Продолжение. Начало здесь

Ранней весной 1979 г. Миша предложил мне быть его секундантом в начинающемся цикле борьбы за первенство мира. К тому времени я уже побывал в роли тренера Гуфельда на 33-м чемпионате CCCР, однако не скажу, что мне это понравилось. В следующие 10 лет к моей помощи прибегали Аршак Петросян, Нана Александрия, Тамаз Георгадзе, Лева Альбурт, проводил сборы с командами Латвии и Литвы. Опубликовал десятки теоретических статей, прокомментировал сотни партий. Мне заказывали закрытые теоретические работы – Болеславский для Спасского перед матчем с Фишером и Фурман для Карпова перед Багио (я думаю, это было одно из его последних писем). Однако  это были эпизодические контакты, и опыта серьезной секундантской работы у меня не было.

К моменту его звонка я ужасно сыграл в первой лиге чемпионата СССР, заболев посередине турнира, и должен был опять начинать с полуфинала. Миша пообещал взамен хитрую комбинацию – обмен с армянами на Юрмальский международный за место для меня. Тут он застал меня врасплох, напряженным голосом спросив: “Какие твои условия?” Я не был готов к подобному разговору и обратил его в шутку: “Одиночный номер”. Неожиданно возникли трудности – гостренер БССР Мочалов не захотел отпускать меня с тренировочного сбора команды республики, подпортив немало крови мне и Мише. В конце концов я доказал зампредседателя Спорткомитета БССР, что работа с экс-чемпионом мира, мягко говоря, не менее полезна для подготовки к Спартакиаде, чем «бить баклуши» на сборе под Минском, и оказался в Юрмале. Быстро пролетел сбор, и началась Спартакиада народов СССР.

Недостаток опыта работы секундантом сказался. В партии с Евгением Владимировым я черными пошел на вариант, в котором на сборе придумал интересную новинку

14…d3! и не смог перестроиться.

После партии извинился перед Мишей, но неприятный осадок остался.

Перед последним туром, в котором встречались Латвия и Белоруссия, Таль попросил меня зайти к нему. У его команды возникла проблема – Гипслису надо было уезжать на международный турнир, и он не мог бы доигрывать партию со мной, если бы она была отложена. Таль как бы нехотя предложил ничьи на двух досках, но поставил условие, что свою партию он играет, хотя и с гарантированным результатом, ибо его творчество всегда в фокусе внимания.

Таль и Гипслис

У Миши со вторым номером команды были непростые отношения. С детства они играли в сборной Латвии вместе, однако Айвар был представителем титульной национальности, что давало ему определенные преимущества. Несмотря на то, что он был членом КПСС, однажды сказал мне в переполненном зале: “Здесь тебе Латвия, а не Советский Союз!” Не успел Таль жениться в Тбилиси, как на посту главного редактора рижского журнала его сменил Гипслис. Когда Корчной остался в Голландии, Айвар, кажется, был руководителем делегации. Когда он мне обрисовывал ситуацию, то не выдержал и в экстазе начал говорить: “Я бы перестал посылать за рубеж всех ев…”  В этот момент он сообразил, с кем разговаривает, и проглотил язык.

Учитывая взаимоотношения в нашей команде, мне эта ситуация также не нравилась. Я быстро сделал белыми ничью, но Таль в разменном варианте славянской защиты долго мучил Купрейчика, играя, как кот с мышкой: то совсем прижмет, то немного отпустит. Тот после тура сказал мне, что никогда больше в подобных сделках не участвует. Единственный, кто оказался в плюсе, был Айвар, которому Миша не смог прямо сказать: “Нет!” И это очень характерно для Таля!

Вскоре после Спартакиады народов СССР мы опять собрались в Юрмале в той же гостинице. Трехкомнатные апартаменты для Таля освобождались спустя несколько дней, поэтому Миша жил в своей квартире в Дубулты (записанной на Гелю), однако полчаса ходьбы утомляли его. В первый же день ему стало плохо в моем номере, где мы занимались, и пришлось вызывать скорую помощь. К слову, Таль терпеть не мог принимать лекарства, делая исключение только для женьшеня, и Геля порой комментировала что, работая с Карповым, Миша применял наряду с ним китайский препарат, а в Риге его снабжали только вьетнамским.

На второй день мы наметили для анализа систему английского начала, по которой незадолго до этого в “Шахматном бюллетене” №7 за 1979 г. была напечатана статья О. Моисеева и Г. Равинского, а в “Modern chess theory” №6/1979 – статья Майкла Стина, где анализ начинался практически после 10-го хода белых. Миша автоматически начал ставить дальнейшие ходы, что вызвало мою реакцию: “Подожди, дай подумать.”

 

Из чувства противоречия меня озарило – 9…Qb6!?, пытаясь не только защитить пешку е6 и при случае подготовить 0-0-0, но и присматриваясь к белому королю и пункту f2. Покидав фигуры вприглядку полчаса, мы решили продолжить эту тему на другой день, а сейчас посмотреть другое проблемное продолжение в этой системе.

 

Опять Таль в темпе исполнял известный порядок ходов, как впоследствии играл Корчной против Каспарова (Шеллефтео 1989), и снова я его останавливаю, возвращаю ходы и предлагаю подумать, а затем мне в голову приходит парадоксальное 8…Bd7!?, сохраняя ферзей от размена. Две новинки меньше чем за час подействовали на Мишу, и он как-то по-особому пристально посмотрел на меня. Для меня же это была рутина, многолетняя работа с Болеславским и большое число теоретических статей (а к публикациям у меня были всё-таки более высокие требования, чем при работе на себя) развили дебютную интуицию.

На следующий день сбора к нам заглянул Кобленц, чья дача была неподалёку, и мы показали ему вчерашние идеи. Но если первая – 9…Qb6!? сработала в решающей партии с Полугаевским меньше чем через месяц, то вторая – 8…Bd7!? встретилась спустя три года в партии Ульман – Лукач, Берлин 1982.

Кстати, во время этого занятия маэстро произнес экспромт: “Это – палка с двумя концами”. Миша страшно веселился, услышав очередной перл. Опытный психолог, Кобленц умел, как никто поднимать настроение своему ученику, который больше, чем любой другой выдающийся шахматист из тех, кого я близко знал, зависел от душевного комфорта. Недаром Таль приглашал его с собой на наиболее ответственные соревнования, хотя скорее, как талисман. Как-то Кобленц мне признался, что тратил много времени дома, сочиняя эти “экспромты”. Вспомню еще один: “Не рубите суку, на которой сидите”. Активность Мишиного учителя была многогранной. Мало кто знает, что автор нескольких десятков шахматных книг имел прекрасный голос и стажировался в Лондонском Covent Garden еще до войны.

Таль и Кобленц

По-настоящему расцвел его талант организатора, когда он возглавил разворованное хозяйство латвийского шахматного клуба. Наладив производство магнитных досок и шахмат (которые Геля рекламировала, благодаря чему Миша обратил на нее внимание), Кобленц получил деньги для поддержки дышащих на ладан периферийных клубов, для чего создал Республиканский объединенный шахматный клуб, отказавшись от государственного финансирования не только клубов, но также всех соревнований.

Маэстро организовал выпуск шахматной литературы,  которая при огромных тиражах оставалась дефицитом,  но поскольку в Советском Союзе по идеологическим соображениям книги невозможно было печатать не централизовано, то пришлось ограничиться ротапринтами тиражом в 2 000 экз. Кобленц добился большого помещения в старой Риге под методический кабинет,  где несколько перспективных шахматистов пополняло пять(!) различных картотек.

Большой потерей для латвийских шахмат стал момент, когда из-за отъезда сына в ФРГ он потерял работу. Однако и после этого маэстро создал шахматный клуб в спортивном обществе “Даугава”, хотя и тосковал по прежнему масштабу. Мне признавался, что “пробивать” “наполеоновские” планы ему нравилось куда больше, чем кропотливая тренерская работа. Хотя в финансовом плане работа с Талем никогда не приносила ему дивидендов, он дорожил хорошими отношениями, воспринимая Мишу как своего великовозрастного капризного ребенка. В практическом же плане Кобленц не мог чем-то ему помочь, кроме доброго совета.

К этому времени стал “притчей во языцех” неудачный старт Таля в большинстве турниров. Поэтому еще в начале лета мы наметили провести тренировочный матч незадолго до межзонального. Однако не могли остановиться на фигуре спарринг-партнера. Во время Спартакиады народов СССР я предложил поговорить об этом с 16-летним Каспаровым и его мамой, которые за полгода до этого не раз бывали в гостях у меня в Минске во время Мемориала Сокольского. Миша промолчал, а когда я пересказал жене Таля разговор с Аидой, Геля на меня как-то странно посмотрела и сказала ошеломившую меня фразу: “Ты что? Миша на дух не переносит молодых талантов”. Все-таки я уговорил экс-чемпиона сыграть этот матч, но полгода спустя.

В какой-то момент работы я замурлыкал популярную когда-то песню «Я сказал тебе не все слова…», и Миша как-то странно отреагировал. Только спустя много лет, прочитав мемуары Салли, понял место этой мелодии в их отношениях, но и в тот момент я осознал, что этот мелкий эпизод он воспринял, как какой-то знак, так же, как и мою реакцию в нашей партии на чемпионате СССР 1971 года.

 Миша и Салли

Я достаточно быстро вновь стал совсем своим, меня перестали стесняться, и было грустно констатировать метаморфозу моего кумира за 15 лет, прошедших со времени наших интенсивных контактов в период моей службы в Риге. В то время Таль говорил о себе словами Ива Монтана “солнцем полна голова”. Эта дистанция, полная трудных испытаний (прежде всего, прессинг властей; проблемы со здоровьем, возможно, свою роль сыграли и наркотики в своё время), превратила нашего героя в мизантропа, обиженного на весь мир, в том числе и за недостаточное признание его гениальности.

К слову, Таль после совместного корректнейшего разбора свежесыгранной партии подчеркнуто вежливо благодарил соперника за анализ – с однозначной реакцией собеседника, тут же запоздало понимающего укор, что это он должен был благодарить экс-чемпиона мира. Я не раз наблюдал такие сцены, разыгранные под копирку. Характерная для Миши деталь!

Естественно, это можно было увидеть только изнутри, хотя причины этой трансформации на поверхности. Миша ещё тщательнее, в многочисленных интервью и не только, подшучивал над собой, искромётным остроумием поддерживая облик обаятельного, откровенного, компанейского собеседника. Даже после разгромного поражения в матче с Лёвой он сначала мило побеседовал с корреспондентом “Советского Спорта” Олегом Скуратовым, по ходу выдав экспромт, что он сейчас «ПолуТаль», и только потом напился до отключки. (Каспаров приводит этот эпизод во 2-м томе “Мои великие предшественники”, стр. 509.)

Ещё в начале нашего сбора проскакивала обида на Карпова, от гонорара за работу в Багио до дележа в Монреале. (Геля говорила, что Миша не мог себе позволить обогнать чемпиона мира.) На мой взгляд, изнурительная работа на чемпиона мира не только стала тяжелой ношей, но и заставила «рижского чародея» немного смириться с систематической монотонной работой. «Нет худа без добра!».

Думаю, что это послужило мощным тонизирующим фактором для подготовки и игры в межзональном. Апофеозом был визит чемпиона мира в Минск на несколько дней во время чемпионата СССР. Их комнаты в гостинице “Минск” были почти рядом, но никаких контактов не было. При этом Толя тогда же звонил мне, собираясь посмотреть гигантские альбомы галереи Сукарно, о которых с восхищением ему рассказывал Юра Разуваев.

Особенно часто высказывалась более непосредственная Геля, раздосадованная суммой в $3 000. Когда я потом работал на Карпова и в разговоре с Игорем Зайцевым зашла об этом речь, оказалось, что они получили по $5 000. Безусловно, это несоизмеримо с их вкладом, но всё же есть разница, и разговоры о бессребренике обретают несколько другой подтекст. Как-то Геля похвасталась, что привезла из Канады норковую шубу. Я поинтересовался, надевала ли она её когда-нибудь? – “Ты что, стану я на себе $3 000 таскать!”

Я не сомневаюсь, что в истории с Гутманом она играла первую скрипку. В начале 90-х мы встретились в Москве, и я пригласил Лёву, приехавшего из ФРГ, в ресторан. Слово за слово, и он рассказал то, о чём я знал только понаслышке. Когда издательство «Информатора» затеяло пятитомник дебютной энциклопедии, оно было озабочено привлечением громких имён. В свою очередь те находили “негров”, писавших за них. (Тайманов предлагал и мне, но я настаивал на своем упоминании в какой-то форме.) Таль взялся за контратаку Маршалла и передал заказ Гутману, написавшему настолько добросовестно, что Матанович удвоил гонорар. Как Лёва объяснял, у него с Мишей была договорённость об оплате сертификатами с желтой полосой, на которые менялись югославские динары.

 

Гутман и Капенгут, 2008 г.

Когда Таль поехал в очередной раз в Югославию, Гутман, пообещавший жене, ради мира в семье, новую мебель из валютного магазина “Берёзка”, одолжил для этого на пару недель псевдовалюту. Но его соавтор не смог обменять всю сумму, а на оставшуюся Геля наложила лапу. Лёва оказался в неприятной ситуации. Характер у него несдержанный, я допускаю, что он поругался вдрызг и отказался отдавать подготовленную для следующего тома главу по шевенингену, а сроки поджимали. Вроде бы, Котов, по просьбе югославов выцыганивая рукопись, угрожал вмешательством КГБ. Тогда Гутман, пробившись к Ботвиннику, рассказал всю историю, на что патриарх, естественно, отозвался нелицеприятно о восьмом чемпионе мира. Пришлось Мише просить своего друга Яшу Дамского написать за пару недель эту главу. Конечно, получилась жуткая халтура.

В августе стало ясно, что играть матч не с кем, и придется делать это мне. Тренировочные партии имеют свою специфику. Естественно, трудно вызвать концентрацию решающей встречи, однако спарринг-партнёр обязан компенсировать это другими деталями типа дебютной неожиданности, добровольного цейтнота, отказа от ничьи и т.д. Позже я это опробовал в поединке с Гельфандом. Перед игрой мудрый Кобленц мне сказал: “Постарайтесь не проиграть, чтобы уважал, но, если будет возможность выиграть, не делайте этого”.

В одной из партий возникла позиция, где пара слонов и отдаленная проходная обеспечивали белым ясное преимущество. Однако тут сказался очевидный минус в творчестве Таля – ему было скучно кропотливо искать технические нюансы, усиливающие позицию по крохам, без достаточной мотивации.

Неделю сбора мы намеревались посвятить шевенингену.

Раньше, в начале 60-х шевенинген почти не играли, потому что он считался слишком пассивной системой. Зимой 1964 г. на сборе студенческой команды СССР, когда Спасский там же готовился с тренером сборной Бондаревским к зональному турниру, мы спросили у него, какую систему Сицилианской защиты он может рекомендовать. Его ответ нас поразил: “Ребята, изучайте шевининген, ибо сейчас большинство попыток белых получить перевес в различных системах сводится к позициям типа шевинингена. Поэтому у этой системы большое будущее”. Через год я написал свою первую статью на эту тему, а потом еще несколько. Однако, эту систему трудно объяснить доступным языком, ибо одна и та же позиция может возникнуть с самыми разными порядками ходов, и в то же время в каждом из них возможны совершенно самостоятельные продолжения и понимание системы базируется на нюансах перестановок ходов. Интересно, что в начале 70-х мой учитель Болеславский предложил написать совместную статью в “Шахматный бюллетень”, однако потом он отказался от этой идеи и объяснил: “Не хочу нивелировать разницу в классе”.

О блестящих победах Таля в этой системе известно всем. С присущим ему юмором он рассказал о своих исследованиях за последний год. После смерти Фурмана Карпов обратился к Талю с просьбой помочь ему в предстоящем трудном поединке с Корчным. Миша хотел вернуть сына из эмиграции, надеялся на Толины связи и представлял себя в роли наставника молодого чемпиона мира. Однако в итоге он оказался в связке с Игорем Зайцевым и Юрием Балашовым в качестве спинно-мозгового треста (по его же формулировке). В начале 1978 г. многолетний тренер Каспарова Александр Никитин подарил Мише рукопись своей новой книги по шевенингену, которую рижанин предоставил команде злейшего врага автора. Поскольку Таль терпеть не мог что-то записывать (на нашем сборе мы попросили Кобленца прислать кого-нибудь для записи анализов, и он выбрал 15-летнего будущего гроссмейстера Сашу Войткевича), то этим занимался Балашов, который аккуратно записывал карандашом уточняющие анализы в рукопись. Когда матч окончился, он вернул ее Мише со стертыми вариантами.

На сборе мы начали с заказа этой темы в картотеке клуба. Нам принесли огромное количество ящиков, что повергло нас в уныние. Несколько дней пытались сортировать по ключевым идеям, но вскоре руки опустились, и мы испытали огромное облегчение, решив забросить эту тему. Вот когда пригодился бы компьютер!

Я вспоминаю, как в 1998 году Гельфанд сыграл с Саловым шевенинген. Я скачал эту партию из Интернета и добавил в нее около 20 000 партий из базы, а затем все до 17-го хода удалил. Оставшиеся отредактировал и при очередном звонке из Голландии рассказал Боре, что при определенном логичном порядке ходов у него могла возникнуть позиция из знаменитой 24-й партии Карпов – Каспаров 1985 г. Он не сразу поверил, ведь он избрал 11…Bd7 вместо 11…Re8.

Однако по-настоящему гениальность Таля поражала, когда Миша сам выступал в роли ЭВМ. Ботвинник, который в последние годы жизни работал над созданием «электронного гроссмейстера», дал этому феномену своеобразную оценку: «С точки зрения кибернетики и вычислительной техники, Михаил Таль – устройство по переработке информации, обладающее большей памятью и большим быстродействием, чем другие гроссмейстеры; в тех случаях, когда фигуры на доске обладают большой подвижностью, это имеет важнейшее, решающее значение.”

На чемпионате СССР 1979 г. у нас не было такого обилия справочных материалов, как на межзональном, поэтому нам приходилось больше полагаться на его феноменальную память. Например, перед партией с Геллером, покончив с завтраком, Миша сосредоточился и начал бормотать: “Где Фима играл последний год?” Насчитав 4 турнира, он начал вспоминать по порядку все партии, сыгранные тем нужным цветом. “Так, он проиграл в этой системе, да и в похожей встрече, хоть и выиграл, но стоял подозрительно”.  Наметив 4-5 точек соприкосновения репертуаров, он начал новый круг. “А что в этой позиции было сыграно интересного за последнее время?” В итоге, после 15мин. такой активности, которой я не уставал поражаться, мне поступал заказ найти конкретные партии, и мы приступали к анализу во всеоружии, причем КПД был очень высок – новинки сыпались как из рога изобилия. В такие минуты я с горечью вспоминал время, потерянное на сотни часов нашего блица в 1964-66 гг. Ведь займись мы тогда подобными анализами, Таль мог бы гораздо полнее реализовывать свой гигантский потенциал, растраченный порой почём зря, да и мне это бы не помешало. А ведь я говорю только о нескольких годах его творчества!

Во время межзонального Ригу охватила шахматная горячка. Лучший зал города – театр имени Райниса на месяц стал шахматной Меккой. Хотя от Мишиной квартиры до театра было около 10 минут пешком, специальным решением оргкомитет предоставил ему люкс в лучшей гостинице, где были размещены все участники. Естественно, я жил там же в комнате на служебном этаже, свободной от прослушивания, что в этом отеле было редкостью. А каково было Талю? Вся его жизнь была “под колпаком” КГБ. Хуже всего были постоянные стукачи со всех сторон. Однажды он предупредил меня об одном журналисте, который до сих пор публикует мемуары о своем друге Михаиле Тале. Однако, когда его пламенный поклонник, работавший на высокой должности в органах, конспиративно предупредил его о близком человеке из его окружения, Миша не поверил, и тот совершил должностное преступление, показав отчет с деталями, которые иначе КГБ не мог знать. Только человек, живший в СССР и выезжавший за рубеж, может понять иезуитскую систему получения разрешения на выезд за границу, когда Талю сообщали, что решение по его выезду принято положительное, но машинистка по ошибке напечатала другую дату, а следующее заседание выездной комиссии ЦК состоится, когда турнир станет достоянием истории! (Я подозреваю, что существовала методичка с рекомендациями нескольких  стандартных причин отказа в выезде, которые повторялись через раз.) При всем этом Миша не мыслил себя в другой стране и мужественно сносил все издевательства.

Однако отношение властей на этом турнире было выше всякой критики. Каждое утро приходил главный терапевт республики проверить его состояние и подкорректировать дозы лекарств. Директор ресторана был отправлен в командировку в Москву, чтобы раздобыть для Таля его любимые сигареты “Kent deluxe”, которые исчезали в пепельницах в невероятных количествах. Обед доставлялся в апартаменты; здесь же по периметру были разложены сотни папок справочных материалов. Это красочное зрелище запечатлено в документальном фильме “Двадцать лет спустя”. Недавно я нашёл этот фильм. Среди массы любопытных деталей можно заметить чешский шахматный столик, упомянутый ранее.

В конце турнира нас отвезли на киностудию, где показали отснятый материал. Когда, в ответ на любезное приглашение хозяина высказывать замечания, я по наивности начал что-то говорить, то заработал тумак от Миши под столом!

Наиболее трудным был старт, когда по принудительной жеребьевке он играл с четырьмя соотечественниками. Особенно был опасен для Миши Полугаевский, с которым был ужасный счет предыдущих встреч. В тот день я не торопился на тур, но после звонка Войткевича – “Лева попался!” – я прибежал в зал и увидел знакомую позицию, которую Миша блестяще довел до победы.

Ответственный секретарь «64» Яков Исаевич Нейштадт написал в 64-1979-37(584):

«…С Полугаевским, говоря мягко, Таль играет не очень удачно, особенно с «белым Полугаевским». Во всяком случае, черными экс-чемпион никогда у Полугаевского не выигрывал.

Новый тренер – новые идеи. В известном варианте английского начала, считаюшимся перспективным для белых, Полугаевский над своим десятым ходом размышлял 20 минут. Нешаблонный маневр 9…Фb6, предложенный А.Капенгутом и тщательно проанализированный затем на тренировочном сборе, оказался полной неожиданностью для Полугаевского.»

Конечно, маститый журналист насел на нас с просьбой прокомментировать для  следующего номера «64».

С Я.Нейштадтом в пресс-бюро Межзонального турнира в Риге, 1979 год

Комментарии в 64-1979-38(585)

На пресс-конференции, записанной зав. шахматной редакции издательства «Физкультура и Спорт» Виктором Чепижным, («Групповой портрет с Талем. Межзональные турниры Рига 79, Рио-де-Жанейро 79», ФиС, 1980, стр. 10), 8-й чемпион мира обыграл ситуацию 2-го тура таким образом, что охотник Полугаевский оказался дичью в подготовленном для него капкане. Ради “красного словца” он чуть передернул, ибо этот вариант не готовился под персону. Характерная для Таля деталь!

Спустя несколько месяцев, комментируя эту встречу в ту же книгу, и не зная, что текст пресс-конференции включен в нее, Миша расставил акценты несколько по-другому: “Во время тренировочного сбора эту позицию анализировали трое: А. Капенгут, А. Кобленц и я” (там же, стр. 73). К сожалению, приходится акцентировать внимание читателей на таком «передергивании», в дальнейшем все более отравляющим совместную работу, в конце концов, приведшее к ее завершению. Очень характерная для Таля деталь!

Хочу обратить внимание читателей на реплику Карпова «Забывчивый Таль»,

рассказавшего эпизод пресс-конференции на закрытии супертурнира в Монреале несколькими  месяцами ранее. Меня всегда поражало, как виртуозно любимец партийной верхушки в многочисленных интервью превращал черное в белое, но это – тот редкий случай, когда, на мой взгляд, Толя был искренним! Когда в 1984 году я работал с ним и на прогулке рассказывал о деталях моего сотрудничества с Талем, он поделился этой историей.

Таль, Капенгут, Геля, Романишин,  Аршак Петросян

При подготовке к следующей партии с Романишиным я обратил Мишино внимание на возможность перевода игры из системы Зайцева испанской партии в вариант Смыслова, не встречавшийся последнее время в практике Олега. Впоследствии с санкции Таля я прокомментировал эту встречу («Межзональные турниры Рига 79, Рио-де-Жанейро 79», ФиС, 1980, стр. 92-94).

Кстати, через пару месяцев во время чемпионата СССР Геллер продемонстрировал нам глубокий анализ, усиливающий игру черных. К сожалению, я его не записал.

Выиграв все четыре партии в напряженной борьбе, Таль мог продолжать играть в свое удовольствие, на радость переполненному залу. Напряжение старта было так велико, что Миша позволил себе расслабиться и заказал бутылку водки для себя и вино для нас с Гелей. Мероприятие получило кодовое название “подготовка к мастеру” – следующим соперником был Буазис из Туниса. В лучшей позиции на 29-м ходу Таль ляпнул, потерял важную пешку, но помогло миролюбие партнёра. Единственное, что вызывало Мишину озабоченность, – как скрыть приём алкоголя во время утреннего визита врача: ему было неудобно перед занятым человеком, которого он уважал. Характерная для Миши деталь!

Однажды турнир удостоился посещения первого секретаря ЦК Латвии с сопровождающими лицами. К моменту памятного визита руководства Таль уверенно лидировал. Герой старта в этот день играл с ван Римсдейком черными. При подготовке к партии я посоветовал Мише в атаке Кереса маневр, встретившийся в моей партии с Витолиньшем в несколько другой ситуации, уточняя идею позиционной жертвы пешки из партии Бронштейн – Таль, Тбилиси 1976.

Сидя в зале, я в этот момент был доволен инициативной позицией подопечного взамен пешки, но тут ко мне подошел председатель шахматной федерации Латвии Виллем Канеп. Он пользовался большим влиянием в республике не столько потому, что был министром здравоохранения, сколько благодаря своему тестю, члену Политбюро ЦК КПСС. Первая жена Таля Салли в своих мемуарах довольно подробно описывает их роман, из-за чего у Миши были непростые взаимоотношения с главой латвийских шахмат.

Министр передал указания главного человека в республике, который пересчитал пешки и оказался не удовлетворен результатом, но, поскольку “жена Цезаря вне подозрений”, то виноват тренер. Я попытался объяснить плюсы позиции экс-чемпиона мира, но Канеп посмотрел на меня недоуменно и изрек: “Но первый сказал!”. Тут я вспомнил рассказ Юры Разуваева, как герою сталинских пятилеток Стаханову срочно переделали его имя на Алексей после опечатки в “Правде”.

Еще одну мою идею Таль применил после очередной “подготовки к мастеру” в партии с Э. Меднисом. В своей книге «Теоретик, Игрок, Тренер» я детально останавливаюсь на этом в примечаниях к партии с Геной Кузьминым.

Последним серьезным испытанием стал поединок с Ларсеном, первую половину турнира пытавшимся угнаться за кумиром болельщиков. Партия была отложена с минимальным, а скорее, моральным перевесом датчанина. Сразу после партии во время анализа Таль показал кратчайший путь к ничьей и предложил мир, однако Бент с обаятельной улыбкой отказался. Миша сильно нервничал из-за этого. Однако при доигрывании его конкурент всего лишь повторил вариант, указанный соперником накануне. Возможно, его цель была достигнута. Лишний раз я убедился, как много значат для Миши уверенность в себе и хорошее настроение! После этой встречи первое место практически было определено.

Виктор Васильев, Ларсен, Капенгут, Таль, Сейраван, Рига-79

В последнем туре уже в ранге победителя Таль встречался с аутсайдером после очередной “подготовки к мастеру”. Была даже назначена его пресс-конференция после тура, однако после 41-го хода партия была отложена в безрадостной позиции без качества. Дома я раз пять обыграл Мишу, ему это быстро надоело, и со слов “все равно прибью” началась очередная “подготовка к мастеру”. На другой день он сдержал свое слово!

Я подозреваю, что Таль не смог настроиться на эту встречу, потому что в самом начале подготовки позвонил чрезвычайно взволнованный Полугаевский, с которым у меня были приятельские взаимоотношения свыше 10 лет, и начал осторожно интересоваться моим мнением, как надежнее всего сделать белыми ничью с Георгиу, обеспечивающую ему матчи претендентов. Он был в таком состоянии, что ему больше нужна была консультация психотерапевта, чем теоретика. Наконец, Мише надоело ждать, пока я освобожусь, и он лениво махнул рукой: “Зови”. Через пару минут влетает взъерошенный Лева и начинает сыпать вариантами. За ним вскоре прибежал Верховский, потом приплёлся Аверкин, понурив голову. Стало ясно, что “нет пророка в своем отечестве” и собственные тренеры его не устраивают.

Лева демонстрировал интереснейшие идеи. Лишь спустя 9 лет Таль впервые применил одну из них против Тиммана (Хилверсум, 5-я партия матча), и сейчас система называется его именем, хотя ее автором был Полугаевский. К сожалению, аналогичные ситуации в теории встречаются достаточно часто, что я не раз ощущал на собственной шкуре.

Наконец, настал долгожданный день закрытия. Перед этим состоялась долгожданная пресс-конференция победителя, не состоявшаяся накануне из-за отложенной. Не скрою, мне было приятно слышать: ”Я пользуюсь случаем, чтобы выразить огромную благодарность минскому мастеру А. Капенгуту, который очень помог мне в подготовке дебютов и в анализе позиций.” (“Шахматный межзональный Рига-79” №20, стр. 3).

Каминный зал Интуриста гудел, как растревоженный улей. Давно уже были произнесены все официальные тосты; гости с бокалами в руках искали все новых и новых собеседников; русский язык перемежался ломаным английским, кое-где вспыхивала латышская речь. С 26-го этажа гостиницы “Латвия” открывалась изумительная панорама вечерней Риги.

Вдруг один из шахматистов призывно окликнул: все столпились у застекленной стены и, как зачарованные, следили за возникающими буквами световой газеты. “Сегодня состоялось закрытие межзонального турнира. Первое место занял Михаил Таль, гроссмейстер с 1957 года…” и вдруг раздается скептическое: “Рождения!” Обернувшись, мы увидели именинника, о его феноменальном успехе можно было прочесть не только на световом табло. В этот момент всех переполняло преклонение перед гениальным шахматистом, его искрометным умом, его чарующей обаятельностью. И теперь, в звездный час кумира миллионов поклонников неувядаемого искусства шахматного Паганини, захотелось произнести фаустовское: “Остановись, мгновенье, ты прекрасно!”

Недавно я посмотрел фильм Макарычевых «Тайна Михаила Таля»,  где на 46-й минуте увидел наши радостные лица после закрытия турнира.

Таль, Геля, Капенгут, Рига-79

После межзонального турнира в Риге – пике достижений позднего Таля, он стал третьим шахматистом (после Фишера и Карпова), покорившим вершину 2700. Инфляция рейтинга не позволяет сравнивать пики, хотя я не уверен, что нынешние 2800 эквивалентны более высоким результатам.

К сожалению, этот результат подействовал на рижского чародея магичски. Словно загипнотизированный, он как бы забыл о громадном труде на Карпова, о нашей работе перед межзональным, и стал видеть себя, играющим матч с Карповым, слепо веря в предначертание судьбы. О работе он и не вспоминал. Экспромтом принимается решение играть в чемпионате СССР, затем вдруг поддается уговорам (после ряда твердых отказов) сыграть в командном чемпионате Европы, вдобавок бессмысленно потратив 2 недели на сбор в Новогорске. И даже за месяц до матча с Полугаевским  срывал подготовку, возможно, подсознательно готовя себе оправдание для возможного проигрыша.

Подробно об этом периоде я написал несколько лет назад в статье “Глазами секунданта”

Опубликовано 10.03.2026,  19:52

Альберт Капенгут об Исааке Ефремовиче Болеславском

Альберт Капенгут. История одного приза

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.9)