From Israel to Australia. About Jews and everything else / מישראל לאוסטרליה. על היהודים ועל כל דבר אחר / От Израиля до Австралии. О евреях и обо всем на свете
Взрыв в вагоне метрополитена на перегоне «Сенная площадь» – «Технологический институт» произошёл 3 апреля 2017 года. Погибли 15 пассажиров и предполагаемый смертник 22-летний Акбарджон Джалилов, он же оставил вторую бомбу на «Площади Восстания». В помощи ему обвиняют 11 человек: выходцев из Киргизии и Таджикистана с семью классами образования и навыками поваров-сушистов. Фигуранты отрицают вину.
Взрыв в петербургском метрополитене 3 апреля 2017 года прогремел через семь секунд после того, как поезд заехал в тоннель к «Технологическому институту». Предполагаемого смертника на входе в вагон камеры не поймали.
Записи с камер наблюдения 23 ноября обнародовали адвокаты. Судя по видео, поезд, в котором с «Сенной площади» уехал Джалилов, прибыл на станцию в 14:30. Посадка длилась меньше минуты, мужчина в приметной красной куртке в обзор камер, установленных по краям платформы, не попадает.
Через семь секунд после того, как состав скрылся в тоннеле, изображение тряхнуло, «Сенную» затянуло дымом. Вместе с пассажирами на платформу выскочила сотрудница метро; определить источник задымления, по всей видимости, сразу не получалось. Единственным сохранившим хладнокровие оказался пожилой мужчина – он пропустил поезд и, как показалось, флегматично наблюдал за суетой.
Примерно через минуту состав попал на камеры станции «Технологический институт». Задымления там нет. Вагон без света и части стёкол, с практически горизонтально выбитой дверью заметили не сразу. На записи видно, как молодой человек отшатывается от разорванного металла, и дальше всё снова спокойно. Недолго.
Спустя три года после первого теракта в петербургском метро суд отправил в тюрьму 11 человек — целую террористическую сеть. Мы изучили показания, поговорили со свидетелями в России и Киргизии и поняли: в этом деле осталось слишком много тайн и вопросов. Чтобы понять, нужен ли пересмотр дела, мы собрали свой суд присяжных.
Ученик Юрия Лотмана и сын политзэка, он сам отсидел в советской тюрьме по надуманному обвинению и потратил жизнь, чтобы собрать по крупицам всю правду о Большом терроре и его жертвах. Глава «Мемориала» Арсений Рогинский на днях умер, а наследники тех палачей празднуют сегодня 100-летний юбилей КГБ.
Родные, друзья и близкие называли его просто Сеня. Они потеряли прекрасного друга и бесконечно интересного собеседника. А мы все потеряли выдающегося историка и просветителя, который поставил своей целью сохранить память о страшных и кровавых репрессиях в СССР. Теперь понятно, что по-другому и быть не могло – ведь он сам родился в 1946 году в ссылке, которую отбывал его репрессированный отец после освобождения из лагеря. А поступив в университет Тарту, заряженный свободолюбивым духом больше, чем любой другой советский институт, 16-летний Арсений окончательно проникся диссидентским воздухом в удушливой советской атмосфере. Благо, были достойные учителя – одним из преподавателей, симпатизировавших юному студенту, был сам Юрий Лотман. Когда же руководство университета вознамерилось отчислить Арсения, то Лотман предложил ему вступить в комсомол.
– Зачем? – удивился Арсений.
– Тогда им придётся сначала исключать тебя из комсомола! – пошутил в ответ Лотман.
По этому ответу понятно, с каким юмором уже в 1960-х годах фрондирующая интеллигенция относилась ко всей советской идеологической машине.
Университет в результате Рогинский всё же закончил и устроился на работу сначала в Ленинградскую публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, а потом – в школу, в которой трудился почти 10 лет учителем русского языка и литературы. Но уже в тот период его основным научным интересом стала история России конца XIX – начала XX веков. А в истории его волновали главным образом люди. «Единицей истории является человек, а не страна, не государство, не власть и не народ, – рассказал Арсений Рогинский в интервью Ивану Урганту несколько лет назад и как всегда не забыл пошутить нам самим собой. – Возможно, я просто перечитал Толстого в свое время».
И тогда, в середине 60-х, Рогинский стал записывать «устную историю». Он ездил по городам и деревням и находил бывших сидельцев и по цепочке от одного к другому собирал живые свидетельства о сталинских репрессиях, лагерях и преступлениях советской карательной системы. Он отыскивал людей, о которых никто не осмеливался говорить вслух, слушал и записывал их истории, фиксировал документы и фотографии, но понимал, что в СССР нет шансов на их публикацию.
Постепенно в окружении Рогинского оказывалось всё больше диссидентов, сначала ленинградских, а потом и московских. В диссидентское движение он вошёл, похоже, совершенно не задумываясь об опасностях. Наконец, в 1973 году был арестован его друг Гарик Суперфин – тоже историк и архивариус, один из редакторов «Хроник текущих событий», издававшихся подпольно в самиздате, а самого Рогинского стали вызывать на допросы.
Вероятно, тогда мир для него окончательно разделился надвое. «Так или иначе, были мы и они», – скажет он спустя годы. Они – это карательная советская система от первого до последнего своего представителя. А мы – не только диссидентское движение, но и все народы СССР, оказавшиеся у этой системы в безмолвном подчинении. Впрочем, он никогда не ставил перед собой задачу победить эту систему, а только – зафиксировать для истории ее преступления.
Вскоре у Рогинского дома начались обыски, он получил по Указу Президиума Верховного Совета СССР персональное предупреждение «за антисоветскую деятельность», а потом под давлением КГБ его уволили из школы. Тогда же он стал замечать прослушку и слежку за собой.
Было ли самому Рогинскому страшно? Было, но не за себя, а за уже собранный к тому времени и даже каталогизированный гигантский архив документов, фотографий и воспоминаний, который мог попасть в руки сотрудников КГБ и бесследно исчезнуть. Он решил спрятать архив подальше и передал его своему другу – писателю и критику Андрею Арьеву. Документы вернулись к Рогинскому уже в начале 90-х годов, когда образовался «Мемориал», и стали основой его архивного собрания.
Характеризуя вышедшие на сегодняшний день пять томов исторического сборника «Память», коллеги Рогинского по «Мемориалу» считают, что подготовка такого издания академического уровня в условиях подполья – настоящий подвиг для ученого. И как заметил Андрей Черкасов: «Подвиг был по достоинству оценен КГБ» – в 1981 году Рогинского посадили.
Он был осужден на четыре года по ложному обвинению в подделке документов – разрешения о допуске в архив. Примечательно, что за десять дней до ареста его вызвали в ОВИР, где вручили приглашение от «дяди из Израиля» – таким образом ему настойчиво предложили эмигрировать. Для Рогинского эта игра была очевидна – ведь никакого дяди в Израиле у него не было. И уезжать он никуда не хотел, так что от предложения – отказался. Но повторно советская власть таких предложений не делает, и в результате Рогинский получил срок – зато на родине.
Он больше всех в СССР прочёл лагерной мемуаристики, но войдя в тюремную камеру, поначалу не понял, куда попал. Оказалось, его отправили не в политическую зону, а в криминальную – «преступление» ведь было уголовным! Впрочем, вскоре он получил предложение перевестись к «политическим», да еще и с сокращением срока. Для этого требовалось «всего ничего» – признаться в подготовке подпольного сборника «Память». Предложение выглядело соблазнительно, но Рогинский к тому времени был уже опытным диссидентом и отказался, поскольку прекрасно понимал, что согласие означает новое уголовное дело, а значит – из него будут выбивать показания на друзей.
Рогинский не стал выбирать себе судьбу, а принял ту, которая дана – он остался среди уголовников и попробовал влиться в их быт. Похоже, ему это удалось. Однажды его за плохое поведение поместили в одиночку, и отчаянный курильщик Рогинский решил, что тут он бросит эту пагубную привычку: но вмешалась зэковская солидарность. «Стена камеры вдруг зашевелилась, в ней образовалась дырка приличных размеров, и через нее в камеру вплыли кружка чифиря, спички и пачка “Примы”. Так я и не бросил курить», – вспоминал потом Рогинский.
Он отбыл свой срок полностью и освободился только в 1985 году, но уже в 1989-м, в эпоху гласности и перестройки, стал одним из основателей историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал», а в 1998-м – его возглавил. И все свои усилия направил на то, чтобы такой страшный отрезок нашей истории, как сталинский террор, не оказался забыт, чтобы как можно больше наших соотечественников узнало о масштабах тех репрессий и, главное, судьбах их конкретных жертв. Арсений Борисович считал, что только помня о чудовищных жертвах и изучая их жизни, можно излечиться от травм, нанесенных сталинизмом, и заручиться от возврата к практике массовых репрессий. Поэтому «Мемориал» так сконцентрирован на просветительской работе, а сам Рогинский без устали ездил по стране, читал лекции и рассказывал о том страшном времени и его жертвах.
Поэтому же Рогинский стал идейным вдохновителем и одним из организаторов акции «Возвращение имен», которая проводится, начиная с 2007 года, и имеет теперь статус всероссийской, проходя одновременно в 30 городах страны. И даже международной – её поддерживают в Минске и Лондоне, в Риге и Вашингтоне, в Вильнюсе и Миннеаполисе, в Варшаве и Онтарио. Ежегодно 29 октября люди собираются для того, чтобы зачитать вслух имена тех, кто стал жертвами сталинских репрессий.
«В нашей стране есть Соловецкий камень – памятник, установленный жертвам террора. Однако его установило общество. Но у нас нет памятника, который бы установило государство», – говорил Рогинский еще в начале 2010-х годов. В октябре 2017 года такой памятник появился в Москве на пересечении проспекта Сахарова и Садового кольца. Мемориал «Стена скорби» открывал президент России Владимир Путин. Сколько же было споров накануне в правозащитной среде: многие отказывались идти на открытие и писали публичные письма, в которых называли памятник символом лицемерия власти и напоминали о нынешних репрессиях против несистемной оппозиции.
Рогинский, со свойственной ему рассудительностью, предпочёл в данном случае пойти навстречу властям, не нарушая, однако, положенной дистанции: «Власть публично и недвусмысленно провозгласит, что террор – это плохо! Это уже достижение. А уж от души или сквозь зубы – не столь существенно». Этот памятник – достижение многолетней работы общества «Мемориал». А может быть, даже и победа. Уж какая есть. На неё Арсений Рогинский всё равно не рассчитывал.
Москва. Морозный февраль 1958 года. О еврейской культуре в СССР нельзя сказать даже, что она лежит в руинах. От нее, кажется, не осталось и следа. Пять с половиной лет назад расстрелян цвет еврейской творческой интеллигенции. Вслед за ивритом фактически запрещен идиш. До создания рафинированно-кастрированного журнала “Советиш геймланд” ждать еще три года…
В советской столице идет Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Конферансье объявляет: “Нехама Лифшицайте, Литовская филармония. Народная песня “Больной портной”. На сцену входит маленькая хрупкая женщина и начинает петь на идиш דער קראנקער שניידער [дэр крАнкер шнАйдэр].
Председатель жюри Леонид Осипович Утесов ошеломлен: звучит его родной язык! Он встал, подался вперед, непроизвольно потянувшись сквозь стол к сцене, да так и застыл в этой позе до конца песни.
Кроме Утесова в жюри Валерия Барсова, Николай Смирнов-Сокольский, Юрий Тимошенко (Тарапунька) и Ирма Яунзем. Их вердикт: первая премия присуждается Нехаме Лифшицайте!
Родилась Нехама в 1927 году в Ковно (Каунасе) в семье еврейского учителя и детского врача Юдла Лифшица, работавшего директором городской ивритской школы “Тарбут”. Перед войной проучилась несколько классов в “Тарбуте”. Дома говорили на идиш. Юдл хорошо играл на скрипке, под звуки которой семейство во главе с мамой Басей пело песни на идише и иврите.
Уже тогда Нехама мечтала стать еврейской певицей. Но когда ей было 13 лет, Литву оккупировали Советы. Еврейские театры, газеты, школы были закрыты.
Девушка начала петь по-литовски, по-русски, по-украински, по-польски и… по-узбекски. Дело в том, что в начале Второй мировой войны семья эвакуировалась в кишлак Янгикурган, где Нехама работала воспитательницей в детском доме и библиотекарем. (Лет тридцать спустя Нехама, закончив свою сценическую карьеру, поступит учиться на отделение библиотековедения Бар-Иланского университета и успеет дослужиться до должности директора Тель-Авивской музыкальной библиотеки имени Фелиции Блюменталь.)
После возвращения в Литву в 1946 году Нехама поступила в Вильнюсскую консерваторию. Педагог Н.М.Карнович-Воротникова воспитала свою ученицу в традициях петербургской музыкальной школы, где исполнительский блеск сочетался с глубинным проникновением в образ.
Миниатюрная женщина с удивительно мягким и нежным голосом вывела на сцену персонажей, от которых зритель был насильственно оторван в течение десятилетий – еврейскую мать, лелеющую первенца, старого ребе, свадебного весельчака-бадхена и синагогального служку-шамеса, ночного сторожа и бедного портного, еврея-партизана и “халуца”, возрождающего землю предков. И вся эта пестра толпа соединилась в ее концертах в один яркий многоликий образ еврейского народа.
В 1951 году Нехама Лифшиц дала свой первый концерт. Чуть позже она стала первой в СССР исполнительницей, включившей в свой репертуар песни на иврите. Специально для нее писали талантливые композиторы и поэты. Александр Галич, вдохновленный ее искусством, обратился к еврейской теме. Благодаря ей его песни получили международную известность. Она первой вывезла записи песен Галича за рубеж. А вот Владимир Шаинский, начинавший как еврейский композитор, посотрудничав немного с Нехамой, наоборот, переключился целиком на песни для “русских” детей.
После победы на всесоюзном конкурсе, рассказывает Нехама, у меня появилась надежда надежда, что вокруг меня что-то возникнет, что-то будет создано… Но после пятнадцати концертов в Москве, в которых участвовали все лауреаты, мне быстро дали понять, что ничего не светит: езжай, мол, домой.
Одиннадцать лет колесила Нехама по всему Советскому Союзу. И в районных клубах, и в Концертном зале имени П.И.Чайковского ее выступления проходили с аншлагами. Повсюду после концертов ее ждала толпа, чтобы посмотреть на “еврейского соловья” вблизи, перекинуться фразами на мамэ-лошн, проводить до гостиницы…
Но везде, где можно было как-то отменить выступление Нехамы, власти не отказывали себе в этом удовольствии. Каждую программу прослушивали, заставляли певицу отдавать все тексты с подстрочниками.
– В Минске, – вспоминает Нехама Лифшиц, – вообще не давали выступать, и, когда я пришла в ЦК, мне сказали, что “цыганам и евреям нет места в Минске”. Я спросила, как называется учреждение, где я нахожусь, мол, я-то думала, что это ЦК партии. В конце концов, мне позволили выступить в белорусской столице, после чего в газете появилась рецензия, в которой говорилось, что “концерт был проникнут духом национализма”.
Кишинев принимал Нехаму радушнее. Здесь жили и творили друзья Нехамы – замечательные еврейские писатели Мотл Сакциер и Яков Якир. Теперь представительство Еврейского агентства (Сохнут) в Молдавии возглавляет дочь Нехамы Лифшиц. Роза Бен Цви-Литаи – редкой красоты, ума и обаяния женщина, свободно владеющая ивритом, идишем, русским, литовским, английским языками. На этом ответственном посту ярко проявляются ее организаторские способности. Профессиональный фотохудожник, она обладает магнетическим даром сплачивать вокруг себя творческих людей.
В конце 1959 года Киев после долгих “раздумий” соизволил организовать восемь концертов Нехамы.
– Надо сказать, столица Украины даже Аркадию Райкину устраивала проблемы, славилась она этим отношением. У меня в программе была песня “Бабий Яр”. Спустя восемнадцать лет после того, как Бабий Яр стал могилой стольких евреев, я на сцене запела об этом. Причем самой мне даже в голову не пришло, что из этого может получиться. Песня тяжелая, и я всегда исполняла ее в конце первого отделения, чтобы потом в антракте можно было передохнуть. Спела. Полная тишина в зале. Вдруг поднялась седовласая женщина и сказала: “Что вы сидите? Встаньте!” Зал встал, ни звука… Я была в полуобморочном состоянии. Только в этот момент я по-настоящему осознала всю силу, которой обладает искусство. “Я должна петь то, что нужно этим людям!” – решила я и переиначила свою программу, заменив оперные арии и другие “абстрактные” произведения на еврейские песни, находящий больший отклик в душе слушателя.
На следующий день Нехаму вызвали в ЦК. Дело в том, что в те, доевтушенковские, годы советская власть всеми силами замалчивала трагедию Бабьего Яра. На месте гибели киевских евреев проектировали не то городскую свалку, не то стадион. На все претензии Нехама отвечала, что все ее песни разрешены к исполнению, что она их поет всегда и всюду, а если есть какая-то проблема, так это у них, а не у нее.
Дальнейшие концерты в Киеве были запрещены, а вскоре вышел приказ министра культуры, из-за которого Нехаме Лифшиц целый год не давали выступать. Допросы, обыски, постоянная слежка и угроза ареста – “не каждая певица удостаивалась такой чести”, напишет потом Шимон Черток в статье к 70-летию Нехамы, заметив, что труднее всего преследователям певицы было понять, “каким образом выросший в коммунистическом тоталитарном государстве человек остается внутренне свободным”.
– Я билась, как могла, но это была непробиваемая стена, – говорит Нехама. – Переломил ситуацию министр культуры Литвы. Он сказал мне: дескать, готовь программу, и мы послушаем, где там у тебя национализм. Я спела, и они дали заключение, что не нашли ничего достойного осуждения. Потрясающий был человек этот министр – литовец-подпольщик, коммунист, но если бы не он, меня как певицы больше не существовало бы.
Но таких, как он, было мало. “Люди в штатском” преследовали актрису по пятам. В конце 60-х годов Нехама, приехав с концертами в очередной город, в гостиничном номере говорила воображаемому “оперу”: “С добрым утром! А мы все равно отсюда уедем!”
– Мы долго думали об отъезде в Израиль, – рассказывает певица. – Поначалу, конечно, даже мечтать об этом не могли. Но в 60-х годах появились отдельные случаи репатриации в рамках воссоединения семей. Вызов мы получили от моей тети Гени Даховкер. Документы подали еще до Шестидневной войны. В марте 1969 года разрешили выехать мне одной – без дочери Розы, без родившегося к тому времени внука (назвали его Дакар – в честь погибшей израильской подводной лодки), без родителей, без сестры. На семейном совете было решено, что тот, кто первый получит разрешение, поедет один. В июле здесь уже была Роза, к Йом-Кипуру – родители, а сестре с детьми пришлось прождать до 1972 года.
Принимали меня… как царицу Савскую – вся страна бурлила.
В аэропорту меня встречала Голда Меир.
Такие концерты были! Все правительство приходило. Вместе с военным оркестром я проехала с концертами по всем военным базам.
Но продлить свою певческую карьеру в Израиле мне удалось всего на четыре года. Было тому много причин. Обанкротился единственный импресарио, с которым я могла работать – другие были просто халтурщики. Наступил этап, когда я почувствовала, что не могу петь для тех, кто не чувствует мою песню так, как те, прежние зрители, “евреи молчания”. Можно было переключиться на оперный репертуар, но еврейская песня привела меня на лучшие сцены США, Канады, Мексики, Бразилии, Венесуэлы, Великобритании, Бельгии и других стран – я не могла ее ни на что променять. И я пошла учиться в Бар-Илан.
“Еврейский соловей” надолго замолчал.
Четыре года назад Нехама организовала в помещении библиотеки, где до этого работала (Тель-Авив, ул. Бялик, 26) студию, точнее мастер-класс для вокалистов, желающих научиться еврейской песне. Начинали с шести человек, теперь двенадцать. Занимаются два раза в неделю. Субсидирует студию Национальное управление по еврейской (идиш) культуре.
– Я – счастливый человек, – говорит певица. – Тридцать три года я здесь, сменилось поколение, а меня все еще помнят. Чего еще может человек хотеть?
В семье больше никто не поет. И я занимаюсь с теми, кто хочет научиться петь на идише. Это замечательные ребята, в основном, новые репатрианты. Я их всех очень люблю…
– 12 августа исполняется полвека со дня расстрела деятелей еврейской культуры в СССР. Знали ли вы этих людей лично?
– К сожалению, не успела. Однако получилось так, что они сыграли в моей судьбе решающую роль.
После победы на московском конкурсе в 1958 году меня тесным кольцом окружили вдовы и дети расстрелянных писателей и актеров. Алла Зускина, Тала Михоэлс, ныне покойная Фейга Гофштейн морально поддержали меня – а я ведь, признаться, – не была готова к столь головокружительному успеху – и напутствовали меня словами: “Нехама, пой от имени наших погибших отцов и мужей”. И вот уже 44 года каждое лето я зажигаю поминальные свечи в их честь. И делаю всё от меня зависящее для увековечения их памяти.
В СССР мне удавалось сделать не так много. В апреле 1967 года я дала свой последний концерт в Москве. На нем прозвучали песни на стихи замученных в подвалах Лубянки поэтов.
В Израиле я 33 года и – пусть это звучит чересчур помпезно – посвящаю все свои силы тому, чтобы жизнь и творчество Михоэлса, Зускина, Маркиша, Гофштейна, Бергельсона, Квитко, Фефера не были забыты последующими поколениями. Каждый год 12 августа мы приходим в сквер на углу улиц Герцль и Черняховски в Иерусалиме и проводим митинг у обелиска, на котором начертаны имена погибших…
– Как вы оцениваете сегодняшнее состояние идиша и связанной с ним богатейшей культуры?
– Сложный вопрос. Во время Второй мировой войны и сталинских “чисток” был уничтожен почти целый “идишский” народ. Немногие выжившие в большинстве своем перешли на русский, английский, иврит и другие государственные языки стран проживания. Поколение, родившееся перед самым Холокостом и в первые послевоенные годы, оказалось потерянным для идиша. И не надо по старой еврейской привычке обвинять весь мир! Лучше посмотрим в зеркало. Много ли родителей говорили на мамэ-лошн со своими сыновьями и дочерьми? Обычным делом это было только у нас в Литве. Даже дети корифеев еврейской культуры в большинстве своем владеют идишем, мягко говоря, не вполне свободно.
– Есть ли “свет в конце тоннеля”?
– Вы ведь бываете на ежегодных концертах воспитанников моего мастер-класса? На сцену вышло новое поколение сорока-, тридцати- и даже двадцатилетних людей. Они выросли без мамэ-лошн, но наверстывают упущенное.
– Я оптимистка. Верю в возрождение идиша. Оно уже началось.
– Что вы можете посоветовать молодым и среднего возраста людям, озабоченным судьбой идиша и еврейской культуры?
– Во-первых, обязательно говорите на идише. Ищите собеседников где угодно и практикуйтесь. Тем самым вы убиваете двух зайцев: не забываете язык сами и порождаете стимул для окружающих. Пусть хотя бы один человек из десяти, из ста захочет понять смысл вашей беседы и примется за изучение идиша.
Во-вторых, не ругайтесь между собой. Это я обращаюсь не к отдельным личностям, а к организациям, ведающим идишем. Пусть все ваши силы и средства уходят не на мелочные разборки типа “кто тут главный идишист”, а на дело. На дело возрождения нашего прекрасного еврейского языка.
***
ШуламитШалит (Тель-Авив), “Форвертс”, май 2004 года
“ЧТОБ ВСЕ ВИДЕЛИ, ЧТО Я ЖИВА”
В День независимости Израиля легендарной еврейской певице Нехаме Лифшиц присвоено звание “Почетный гражданин Тель-Авива”. Сегодняшний наш рассказ – об удивительном творческом пути “еврейского соловья”, нашей Нэхамэлэ
Микрофонов на сцене не было. Певец рассчитывал только на самого себя, на свой голос, на свой артистический талант. А голос должен быть слышен и в самых последних рядах, и на галерке, иначе зачем ты вышел на подмостки?
Когда Нехама Лифшиц начинала петь, сидевшие в зале замирали, не просто слушали и слышали ее, они приникали к ней слухом, зрением, душой, всей своей жизнью. На сцене микрофонов не было, но они были в стенах ее квартиры и в домах многих ее друзей.
Правда, узнавали об этом иногда слишком поздно. И за Нехамой тоже следили работники КГБ. В Израиле ей долго не верилось, что она ушла “от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей”.
В СССР ее репертуар менялся, и, хотя цензура свирепствовала, Лифшиц делала свое дело – тонко и артистично. Иногда шла по острию ножа. Выйти на сцену и произнести всего лишь три слова из библейской “Песни песней” царя Соломона на иврите – для этого в те годы нужно было великое мужество. И так она начинала: “hинах яфа рааяти” (Ты прекрасна, моя подруга), а потом продолжала этот текст на идиш по “Песне песней” Шолом-Алейхема, по спектаклю, который С. Михоэлс ставил в своем ГОСЕТе на музыку Льва Пульвера:
Как хороша ты, подруга моя
Глаза твои как голуби,
Волосы подобны козочкам,
Скользящим с гор…
…Алая нить – твои губы, Бузи,
И речь твоя слаще меда,
Бузи, Бузи…
Бузи и Шимек – так звали героев Шолом-Алейхема. Шимек видел в своей Бузи библейскую героиню… Нехама едва успевала произнести “Бузи, Бузи”, еще звучал аккомпанемент, а зал взрывался аплодисментами.
И тогда она переходила к песне “Шпил же мир а лиделэ ин идиш” (“Сыграй мне песенку на идиш”), мелодия которой казалась всем знакомой. Действительно, когда-то это было просто “Танго на идиш”. Кем написана мелодия – неизвестно. Это танго привезли в Литву в начале Второй мировой войны беженцы из Польши. Затем его стали петь и в гетто Вильнюса и Каунаса. Знали эту мелодию и отец Нехамы – Иегуда-Цви (Юдл) Лифшиц, ее первый учитель музыки, и еврейский поэт Иосиф Котляр. По просьбе отца поэт написал новые слова:
Спой же мне песенку на идиш.
Играй, играй, музыкант, для меня,
С чувством, задушевно,
Сыграй мне, музыкант, песню на идиш,
Чтоб и взрослые и дети ее понимали,
Чтоб она переходила из уст в уста,
Чтоб она была без вздохов и слез.
Спой, чтоб всем было слышно,
Чтоб все видели, что я жива
И способна петь еще лучше, чем раньше.
Играй, музыкант, ты ведь знаешь,
О чем я думаю и чего хочу.
При этих словах выражение ее глаз и движения рук были таковы, что каждый понимал истинный смысл сказанного, тот, который она вкладывала в эту песню: я хочу, чтобы моя песня звучала на равных с другими, чтобы живы были наш язык, наша культура, наш народ – этот пароль был понятен ее публике. А для цензуры песня называлась стерильно: “За мир и дружбу”, вполне в духе ее требований и духа времени. Позднее к ней вернулось настоящее название: “Шпил же мир а лидэлэ ин идиш“.
Она пела еврейские песни не так, как их поют многие другие, выучившие слова, – она пела их, как человек, который впитал еврейскую речь с молоком матери, с первым звуком, услышанным еще в колыбели. Сегодня такой идиш на сцене – редкость, если не сказать, что он исчез совсем.
Нехама родилась в 1927 году в Каунасе. Семья матери была большой: сестры, братья – отец же был единственным ребенком. Он расскажет девочке, как ее бабушка, его мама, ранней весной, когда по реке Неман еще плавали огромные льдины, для него – айсберги, усаживала его в лодку и так, лавируя между льдинами, они перебирались на другой берег, чтобы ее мальчик, не дай бог, не пропустил занятий у учителя, меламеда. Одновременно его обучали игре на скрипке. Учительницу звали Ванда Богушевич, она была ученицей Леопольда Ауэра. Это она вызволила Лифшица из тюрьмы в 1919 году, где его, тогда уже преподавателя еврейского учительского семинара, сильно избили польские жандармы, сломав ключицу. Тем не менее он всю жизнь, даже став врачом, играл на скрипке…
И у Нехамы была скрипочка. У них в доме царил культ еврейской культуры, культ знаний вообще. С 1921 по 1928 годы Иегуда-Цви Лифшиц был директором школы в сети “Тарбут” и одновременно изучал медицину в университете. Мама тоже занималась музыкой, любила петь и играть, но ее учеба оказалась недолгой. Семья была большая, а средств не хватало. Первый подарок отца матери – огромный ящик с книгами, среди них еврейские классики – Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Залман Шнеур, Бялик в русском переводе Жаботинского, Грец, Дубнов, библейские сказания, ТАНАХ – на иврите и в переводе на идиш, сделанном писателем Йоашем (Йегоаш-Шлойме Блюмгартен, 1871-1927). Но были и Шиллер и Шекспир, Гейне и Гете, Толстой и Достоевский, Тургенев и Гоголь. Нехама помнит, что ее тетя продырявила “Тараса Бульбу” во всех местах, где было слово “жид”. Странно, что такая деталь запомнилась на всю жизнь.
У Нехамелэ были большие, беспричинно грустные глазенки и петь она начала раньше, чем говорить. Все, что отец играл, она пела, но о карьере певицы никогда и речи не было, а мечтала она, когда вырастет, играть на скрипке, как Яша Хейфец или Миша Эльман… Нехаме было пять лет, когда родилась ее сестричка Фейга, Фейгелэ, пухленькая, миленькая, смешная, – всем на радость. Тогда, в 1932 году, мамина сестра Хеня уехала в Палестину. Она ждала семью сестры всю жизнь и умерла накануне их приезда. Среди родных и близких, встречавших в Лоде, находился сын тети Хени, огромный детина, полицейский. Потом в газетах напишут, что, сойдя с трапа, знаменитая еврейская певица Нехама Лифшиц от радости бросилась на шею “первому израильскому полицейскому”. Хорошо сделала тетя Хеня, что уехала, потому что другие мамины сестры при немцах погибли. Берту убили, и мужа ее, и детей их. Тете Соне, правда, повезло больше – она умерла в гетто на операционном столе… Мало кто остался в живых из большой родни.
А их семье повезло. Эвакуация была ужасной, но они выжили. Где-то под Минском начался ад – взрывы бомб, огонь, крики бегущих и падающих людей. Мать тащила единственный баул с вещами, на котором отец, уже в Смоленске, написал: “Батья Лифшиц, ул. Сосновская, 18, Каунас”. Вдруг потеряет – чтоб добрые люди вернули. Логика честного и наивного человека. А надписал он баул потому, что в Смоленске расстался с семьей – его мобилизовали на фронт. А скрипочка потерялась. Сгорела, наверное, в пламени под Минском. И туфелька потерялась. Убежала девочка от войны босиком. Запомнила толпу перед товарным вагоном. Втолкнули их с мамой и с Фейгелэ… И вдруг – о чудо! – появился отец. Литовцы, в том числе литовские евреи, были всего год советскими гражданами, и их в добровольцы пока не брали, не доверяли их лояльности. Только отъехали от перрона – на вокзал посыпались бомбы. Как в Минске, были сполохи огня, стлался черный дым, и слышались крики.
Повезло Нехаме. И с детством, и с семьей, и, хоть без скрипки и обуви, но и от гетто и от смерти убежала. И в том, что в Узбекистан попала, в Янги-Курган, тоже повезло. Выучила узбекский, пела, плясала, научилась двигать шейными позвонками. Это было очень важно, тоже часть культуры, как в ином месте надо уметь пользоваться вилкой и ножом. Верхом на лошади, как отец к больным, разъезжала и она по колхозам, собирая комсомольские членские взносы. Впитывала чужие традиции, уклад жизни, историю, изучала людей, их психологию. В 1943 году впервые оказалась на профессиональной сцене в Намангане. Беженец из Польши, зубной врач Давид Нахимсон приходил к ним домой, и они устраивали концерт: Давид играл на скрипке, отец – на балалайке, мать – на ударных, то есть на кастрюльных крышках, Фейгелэ – на расческе, а Нехама – пела… И на русском – “Темную ночь”, “Дан приказ – ему на Запад”, и на иврите, и на идиш, и на узбекском… “Они никогда не уберутся отсюда, – судачили соседи, – им тут хорошо, все время поют”. А у семьи Лифшиц на столе сухари – лакомство, а в редкие дни – картошка и лук. Но они и впрямь были счастливы – молоды, вместе… И жили надеждой. Но что с родными, соседями, друзьями? Неужели убиты? Неужели такое могло случиться? Даже в семье Нехамы говорили, что немцы – нация культурная, и с литовцами вроде жили мирно. Даже отец, который знал все-все, не мог найти ответа.
Он добивался возвращения в Литву. Тогда, в 1945, когда ей было восемнадцать лет, она впервые в жизни столкнулась с явным антисемитизмом. Абдуразакова, первого секретаря партии, перевели в Ташкент, прислали нового, и тогда некто Комиссаров, второй секретарь, заорал ей в лицо: “Знаю я вашу породу, ты у меня сгниешь в тюрьме, а в Литву не уедешь”. Вызов из литовского Министерства здравоохранения на имя доктора Лифшица пролежал в МВД Узбекистана ровно год! И тут помогло ее знание узбекского языка. И кое-что еще. Да, дерзость. Ее часто спасала дерзость: “или пан – или пропал”. Добилась, отдали вызов. Начались сборы в дорогу.
Грустным было прощание с людьми. Доктора и его семью полюбили. Дурных людей было все-таки меньше. Или им не попадались. Как только Нехаму не называли в этом захолустном милом городке: и Накима и Накама-Хан и даже Нахимов! Да будут благословенны твои люди, Янги-Курган, простые и добрые, которые помогли в трудную минуту. Она не учила многих предметов, ни химию, ни физику, но так многому научили ее университеты жизни… Приехала девочкой-подростком, уезжала взрослым человеком. Мира тебе, шептала она, моя зеленая деревня, и прощай… В первые же гастроли по Средней Азии, потом, она сделает крюк, чтобы повидаться с Фатимой и другими друзьями…
На привокзальной площади в Каунасе их встречал чужой человек. Оставшись в живых, этот одинокий еврей приходил встречать поезда – других живых евреев… Потом устраивал их, как мог. По крупинкам, по капелькам набиралась кровавая чаша – где, кто и как был замучен, расстрелян, сожжен. Все родные, все учителя, все друзья. На Аллее свободы (тогда это уже был проспект Сталина), когда-то магнитом собиравшей еврейскую молодежь – ни одного знакомого лица. Исчезли еврейские лица. Где вы все – Ривка, Мирэле, Йосефа, Рая, Яков, Израиль, Додик? Почему она никого не видит, не встречает? И спросить некого.
На пороге дома управляющего мельницей Миллера их встретила его пожилая служанка. Мама еще в дверях потеряла сознание. Скатерть тети Берты, ее же ваза для цветов, в буфете – незабываемый кофейный сервиз, почти игрушечные чашечки, блюдца… Нехама с трудом вывела мать на улицу, а сама вернулась, поднялась на чердак – новая хозяйка ей не препятствовала, смутилась, и тут Нехама нашла старую порванную фотографию тетиной семьи: вот Берта, ее муж дядя Мотл, дети – Мирелэ и Додик, младшенький…
Возвращались молча, она и мама. Как выглядели улицы, по которым они шли, не помнит. Для них улицы были мертвы. Их город умер. Но он ведь не умер. Он убит! Убит! Как выплакать эту боль? О, она найдет способ.
После одного из концертов в Москве она добиралась на метро в гостиницу. Ей показалось, что за ней слежка. Кто-то явно шел за ней: Нехама встала – и он встал. И двинулся за ней до эскалатора. Нехама резко повернулась (о, такое будет еще не раз!) и спросила: “Что вам от меня надо, товарищ?” Он ответил: “Я был на вашем концерте. Я – еврейский поэт, мне кажется, у меня есть для вас песня”.
Это был Овсей Дриз, Шике Дриз. Он рассказал ей о родном Киеве, о трагедии Бабьего Яра и познакомил с другой бывшей киевлянкой, композитором Ривкой Боярской. Парализованная Ривка уже не могла сама записывать ноты, она их шептала. Диктовала шепотом, а студентка консерватории записывала. Так появилась великая и трагическая “Колыбельная Бабьему Яру”, которую долгие годы объявляли как “Песню матери”. Это был “Плач Матери”:
Я повесила бы колыбельку под притолоку
И качала бы, качала своего мальчика, своего Янкеле.
Но дом сгорел в пламени, дом исчез в пламени пожара.
Как же мне качать моего мальчика?
Я повесила бы колыбельку на дерево
И качала бы, качала бы своего Шлоймеле,
Но у меня не осталось ни одной ниточки от наволочки
И не осталось даже шнурка от ботинка.
Я бы срезала свои длинные косы
И на них повесила бы колыбельку,
Но я не знаю, где теперь косточки
обоих моих деточек.
В этом месте у нее прорывался крик… И зал холодел.
Голосом, словом, сдержанными движениями рук она создавала этот страшный образ: Бабий Яр как огромная, безмерная колыбель – здесь не тысячи, здесь шесть миллионов жертв! Она стоит такая маленькая, и какая сила, какое страдание! И любовь, и такая чистота слова и звука!
В Киеве – петь колыбельную Бабьему Яру? Тишина. Никто не аплодирует. Зал оцепенел. И вдруг чей-то крик: “Что же вы, люди, встаньте!” Зал встал. И дали занавес…
Не было еврейской семьи, сохранившейся целиком, не потерявшей части родственников или всей родни. Дети-сироты и взрослые-сироты. Сиротство тянуло к себе подобным. Для них просто собраться в этом наэлектризованном зале было пробуждением от оцепенения после всего перенесенного, самой действительности, вызволением души от гнета… Но были в зале и молодые, и совсем юные… Молодежи не с кем и не с чем было ее сравнивать. Нехама Лифшицайте (так ее звали на литовский лад) ударила в них как молния. Пожилые, знавшие язык, слыхавшие до войны и других превосходных певцов, говорили, что Нехама – явление незаурядное. На молодых она действовала гипнотически: знайте, говорила она, это было, нас убивали, но мы живы, наш язык прекрасен, музыка наша сердечна, мы начнем все сначала. Нельзя жить сложа руки…
Поэт и композитор Мордехай Гебиртиг, убитый нацистами в Кракове, в самом огне написал потрясающую душу песню “Сбрент, бридерлех, с*брент” – наш город горит, все вокруг горит, а вы стоите и смотрите на этот ужас, сложа руки, может настать момент, когда и мы сгорим в этом пламени… Если вам дороги ваш город и ваша жизнь, вставайте гасить пожар, даже собственной кровью… Не стойте сложа руки.
Этот призыв вдохновлял и вильнюсских партизан Абы Ковнера, и они брали в руки оружие, на эту тему написал картину художник Иосиф Кузьковский, к нему тоже тянулись молодые. Послевоенное поколение молодых, слушавшее Нехаму Лифшиц, воспринимало это как призыв, прямо обращенный к нему. После гастролей Нехамы во многих городах создавались еврейские театральные кружки, ансамбли народной песни, хоры, открывались ульпаны, тогда же появился и самиздат. Нехама стояла у истоков еврейского движения конца 1950-х и 60-х годов XX века. Кто-нибудь сосчитал, сколько певцов исполняли вслед за Нехамой ее песни?
Доктор Саша Бланк, давний и верный друг, не дождавшись помощи официальных организаций, на свои средства выпустил к 70-летию певицы компакт-диск “Нехама Лифшиц поет на идиш”. Он говорит: “Она сама не понимала высокого смысла своего творчества и своего влияния на судьбы людей, на еврейское движение в целом, на рост национального самосознания и энтузиазма…”
Он прав. Она и в самом деле не осознавала, не умела оценить своей роли в этом процессе.
Когда она, молодая женщина маленького роста, хрупкая и бесстрашная, стояла на сцене и пела, люди думали: если она не боится, если она сумела побороть страх, смогу и я, обязан и я. Молодежь начинала думать, а думающие обретали силу действовать. Спросить у нее, понимает ли она это? Но разве Нехама скажет: да, я вела сионистскую пропаганду, несла людям еврейское слово, рискуя, бросала в зал запрещенные имена, была “лучом света”? Скажите это вы, те, кто знает и помнит, детям расскажите, нет, уже внукам, заставьте послушать себя, чтобы оценили свою свободу, свою раскованность, смех, право жить в свободном мире, право вернуться на родину…
Да, я впадаю в пафос. Простите меня. Но я говорю не просто о певице, я говорю о Явлении, о человеке, чье имя вошло в историю русского еврейства. Пусть одной страничкой. И это немало.
– Как же начинался ваш путь еврейской певицы после войны, когда вы вернулись в Литву из Узбекистана?
– Все началось в тот миг, когда выпускница Вильнюсской консерватории после арий Розины в “Севильском цирюльнике”, после Джильды в “Риголетто” и Виолетты в “Травиате”, после удачных выступлений со вполне сложившимся репертуаром сделала решительный и бесповоротный шаг наряду с ариями из опер и народными песнями, русскими, литовскими, узбекскими, – начала петь на идиш. Тут совпало многое: само время: смерть Сталина, расстрел Берии, краткая оттепель после речи Никиты Хрущева на ХХ съезде КПСС, возвращение из лагерей писателей, музыкантов, узников совести… Вернулись певцы Зиновий Шульман, Мойше Эпельбаум, Шауль Любимов, приехали на гастроли в Литву певицы из Риги Клара Вага и Хаелэ Ритова…
Когда Мойше Эпельбаум пел, она внимала каждому звуку. Тогда она поняла смысл фразы, которую часто повторяла ее строгая и требовательная учительница, бывшая генеральская дочка и аристократка из Петербурга, вышедшая замуж за литовца и жившая в Литве Нина Марковна Карнавичене-Воротникова: “Всегда думай – кому это нужно?” Нехама поняла и приняла: мало умения хорошо держаться на сцене,
мало обладать хорошим голосом. То, что делает Эпельбаум, отдавая всего себя, пропуская звук и слово через собственное сердце, – вот что нужно людям, и в этом – истинное искусство.
Затем приехала Сиди Таль. Скорее актриса, чем певица, но сколько волшебства было в ее игре, в ее речи, движениях, мимике. Нехама стояла за кулисами и плакала. Кто-то коснулся ее плеча: “Мейделэ, почему такие слезы?” Это был поэт Иосиф Котляр, вскоре он станет ее большим другом и будет писать стихи для ее песен. Однажды, после ее выступления в паре с Ино Топером – они несколько лет пели дуэтом, к ним подошел Марк Браудо, до войны он работал в Еврейском театре в Одессе и в театре “Фрайкунст”, а теперь был заместителем директора в Вильнюсском русском театре. Он спросил, знает ли она идиш.
“Вы знаете идиш?” Как часто ей задавали этот вопрос. Молодая – и знает идиш?! Так было положено начало еврейской концертной бригаде артистов Литовской филармонии, состав которой будет меняться. Ино Топер через Польшу уедет в Израиль, придут Надя Дукстульская – пианистка, солист Беньямин Хаятаускас, а артист еврейской драмы Марк Браудо будет читать Шолом-Алейхема, конферировать и во всем помогать своим молодым коллегам. Он познакомит Нехаму с московскими композиторами Шмуэлем Сендереем и Львом Пульвером. Позднее она встретит композитора Льва Когана.
Сколько замечательной музыки они напишут, обработают, адаптируют специально для Нехамы!
Ну, например, песня “Больной портной” в аранжировке Льва Пульвера (слова драматурга и этнографа С. Ан-ского, автора “Диббука”). Сама мелодия, как и многие-многие другие, существует только потому, что появилась на свет еврейская певица Нехама Лифшиц. Она разыскивала, собирала редкие публикации еврейских поэтов. Для нее писали или переделывали старые тексты, она находила композиторов, читала им стихи, за музыку, чаще всего, сама и платила…
Когда группа Марка Браудо начинала репетиции, и все слетались посмотреть и послушать, потому что, кто его знает, может, завтра им запретят этот еврейский эксперимент, Нехама сияла от счастья – неужели она споет со сцены то, что всегда пела ее мама для своих, близких, и подпевали только они – папа, она сама, сестра Фейгеле… Например, песню Марка Варшавского “Ди йонтевдике тэг”. Кто уже помнит этого киевского адвоката, песни которого так очаровали Шолом-Алейхема? Какая в этих песнях сладость для еврейского уха, “цукер зис” и только:
Когда приходят праздничные дни,
Я бросаю все дела – ножницы, утюг, иголки…
Куда приятнее выпить рюмочку праздничного вина,
Чем накладывать заплаты…
Перед едой я делаю киддуш,
Беру свою Хану и наших детишек,
И мы отправляемся на прогулку.
Но праздничный день истекает.
И снова шить, резать и класть заплаты.
Ой, Ханеле, душа моя,
Не осталось ли еды от праздника?
Нехама пела, играла в песне все роли, пританцовывала, создавала на сцене атмосферу еврейского праздника, и очень скоро в Вильнюсе, Каунасе, а потом и в Риге, Двинске, Ленинграде, Москве ей будут говорить одно и то же – лишь бы этот праздник продолжался. Какое счастье петь и говорить по-еврейски! Казалось, язык, как живая ртуть, бежит по всем ее жилочкам. Да, она почувствовала себя нужной. И как когда-то Римский-Корсаков благословил своих учеников-евреев, так и Нина Марковна Карнавичене благослови-ла Нехаму – это твой путь, девочка, иди по нему…
Через два года, 6 марта 1958 года, на 3-м Всесоюзном конкурсе артистов эстрады Нехама Лифшиц станет его лауреатом, получит золотую медаль, и начнется ее большое, но нелегкое плавание… Перед ней откроется новый мир, и, прежде всего – еврейский, в ее жизнь войдут замечательные люди…
Нина Марковна, такая скупая на похвалу, придет на ее концерт в зал Госфилармонии, а через несколько дней в газете “Советская Литва” появится ее статья. Нина Марковна писала: “За всю мою многолетнюю педагогическую деятельность я впервые встретилась с ученицей, которая с удивительной волей и упорством добивалась намеченной цели. Голос ее звучит чисто и хорошо, богат красками и интонациями. Но, пожалуй, главное ее достоинство – в удивительном умении раскрыть содержание песни. Очень скупыми, сдержанными, но весьма выразительными жестами, мимикой создает артистка своеобразные и яркие драматические, лирические и комедийные миниатюры. Даже тех, кто не понимает языка, на котором поет Нехама, глубоко волнуют и привлекают исполняемые ею песни.
Я безгранично горда ею…”.
Впрочем, в советской прессе отзывов было немного. Ее успех замалчивали. Директор консерватории сказал Нехаме: “Для Москвы твое имя не подходит, ни имя Нехама, ни фамилия Лифшиц, даже если к нему добавлено литовское окончание “айте”… А для еврейского мира ее имя было приемлемо и более чем понятно: Нехама – утешение, но она стала не только нашим утешением, но и гордостью: весь мир выучил это имя – Нехама.
Прошел всего год со дня фантастического взлета ее популярности. В Москве и в Ленинграде, уже не говоря о Риге, ее носили на руках. Стояли в очереди, чтобы попасть за кулисы. Но выступала она не одна, а с концертной бригадой. Однажды в Ленинграде ей сказали, что в зале находится Михаил Александрович. Эта встреча с замечательным музыкантом, прекрасным тенором дала новый виток в ее судьбе. Александрович сказал ей: “Ты молода и талантлива. У тебя особенный голос, и к тебе пришел твой шанс – не упусти его, тебе нужно сделать сольный репертуар, и никаких дуэтов, никаких концертных бригад”.
…В Москве зал бушевал, как вспененное море. Аплодировали стоя. На втором концерте ей негде было стоять, сцена – вся целиком – была покрыта цветами. Пришел на концерт чудесный еврейский поэт Самуил Галкин (1897 – 1960), единственный уцелевший после разгрома Еврейского Антифашистского Комитета. Нехама бросилась к нему навстречу. Иногда год может вместить столько, что хватит на всю жизнь. Куда бы ни забрасывали ее гастроли, она умудрялась хоть на день, на полдня оказаться в Москве, только бы повидать друзей, посидеть с ним, Галкиным. Он был очень болен, она не входила – влетала, как сама жизнь, и глаза его оживали. Она садилась подле него на скамеечку для ног и слушала, слушала его чтение. Кто мог подумать, что и его скоро не станет?
А как не сказать о преданном разбойнике Марике Брудном – он ведь сломал в ее квартире почти всю мебель. Все разбил и разъял, но нашел-таки упрятанные микрофоны для прослушивания. А какие мудрые советы давал! Например, как держаться в КГБ, куда ее таскали чуть ли не до самого их отъезда из Союза.
Нехама обязана назвать Хавуню, Хаву Эйдельман, бывшую актрису “Габимы”, ученицу Вахтангова, которая тайком обучала еврейскую молодежь ивриту. Когда учебник “Элеф милим” (“1000 слов”) был пройден, она написала собственный учебник…
Необыкновенная жизнь, необычные люди, встречи. Она не всегда знала, кто из знаменитых людей сегодня пришел на ее выступление. Вот Нехама запела еврейскую песню “Зог нит кейн мол аз ду гейст дэм лэцтн вег” (“Никогда не говори, что ты идешь в последний путь”). Кто не любил популярных песен “Дан приказ – ему на запад…”, “Три танкиста”, “Если завтра война”? Их автор, Дмитрий Покрасс, – уж такой “осовеченный” композитор, мало кто знал, что он вообще еврей – находился в тот вечер в зале. Грузный мужчина встает, поднимается на сцену и обнимает Нехаму. По лицу его текут слезы. Он понятия не имел, что его песня “То не тучи – грозовые облака” переведена на идиш (Г. Глик) и стала гимном еврейских партизан.
Что ни встреча – поэма! На концерты Нехамы приходили знаменитые на всю страну певицы Валерия Барсова, Ирма Яунзем, ее любил хорошо знавший идиш Леонид Утесов. После знакомства с Натальей и Ниной, дочерьми великого Соломона Михоэлса, с женами и детьми погибших поэтов Гофштейна, Маркиша, Бергельсона, – она везде и всюду будет произносить их имена, рассказывать о них, читать их стихи. Мало реабилитировать их, надо вернуть их еврейскому народу…
Недавно скончавшийся профессор Зелик Черфас, бывший рижанин, рассказывал мне: “Я помню, она выступала в Риге в черном платье, а на платье у нее был белый талес… Это было непередаваемое зрелище”. Вы знаете, милый профессор, ответила я, Нехама рассказала мне об этой истории: это был не талес, в Париже ей подарили длинный белый шарф с поперечными прозрачными полосками на обоих концах. На фоне черного платья он казался, только казался талесом, или, как мы говорим на иврите, талитом… Это было маленькое чудо, к которому невозможно придраться… Цензура вычеркивала слова, меняла названия песен, но мимика, жест и вот такая мелочь, как прозрачный шарфик, – тут цензура была бессильна.
В зале сидели работники посольства Израиля. Нехама пела песню Яшки из спектакля “Именем революции” М.Шатрова на музыку Д.Покрасса. Это было в Зале имени П.И. Чайковского. Нехама замечает знакомое лицо. Это посол Израиля Арье Харэль. Она подходит к краю рампы и, произнося: “Жаркие страны, жаркие страны, я ведь не сбился с пути…”, раскрывает руки в сторону посла и его команды. Над жестами нет цензуры…
А публика все понимает. Пока только в воображении и певица и ее слушатели переносятся далеко-далеко… Спустя годы профессор А.Харэль рассказал, что боялся инфаркта, так ему стало страшно…
А как она бросала в зал: “Шма Исраэль, а-шем элокейну…” Или “Эли-эли, лама азавтани..” (“Почему ты нас оставил, Всевышний?”). Ее спрашивали, на каком языке текст? Она невинно отвечала: на арамейском. Это звучало непонятно, но приемлемо.
Она пела в больших городах и больших залах, она пела в маленьких городках и поселках, она пела в клубах, где люди все еще боялись аплодировать еврейской песне, еврейской певице. Она пела… Поэт Сара Погреб рассказала мне об одном из таких концертов. Сара работала в Днепропетровске учительницей. Прошел слух, что приезжает певица, будет петь на идиш. Афиш не было. Захудалый клуб швейников. Зал человек на сто: “Она меня поразила, – вспоминает Сара, – она не только пела, она проявляла несгибаемое еврейское достоинство, несклоненность, расправленность, уверенность в своей правоте. Она была насыщена национальным чувством. Какое мужество! Нехама была продолжением восстания в Варшавском гетто”…
Первое выступление в Израиле, 1969 год. Долгоиграющие пластинки. Гастроли во всех концах света. Она не говорит, что под влиянием ее выступлений и Александр Галич обратился к еврейской теме, но подтверждает, что первой вывезла его записи за рубеж. В Уругвае она, кажется, не побывала. Ривка Каплан, репатриантка из Монтевидео, с грустью говорит мне, что ее муж (они оба родом из Польши), узник Освенцима, до сего дня не сказал ни слова о том, что он перенес в концлагере. После войны их никто не принимал, а Уругвай принял. “Нас, евреев, было там примерно 40 тысяч человек. О, даже патефон был еще редкостью. В начале 60-х годов на уругвайском радио существовала двухчасовая передача на идиш. И я вас уверяю, – говорит Ривка, – что 40 тысяч евреев знали имя Нехамы Лифшиц. Мой муж никогда ничего не рассказывает. Но когда Нехама пела, он плакал. А я выучила тогда слова всех ее песен: и “Рейзеле”, и “Янкеле”, и “Катерина-молодица”. Вы можете ей это передать?”
– Могу, говорю я Ривке. – Правда, сейчас она в Санкт-Петербурге. Вот вернется, мы сможем вместе сходить на концерт в ее студию, ее мастер-класс. Она ведь ведет его в тель-авивской музыкальной библиотеке, которой отдала много лет своей жизни в Израиле, уже более пяти лет. Послушаете и ее чудесную ученицу, новую звезду еврейской песни Светлану Кундыш.
Нехама никогда не сидит без дела. В Израиле нет такого мероприятия на идиш, где бы не считали честью видеть Нехаму Лифшиц. То, что она говорит или читает, всегда умно и талантливо. 12 августа, ежегодно, она приезжает из Тель-Авива в Иерусалим и приходит в сквер имени погибших деятелей Еврейского Антифашистского комитета. Вот памятник с их именами. Вокруг него дети и родственники великих людей – дочери С. Михоэлса, дочь Д. Гофштейна, дочь В. Зускина, дочь убитого еще в 1937 году поэта М. Кульбака, сын Д. Бергельсона, племянница Л. Квитко… И все мы, кому дорога еврейская культура.
…Пока Нехама в отъезде, встречаюсь с родственницей моего мужа, Тальмой. Психолог, вдова прославленного генерала Дадо, Давида Эльазара, начальника генерального штаба в войну Судного дня, вспоминает, что Дадо, родившийся в Югославии, любил песни Нехамы Лифшиц. По дороге на Северный фронт он приезжал к любимой певице, забирал ее в свой джип и вез в Галилею, чтобы пела для солдат. “Он считал, что ее пение поднимает дух молодых израильтян”, – говорит Тальма.
И вот Нехама вернулась из Питера. Рассказывает, что еще в 2001 году Еврейский общинный центр Санкт-Петербурга издал сборник песен из ее репертуара, с нотами, составили его Евгений Хаздан и Александр Френкель, предисловие написала Маша Рольникайте. Со всеми встретилась снова. Центр организовал потрясающий концерт. А репетиции вылились в мастер-класс. Среди участников – исполнители еврейской песни из Санкт-Петербурга, Кишинева, Харькова. А с Нехамой были Светлана Кундыш (“майн мэйделэ” была в ударе, просто восхитительна”) и верная, преданная пианистка и композитор Регина Дрикер (партия фортепиано). Принимали их радушно: ” чуть ли не с трапа самолета нас все время снимали на пленку, и репетиции, и концерт”. Надеюсь, мы увидим этот фильм.
И мне она когда-то сказала это слово “мейделэ”. Лет пятнадцать назад я была на выступлении Нехамы Лифшиц вместе с другом, поэтом Гершоном Люксембургом. Странно было видеть в его руках большой букет. “Пойдем, отдадим Нехаме цветы”. Я смутилась, да нет, пусть он сам, я ведь с ней не знакома. Прошло несколько лет. Я начала вести на радио передачу “Литературные страницы”. Одним субботним утром, кажется, сразу после передачи “Песни, воскресшие из пепла”, раздается звонок: “Мейделе, – говорит незнакомая женщина, – спасибо”. Это была Нехама. А я к ней подойти стеснялась. Моя мама простаивала часами в очереди, чтобы “достать” билет на концерт Нехамы Лифшиц. А тут мое 55-летие, и Нехама приходит вместе с Левией Гофштейн и с Шошаной Камин, дочерью упомянутой выше актрисы Хавы Эйдельман. Представляю их маме. “Мама, это Нехама”. Она по-детски всплескивает руками, обнимает Нехаму, целует и повторяет: “Майн тайере, майн тайере (дорогая моя), сколько слез я пролила на твоих концертах, я знаю все твои песни наизусть, они у меня записаны в тетрадках”.
Эти тетрадки я храню и передам своим детям.
Anatoly Rubin has dead, a friend, a prisoner of Zion, the first Zionist fighter in Minsk in the 1950s and 1960s.
By the end of the 50’s, in the era of Khrushchev’s “late rehabilitation” the holy place was not empty. In the camps of Mordovia, the Soviet government gathered its eternal enemies, Zionists from different parts of the communist’s empire: Riga, Leningrad, Moscow, Kiev, Minsk, Odessa, and the Caucasus. These people served their terms, got back home and continued their Zionist activities maintaining their camp ties. Around them gathered new generations of Zionists. In the late 60’s these groups united in the National Jewish Movement, which fought for a free exit to Israel.
The personal case of one of the prisoners was crossed out with two red stripes ”inclined to escape”. The camp authorities explained “ fled the ghetto”. The name of this prisoner is Anatoly Rubin. He was born in 1928 in Minsk. His father tried to keep Jewish traditions in the family. The war begins. The elder brother disappears at the front. The Jews of Minsk were driven into the ghetto.The father’s dying. The elder sister Tamara is associated with clandestine activities, she is arrested and executed.
Anatoly works, unloads coal. Sometimes a friend comes to the father, a local German, he brings vegetables from the garden. Once he told Anatoly that they were being moved to Germany, and suggested Tolya to go with them. But the plan was broken: before sending it was necessary to pass a test for the purity of the race. The son of the German gives Anatoly some documents found in the name of the Russian one,Stepanov, the photograph is not very clear, and the year of birth of 1924 is easily corrected for 1929. These documents help him in difficult situations.
The ghetto is being destroyed. The last action, Anatoly, along with his mother and sister. Betty are led to the cars. Using the moment when the police were far away,he jumped over the fence and ran through the gardens, under bullets. He tears off a yellow badge and hides. Accidentally meets the cleaner from his school. She has troubles, they want to drive her 18-year-old daughter to Germany. Upon learning of his “Russian” documents, she agrees to take him along with her daughter to her husband’s relatives in a village in Western Belorussia. For four days and nights, they walked through the woods and swamps and finally reached the place. In the village, of course, no one knew that the boy was a Jew, and surprised by his thinness, they decided to leave Tolya to work in the steading. There he stayed until the coming of the Soviet Army. Afterwards he returned to Minsk. Neither home, nor family, all perished. They do not take him to the army, because he is too young. But quite by chance Tolya saw an announcement about the recruitment to the factory technical school where the accepted people are provided with a hostel and food.
He starts to go in for sports. After the experience in the ghetto – only boxing. A Jew must be strong in this world. When the technical school has been finished, he starts working at a military plant. First successes in sports are reached. The war was over, but anti-Semitism is still strong and those who dared to insult Jews are punished with fists. Anatoly decided to continue his studies, and as a future profession the young man chose sports medicine. The director of the plant wished him all the best, gave him a good records. But the Party organizer was on the alert: he instituted the case against Rubin accusing him of leaving the factory, which is the reason for a serious punishment in wartime conditions.
Three years after the end of the war the infamous «threesome» judged him. The sentence is five years. He is amnestied after two years of camps (of prison). After his return to Minsk he graduates from the Institute. Then he teaches at the Polytechnical Institute. After that starts the period of judging and coaching in sports and at the same time the searching for everything connected with Jewish life and history. The whole experience helped Anatoly realize that he lives in the USSR as an uninvited guest and that every Jew who wants to stay a Jew must have his own home and the only home can be only Israel. Since that time Rubin channels his energy to achieve this goal.
In 1957 he went to Moscow for the Festival of Youth and Students. There he meets with the Israelis and representatives of the Israeli Embassy. He begins receiving Zionist literature through Poland and distributing it. All this activities attracted attention of the KGB (The Committee of the State Security). Anatoly is arrested. In addition to anti-Soviet propaganda, the verdict includes the accusation of preparing an attempt on Khrushchev. The sentence is 6 years of camps. There Anatoly met the Zionists from all parts of the USSR. Afterwards he was released from prison in 1964 and he continued Zionist activities. The circle of young people formed around him. Through Anatoly the contacts with the Zionists in other cities were established.
In 1968 Anatoly becomes the target of the KGB again. But his experience and perseverance save him and other people. In 1969, Anatoly arrives in Israel. His wife was Dr. Karni Jabotinsky is the granddaughter of Zeev Zhabotinsky. Their house was open to all visitors; they were always ready to help others with as advice and deed. A. Rubin wrote a book about his life “Brown and Red Boots”. January 16, 2017, Anatoly Rubin was gone.
“Едиот Ахронот”: израильские агенты КГБ из списка Митрохина
время публикации: 07:36 | последнее обновление: 10:17
В пятничном приложении “7 дней” газеты “Едиот Ахронот” опубликован первый материал журналиста Ронена Бергмана, получившего доступ к документам бывшего сотрудника архива КГБ Василия Митрохина (1922-2004), касающимся завербованных советской разведкой израильтян. Данная публикация широко анонсировалась и цитируется многими израильскими СМИ. Редакция NEWSru.co.il предлагает вниманию читателей наиболее важные и интересные факты, изложенные в материале Бергмана.
Согласно документам, в октябре 1970 года, глава КГБ Юрий Андропов приказал направить в Израиль группу из пяти специальных агентов для восстановления шпионской сети, связь с которой была утрачена после разрыва отношений между СССР и Израилем в 1967 году.
Среди имен, фигурирующих в документах Митрохина, Бергман выделяет имена трех депутатов Кнессета –Моше Снэ (МАПАМ – предшественница МЕРЦ, затем МАКИ – коммунистическая партия, теперь часть партии ХАДАШ), Давида Гранота (МАПАМ) и Яакова Рифтина (МАПАМ).
Вербовка членов коммунистических и социалистических партий была одним из важных источников агентуры для КГБ. Так, согласно документам, на СССР работали член ЦК МАКИ Шломо Шамли и член руководства “Молодой гвардии” (“а-Шомер а-Цаир”) инженер Яаков Варди, отвечавший за строительство водовода “а-Мовиль а-Арци”.
Активно велась вербовка и среди иностранных дипломатов в Израиле. В списке Митрохина фигурируют имена посла Мексики в Израиле, известной писательницы Розы Костальянс, главы канцелярии посла Австрии в Израиле Бара Хайнца, посла Чили в Израиле Деймара Карлоса, посла Уругвая в Израиле Ямандо Ла-Гвардии.
Еще одним источником агентуры были представители различных церквей. Среди таких фигур – бывший архиепископ Назарета и Галилеи от греческой православной церкви Юлиан Мерсиадис Изидор. В публикации Бергмана также упоминается некий священник Адриан Олежников (Олейников?), который во время службы в Израиле и в Ливане в 50-60-е годы работал на КГБ под агентурной кличкой “Огнев” и якобы в настоящее время является архиепископом Санкт-Петербурга. Однако на сайте Санкт-Петербургской метрополии имени такого священника нет, как нет его и в списках епископата РПЦ. По некоторым данным, агентурные клички “Реставратор” и “Огнев” в КГБ имел другой священник, ныне епископ Русской Православной Церкви на покое, митрополит Виленский и Литовский Хризостом, который в 1966-м бывал в Израиле и в Сирии, он единственный архиерей РПЦ, признавший факт своего сотрудничества с КГБ “в интересах церкви”. В Иерусалиме и Бейруте в 60-е годы служил бывший митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Котляров), были публикации, в которых утверждалось, что он работал на КГБ под агентурной кличкой “Воронов” и отчитывался на Лубянке по ситуации на Ближнем Востоке в 1967 году, но очевидным образом архивными документами это не подтверждено. Видимо, в публикации “Едиот Ахронот” речь идет о другом человеке.
Немалые усилия прилагались агентами КГБ и для вербовки журналистов. Бергман публикует имя Эвиты Стэн из журнала “а-Олам а-Зэ”, а также пишет об еще одной восходящей звезде израильской журналистики того времени, который был перевербован ШАБАКом и работал двойным агентом. По словам Бергмана, в документах Митрохина указаны места рождения, учебы и работы журналиста, а также информация о его близости к руководству правящей партии МАПАЙ, однако имя журналиста Бергман не называет. Еще один журналист, имя которого также не указывается, репатриировался в Израиль в 1971 году, работал на радио на русском языке и журналистом в русскоязычной газете, однако уже в 1973 году эмигрировал в Германию, где возглавил успешную компанию по организации конференций.
Одним из самых больших успехов КГБ стала вербовка офицера ЦАХАЛа, дослужившегося до звания генерала и входившего в форум генерального штаба. О его работе на СССР ШАБАКу стало известно только в 1993 году из документов Митрохина, переданных британской разведкой. Офицер был вызван на допрос, признал свою вину, однако в связи с его преклонным возрастом и нежеланием допустить скандала было решено закрыть дело. Отставной генерал вскоре после этого скончался.
КГБ активно вербовало репатриантов алии 70-х годов. Многие из них сразу сдавались ШАБАКу, другие просто перестали контактировать с кураторами, однако были и те, кто работал на СССР.
В 1988 году ШАБАК арестовал Григория Лондина (правильно Лундин – belisrael.info), инженера, репатриировавшегося в 1973 году и проходившего резервистскую службу в проекте танка “Меркава”. Он был осужден на 13 лет тюрьмы.
В 1991 году был арестован Соломон Махтей, инженер, репатриировавшийся в 1972 году и устроившийся на работу в “Авиационную промышленность” в отдел, работавший над самолетом “Лави”. В 1982 году Махтей вернулся в СССР, а арестован был при попытке вторично репатриироваться.
В 1996 году на основании документов Митрохина был арестован бывший тренер сборной Израиля по настольному теннису Александр Радлис, сообщавший своим кураторам информацию, полученную во время резервистской службы в ЦАХАЛе. Он был осужден и приговорен к 4 годам тюрьмы.
Еще один такой агент прошел школу КГБ еще до репатриации. После приезда в Израиль он призвался, прошел офицерские курсы и быстро поднялся по карьерной лестнице, возглавив управление ЦАХАЛа, отвечавшее за важный инфраструктурный проект. Агент “Баджан” имел доступ к самой секретной информации, включая данные о базах, технике, персонале и оперативных планах. После демобилизации он занимал высокопоставленные должности в израильской экономике.
К этому же типу принадлежат и агенты “Самаритянин” и “Юпитер”. Репатриировавшись в 1972 году, они попытались пройти проверку ШАБАКа, однако следователям не понравилось их поведение. Оба агента были вызваны на дополнительный допрос, где признались в работе на КГБ и были перевербованы. Оба долгое время поставляли СССР дезинформацию, а в 1981 году помогли раскрыть Маркуса Клингберга, работавшего в биологическом институте в Нес-Ционе. “Самаритянин” работал на ШАБАК до распада бывшего СССР, сделав хорошую карьеру в израильском бизнесе, и теперь занимает влиятельную позицию в экономике страны.
Бывшие депутаты Кнессета в “списке Митрохина”. Краткие справки
Моше Снэ (Моше Кляйнбойм, 1906-1972), место рождения Радзынь-Подляский (Российская империя) был деятелем социалистического сионизма, а впоследствии одним из лидеров израильских коммунистов. Начальник штаба “Хаганы” с 1941 по 1946 годы, член правления Всемирной сионистской организации, член правления Еврейского агентства, член Ваад Леуми, делегат Всемирных сионистских конгрессов, депутат шести созывов Кнессета. Отец бывшего министра здравоохранения и заместителя министра обороны Израиля Эфраима Снэ.
Элазар Гранот (1927-2013), уроженец Иерусалима. Во время Войны за независимость участвовал в боях за Иерусалим и в освобождении Негева. Специализировался на изучении философии, ивритской литературе, Танаху, социологии и литературы. В 1985-1988 годах − генеральный секретарь МАПАМа. Был депутатом Кнессета двух созывом, входил в комиссию по иностранным делам и безопасности. Являлся почетным президентом Социалистического Интернационала.
Яаков Рифтин (1907-1978), уроженец Польши, был одним из лидеров молодежного движения “А-Шомер”, в 1929 году репатриировался в Подмандатную Палестину. Был одним из лидеров израильского Профсоюза, членом комиссии по делам безопасности еврейских поселений и одним из основателей МАПАМа. В 1947-1948 входил в израильскую делегацию в ООН. В 1948−1954 годах – политический секретарь МАПАМа. Был депутатом Кнессета первых пяти созывов. В 1968 году, после формирования блока с партией Авода, оставил МАПАМ и основал “Сионистско-социалистический независимый левый союз”.
Согласно данным из «открытых» источников, израильской контрразведке удалось завербовать кадрового сотрудника советской внешней разведки и склонить его к бегству на Запад только в 1988 году. Также перебежчик назвал имена четверых находившихся на связи у него агентов: Романа Вайсфельда, Григория Лундина, Анатолия Гендлера и Самуэля Мактея.
Майор Александр Ломов занимал пост «администратора по распоряжению советской недвижимостью на территории Израиля». Поясним, откуда она появилась. До 1917 года Русская православная церковь владела рядом объектов на территории Палестины (монастыри, храмы и т. п.). Потом она перешла под управление Советской власти. Ломов выполнял обязанности администратора и завхоза и отвечал за обеспечение всем необходимым проживавших на территории Израиля советских граждан (священнослужителей и монахов).
До своего приезда в Израиль в 1987 году Ломов служил в отделе стран Среднего Востока (Иран, Афганистан, Сирия и Ирак) Второго главного управления (контрразведка) КГБ СССР. По утверждению израильских авторов, Ломов был алкоголиком и часто избивал свою жену – она исполняла обязанности шифровальщика. Узнав об этом, израильская контрразведка разработала операцию «Мячик для гольфа» и склонила супругов к бегству на Запад
Вот биографии «проваленных» перебежчиком агентов советской разведки. Начнем с Григория Лундина. Бывший военный летчик проживал в Минске. В сентябре 1970 года он побывал на Земле обетованной в качестве туриста – посетил проживающих там родственников. В то время редко кому удавалось съездить за границу в качестве туриста, а тем более отставному офицеру советских ВВС. Можно предположить, что данная поездка была ознакомительной и организована КГБ. Тем самым агент знакомился с будущим местом своего многолетнего проживания.
В 1973 году Григорий Лундин уехал на постоянное местожительство в Израиль. Сразу же по приезде устроился на предприятие ВПК, затем трудился в отделе канализации тель-авивского муниципалитета, потом в больнице. В середине семидесятых на полгода якобы уехал в Швецию. Находился ли в этой стране все шесть месяцев или где-то еще – неизвестно. Хотя даже живя в этом скандинавском государстве, он мог эффективно выполнять задания советской разведки. Дело в том, что за гражданином Израиля местная контрразведка следила бы менее тщательно, чем, например, за приехавшим на стажировку советским ученым. Более того, если бы в поведении гостя из Израиля было что-то настораживающее, например, он профессионально отрывался от наружного наблюдения, то шведы скорее записали бы его в сотрудники «МОССАДа», чем КГБ. Понятно, что в годы «холодной войны» в Стокгольме считали Тель-Авив малозначительным противником, в отличие от Москвы.
Затем Григорий Лундин вернулся в Израиль. Он регулярно выезжал за границу. Кроме этого, его расходы превышали доходы. Несмотря на это, в поле зрения израильской контрразведки он попал только в 1988 году. Был задержан. В ходе обыска у него на квартире было обнаружено различное специальное техническое оборудование, в т. ч. и радиопередатчик. В том же году был осужден на 15 лет тюремного заключения.
В начале девяностых годов руководство Белоруссии начало борьбу за его досрочное освобождение. Можно предположить, что в загранкомандировку его направило Первое управление (внешняя разведка) КГБ Белорусской ССР. Когда в начале девяностых республика обрела независимость, то решила попытаться освободить «своего» агента. Также известно, что 6 сентября 1996 года Григорий Лундин написал письмо на имя Евгения Примакова. В нем была такая фраза: «Обращаю Ваше внимание, что всегда был и остаюсь верным сыном Отечества и в своем провале не виновен».
В октябре 1996 года был выпущен на свободу. Умер в 2002 году.
Люди, которые во время Чернобыльской аварии оказались в зоне бедствия и прилегающих к ней областях, по просьбе Романа Попкова вспомнили, что пережили и как спасались
Советское государство на протяжении 70 лет существования объясняло гражданам, какие книги им нужно читать, какие фильмы смотреть, какие песни слушать, в какие идеи им следует верить, а какие идеи с гневом отвергать. Государство чутко следило за всеми сторонами жизни человека и могло залезть куда угодно — от телефонной трубки до постели. Но в апреле 1986 года это государство мгновенно забыло о своей роли всепроникающего хранителя и учителя. Когда случилась самая страшная беда с момента окончания Великой Отечественной войны, оно бросило миллионы людей в неизвестности и панике.
Одно из последних и, одновременно, одно из самых серьезных преступлений руководства СССР — утаивание от советских граждан самого факта катастрофы на Чернобыльской АЭС, а затем и масштабов этой катастрофы.
Хотя в феврале 1986 года на трибуне съезда КПСС говорили о необходимости «гласности», в первые, критически важные дни после аварии никакой «гласности» относительно произошедшего не было.
Даже жителям Припяти, в которой фактически и находилась АЭС, сообщили о беде по местному радио только через 36 часов, — и это было сообщение о полной эвакуации города, так как «складывается неблагоприятная радиационная обстановка». Жителям зараженного огромными дозами радиации города по радио советовали «взять с собой на первый случай продукты питания».
«Товарищи! Временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключить электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны»,— заодно напомнила диктор припятской радиостанции.
Если жители прилегающих к АЭС территорий были оповещены о катастрофе с полуторасуточным опозданием, то остальная страна почти ничего не знала о произошедшем еще несколько дней. Радиоактивному загрязнению подверглись обширные территории Украины, Белоруссии и России. Особенно сильно пострадали Киевская, Гомельская и Брянская области. Жители этих регионов нуждались как минимум в подробнейших инструкциях по технике безопасности, в постоянном медицинском наблюдении. Но киевляне, брянцы и другие советские граждане, которым не посчастливилось жить рядом с чернобыльской зоной, в конце апреля — начале мая плохо представляли себе сложившуюся ситуацию и были предоставлены сами себе.
Первое сообщение ТАСС по чернобыльской теме было зачитано вечером 28 апреля в программе «Время». Оно стоит того, чтобы привести его полностью:
«На Чернобыльской атомной электростанции произошел несчастный случай. Один из реакторов получил повреждение. Принимаются меры с целью устранения последствий инцидента. Пострадавшим оказана необходимая помощь. Создана правительственная комиссия для расследования происшедшего».
Даже этого пустого и бесполезного сообщения, на которое мало кто обратил внимание, могло не появиться, — но тревогу забили на Западе. 27 апреля резко скакнул уровень радиации в Швеции, и там быстро установили, что источником заражения является территория СССР. После того, как министр энергетики Швеции рассказал о происходящем на пресс-конференции, Москва была вынуждена «дать тассовку».
Кое-какую информацию получили те, кто по долгу службы оказался вовлечен в ликвидацию последствий аварии, и те, у кого к ликвидации последствий были подключены знакомые или родственники. Некоторые узнавали о подлинных размерах катастрофы из эфира западных радиостанций. Советская власть в те апрельские и майские дни подвергала здоровье миллионов своих граждан смертельной опасности, и именно западные «вражеские голоса» передавали необходимые инструкции безопасности для жителей радиационных районов. А «государство рабочих и крестьян» этот спасительный эфир нещадно глушило.
Но миллионы граждан ничего не знали вплоть до конца первой декады мая, когда в советских СМИ наконец появились более развернутые сообщения.
По нашей просьбе жители Брянщины и Киевщины вспомнили о том, как весной 1986 года им стало известно об аварии на Чернобыльской АЭС и как они пытались защитить себя и свои семьи в условиях бездействия со стороны государства.
(для прочтения всего материала, кликнуть на начало)
Чернобыльская катастрофа стала переломной в советской истории и запустила отсчет времени до конца Советского Союза.
Рассекреченные документы КГБ позволяют воссоздать и предпосылки этой аварии, и что случилось собственно 26 апреля 1986 года, и как советская власть боролась – или не боролась – с последствиями аварии на Чернобыльской атомной электростанции.
***
Материалы по теме, опубликованные на сайте в предыдущие годы:
– Какой отвратительный вкус!
– Пейте, – строго сказала мама, и мы с подружкой дождались, пока она уйдет из кухни, чтобы вылить неудавшийся молочный коктейль в раковину.
Мама, чувствуется, была начеку. Вернулась, ввалила по полной программе, достала банку с йодом и констатировала – теперь мы каждый день будем пить ВОТ ЭТО!
– Йод?!
-Да! И дома сидите. Все выходные.
Кто-то кому-то позвонил, сказал, что солдатиков массово перебросили на Чернобыльский реактор, страшное случилось. Тот перезвонил своим родственникам, те поделились с соседями, соседи предупредили нас, мы стали пить йод. Это было еще до майских, можно сказать везение, что так это сарафанное радио сработало. Обычное молчало. То есть пело, декламировало, поздравляло людей в передаче «Абедзенны перапынак», но про Чернобыль ни-ни.
Потом вызвали моего отца, уже после майских, так он стал ликвидатором, и после долгие годы принимал участие в проектных работах саркофага, в его реконструкции и обновлении. Гробница реактора все никак не получалась совершенной.
В мае к нам переехала моя двоюродная сестра Лена, которая жила в Брагине с бабушкой. И мы начали жить вместе и учиться в одном классе. Бабушка, как и все жители городского поселка, уезжать ни за что не хотела. До смешного, по улицам люди ходят в спецодежде, улицы моют, а бабули сидят себе на лавках, рассаду посадили. Эти овощи их потом заставили выкопать и сжечь.
– А во вам! – конструировала бабуля пальцы в кукиш.
Борщ, говорила, был – во! Вкусный.
Не помню, кто первый рассказа мне анекдот про чернобыльского ежика. После шутки посыпались одна за другой- про свинцовые трусы, про гигантский огурец.
– Почему в зоне отчуждения грибы собирать нельзя?
-Разбегаются.
– А почему их грибники не поймают?
– Так грибники светятся, и грибы их издалека видят.
Так, если честно, жизнь устроена. Беда не может занять всю твою сущность, тем более такая незримая. Душа стремится к солнцу, на дворе лето. Нам с Леной по 11 лет, мы сбиваем коленки и это гораздо неприятнее.
День от дня радио становится все разговорчивее, еще конечно подбирает слова, но уже звучат печальные факты и рекомендации.
– Теперь им конец, из этого бардака уже не выбраться, – констатирует папа, употребляя, если честно, слова покрепче и уезжает в очередную командировку.
Мы и сами чувствуем, что скоро наступит новый период. Про периоды, кстати, мы узнали еще до посвящения в раздел науки, под названием химия. Узнали, что радиоактивный йод уже распался и больше не нужно пить отвратное молоко. Это было первой победой. Йод распался и все распадется, все будет замечательно просто.
– Как там?
-Обычная жизнь.
Папа привозил из «зоны» рассказы о невероятном урожае, который нельзя употреблять в пищу, о тишине, о людях, не желающих съезжать со своих домов.
– Всю жизнь эти бабули там вековали, куда они теперь из Брагина?..
И наша не хотела бросать хату. Уже много позже, решила она все же сменить прописку на минскую. В основном, конечно, ради Ленки. Я пришла к ней в гости, в последние дни жизни бабушки.
– Как ты?
– Да, вот, коньки собираюсь откинуть. Войну пережила, дочку похоронила, Чернобыль меня не взял, а теперь вот…
В этом была единственная истина и правда всей жизни. Можно многое вынести, но, в конце концов, вся твоя история закончится в один день, который потом назовут датой смерти.
Так они и уходили, наши бабули-переселенки. Не из родных стен, не в родную землю. Я это чувствовала, и, наверное, в день похорон бабушки впервые поняла, что-то особенное про эту Чернобыльскую трагедию.
Папа не пользовался льготами, которые давало ему удостоверение ликвидатора.
-Да ну, ходить объяснять, подтверждать. Обычная работа у меня, не надо льгот.
Так наша семья и прошла сквозь эту историю. Рутинно. Молоко, ежики и каждый день. В этой части жизни, много таких, как мы, кого коснулось, но не ранило. Тридцать лет прошло. Тридцать лет- это период полураспада цезия 137 и стронция 90. Через тридцать еще половина распадется. Еще…. А дальше – жизнь. Надеюсь уже без периодов.
А еще я, засыпая, все думала – может это мы, советские дети виноваты. Не нужно было рисовать этот ужасный грибок по поводу и без. Но мы так боялись ядерного взрыва, что он материализовался. И начался период распада.
Вот уж тридцать лет радость от моего дня рождения омрачена воспоминанием о Чернобыле . Я жила в 15 минутах от этого сейчас жуткого , а когда- то цветущего и спокойного городка . Мы провожали тогда друзей поздней ночью после веселого и , как обычно , шумного застолья и сотни автобусов , пожарных машин и скорых двигались в этом направлении и мы не понимали , что происходит . Дома посапывала моя маленькая дочурка , которой исполнилось 5 месяцев , цвели каштаны и сирень , мы были молоды , счастливы , воздух пьянил и никто не мог подумать , что это начало отчета другой жизни , что включился счетчик для многих из тех , кто находился в этом потоке , движущемся к смерти. Я каждый год вспоминаю в этот день тех, кто пытался спасти нас , кто был там, а потом умирал в муках ..,. Только через время мы узнали о масштабах аварии , которую от населения тщательно скрывали . Кошмар по – советски . Помню майские праздники и мерзкий парад , на которых всех погнали , а потом многочисленные пикники по городу , ведь никто не мог поверить , что это так опасно и никто не предупрежден , и лишь потом чуть позже , когда слухи распространились по городу началось паломничество в аэропорту и на вокзале , опустевший от детей и женщин город , и я со своей крошечный дочуркой в Крыму ( спасибо папочке , который чудом все устроил самым лучшим образом , чтоб отправить меня с дочкой ) и местные , подозрительно спрашивающие : ” а это не заразно ? ” …. И батарея бутылок красного вина в кухне , которое якобы выводит радиацию … Жизнь продолжается, the show must..
