отклики.
.
***
.
Я очень хорошо понимаю состояние Зайда, когда к тебе садятся на голову проходимцы. Наверняка роковую роль сыграло и то, что рассказ о произошедшем в Нетании не был опубликован в израильском шахматном журнале.
.
В апреле 2014 ко мне позвонил уже упоминаемый Леня Гофштейн, которого знал с далекого 1976-го, когда на полуфинале союзного Спартака в Киеве, вместе еще тремя мастерами, разделили 1-5 места. Мы почти не встречались здесь. Но он знал, что я самостоятельно снимаю большую квартиру, и одно время еще в конце нулевых спрашивал, не может ли подселиться.
.
Затем ч-з пару лет попросил принять на неделю друга из Николаева Сашу Зубова, приехавшего играть в одной с ним команде в заключительных турах израильской лиги, а в следующий раз Диму Комарова из Киева.
.
А весной 2014 сказал, что нужно место для Миши Кобрина, он шахматист, но не играет, работает в Тель-Авиве, очень хорошо устроен, находится в поиске жилья, которое снимет, и ему надо временно пожить только 5-7 дней.
.
Вечером заявился Миша. Сразу сказал ему, что не более недели, при чем расчет каждый день. Утром он уходил, поздно возвращался. Прошла неделя и началось: — поймите меня, у вас были проблемы, сейчас у меня…
.
Рассказывал, что после окончания Беер-Шевского универа работал в казино в Москве до того времени, как ввели запрет, после чего уехал в Симферополь, где также начал работать в казино. Какое-то время жил в Лондоне.
.
Знать бы мне то, с чем столкнулись некоторые шахматисты, в том числе те, с кем он снимал жилье в Израиле. А поменял их очень много, о чем впоследствии откровенничал. Вскоре перестал оплачивать ежедневно, и мне надо было сразу же его выставить. Вместо этого выслушивал сказки, что скоро ему заплатят большую сумму компенсации, что его назначают начальником отдела…Вдруг перестал уходить утром на работу, сказав, что готовят к открытию новый офис в Тель-Авиве, где он будет главным…что хозяин вкладывает несколько сот тысяч, что начнут бизнес с Украиной. Уходил из дому в полдень, до того часами тараторя по тел, да и после возвращения также.
.
После Майдана я начал смотреть украинский канал 1+1. Когда был сбит самолет под Донецком, то возвращаясь домой и слыша из комнаты вечерние новости, выходил и начинал комментировать, что сами хохлы сбили. Восторгался террористом Гиркиным, называя того героем.
.
При этом в Москву, где родился, ехать не собирался. Говорил только об Украине.
.
Избавиться от него было тяжело, поскольку долг копился, а он, продолжая валяться на кровати и ведя далеко за полночь громкие, подчас резкие разговоры с подругой(ми) из Украины, все обещал, что скоро заплатит за все.
.
Одевался ужасно, грязное и рваное бросал на пол в комнате. Когда еще ходил на работу, то однажды вернулся с пакетами, сказав, что хозяин отправил вместе с ним сотрудницу в торговый центр Азриели, где та подобрала костюм, рубашку, галстук, обувь.
.
Как-то сказал, что скоро хозяин откроет офис в Украине и потому он полетит на неделю в Харьков. В один из дней вернулся в час 6 вечера, сказав, что скоро самолет, правда обмолвился, что его могут не выпустить, поскольку имеется судебный запрет на вылет из Израиля. Подъехало такси, он выскочил, сел, машина отъехала, но тут же дала задний ход, забежал назад, сказав, что забыл какую-то бумагу. Благополучно улетел, вернулся несколько позже, положив на стол деньги за очень короткое время. Ничего не менялось.
.
В середине июля 2015 в час. 10 утра тихонечно собрал сумку и решил незаметно выскочить. Находясь у себя в комнате, спросил его, а куда это ты? В ответ, что на пару дней к своим друзьям. Когда не вернулся, то, подождав несколько дней, начал писать ему. В ответ, что скоро приедет и отдаст долг. А он к тому времени уже достиг за 5 мес. Прошло еще несколько дней и стало понятно, что он в Украине и не собирается возвращаться.
.
После того как я рассказал о нем в фейсбуке, сразу появились комменты, что это известный делок, что отдалживал и не отдавал многим. Но до того никто этого не афишировал.
.
Начав приводить его жилище в порядок, открыл тумбу и увидел три большие бутылки с характерным цветом. Оказалось, что оставил «подарочек». А зачем ходить в туалет, когда можно валясь на кровати, сливать и складивать ценную жидкость! В шкафу среди оставленного рванья, валялись около трех десятков щедрых переводов, сделанных в то время, когда «осчастливил» меня своим присутствием, среди которых было много на 400 и ряд на 1000 баксов. География его подруг очень широкая: на несколько адресов в Симферополь, одна из которых, вспоминая его откровения, адвокат, занимавшаяся поставкой жриц для богатеньких буратино, Киев, Кривой Рог, Севастополь, Николаев, в Москву и Подмосковье и один аж в Стамбул.
.
После обнародавания его «чудес» в ответ прилетели маты и угрозы, что со мной разберутся в Израиле.
.
Спустя какое-то время ко мне позвонил работающий программистом, один из подающих надежды юных шахматистов Израиля середины 90-х Саша Кундин, сказав, что Миша его друг по времени шахматной юности и что у меня осталась одежда, обувь и рюкзак, которые он хочет забрать. Ответил ему, что было несколько рваных и вонючих шмоток, такие же туфли и рюкзак. Возможно, несколько нормальных рубашек остались, да и рюкзак могу пожертвовать пристойный. Когда Саша приехал, то спросил для чего ему барахло дружка? — Когда-то он у меня отдолжил под большие проценты сумму, которая за годы достигла двойки с пятью нулями. Когда вернется, то хочу приодеть его, заставить пойти работать и начать отдавать деньги.
.
Ага, вернется и точно отдаст Саше, а затем и многим др.!!!
.
Спустя 2 мес. после бегства в Украину 22 сентября 2015 оставил пост:
.
Сегодня Судный День, по еврейской традиции день, когда решается судьба человека на ближайший Год. Хочу всем пожелать получить ту судьбу, которую заслужили, так как Бог справедлив. Нет не милостив, а именно справедлив.
.
а 23 июня 2016:
.
Простота хуже дурноты, ложь хуже правды, за год моей украинской эпопеи было много всего, но…Особый привет разрушителям, тем гениям, которые рушат то, что создают обстоятельства. Тем кто считают, что нормально кидать, не платить, выходить из бизнеса. Я всегда знал, что причины антисемитизма, чаще всего в нас самих, обернитесь, одумайтесь. Остановите свой бег и посмотрите по сторонам. Это был год Кассандры, но он закончился. И спасибо тем, с кем я сейчас стою спиной к стене, мы победим, вне всяких сомнений.
.
Ну и последнее от 9 мая 2017:
.
Это для меня не просто еще один праздник. Не еще один повод напиться, это повод еще раз вспомнить моих близких людей, которыми я безумно горжусь. Поколения мельчают, люди становятся другими, но я всегда смогу гордиться вами. Арон Григорьевич, Елена Азаровна, дедушка и бабушка, вы были частью этой победы. Прошли войну с первого и до последнего дня и даже после войны берегли мирное небо над головой. Вечный поклон и вечный позор нам, которые не сумели это сохранить.
.
Заполоцкий «прославился» в 93-м, думаю, ему тогда было между 25-30 годами (хотелось бы, чтоб знающие уточнили и прислали его снимки того времени). Его младший последователь начал свое шествие, имея хорошее израильское образование и возможность преуспеть, не принося людям страдания.
.
Опубликовано 27.05.2021 01:10
PS.
Когда вранье и цинизм давно стали нормой в израильской политике, в СМИ, правоохранительная система никому не подконтрольна, за редким исключением, люди проявляют безразличие на бытовом уровне, то закономерным результатом является существование прохиндеев, у которых нет ничего человеческого.
В воскресенье, 18-го июля 1948 года редактор коммунистической газеты «Коль ха-Ам» Меир Вильнер явился в военкомат по ул. Калишер в Тель-Авиве для несения воинской службы. На рутинный вопрос, какие языки он знает, Вильнер ответил: иврит, польский, немецкий и идиш. Офицер заявил, что идиш — не язык. Вильнер возмутился, но ему возразили, что издан приказ верховного командования: идиш — не язык. Ивритские газеты отнеслись к инциденту без удивления, мол, идиш — наследие галута (диаспоры), и в новом государстве ему нет места.
Я слышал эту историю много раз, а вот продолжения не знал. Шмуэль Микунис, представлявший компартию в Законодательном собрании (предшественнике Кнессета), подал запрос главе правительства Бен-Гуриону. Тот ответил, что приказа такого нет, и он разыщет и накажет виновника самоуправства. Однако тот же Бен-Гурион несколькими годами ранее публично возмущался произнесенной на идише на сионистской конференции речью подпольщицы из Варшавского гетто Ружки Корчак, мол, зачем нам здесь иностранный язык?
На одном из спектаклей театра «Идишпиль»
Более четверти века в Израиле я так или иначе был связан с активистами идиша и идишкайта. В их рассуждениях красной нитью проходила мысль об уничтожении идиша сионистским истеблишментом. Помню, как плодовитый публицист, редактор и исследователь Ицик Луден говорил всем, кто был готов слушать, что Израиль убил идиш.
Сегодня, когда все эти критики ушли в лучший из миров, «Израиль», наконец, решил ответить. Обвинения опровергает израильская исследовательница Рахель Рожански в своей книге «Идиш в Израиле. История» (Yiddish in Israel. A History by Rachel Rojanski), изданной в Университете Индианы. Автор подчеркивает, что ее «выводы категорически противоречат заявлениям идишских активистов о якобы намеренной антиидишской политике в Израиле». Рожански два десятилетия добросовестно интервьюировала всех ведущих активистов идиша и членов их семей, но отметает их свидетельства, как предвзятые, предпочитая опираться на официальные документы, в которых нет приказа о запрете этого языка.
Рахель Рожански и ее книга Yiddish in Israel. A History
Приведенные в книге многочисленные документы демонстрируют, как большие начальники, правительственные комитеты и общественные комиссии отменяли идиш; как власти дискриминировали, оскорбляли и ограничивали деятельность идишских театров и прессы; как опускался престиж языка и культуры европейских евреев; как сам идиш в Израиле подвергался гонениям и опасности запрета. Действительно, не существует декретов, запрещавших идиш в Израиле. Но они и не были нужны. В книге множество документов, свидетельствующих, что идиш в Израиле отменили с помощью государственной гегемонии во всех сферах жизни.
Для объяснения происходившего Рожански несколько раз обращается к теории престижа Антонио Грамши. Грамши интересовало, как и почему народы принимают язык и культуру, как функционируют механизмы, мирным путем устанавливающие культурную гегемонию победившего пролетариата. Грамши изучал необыкновенно эффективную деятельность иезуитов. Например, в Украине в XV—XVI вв. никто насильно не вводил католицизм. Иезуиты просто основали сеть университетов, куда стало престижно отправлять отпрысков украинской православной шляхты. Сто лет спустя украинцы оказались практически без своей элиты. Украинские магнаты, гордые княжеские роды, потомки Рюриковичей оказались ополяченными в лоне римско-католической церкви. Продолжение известно — кровавая гражданская война, известная как Хмельнитчина, трагическая потеря украинской автономии и крах Речи Посполитой.
В книге Рахель Рожански множество документов, официальных писем и протоколов. Они дышат ненавистью к идишу, к культуре ашкеназских евреев. Гегемон здесь — сами ашкеназы, зелоты, обуреваемые идеологией отрицания своего прошлого, еврейского местечка. Рожански находит более или менее убедительные объяснения, мол, молодая сионистская культура опасалась конкурировать со старой идишской.
Израильские плакаты, призывающие говорить на иврите
Но объяснить можно и политику Евсекции (создание новой национальности советских евреев). И даже советский государственный антисемитизм (после Холокоста евреи больше не отвечали сталинскому определению национальности, а после образования Израиля и вовсе стали иностранной национальностью, вроде немцев, поляков или корейцев, и их надо было ассимилировать). Можно найти внутреннюю логику в любой политике в истории человечества.
Разумеется, Израиль — не сталинский СССР (а я слышал от заслуженных идишистов и куда более обидные сравнения). Факт, что еврейское местечко было неразрывно связано с идишем, вовсе не означает, что крах местечкового уклада означал и крах идишистской культуры. Наоборот, еврейская культура создавалась в больших городах и всегда была европейской городской культурой. Идиш уходил в города вместе с евреями. Лишь осуществление фашистских и коммунистических проектов подрезало корни культуры еврейского народа. Сионизм «отменил» идиш и помог подтолкнуть его дальше в пропасть.
В последние десятилетия различные феномены контркультуры обращались к идишу, как ультимативной культуре преследуемого меньшинства. Рожански отказывается считать идиш в Израиле культурой меньшинства. Действительно, носители идиша принадлежали к господствующему в то время большинству по всем социоэкономическим параметрам. В еврейском государстве они имели все основания рассчитывать на уважение к своей еврейской идентичности.
Сионистское государство строило свою идентичность вокруг иврита. Лидеры еврейского ишува в Палестине видели себя защитниками молодой национальной идентичности меньшинства. Они считали, что им грозит глобальная идишская культура с литературой мирового класса, с активной прессой и общественной жизнью. Идиш до Холокоста был культурой подавляющего большинства еврейского народа (11-12 миллионов из 16-ти). Когда читаешь тексты того времени, явно ощущаешь тревогу, которую часть украинских элит испытывает сегодня по отношению к русскому языку и украинской двуязычной идентичности.
Первый еврейский город в новейшей истории — Тель-Авив, 1930-е
Идиш отменяли в угоду экстремистской идее шлилат а-галут (отрицания диаспоры). Две тысячи лет истории «между Танахом и Пальмахом» (фраза писателя Йорама Канюка) считались вредными и подлежащими забвению. В этой парадигме культуре на идише и других еврейских языках (ладино, иудейско-арабском, бухарском и др.) было «приказано исчезнуть». По современным понятиям, тон сионистской пропаганды вплоть до конца 1970-х можно запросто назвать антисемитским.
Уже в 1970-е в Израиле осознали, что политика «плавильного котла» оказалась несостоятельной. Тогда были приняты меры для поддержки идиша. Но было уже поздно. Идиш не могли вернуть ни субсидированные литературные журналы, на которые мейстрим не обращал внимания; ни пышные всемирные конгрессы идиша с участием главы правительства и обильным угощением (я сам бывал на нескольких); ни бюрократическое творчество Государственного управления по делам идиша; ни введение идиша в программу нескольких школ, как второго иностранного (!) языка; ни крупные литературные премии (премия им. Мангера была крупнейшей в стране). Эти меры принимались не ради идиша, а ради абсорбции идишистов-иммигрантов из СССР. Еще больше, ради асбары — пропаганды сионизма и имиджа Израиля, как центра еврейской культуры.
Как все еврейские истории, история идиша в Израиле состоит из парадоксов. Политики, воротившие нос от идиша, санкционировали издание партийных газет на этом языке, хорошо понимая электоральный потенциал выходцев из Восточной Европы.
Единственный проект, доживший до сегодняшнего дня — кафедра идиша в Еврейском университете в Иерусалиме. Ее пытались создать еще в 1920-е, но проект наткнулся на ожесточенное сопротивление. Кто-то из профессоров даже заявил, что идиш в университете — это словно распятие в Храме (Еврейский университет в ранней сионистской пропаганде часто сравнивался с возрожденным Иерусалимским храмом). В 1950-е атмосфера смягчилась, но кафедра стала возможной, поскольку американские евреи профинансировали проект. Однако, мировой центр идиша, создать, очевидно, не получилось, если книга израильтянки Рахель Рожански вышла не на иврите в Израиле, а по-английски в Америке.
В книге рассказывается о том, как идиш лишался престижа, опускался в глазах общественного мнения, изображался местечковым. Идишский театр — не просто шмальц (так называл народный театр и классик идишской литературы И. Л. Перец) но и шанда (позор). В книге несколько раз упоминается шанда, описывается презрение ивритских элит к «темным» зрителям, «приходивших в театр (им. Гольдфадена) целыми семьями с корзинами еды… не способных отличить Шолом-Алейхема от Шолома Аша, зато наизусть знавших все песни, которые они пели вместе с артистами».
Шимон Джиган и Исраэль Шумахер (фото Давида Рубингера, Музей Эрец Исраэль); Ицик Мангер
Много внимания автор уделяет и разделению идишской культуры на низкую и высокую. К элитной относились несколько лучше, поскольку сионистское руководство состояло из людей европейской культуры. Гордость от причастности к творению нового еврея была круто замешана на ощущении культурной провинции, один из критиков назвал этих деятелей «чертой оседлости во дворянстве».
В Израиль охотно приглашали звезд еврейской сцены, известных идишских писателей и поэтов, и даже поощряли их создать здесь репертуарный театр в надежде, что со временем, вместе с другими «новыми репатриантами» они перейдут на иврит.
Немногочисленные истории успеха идишских артистов демонстрируют ошибочность деления культуры на высокую и низкую. Сатирический дуэт Шимона Джигана и Исраэля Шумахера был хорошо известен еще до войны. Их театр-кабаре в довоенной Лодзи пользовался бешеным успехом. Они умело сочетали еврейский народный юмор свадебных шутов-бадханов с традициями русского модернистского театра и европейского политического кабаре. В 1957-м, пройдя советские лагеря, послевоенную Польшу и Аргентину, они осели в Израиле. Шумахер умер через три года, а Дзиган выступал еще два десятилетия, пользуясь неизменным успехом.
Поразительна история постановки «А мегиле» на стихи Ицика Мангера. Единственный раз в истории, когда ивритский репертуарный театр поставил идишскую пьесу на идише. Постановку 1965 года посмотрело 250 тысяч человек (в стране с населением в 2,5 миллиона).
Постановка была осуществлена артистической семьей Бурштейнов, известных еще в довоенной Польше, в сотрудничестве с двумя «образцовыми сабрами» Хаимом Хефером и Даном Бен Амоцем — эталоном подражания для целого поколения в Израиле.
В идишской журналистике пробовал себя и Ури Авнери, которого я однажды назвал «последним саброй». Он пробовал издавать идишский перевод своего радикального журнала «Ха-олам ха-Зэ», но быстро понял, что идишский читатель нуждается не в переводах ивритской прессы, а в качественной оригинальной журналистике.
Шапка газеты «Лецте найес»
Рожански называет идишскую прессу «сердцем идишской культуры». Ее главный герой — Мордкэ (Мордехай) Цанин, многолетний редактор крупнейшей газеты на идише «Лецте найес», автор идиш-ивритских словарей и т.д. Мне посчастливилось попасть на чествование его столетия в тель-авивском доме писателей им. Лейвика (см. эссе «Слишком правый, слишком левый, слишком мертвый идиш»). Однако созданная им газета к тому времени уже 30 лет была куплена партией Мапам, а другое свое популярное издание «Иллюстрирер вохблат» он давно закрыл, написав в последнем выпуске статью со знаменательным названием «Корбн фун цайт» («Жертва времени»).
Куда более показательна история бесстрашного бундовского издания «Лебнс фрагн», где резали всех священных коров. Журнал этот под редакцией Ицика Лудена перешагнул в XXI век, не теряя качества и полемического задора.
В книге есть много упоминаний коммунистических изданий на идише, но обойдена вниманием интереснейшая история коммунистического идишизма. Отсутствует в книге и советский идишизм (проект Арона Вергелиса вокруг журнала «Советиш Геймланд»), незримо присутствовавшего как главный конкурент израильского идишизма. В отличие от журнала «Голдене кейт», который так и не выполнил обещания «открыть новую главу идишской литературы» и подготовить смену, Вергелис не только подготовил блестящую плеяду идишистов, но сумел обеспечить их заработком.
Вопреки сионистской мифологии, до создания государства идиш был широко распространен в Израиле. После провозглашения независимости в страну приехали более четверти миллиона уцелевших в Холокосте евреев, говоривших на идише. Идишская культура могла бы стать интегральной частью израильской идентичности, если бы иммигрантам позволили бы развивать свою сеть образования, как это позволили ультраортодоксам. В «Истории» Рожански не нашлось места рассказу об искоренении идиша в системе образования; о разделении детей в детсадах, чтобы не говорили на идише; об учениках, которых штрафовали за беседу на «иностранном языке».
Сцена из спектакля театра «Идишпиль»
Существует обширная мифология о том, почему Бен-Гурион пошел на соглашение с харедим о статусе кво. Однако никакой политической подоплеки в этом не было. Ультраортодоксы тогда не участвовали в израильской политике. Бен-Гурион сам вспоминал, что встретился с их лидерами уже после того, как принял решение не вмешиваться в жизнь их общин, не призывать в армию студентов иешив и не принимать мер, ставивших под угрозу существование а идише ойлем — мира Торы, уничтоженного Холокостом. Политические проблемы с харедим начались только в 1970-х. На заре государства сионисты, очевидно, просто решили сохранить их, как Скандинавия — лапландцев.
Историю всегда пишут победители, но потом она дополняется историями побежденных, и тех, кто вообще не хотел быть вовлеченным в водоворот истории. Никто не запрещал идиш декретами. Идиш отменили люди, верившие в миф прогресса, отрицающий ценность истории в угоду полезной политике памяти. Они искали простые ответы на сложные вопросы, отринув опыт людей, в течение 2000 лет формировавших еврейский народ и создававших сложные системы еврейской цивилизации. Тем самым они лишили себя понимания системы, в которой живут. Отказываясь от многоязычия — одной из основ еврейской идентичности, выбирая рак иврит (только иврит), пытаясь плавить многокультурную еврейскую цивилизацию, отцы современного Израиля обрекли свое государство на абсорбцию в левантийскую стихию Ближнего Востока. Они были глухи к аргументам и не придали значения личной симпатии к маме-лошн. Некоторые пожалели об этом, о чем замечательно рассказывает последняя глава книги, посвященная успеху театра «Идишпиль» в 1990-х годах. Но было уже поздно. Идишу было сказано ОК, как нынешние воители новой этики самоуверенно отменяют своих реальных и воображаемых врагов: «ОК, бумер».
Михаэль Дорфман, для «Хадашот»
Автор выражает благодарность проф. Анне Штерншис (директор Центра еврейских исследований Торонто), Елене Носенко-Штейн (Институт востоковедения РАН), а также друзьям в Израиле, Украине, США и Канаде, и библиотекарю CIPU Жанетт Ковальски, оказавшей содействие в поиске редких изданий.
Того и гляди скоро будет 30 лет, как Лу постоянно подтверждает это.
«Потерпите еще немного и вы услышите тааакое…», и действительно, проходит несколько дней и от него самого и близкой карательной прислуги следует очередной бред.
На «счастье» большинства израильтян на самый верх более 20 лет назад пробрался не менее наглый и циничный. Не зря же в то время они и близко познакомились, так что израильскому было у кого учиться. Конечно, он по полной использовал приезд в страну с начала 90-х огромной массы людей, для многих их которых важно было слышать, что у них есть защитник от «местных жуликов», говорящий с ними на одном языке. А тут еще в помощь свое радио РЭКА, 9-й канал, масса газет и газетенок. В тоже время при бурном развитии интернета, после того, как он столько натворил, казалось, уже давно должен был исчезнуть. Но при всем нытье, что страна дорогая, неподходящий климат, малые пособия, нет своего жилья, на самом деле большинство устраивала жизнь, и в туже Беларусь или Украину, мало кто возвращался, а новая публика добавлялась, которой, благодаря статейкам от бывшего главы орготдела партии Давида Годовского, приговоренного в 2018 к 7 годам, но после обжалования отправившегося 12 января 2020 на 6 лет отсидки, на ряде местных еврейских сайтов еще до приезда внушалось, что их обжирают пейсатые, не дают жить так, как хотят.
.
Вся кампания израильского сябра Лу строилась на поисках врага. Для этого подбирались помогатые из подобных себе. И для них главным врагом в последние пару лет стали даже не столько арабы-террористы, сколько пейсатые, и, прежде всего близкий им Нетаниягу. Многолетний ПМ за многие годы наделал ряд ошибок, и главная из них,
боязнь оттолкнуть русскую улицу. При том, что только слепой мог не видеть, кто ее ведет.
.
Факт, что в последние пару лет, когда в Израиле непрекращающиеся выборы, многие, независимо от того когда приехали из Беларуси и хорошо знающих что из себя представляет создавший там карательную систему, и люто его ненавидящие (хотя следует признать, что далеко не все даже сейчас, и это я говорю о тех, кого знаю много лет), продолжают рвать глотку за того, кто пробил утверждение в конце 2011 для отправки послом к своему сябру абсолютно бесприципного Шагала. 25 августа прошлого года в группе Дешифратор в фейсбуке появился такой пост:
.
Вчера Либерман дал дежурное унылое интервью политическому обозревателю Ньюзру Габи Вольфсону. На фоне обычной белиберды о себе великом и всех остальных- нехороших редисках прозвучало нечто, на чем мы, в отличие от интервьюера, хотели бы остановиться поподробнее..
В конце интервью Либерман категорически отказался комментировать происходящее в эти дни в Беларуси. “Не хотите комментировать Минск?” – вопрошает Вольфсон. “Пока белорусы нас не попросили, не стоит. Это очень неблагодарное дело – советовать, когда тебя не спросят. Разберутся без нас” – отвечает ему Ивет ибн Шлафф Австрийский. И ладненько, можно закругляться.
Ну правильно, зачем Либерману что-то говорить? Палиться лишний раз перед своим давнишним другом Сашей, ходоки от которого продолжают встречаться с Иветом и с его талантливыми детьми-бизнесменами в гостиницах в Тель Авиве?
Вместо Либермана всё , что верхушка НДИ думает о происходящем, сама об этом не догадываясь, отлично сформулировала Софа Ландвер в своем эпическом комментарии на пост Луцкого в ФБ.
“Батька держит страну в руках. Не дай бог кто-то другой – будет бардак как в других странах. А кроме того: как умеет говорить, выступать. Умница. А эта домохозяйка даже по листочку-серая клуша” – на голубом глазу звезданула Софа.
Ну, “журналист” Луцкий там тоже отличился, подобострастно поддержав бывшую госпожу министра, но дело сейчас не в нем.
Буквально через час, после того разразился скандал, Софа стерла написанное, но уже было поздно. Слово, это слово – как говорит её босс, и слово Софы – лучшее доказательство того, что думает Ивет происходящем в Беларуси. Ему это не нравится, ибо с уходом батьки у него много чего рухнет безвозвратно.
Удивительно мало написано русскими СМИ в Израиле про связи Либермана и Лукашенко. Это понятно – для них эта тема затабуирована навсегда.
А истории там воистину фантастические.
И спонсор Мартин Шлафф и его подряды на телеком-проекты в Беларуси, и посол Бен-Арье, передавший в свое время Либерману следственные материалы ( Ивет сказал, что он их утопил в туалете ) и посол Шагал, который заявлял, что политзаключенных в Беларуси нет, и многочисленные визиты Либермана, Софы, Месежникова и целого сонма иветовских прихлебателей разного калибра в Минск ( зачем?), и эмиссары и оружейные бароны из Минска на встречах с Либерманом и тут и там, и прочая и прочая..
Недаром батька признался когда-то Либерману: “ВО ВРЕМЯ ВЫБОРОВ Я БОЛЕЛ ЗА НДИ”. Ду дык, ясен пень. Конечно болел..
Вот о чем нужно было спрашивать Габи Вольфсону из Ньюзру и да и другим комментаторам. Но нет. Они предпочитают плыть по течению и петь под фанфары Ивета что: “Либерман нашел нишу – “без арабов, харедим и Биби” и ищет партнеров по союзу.
.
А ровно месяцем ранее и это:
.
Выдержки из обвинительного заключения, представленные в начале 2001 года в письме юридического советника Эльякима Рубинштейна спикеру Кнессета Аврааму Бургу:
.
“Вечером 17 декабря 1999 года 12-летний сын депутата кнессета Авигдора Либермана вернулся домой в поселении Нокдим и рассказал отцу о том, что его побили трое сверстников. Либерман вышел из дома и начал преследовать двух детей, 12 и 13 лет.
Во время преследования Либерман поднял с земли камень и бросил его в спину одного из детей. Дети убежали и спрятались. Не найдя детей, Либерман направился к их родителям и рассказал им о том, что они ударили его сына.
Либерман не успокоился. Он обнаружил детей, которые спрятались в одном из караванов. Он ударил одного из детей в лицо.
От силы удара ребенок отлетел к стене, ударился головой и упал на землю. Лежащего на земле ребенка Либерман пинал до того момента, пока мальчик не заплакал.
Кошмар продолжался. Либерман начал таскать ребенка за волосы, схватил его за горло и за руку и силой затащил его в машину.
Либерман отвез ребенка к дому его родителей и на глазах у его семьи угрожал, что сломает ему руки и ноги, если тот вернется в Нокдим”
.
….
.
В марте 2001 года с Либермана была снята депутатская неприкосновенность и он предстал перед судом. 25 сентября 2001 года суд утвердил сделку между адвокатами обвиняемого Либермана и прокуратурой, отметив при этом, что поведение Либермана было целенаправленным и он так и не высказал сожаления о содеянном.
Суд решил в не приговаривать Либермана тюремному заключению. Либерман признал вину и заплатил судебные издержки в размере 7500 шекелей и компенсацию в размере 10000 шекелей ребенку.
.
…
.
Вы спросите, а к чему мы об этом вспомнили?
А к тому, что когда вы пойдете в очередной раз класть бюллетень НДИ в урну для голосования или просто увидите или услышите Либермана или прочитаете где нибудь о нем – представьте на секунду этого взрослого человека, бьющего кулаками по лицу и пинающего со всей силы лежащего на земле ребенка…
Кстати, информации об этом деле нет в архивах ни одного израильского СМИ на русском языке. Ну это так, для справки. Пруфлинк на иврите
Нельзя не заметить, что отодвинутые от корыта, бывает вдруг на старость лет начинают «смелеть», что продемонстрировала бывшая министерка Софа своим спичем 22 марта 2021 на иврите и русском за день до последних выборов.
.
Я долго молчала, потому что боялась. Но сегодня, перед судьбоносными выборами, мы все обязаны знать правду…
.
Диктатор, царь, который ненавидит всех – сегодня ультраортодоксов, а вчера – арабов. Он только называет себя правым, хотя на деле готов сидеть в правительстве с левыми.
.
Еще недавно Либерман целовался с ортодоксами, а теперь готов выбросить их в мусор. Он использует людей и выбрасывает. Его ничего не волнует, он сеет только ненависть.
.
Софа посвящает немало времени своего выступления теме презрения Либерманом ЛГБТ-сообщество, говоря, что того не интересуют их проблемы, к которым он испытывает отвращение.
.
Впрочем, он никогда не проявлял заботы и о репатриантах (“только разговоры”), об их пенсиях, жилье и пр. А если что-то и делалось, то, это я вынуждала Либермана делать это.
.
Ну что ж, неплохо, хотя ей самой каяться и каяться, как за многолетнее прославление Ли и Лу, за дружбу и поддержку серийного мошенника Гриши Лернера, в чем также преуспел Ли, о чем и написал в главе Дискриминация русскоязычных репатриантов книги, вышедшей в то время, когда Лернер задумал и во всю проводил очередные две циничные аферы, из которых особо памятна многим его дважды соотечественникам, в липовой его компании РОСНЕФТЕГАЗИНВЕСТ, в чем огромную помощь проходимцу оказали все теже продажные журналюги, воспевавшие политических прохиндеев.
.
«Братание полиции с СМИ» достигло апофеоза в искусственно раздутой истерии против Цви Бен-Ари (Григория Лернера). Целый вал в прессе и электронных СМИ выставлял его гангстером таких масштабов, перед которыми бледнел Аль Капоне, серийным убийцем и грабителем с большой дороги. Ответственно заявляю, что эти обвинения были лишены каких бы то ни было оснований. В конце концов, дело кончилось признанием его виновным в нескольких экономических преступлениях, да и то в рамках т.н. «сделки с обвинением», против которой решительно возражал его адвокат(ага, тот самый Миша Фридман, который во время новых лернеровских афер, когда появлялись сообщения, что против Гриши выдвигаются обвинения сначала в обмане двух израильских русскоязычных бизнесменов, а затем и нескольких тысяч семей, в основном пожилых репатриантов, через неотрывно слушаемую ими РЭКА, вложившихся, по словам проходимца, в свернадежный бизнес, так и его верного адвоката, что все это наветы, компания успешно работает, и не за что волноваться. А спустя несколько мес. в марте 2006 Гриша по поддельному паспорту на частном самолете из Хайфы сбежал в Европу, набив дипломат миллионом евро и более 100 тыс. долларов, а оттуда в Парагвай, где спустя 2 недели был после иска Интерпола обнаружен пьянствующим в отеле с прилетевшим из Москвы своим подельником с израильским гражданством Сергеем (Арье) Смоляницким. Основная же масса награбленного постоянно переправлялась на надежные адреса в России и не только – belisrael)полагавший, что есть все шансы выиграть дело и добится оправдательного вердикта суда. Но Лернер уже был измучен многомесячной непрекрашающейся свистопляской вокруг его имени и пошел на сделку с обвинением. В результате масштабы истерии, раздутой вокруг него, никак не соответствовали тому, в чем он был признан виновным. Это были явления совершенно разных порядков.
Вся шумиха, раздутая вокруг «дела Лернера», имела одну-единственную цель: предотвратить репатриацию в Израиль и успешную абсорбцию в нем тех активных и преуспевающих молодых евреев, о которых говорилось выше. Эта кампания была инспирирована отдельными чинами Следственного управления полиции, некоторыми чиновниками Прокуратуры, а также рядом журналистов. Следственное управление, главным образом, видело в этой истории возможность прославиться на групповом и личном уровне и выбить себе под сурдинку «борьбы с русской мафией» дполнительные ассигнования, создать впечатление, что именно это управление находится на переднем крае борьбы с особо опасной преступностью. Вдобавок делались намеки на то, что эта пресловутая «русская мафия» как-то связана с правительством Нетаниягу, а связующим звеном, естественно, является Ивет Либерман.
Позднее, уже после смены правительства, интервью газете «Гаарец» дал тот, кто в разгар этой шумихи был генеральным комиссаром полиции – Асаф Хефец. Он заявил, что «вследствие смены власти попытки русской мафии внедриться во властные структуры Израиля ослабли». Отсюда читатели должны сделать вывод, что при Нетаниягу «русская мафия» изо всех сил и небезуспешно старалась завладеть ключевыми позициями в Израиле, а теперь, при Бараке, они могут спать спокойно, угроза, мол, позади…
***
.
Igor Gefen, забаненный в фейсбуке, написал 17 мая в новой соцсети Mewe
.
Я не верю, что у Ливера крыша поехала.
То, есть, может и поехала, но на это должны быть серьезные причины.
Ненависть к Нетаниягу у него стабильная. Уровень равномерно высокий, но без пиков.
Даже те, кто дёргает за леску, к которой привязан крючок, на котором он сидит, не похоже, чтобы это было их требование.
Даже Мерец не порет такую чушь по поводу того, что Нетаниягу в сговоре с Хамасом разрушают друг другу дома и коммуникации.
Что же довело его до отчаяния?!!!!
Мне в голову приходят только деньги. Собственно, они у меня там все время сидят.
Опасность разорения.
Если бы он, скажем, потратил лишку на все эти бесконечные выборы. И Шлаф отказывается покрывать эти расходы. Вести, 9-ка, Река, отделения, активисты — все тянут деньги. После «дела НДИ», его муниципальные представители, побаиваются экспроприировать богатенькие муниципалитеты в пользу бедненькой НДИ.
Получить право победителя на разграбление государственной казны, став МинФином – помогло бы. А недостачу, можно было бы задним числом на Нетаниягу с Кацем списать.
И вот, из-за чертовой войны, последний шанс ускользает прямо из рук.
А тут ещё близится срок окончания каденции Манденблита.
А ну как «не те, какие нужно» люди назначать «не тех, каких нужно» прокуроров?!!! Но новые прокуроры продолжат список виновных в деле НДИ? Сначала личный секретарь. Потом заместитель. Ну? А кто потом? А деньги на адвокатов? Все ушло на Вести с 9-кой и РЭКОЙ.
Свихнёшься тут.
.
***
.
Вот еще прочел у Константина Эггерта на Снобе за 18 мая в статье
о том, что в сетевых дискуссиях по поводу палестино-израильского конфликта, которые развернулись в России и на постсоветском пространстве, вменяемые вроде бы люди на полном серьезе обсуждают версию, что новый конфликт организовал премьер-министр Биньямин Нетаньяху, чтобы сорвать формирование кабинета оппозиционным его партии «Ликуд» блоком.
.
Но подхватили-то и несут подобную хреновину российские диванные интеллектуалы от непотопляемого Ли. Именно он прямо заявил о бизнесе Биби с ХАМАСом на одном из ивритских каналов, а следом его верный оруженосец Алекс Кушнир на 9-ке.
.
Опубликовано 23.05.2021 02:31
.
***
.
Вот уж действительно, долго ждать не пришлось. Впрочем израильская новость давно
ожидаема и уже мало кого волнует.
.
Госпрокуратура потребовала приговорить, наверное, самую приближенную к Ли,
бывшую замминистра внутренних дел Фаину Киршенбаум не менее чем к десяти годам
тюремного заключения и не менее чем к миллиону шекелей штрафа по “делу 242”.
.
.
25 марта окружной суд Тель-Авива признал виновной во взяточничестве бывшего заместителя министра внутренних дел, бывшего депутата Кнессета от НДИ Фаину Киршенбаум.
Роман Протасевич
.
А вот то, что перешел очередной рубеж Лу, может коснутся любого, в том числе не имеющего отношения к Беларуси. Ради захвата известнейшего противника режима, 26-летнего блогера Романа Протасевича, бывшего главного редактора протестного Телеграм-канала NEXTA, летевшего самолетом компании Ryanair с почти двумястами пассажиров из Греции в Вильнюс, где при регистрации в самолет он заметил за собой слежку, о чем и писал короткими сообщениями в чате близким знакомым, был совершен акт государственного терроризма. Пролетая над территорией Беларуси и уже находясь на границе с Литвой, белорусские власти устроили провокацию. Диспетчеры минского аэропорта передали пилотам, что на борту заложено взрывное устройство, которого, естественно, не было, после чего по команде Лу с военного аэродрома в Барановичах был поднят истребитель, с ракетами “воздух-воздух”, заставивший гражданский самолет подчиниться команде сесть в Минске, при том, что до Вильнюса было значительно ближе.
.
Кроме осуждения и возмущения со стороны многих в мире, есть и те, кто радуется.
.
Конечно же, это путинские пропагандоны, друзья белорусского беспредельщика.
52-летний Николай Карпенков – командующим внутренними войсками
.
15 января 2021 года в интернете была опубликована аудиозапись разговора Карпенкова с подчинёнными осенью 2020 года, в котором он докладывал о выданных ему Лукашенко полномочиях по жёсткому, силовому подавлению протестов в Беларуси, карт-бланше на применение огнестрельного оружия. Мы достанем любого, где бы ни находился.
.
Ради удержания власти и животного желания выжить, полностью потеряв адекватность, Лу готов мстить, убив все вокруг себя. И неважно кто и сколько чел. летели в гражданском самолете. Не подчинись команде, его просто сбил бы истребитель, послушно выполнив задание.
Wolf Sosensky was born in the town of Dolginov in the Vileika district of Wilno province in what was then Russian Empire in February 1883. Not much is known about his childhood except that he was one of nine children—eight boys and one girl.
Two of his older brothers were already steeped in Torah and were learning full time in a local cheder. Wolf was a precocious child from the very beginning and the story that has been passed down was that one morning, when he was only three years old, he followed his siblings to their cheder without realizing where they were going. After watching what they were doing—sitting and learning Torah—Wolf decided that there was nothing he wanted to do more than that. The Rebbe, as well as Wolf’s parents, felt that he was too young to start learning in such a formal method, but the Rebbe decided to give the boy a chance.
Not surprisingly, Wolf turned out to be a born ‘learner’ and he spent seven years there studying Torah each day with a well-known melamed (a religious teacher), Yitzchak Wolf (no relation). But when a major fire erupted in the town totally destroying the Sosensky farm and home, the family was left with very few resources. Wolf had to set aside his learning and help support the family.
Wolf’s grandfather had been a tailor and he had quite a few wealthy customers. His father, Abel Sosensky, followed in his footsteps, sewing uniforms for high-ranking Russian soldiers. But despite the many hours he spent trying to make a living, money was always scarce.
At the age of nine, while continuing his Torah education, Wolf was introduced to the sewing trade and worked in his father’s work shop for many years. His expertise in sewing came in handy over the years and helped him to survive.
With his family house rebuilt, and the Renaissance movement at its height, many guests would congregate in the evenings in the Sosensky home, telling stories about the glorious Belarusian past and offering a world view of what was going on at the time. Some of them still recalled the events of the uprising of 1863-1864, an insurrection in Poland against Russia to restore the Polish-Lithuanian Commonwealth.
Wolf, as a teenager in the 1890’s, embraced the idea of a Belarusian revival and joined the National Liberation Movement, engaging in numerous educational activities. He also distributed illegal literature against the Russian autocracy to the surrounding villages. Wolf was an avid reader and devoured any book he could find. His father, who was well learned and knew French and German, encouraged him in this endeavor.
He became a member of the Bund—the Jewish Socialist Party—in 1903 and later joined the amateur cultural circle which had operated in Dolginov since 1904. There he and other young men and women met to discuss books they had read and to disseminate knowledge on any number of relevant topics.
Wolf had a wonderful singing voice which offered him solace from his troubles on many occasions. People from his town enjoyed hearing him sing and they invited him to join them at their smachot (happy occasions). He never refused. He would chant, tell stories and light up the crowd.
In the fall of 1906, Wolf traveled to Vilna and took part in the distribution of the first Belarusian newspaper, Nasha Dolia (Our Fate), a publication that was eventually banned by Tsarist authorities.
During the same year, the Student Movement for the Cultural Development of Belarus emerged and it distributed a publication, Nasha Niva (Our Field), which focus was mostly public businesses while promoting Belarusian language and culture. Founded in 1906, it was one of the oldest Belarusian weekly newspapers. During World War I, Nasha Niva was not supportive of Russia’s war effort, and the Tsar’s government closed down the publication. (It remained dormant until 1991 when it was re-established for a newly independent Belarus.)
In 1908, at age 25, Wolf began to write for the paper and he offered his readers vivid descriptions of life in Dolginov during this period. He was well aware of the dangers inherent in distributing the Belarusian newspaper at that time, but, it didn’t deter him. The result was that, in 1909, he spent a month in the Vileyka District Prison.
Throughout these years, he continued his tailoring trade. At one point, he decided to learn additional sewing skills and completed a tailoring class in Germany at a Dresden academy. He also opened a sewing workshop and a tailoring school in his home. Unfortunately, a fire destroyed his house, once again, and with it his dreams vanished.
Wolf was ‘autodidact’ (a person who studies a subject without the benefit of a teacher or formal education), and he taught himself several languages some of which became useful during his lifetime.
He also gave classes at the Tarbut School. The Tarbut Movement was a network of secular, Hebrew-language schools in parts of the former Jewish Pale of Settlement, specifically in Poland, Romania and Lithuania. Its existence was primarily between World Wars I and II.
