Tag Archives: народное творчество

В. Рубинчик. ХОЛОДА, ХОЛОДА…

Предыдущий мой текст был написан и опубликован 4 сентября. За четыре дня поступило немало новостей – их общий баланс пока неясен. Похолодало, хлынули дожди, но зато антилукашисты взяли на вооружение новую кричалку: «Я иду по лужам, Саша мне не нужен!»

Есть некоторые основания для оптимизма… именно что некоторые. Сохранилась, к примеру, в Минске «Площадь Перемен» (между улицами Каховской, Червякова и Сморговским трактом). Шестого сентября на ней выступали танцоры из студии «Кредо» и музыкант Александр Помидоров, не чуждый идиш-культуре, седьмого – актёры Купаловского театра. Собралось более ста человек, а когда почти все разошлись по домам, нагрянули омоновцы и двоих ребят задержали.

Самодельный знак на въезде с ул. Червякова не помог

В сети комментируют: мол, «силовики» обиделись на то, что им не выслали особые приглашения на шоу. Полагаю, однако, что основная проблема заключалась в ином. Намедни двое артистов, «толстый и тонкий», изображая из себя представителей районной администрации, довольно остро шутили над чиновничками, а местами и над публикой.

Задержание после шоу – метод давления на непокорных (кто-то уже прозвал их «Независимой Сморговской Республикой», а злобный петросян из «СБ» сравнил с анархистами-махновцами, как будто это что-то сильно плохое). Уничтожение мурала с «диджеями перемен» силами коммунальников не прокатило – ну, стали брать заложников… Василия и Егора из дома № 1 по Сморговскому тракту ночь и полдня продержали в Центральном РУВД, угрожая статьёй за «мелкое хулиганство», и «попросили» объяснить жителям двора, чтобы те вели себя тихо. Так себе метод ведения переговоров, но других у администрации, по-видимому, уже (или ещё) нет. Впрочем, вчера додумались устроить проверку санстанции, а сегодня выписали два штрафа на два дома. Ничего нового, или как там у Высоцкого Владимир-Семёныча: «Кроме мордобития – никаких чудес».

Дефицит интеллектуальных ресурсов с каждым днём всё больше обнажается у «другой стороны», о чём свидетельствует и смехотворный «разговор с Берлином», обнародованный 4 сентября. Почти тотальное отчуждение думающих кадров налицо, и непонятно, на что правящие круги рассчитывают в долгосрочной перспективе. Разве что на массовый завоз специалистов из России – но «гиганты мысли» к нам оттуда не едут и не поедут, что видно и по качеству «завозной» пропаганды на белорусском телевидении.

Тут за «вождя Беларуси» вступился Андраник Мигранян: «крепкому и решительному человеку» якобы «хватило присутствия духа, чтобы сохранить весь белорусский промышленный сектор», а в «Эстонии, Латвии и Литве промышленность исчезла». Мигранян – вроде как политолог, мелькавший в СМИ ещё при Горбачёве… Ну-ну, сохранён у нас «весь промышлённый сектор»! Сфера производства в 1995 г. давала 49,2% ВВП Беларуси, в 2015 г. – уже 41,4%, и с того времени её доля не выросла, да и число работников, занятых в этой сфере, постепенно уменьшается. Между прочим: «В 2015-2016 годах экономика страны переживала спад, и за два года страна лишилась 1500 предприятий». Славные традиции не спасают от банкротства: пинская спичечная фабрика, работавшая с конца ХIX в., погорела на рубеже 2019-2020 гг., а, к примеру, минский фарфоровый завод закрылся ещё в 2009 г. И ещё: в Литве неплохо с пищевой и химической промышленностью, производством мебели, в Латвии «по сравнению с декабрем 2010 года объём промышленного производства в декабре 2018 года увеличился на 37 %», у эстонцев примерно каждый пятый занят в промышленности, а доля её в ВВП составляла 29,2% (2017).

Ладно бы профессор МГИМО вешал на уши лапшу только «своим», но его и местный официоз выставляет в роли знатока 🙁 Вот уж поистине «стратегия провала».

Деинтеллектуализация, делегитимизация и десакрализация «великой и ужасной» власти идут рука об руку. На две последние «де-» влияют, конечно, остроумные плакатики с уличных акций:

Есть и более серьёзная история, кратко изложенная в листовке (получил у прохожего в районе «Площади Перемен» 07.09.2020):

Сегодня на площади наряду с бело-красно-белым был поднят и флаг города Минска

Проверил, что там поведала ООН. Да, руководство здешних Минздрава и Белстата в очередной раз об… лажалось. Думаю, скоро выступит кто-то важный и укажет на какого-нибудь «стрелочника», неправильно сложившего 2 и 2. А может, примутся сваливать резкое увеличение смертности в РБ на «последствия коронапсихоза» и/или на невыполненные весной 2020 г. срочные операции. Но эти факторы – явно не главные, и прирост в 5,5 тыс. трупов они не могут объяснить. Так, в І квартале 2020 г. в Беларуси было зафиксировано «всего» около 400 самоубийств; нет свидетельств того, что затем их число выросло во много раз.

Склонен доверять недавнему руководителю научно-практического центра «Кардиология», академику Александру Мрочеку. По его мнению, случаи смертей от коронавируса нередко относили в категорию «Болезни системы кровообращения»:

Я предполагаю, и такие факты у меня есть, не скажу что по всем тысячам смертей, что можно ставить диагноз «ишемическая болезнь сердца», не обращая внимания на то, что пациент умер от лёгочной недостаточности, связанной с ковидной инфекцией.

Эх, лучше бы министр здравоохранения 2019–2020 гг. Караник, в конце августа с. г. назначенный «губернатором Гродненщины» (на самом деле председателем Гродненского облисполкома – в Беларуси нет губернаторов и мэров), оставался научным сотрудником… Лучше бы его боевая заместительница по минздраву Богдан лечила детей, а не «ездила по ушам» взрослым своими рассуждениями о «цветных революциях»: «Последний пример Украина. Вспомните Сирию, Египет, Ливию. Везде всё начиналось одинаково». Но не следует забывать и о тех, кто непосредственно расставлял эти кадры, и о тех, кто формировал в стране атмосферу, подталкивающую к «играм» со статистикой. Надо бы сказать «спасибо» и отставному премьеру Румасу, которого кое-кто прочит в «либералы», и действующему главе администрации РБ Сергеенко, и его предшественнице Кочановой… И, конечно, бессменному с 2005 г. помощнику президента по национальной безопасности – человеку, чья фамилия, по прихоти судьбы, тоже Лукашенко. Не иначе как однофамилец своего шефа!

Что видим в качестве альтернативы? На прошлой неделе у меня ещё были кое-какие надежды на «Координационный совет», но сейчас, пожалуй, они (почти) полностью испарились. Членов президиума КС в последние недели то арестовывали, то высылали из страны, то сперва арестовывали, а затем высылали, как Ольгу Ковалькову… Вот 6 сентября «замели» политолога Андрея Егорова, входящего в КС. Тем временем их товарищи из «резерва» бичевали режим резолюциями & петициями.

А. Егоров и А. Курейчик

Одна из петиций, запущенная драматургом Андреем Курейчиком две недели назад, называется: «Защитить Координационный совет от политического преследования!» Она собрала уже почти 30 тыс. подписей; мне же кажется странным утверждать, что «Коллективы тысяч предприятий по всей стране потребовали отставки президента Лукашенко и новые честные выборы» (будь это правдой, мы жили бы уже в другой Беларуси). Петиции на change.org вообще мало трогают белорусских чиновников, да и не величал бы я гр-на Лукашенко президентом, пусть даже уходящим. Курьёзно и то, что многоязычная петиция с требованием «наказания реальных виновников произошедшего в Беларуси» обращена… к Лукашенко.

Из заявления КС от 7 сентября понятно, каким был ответ адресата: «В попытке устрашить большинство и заставить его отказаться от публичного выражения своего мнения, власть с показательной жестокостью осуществляет преследование активистов и задержание случайных граждан, применяются спецсредства… Координационный Совет в очередной раз призывает власть признать очевидное и принять меры к восстановлению законности и восстановлению статуса Республики Беларусь как демократического государства».

Четвёртого сентября Светлана Тихановская с подачи официальной Эстонии выступила на неформальных слушаниях в Совете безопасности ООН и предложила обсудить нарушения прав человека на специальном заседании Совбеза. По-моему, даже если такое обсуждение состоится (что вряд ли, т. к. для этих целей предназначен в первую очередь Совет ООН по правам человека), оно не приведёт ни к каким правовым последствиям: Россия и КНР в ближайшее время не преминут заблокировать любую антилукашенковскую резолюцию.

Разумеется, Светлана (при помощи пресс-секретаря Анны Красулиной?) как действующий политик вольна представлять себя в качестве «национального лидера» или «Избранного Президента Республики Беларусь»…

Все вопросы к создателям этого сайта

Правда, мне это немного напоминает заявления Александра Милинкевича образца 2006-2007 г. в духе: «Я президент демократической части общества». Народ выходил и выходит на улицы, проспекты и площади главным образом не за Милинкевича или Тихановскую (доказать, что за неё было отдано минимум 50%+1 голос, не представляется возможным), а против надоевшего «вождя», который в сентябре 2020 г. уже и сам призналcя, что «пересидел».

Пожалуй, воздержусь от демагогии вроде «Сегодня белорусские граждане разделяют уверенность в том, что именно Светлана Тихановская является подлинным победителем президентских выборов-2020» (сказала 4 сентября Валерия К.) Никаких президентских выборов в 2020 году по сути не состоялось, и роль г-жи Тихановской в «революции сознания» не следует преувеличивать – впрочем, как и преуменьшать.

Не в первый раз отмечаю, что в той самой «демократической части общества» многовато позёров и фантазёров. Кому, например, нужны прогнозы от Вадима Иосуба наподобие этого (myfin.by, 31.08.2020, 6:03):

Через неделю доллар может подняться до 2,78 белорусского рубля.

Евро может подорожать до 3,33 белорусского рубля.

А российский рубль может вырасти до 3,71 белорусского рубля за 100 российских.

Как было «через неделю» 🙂

Куда лучше выглядит анализ от вышеупомянутого Андрея Егорова (26.08.2020):

Власти действуют рационально: уменьшив уровень прямого насилия против участников массовых акций (сейчас они не могут ничего с ними сделать), они перешли к активным точечным репрессиям, как обычно и делают. Таким образом они стараются повысить цену участия людей в массовых протестах и тем самым попытаться повлиять на протесты – не сплошным репрессивным потоком и чудовищным уровнем насилия, а селективной тактикой подавления менее многочисленных протестов, изоляции лидеров протестов в некоторых группах.

В условиях длительного противостояния такая тактика может оказаться эффективной. Но сейчас возникает столько протестных групп, что перехватать всех лидеров просто невозможно: когда одновременно выходят учителя, медики, преподаватели, студенты, рабочие разных предприятий по всей стране, то властям нужно либо разворачивать репрессии по всей стране, либо так или иначе протест будет прорастать, меняя форму, выходить наружу. А это значит, что возможны более решительные действия со стороны некоторых протестных групп и даже Координационного совета, который может призвать к более решительным действиям с целью приостановить насилие и освободить всех политзаключенных.

Мне по душе, что здесь не прослеживается недооценки соперника, поднаторевшего в нейтрализации протестов. Увы, судя по дальнейшим событиям в Беларуси, член КС Егоров не смог убедить «единомышленников» в целесообразности решительных действий. Теперь точечные репрессии ударили и по нему.

Вольф Рубинчик, г. Минск

08.09.2020

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 08.09.2020  23:52

Дополнение от 9 сентября
Примерно в 2 ч. дня неизвестные, под прикрытием людей в масках, закрасили мурал на “Площади Перемен” и сбросили бело-красно-белый флаг…
Фото с tut.by
Но спустя час-полтора местные жители (“сморговцы”) отмыли мурал, а флаг вернули на прежнее место. Счёт 6:5 в их пользу 🙂
Фото автора

Трагедия семьи Бронштейн, подвергнутой сталинскому террору

«Я писала стихи Сталину, и не знала, что он стоит за убийством моего отца»

История семьи Бронштейн, которая прошла через жернова сталинских репрессий.

Через Акмолинский лагерь жен изменников родины (АЛЖИР) прошли десятки супруг и близких родственниц представителей белорусской интеллигенции и номенклатуры, попавших в жернова сталинских репрессий. Оказалась в этом страшном месте и Мария Минкина — жена литературного критика Якова Бронштейна, убитого в ночь на 30 октября 1937 году, в ту кровавую ночь, когда чекисты расстреляли более ста представителей белорусской культуры и науки.

Naviny.by встретились с Инной Бронштейн — дочерью Якова Бронштейна и Марии Минкиной. Трагедия ее семьи стала для Инны Яковлевны фактически первым воспоминанием из детства.

«Самая страшная трагедия в нашей семье была у отца, — говорит Инна Бронштейн. — Он так верил в коммунизм, он жил этим! Он ведь был секретарем парторганизации Союза писателей».

Инна Яковлевна приглашает в комнату, где хранятся книги и семейный фотоархив. На полке стоит бюст ее отца, это работа Заира Азгура, который дружил с семьей Бронштейнов.

 «Каждый день сижу здесь, напротив бюста папы, и думаю: Боже мой, какая участь! Если бы на фронте, если бы немецкая пуля. А это же свои убили, до чего ужасно!»

 

«Не хочу знать, какие показания выбили из моего отца»

Яков Бронштейн родился в 1897 году в Бельске, сейчас это территория Польши. В 1919-м записался добровольцем в Красную Армию, участвовал в Гражданской войне. После демобилизации работал в газете «Орловская правда». Окончил литературный факультет Московского университета, потом учился в Коммунистической академии. С 1930 года и до ареста в 1937-м был научным работником Литинститута в Академии наук БССР, профессором в Пединституте и ответственным секретарем в Союзе писателей. В 1936 году стал членом-корреспондентом АН БССР.

По словам дочери, Яков Бронштейн с 15 лет был в революционном движении: «Он был пламенным революционером, беспредельно преданным партии».

Критики отмечают, что Бронштейн напрямую связывал литературу и политику: развитие художественной литературы, по его мнению, зависело от политического сознания автора.

«В конце 20-х литературное «доносительство» стало профессией, — пишет литературный критик Петр Васюченко. — Действовал отряд критиков, рецензии и статьи которых можно было бы приобщить к судебным делам. Делалось это достаточно профессионально, за хорошую оплату. Специальный отряд оформился в 1928 году и объявил себя Белорусской ассоциацией пролетарских писателей. Имена «профессионалов» приобрели печальную известность».

Среди них, по мнению Васюченко, был и Бронштейн.

Яков Бронштейн познакомился с Марией Минкиной в Минске, где она училась в пединституте

«Есть гипотеза, что Изи Харик, еврейский писатель и друг Бронштейна, остался в истории как персонаж с положительным знаком, а Бронштейн — с отрицательным, — отмечает публицист Вольф Рубинчик, который исследовал творчество еврейских авторов. — Действительно, есть люди, которые прямо называли Якова Бронштейна доносчиком. Но я не считаю эти источники авторитетными, поскольку их автор неоднократно ошибался. Если я собственными глазами увижу эти доносы или авторитетные свидетельства об этом, может быть, изменю свое мнение».

Вольф Рубинчик считает, что в оценке писателей 1920-1930 годов нужно исходить из того, какой реальный ущерб принесли их тексты, какие у них были мотивы (верили ли они в то, что делали), и что ожидало их самих в сталинские времена.

«Многие вопросы снимает сам факт ужасной смерти и нескольких месяцев пыток перед ней, — пишет Рубинчик. — Насчет веры, дочь Бронштейна подтверждает, что отец был преданным коммунистом. А вот что касается ущерба, оценить это непросто. Я знаком далеко не со всем литературно-критическим наследием Бронштейна. Впрочем, хотел бы я видеть человека, который прочел бы все его тексты — и на идише, и на белорусском, и на русском. Памяти, а не панегириков и не запоздавших пинков, этот человек явно заслуживает»

Инна Яковлевна говорит, что дело своего отца не видела. «Я в КГБ не ходила, хотя могла бы это сделать и сейчас. Моя знакомая, отца которой тоже репрессировали, запрашивала его дело. Потом показывала мне, там было указано, что он и себя признает врагом народа, и своих соратников. Я не знаю, что там под пытками можно было сказать. И не хочу знать, какие показания выбили из моего отца».

Несколько фотографий в семейном архиве — всё, что осталось на память об отце. Дело своей матери Инна Яковлевна тоже не видела. Марию Минкину арестовали в 1937-м и этапом отправили в Акмолинск, в лагерь жен изменников родины. Детей увезли в интернат.

Детей разлучили сразу

«Воспоминания о детстве начинаются с того, что я оказалась одна, — говорит Инна Яковлевна. — Мне было пять лет, братику — два года. Папу, видимо, арестовали на работе. Как забирали маму, я тоже не видела, потому что была с папиным отцом. Поздно вечером к нам пришли двое в военной форме. Сказали, что папа просил меня забрать и что мы поедем все вместе в кино. Я очень обрадовалась, не понимала только, почему дедушка стоит молча в углу. В машину зашла с удовольствием, это тогда была такая необычная вещь. Дяденьки эти мне улыбались, болтали со мной. И вот мы едем-едем, я спрашиваю, почему так долго, а они уже ничего не отвечают. И тогда я расплакалась. Очень хорошо помню то чувство: вдруг какие-то чужие люди, мамы нет, папы нет, дома нет. Вот этот момент хорошо врезался в память».

Инна и Ромен в 1937 году, на обороте фото надпись «Дети здоровые и очень хорошие», семейный архив

Инну с братом привезли в дом, «полный детей». Интернат Инна Бронштейн хорошо помнит:

«Над нами стояли женщины в косынках. Я крепко держала братика за руку. Уже поняла, что-то случилось, боялась его потерять. Нас выстроили в очередь, спросили имя и фамилию. Потом какая-то женщина взяла меня за руку и сказала, что я буду в доме для больших детей, мол, здесь мало игрушек, а брата завезут в дом, где игрушек много. Дали в руки башенку, вырвали руку брата и куда-то увели. Я, конечно, горько плакала».

Родственники начали искать детей сразу после ареста матери. Сначала объехали близлежащие интернаты, потом ездили всё дальше и дальше, но безрезультатно. Задача у органов была — безвозвратно разлучить семьи.

«Старший брат Марии Яков Минкин смог попать на прием к Калинину, — говорит двоюродный брат Инны Бронштейн Александр Косарев. — У дяди был один шанс из миллиона попасть в кабинет к Калинину, чтобы изложить свою просьбу, и 999 999 шансов быть арестованным и расстрелянным за родственные связи с «изменником Родины». Войдя в кабинет, он положил на стол свою книжку ударника, книжку стахановца, другие награды и сказал, что не понимает, почему советская власть забирает детей в детдом, когда есть родственники, готовые взять их к себе. Калинин стал двигать все эти книжки указательным пальцем назад к дяде и быстро шепотом говорить: «Заберите, быстрее заберите. Приходите завтра, у вас будут адреса детей». На следующий день дядя действительно получил адреса: маленькая Инночка оказалась в Беларуси, а Ромен — в Одесской области».

Бронштейны до сих пор считают это большой удачей, ведь часто родственником не удавалось найти детей, которых силой увозили из дома.

«Трудно сказать, почему этот эпизод из жизни нашей семьи закончился именно таким образом, — говорит Александр Косарев. — Калинин не был столь добрым и отзывчивым человеком. Он подписывал все сталинские указы и законы, включая закон в день убийства Кирова, по которому судили Якова Бронштейна и тысячи других. Этот закон не допускал ни кассационного обжалования приговоров, ни подачи ходатайств о помиловании. Смертные приговоры исполнялись немедленно. Возможно, Калинин как-то предчувствовал, какая судьба ожидает его жену, она была арестована и находилась в лагерях с 1938 по 1945 год».

Екатерина Калинина отбывала свой срок в том же лагере, что и Мария Минкина, в АЛЖИРе.

«Дядю сразу исключили из партии — за то, что взял на воспитание дочь врага народа»

Детей забрали родственники Якова и Марии. Брат и сестра жили в разных городах, им долго не рассказывали правду о родителях, и до войны они ничего не знали друг о друге.

«Слава Богу, тогда были большие семьи», — говорит Инна Яковлевна. На фото — она с тетей Рахиль и дядей Марком, семейный архив

«Меня спасли святые люди. Каждое утро подхожу и целую портрет дяди и тети, — продолжает рассказ Инна Бронштейн. — Папина сестра тетя Рахиль и ее муж дядя Марк стали для меня самыми родными. О родителях мне не рассказывали. В командировке — и точка. Я, конечно, подозревала, что здесь что-то не так. Для себя придумала, что мои родители в Испании, там шла Гражданская война, и было много наших, хотя об этом никто открыто не говорил. И вот я думала, мои папа и мама борются за испанский народ, и очень этим гордилась».

Своих спасителей Инна называла сначала «дядя» и «тетя», а во время войны спросила: «Можно я буду называть вас мама и папа?»

И они разрешили. Своих детей у них не было.

Дядю Марка исключили из партии за то, что взял себе дочь врага народа. «Партбилет ему вернули только после реабилитации мамы. Он, кстати, всю жизнь был предан коммунизму», — поясняет Инна Бронштейн.

С братом удалось связаться только в войну, когда обе семьи оказались в эвакуации.

«Это был счастливейший день моей жизни! Мы смогли поговорить по телефону. Когда шла домой, все телеграфные столбы на пути обнимала».

«Твоя мама жива и готовится к радостной встрече»

Первое время заключенные в АЛЖИРе были на строгом режиме — за двойной проволокой, без права переписки. Первое письмо от мамы Инна получила уже после войны, в 1946-м.

«Мне уже сказали, что мама за колючкой. Да я и сама стала понимать, все-таки уже выросла, — говорит Инна Яковлевна. — Мама писала мне с 1946 года. Одно письмо было даже в стихах. Она не говорила, что случилось и почему. Я считала, и мне так говорили родные, что это судебная ошибка. Масштабы этой трагедии я узнала гораздо позже, в 1956 году, когда Хрущев выступил с докладом против культа личности. И тогда выяснилось, что многие мои знакомые были точно в таком положении, что и я».

Письмо из лагеря, от мамы — дочке: «Неоглядная снежная ширь, вьется легкий снежок по дорожке, Под карнизом кружит снегирь и стучит своим клювом в окошко. … Ты придумай нежнее слова, сядь на теплые детские плечи И скажи: твоя мама жива и готовится к радостной встрече».

В лагере Мария Минкина, которая до ареста писала книги по дошкольному воспитанию, пасла скот. Климат в Казахстане суровый: зимой до минус сорока, летом стоит знойная жара, и все время ветер — степь кругом. Работа тяжелая: не дай бог потерять хоть одну голову, могли расстрелять — это называлось вредительством.

«Условия в лагере были ужасными, — рассказывает Инна Бронштейн. — Мама об этом не любила вспоминать. И вообще она считала, что не это самое страшное. Трагедия была в том, что ее разлучили с детьми и что она не знает, где наш отец. Вот что приносило больше всего боли».

Во время войны работали изо всех сил, буквально падали, чтобы доказать, что они всё сделают для этой страны. «Так, как они работали, не работал никто, тем более, учитывая, как их кормили», — говорит Инна Бронштейн.

По ночам Мария Вульфовна писала стихи и вышивала. Рубашку с надписью «Светленькой Иннушке от мамы» удалось прислать родственникам.

Инна никогда эту рубашку не носила, ей разрешали на нее только смотреть — слишком дорогая память. Сейчас она хранится в Казахском музее.

«Помню по минутам возвращение мамы. Мне рассказывали, что мама очень красивая. И вот я увидела женщину изможденную, замученную. Конечно, назвать ее красивой уже было невозможно. Страшно представить, что она испытала, — говорит Инна Яковлевна. — Она вернулась в 1947-м, когда мне было 15 лет. Для меня это было очень важно. И не потому что мне было без мамы плохо. А потому что я представила, что же она пережила. С мамой мы очень быстро сошлись. С братиком было сложнее».

Младшего сына Яков Бронштейн назвал в честь Ромена Роллана, который в 1935 году приезжал в Советский союз. Маленькому Ромену не рассказывали, где его родители. И со временем он начал называть мамой свою тетю.

«Мы с мамой были заодно — нам нужно было вернуть братика маме. Думаю, их сблизило то, что Ромен любил меня, а я любила маму. И вот эта связь передалась. Мама у меня очень умная и добрая. Она не пыталась плакать и навязываться. Хотя мамочка рассказывала, что, бывало, дети не хотели переходить от своих новых родителей к вернувшимся из лагерей. Мы сумели преодолеть этот период благополучно. Нам с братиком повезло, что мы не потеряли друг друга. И что встретились с мамой. Это было чудо. Задача была разъединить семьи, чтобы родители и дети ничего не знали друг о друге. Сталин хотел превратить людей в массу — без истории, без памяти, без голоса и собственного мнения».

«Братик маму полюбил, и мы стали жить очень дружно».

После лагеря Мария Минкина не могла вернуться ни в Минск, ни в Москву — это было запрещено. Сначала жила в поселке в Калининской области. Потом перебралась в Калугу, где устроилась счетоводом в ЖЭС.

«Мама никогда не жаловалась, не давила на психику, — говорит Инна Яковлевна. — Вернуться в Минск удалось после разоблачительной речи Хрущева о преступлениях Сталина. В 1956-м были реабилитированы мои родители. Маме дали квартиру, какие-то деньги, можно было получить работу по специальности. К нам в гости часто приходили женщины, которые были с мамой в лагере. Они не любили говорить про АЛЖИР, все хотели забыть этот ужас, но помнили до конца жизни».

«Когда в НКВД сказали, что отец жив, не знала, куда деться от счастья»

В 1947 году Инна Бронштейн, которой на тот момент было 15 лет, решила выяснить судьбу своих родителей. Она записалась на прием в Главное управление НКВД.

«Волновалась, конечно, сильно. До сих пор помню, как шла по тем длинным коридорам. В кабинете меня стали расспрашивать о маме. Я все рассказала и говорю им: «У вас же есть сведения о моем отце. Скажите, он жив?» И они ответили: «Да, он жив» Когда я это услышала, не знала, куда деться от счастья. Боже мой, как я радовалась! Он жив! А на самом деле его расстреляли в 1937 году, в ту страшную ночь, когда убили больше ста деятелей культуры. Среди них был и мой отец. Почему мне солгали? Ну, а зачем им были мои слезы? Помню, пришла счастливая, папа жив. А потом всё…»

Инна Яковлевна говорит, что ее мама, пока была в лагере, тоже думала, что Яков жив. «Но потом стало понятно, его убили. Потому что переписку спустя некоторое время разрешили. И он бы сделал всё возможное, чтобы сообщить родственникам, где он и что с ним. Так что это было всё ясно».

До ХХ съезда никто эту тему не обсуждал, говорит Инна Бронштейн. «Все молчали. Когда выступил Хрущев, всё стало ясно, и посыпалось то, что люди держали в себе 20 лет. О репрессиях стали писать в газетах, говорить на радио. Это была трагедия миллионов».

Инна Яковлевна подчеркивает, что она коммунистка. И до сих пор хранит дома портрет Ленина.

«Самое прекрасное, что было в нашей истории, это революция, — говорит она. — Хотя Сталин эту революцию загубил, как и самих революционеров. Они были уничтожены, и революция как явление превратилась в свою противоположность. Я считаю, это чудовищное искажение идеи. Это самое страшное, что могло произойти с партией, но все-таки смогли тогда в 50-е годы через это пройти и вернуться к ленинской идее».

Инна Бронштейн всю жизнь работала учителем истории. Но не рассказывала своим ученикам всю правду о Сталине.

«Боялась, что дети подумают, будто мое отношение к Сталину определяется личной судьбой. Наверное, я была неправа. Но мне казалось, что если я это расскажу, они будут думать: вот у тебя отца забрали, поэтому ты такое говоришь, — говорит она. — Когда умер Сталин, я не плакала, но плакала моя мама. «Мамочка, — говорила я ей. — А ты-то что плачешь? Что хорошего он тебе сделал?» «Не в том дело, — отвечала мама. — Теперь, когда его не стало, на нас снова нападут, опять будет война. В то время Сталин для всех был символом победы и непобедимости. Люди считали: пока он есть, нас никто не тронет. Отношение к нему было совершенно религиозным».

 

Люди запуганы — были и есть

До разоблачения на ХХ съезде Инна, как и миллионы других советских граждан, не понимала, каков масштаб репрессий в стране и что за всем этим стоит лично Сталин.

В детском дневнике хранится стихотворение «Песня о Сталине». 1942 год, Инне Бронштейн 10 лет

Когда пехотинец в атаку встает
Пред грозной лавиною стали,
С ним вместе в шеренге почетной идет,
Вдыхая бесстрашие, Сталин…

Он солнца народов немеркнущий свет,
Он счастье воздвиг из развалин.
Прими же страны долгожданный привет,
Отец и учитель наш, Сталин…
Отношение изменилось после выступления Хрущева:

«Черная туча, в которой я жила, вдруг разорвалась, и я увидела свет. До этого я не понимала, что за этим стоит Сталин. Я писала ему стихи и не знала, что он стоит за убийством моего отца. Считала, он не при чем, это в НКВД допустили ошибку. И вообще, мы были так воспитаны, что самостоятельно не думали. Что написано в газете, в учебнике, то и правда».

По ее словам, страх в обществе был ужасным. «Помню, когда по радио объявили про разоблачения на ХХ съезде, я позвонила маме, сказать об этом. А она мне: «Не говори по телефону, не говори по телефону!» Вдруг завтра всё изменится и за это жизнью нужно будет отвечать? «Не говори по телефону», хотя это только что сказали по радио! Вот какой был страх!»

Самое страшное сейчас, по словам Инны Яковлевны, видеть, как некоторые пытаются оправдать действия Сталина.

«Я умираю, когда вижу людей с его портретами! Это для меня самое страшное. Даже не потому, что они прославляют Сталина. Рабство, понимаете? Ужас. 30-е годы посеяли такой страх в душах людей, что он, по-моему, даже сейчас не ушел. Он передался следующим поколениям. Страх. Собственно, это и было целью государственного террора».

 

«Хочу послать деньги на памятник в Куропатах»

Инна Бронштейн часто сидит на диване напротив бюста отца и думает о его тяжелой судьбе: «Вскоре после папы задержали его друга, еврейского поэта Изи Харика. После пыток он сошел с ума, метался по камере и кричал Far vos? (за что?) У всех был только один вопрос: за что? Они жизнь отдали за эту власть, а их обвинили в измене. Причем вышло так, что отдали жизнь в прямом смысле. Слишком большая жертва. И самое страшное — масштабы. Никто и нигде не осмелился так уничтожить собственный народ».

Письмо белорусских писателей к Сталину, многие из них были расстреляны

Инна Яковлевна была в Куропатах, куда вывезли расстрелянных поэтов. «Я слышала, там хотели построить бизнес-центр, — говорит она. — Это, конечно, кощунство, надругательство над памятью людей. Там должен быть мемориал. Хочу записать номер, куда можно послать деньги».

В Беларуси деньги на мемориал собирают всем миром, в Казахстане музей и мемориал на месте лагеря, куда сослали мать Инны Яковлевны, построило государство.

Мария Минкина прожила 90 лет. После реабилитации она смогла вернуться к научной работе, ее книги по дошкольному воспитанию до сих пор востребованы специалистами. Кстати, официально она не была расписана с Яковом Бронштейном, в то время многие коммунисты считали брак буржуазным предрассудком.

После реабилитации Марии Вольфовне полагалась компенсация — деньги и квартира. «Маму попросили предоставить свидетельство о браке. «Мы не были расписаны», — пояснила она. «Тогда вы не жена», — ответили ей. «А за что же меня посадили? Когда пришли брать меня как жену врага народа, свидетельство о браке не спрашивали». Так что пришлось еще доказывать, что мама жила с отцом, что у них были дети», — рассказала Инна Бронштейн.

Инне Яковлевне — 85, Ромену Яковлевичу — 82. Несмотря на это, иначе как «братик» она его не называет.

«Это самый близкий и родной мне человек, — поясняет она. — У него детей нет. Мой сыночек умер, когда ему было 32 года, во сне. Так что злосчастная история нашей семьи кончается. Дай бог, чтобы ничего подобного не было с вами и с вашими детьми».

Опубликовано 21.12.2017  00:12