Tag Archives: спасители евреев в годы войны

М. Митрахович. Паричская трагедия

От ред. В записях М. Зверева (1929–2017) за 2006 г. сказано: «Я узнал, что в Речице работает мой соученик Митрахович Михаил. Я учился с ним в седьмом классе в 1945-46 гг. Мне он нравился, и я всех помню по классу. Позвонил ему. Говорил с женой. Он мне позвонил. Рассказ о паричской трагедии принесла его дочь Галя»… Среди бумаг Зверева нашёлся этот рассказ – или повесть, как представил её уважаемый автор.

Михаил Федосович Митрахович

ПАРИЧСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Повесть

Иосиф лежал на крыше синагоги, и вся трагедия происходящего была как на ладони.

Голова распухла, путались мысли, душа разрывалась от горя: «Всех расстреляли. Мамы и сестёр нет. Кому я сейчас нужен, зачем спрятался?» Несмотря на свою природную сообразительность, выхода он не находил. Рано утром 18 октября 1941 года, ещё в сумерках, Иосиф нашёл лаз и пролез на чердак синагоги. Рядом с печной трубой взорвал прогнившую доску и кусок ржавой жести. Через образовавшуюся щель пролез на крышу, а щель опять прикрыл жестью. Улёгся за трубой со стороны глухой стены, чтобы с улицы никто не заметил, и стал ждать.

За двое суток до расстрела всех евреев согнали в их же молельный дом. Это было высокое деревянное здание с обширным залом и двумя высокими, цилиндрической формы, трубами для обогрева. В 10 часов утра 18 октября 1941 года всех евреев, 317 человек, вывели из синагоги и загнали во двор комендатуры. Два немца прошли по чердаку здания, но пролома в крыше не заметили.

Иосиф видел всё: как к комендатуре подъехала колонна крытых брезентом грузовых автомашин, как немцы их загружали его братьями и сёстрами, как девочка лет пяти выскочила из колонны и побежала по улице, как офицер выстрелил из пистолета, как она упала, сильно крича, и отбивалась от солдат, которые несли её в машину. Потом вся колонна двинулась по Бобруйской улице и на уровне Высокопольского кладбища свернула вправо, в сосонник. Иосиф слышал автоматные очереди, и каждый выстрел жгучей болью отдавался в его сердце.

Памятник на месте гибели паричских евреев. Фото А. Астрауха (май 2009 г.)

Иосиф слез с крыши на чердак, забился в угол и просидел там до позднего вечера. Затем спустился в зал, на ощупь, нашёл там кем-то оставленное старое пальто, одел его, согрелся и осторожно вышел на улицу.

Что делать? Куда идти? Кругом враги! Крадучись, он дошёл до своего дома. Из-под пола достал спрятанные там продукты, сложил в мешок, взял нож, чашку, ложку. Открыл дверь шкафа старинной работы, ощутил запах детства, нафталина, взял спрятанное мамино золотое кольцо, её тёплый зелёный шарф, и вышел на улицу.

В последние дни старые евреи советовали молодым уходить в лес, к партизанам. Где эти партизаны, в каком лесу, и что это за люди – Иосиф не имел представления. За двадцать лет своей жизни он знал только свой дом, школу и сапожную мастерскую, в которой работал последние три года.

Отец умер от сердечного приступа, когда Иосифу было двенадцать лет, мать – инвалид с детства, а две младшие сестры учились в школе. По этой причине он не мог поступать в институт – нужно было помогать маме. Она часто болела, по ночам стонала, перевязывая свою язву на голени. В сапожной мастерской Иосифа хвалили, доверяли ремонтировать модные туфли, а сапоги его славились на весь район. И ещё одна сердечная боль тревожила Иосифа. Он во сне и наяву часто соприкасался с Розой – дочерью Исаака, который жил по соседству.

За неделю до трагедии она нелегально ушла в Бобруйск к родственникам и не вернулась. Где она? Что с ней? Он только один раз прикоснулся к её груди, и этого было достаточно, чтобы думать о ней день и ночь.

Роза была очень красивой. Круглое смуглое лицо, большие карие глаза, высокая грудь, курчавые чёрные волосы и тонкие ноги. Именно в них Иосиф видел всю прелесть её существа. Он много раз смотрел в щёлочку забора, когда она шла с работы, и любовался её фигурой.

При встрече с ним Роза опускала глаза, лицо её озарялось нежной, скромной улыбкой. И на расстоянии она читала сокровенные мысли Иосифа. После окончания школы она работала в библиотеке с надеждой поступить на заочное отделение пединститута. Исаак, отец Розы, иногда подходил к Малке, хлопал её по плечу и шутил: «Малка, калым готов? Роза моя уже созрела, ведь хорошо по соседству быть родственниками». Малка улыбалась и отвечала: «Скоро, скоро пришлю сватов».

Сваты пришли, да не те, которых ждали. Пришли не сваты, а враги, убийцы. Мирная жизнь и радужные мечты растаяли, как дым. Зачем к нам пришёл этот фашист, что мы им плохого сделали? Жили мы бедно, но хорошо, весело. Евреи и белорусы жили как братья, понимали друг друга, помогали друг другу и радовались жизни.

Иосиф ощутил головокружение, прислонился к забору и опять себе задал вопрос: «Куда идти, что делать?» Он вспомнил дорогу, по которой ходил с мамой в детстве в соседние деревни. Там они меняли сахар и головы от селёдки на яйца, масло, молоко, и к вечеру возвращались домой. По этой дороге и пошёл Иосиф в неизвестность.

Спустя некоторое время заморосил дождь, стало ещё темнее. Ноги в рваных галошах промокли, старое пальто отяжелело, давило на плечи, а он всё шёл и шёл. На повороте дороги оступился, упал, потерял очки. С большим трудом нашёл их, надел и пошёл дальше. На востоке посветлело, идти стало легче, но более опасно.

Иосиф прошёл ещё два-три километра и приблизился к деревне. В нерешительности остановился у крайнего дома, в окне которого появился свет. Он увидел старушку с горящей лучиной и рядом маленького телёночка, наверное, только что родившегося. Иосиф сел у забора и стал ждать, даже задремал от усталости. Вдруг скрипнула дверь, и женщина вышла во двор.

– Как зовут эту деревню? – спросил Иосиф.

– Деревню зовут Прудок, – ответила она. – А ты что тут делаешь?

– Иду в Шатилки, устал, вот и присел у вашего дома, решил отдохнуть. Вы не возражаете?

– Да что ты, мил человек, заходи в хату, отогрейся, молочка попьёшь.

Приглашение в хату Иосифу очень понравилось, но зайти он не мог. Восточные черты лица озадачат старушку, и неизвестно, чем это кончится. Но он согласился выпить молоко на улице.

Женщина вынесла большой гладыш парного молока. Иосиф припал к нему губами и на одном дыхании осушил его. Ему показалось, что он пил не молоко, а бальзам, целительный напиток. В знак благодарности он поклонился старушке и пошёл дальше.

На дворе стало совсем светло, бойко кричали петухи, мычала скотина. Среди деревни он свернул в переулок вправо и вышел в поле. Где же тот большой лес, где партизаны? Вдоль дороги одно мелколесье и стройный молодой сосонник. Иосиф долго шёл по травянистому полю, обошёл наполненный водой ров, и только тогда вдали увидел контур тёмного леса. Взошло солнце, природа оживилась, на душе полегчало. Солнце светило в спину, и так приятно было ощущать его тепло. Два небольших перехода – и под ногами захрустели ветки.

В сосновом лесу было сыро, зябко и как-то жутко. Усталость брала верх. Иосиф собрал сухих веток, травы и прилёг под толстой сосной. Даже в дремоте страх перед будущим сковывал его мысли и не давал покоя.

Проснулся Иосиф от крика вороны, которая уселась на верхушке сосны и кричала во всё горло. Такой большой вороны Иосиф никогда раньше не видел – не ворона, а гусь. Серая, с чёрным хвостом и гигантским клювом, словно из басни Крылова. Только без сыра, а жаль.

Иосиф встал, отряхнулся, показал вороне кукиш и пошёл дальше. Чтобы выбрать маршрут, по пути пытался залезть на дерево, но ничего не получилось: сухие ветки обламывались, да и сноровки не было, упал с высоты двух метров, разбил очки. «Не везёт, так не везёт во всём, всё против меня», – подумал он. Одно стёклышко в очках осталось целым, а второе он склеил на время слюной и берёзовым листом. Близорукость у него была сильной, поэтому и в армию не взяли. Пошёл дальше, в глубь леса, по пути ему встречались рытвины, наполненные водой. Затем он опять вышел к деревне, прочёл её название – Ракшин. Взял круто вправо и пошёл дальше.

К вечеру захотелось есть. Развернул мешок, достал хлеб, хвост селёдки, перекусил, запил водой из лужи – и опять в путь. В сумерках подошёл к следующей деревне, спрятался за толстой сосной и стал наблюдать.

Всё вокруг замерло, даже жутко стало Иосифу от такой тишины. Он продолжал изучать обстановку. Вскоре залаяла собака, два мальчика перебежали улицу, старик понёс в хату ведро с водой, и опять всё затихло. Иосиф со стороны огорода вошёл во двор, открыл дверь сарая, по лестнице поднялся на вышки и замер от радости. Перед ним на вышках лежала сухая душистая солома, а в стороне ещё более ароматное сено. Это была радость уставшего человека, измученного психическими переживаниями. После всех страданий за последние двое суток он впервые почувствовал себя в безопасности. Улёгся в мягкую, тёплую солому, расслабился и уснул. Проснулся только назавтра к полудню. Во все щели фронтонов пробивались яркие солнечные лучи.

Иосиф разделся, снял мокрую одежду и развесил её на торчавшие в крыше гвозди, предварительно пригнув их большим пальцем. В противоположном углу вышек он заметил гнездо, в котором сидела большая рыжая курица. Спустя некоторое время она закудахтала и слетела в сарай. Иосиф подошёл к гнезду, взял два тёплых яйца, извинился и с большим аппетитом их съел. Взять больше, а их было восемь, он не посмел: чужое, совестно.

После обеда Иосиф опять расслабился и уснул. Измученная нервная система жаждала покоя. Проснулся ночью, услышал шум дождя. Кое-где протекала крыша, но вокруг него было сухо и уютно. До утра не уснул, вспомнил маму, сестёр, ощутил запах волос Розы, представил её печальную тихую улыбку.

Весь день через щель во фронтонах наблюдал за деревней и её жителями. В хозяйском доме, рядом с сараем, жили старик со старухой. Старик хромой, передвигался с трудом, с палочкой. Жена его выглядела крепкой, дородной женщиной. Ходила по двору бодро, широким шагом. Казалось, всё вокруг ей подчинялось. Даже куры стайкой бегали за ней следом. К мужу она относилась с большим вниманием. Он колол дрова, а потом уставший присел на бревно. Она подошла, погладила его седую голову и ласково сказала:

– Коля, иди приляг, отдохни, я сама управлюсь.

Сложила дрова в скирду и ушла в дом. Иосиф тоже прилёг в свою постель и начал рассуждать: «Я попал к хорошим людям и зла они не должны мне сделать. Когда я их вижу во дворе, мне становится хорошо, и на душе спокойно. Их душевность передаётся мне на расстоянии. Наверно, так бывает».

Спустя два часа старики вышли принаряженные, закрыли на замок дверь и пошли вдоль улицы. Иосиф вышел из сарая, доколол все оставшиеся дрова, сложил в скирду и опять залез на вышки. Соседский мальчик дважды подходил к забору, смотрел, как работает Иосиф, и уходил обратно. К вечеру старики вернулись, посмотрели на сложенные дрова, затем друг на друга, присели на скамейку, поговорили. Старуха пошла к соседям и привела мальчика. Тот что-то объяснял, махал руками, но старики так ничего и не поняли. Все разошлись, а Иосиф почувствовал себя героем. Он тоже сделал доброе дело, а сейчас и яйца не зазорно прибрать к рукам, уж больно есть хочется.

Время шло. Иосиф жил в сарае, куры регулярно несли ему яйца, за водой ходил только ночью к колодцу, в огороде собирал пожелтевшие огурцы да морковь. Так и питался. Пошла вторая неделя. Однажды к вечеру Иосиф услышал шаги в сарае. По лестнице на сеновал поднималась старуха. И когда их взгляды встретились, она сначала ахнула, потом внимательно посмотрела и спросила:

– Это ты наши дрова поколол?

– Я, – ответил Иосиф.

– Тогда слазь и пойдём в хату.

Простое, открытое лицо старухи не вызывало никаких подозрений. Иосифа приняли как хорошего гостя. А когда он рассказал, как расстреливали паричских евреев, как он сам избежал смерти, дед Николай стукнул кулаком по столу, прослезился и сказал плохое слово в адрес фашистов. Старики уже знали, что в Паричах расстреляли всех евреев, и только единицам удалось спастись. И одним из них был Иосиф.

Дед Николай из-под пола достал водку, все втроём выпили, закусили, после чего начался душевный разговор. Николай Николаевич до пенсии работал в колхозе счетоводом, баба Катя – в полевой бригаде. Два их сына сейчас в армии, дочь живёт в другом конце деревни, в своём доме, а зять неизвестно где.

Иосифу было разрешено жить на сеновале, а поздно вечером приходить для беседы. Продукты на сеновал баба Катя приносила регулярно, а однажды подарила Иосифу новые очки, которые принесла от дочери, тоже близорукой. Иосиф был безмерно счастлив. Мир он стал видеть не одним, а двумя глазами.

В конце октября Николай Николаевич сообщил Иосифу, что в ближайших лесах есть группы людей, которые собирают оружие, оставленное нашими войсками, налаживают связи и готовятся к борьбе с немцами.

– Бывший секретарь сельсовета на днях будет в деревне, и я постараюсь о тебе ему доложить.

Так и случилось. Через три дня в полночь пришёл человек и взял Иосифа с собой в лес. Там он был зачислен в партизанский отряд, и началась другая, не менее беспокойная жизнь.

Николай Николаевич и бабка Катя отправили Иосифа, как родного сына. В сарай принесли тёплой воды, Иосиф помылся, надел чистое бельё и почувствовал себя в раю, даже прослезился в знак благодарности. А потом пошутил:

– Если мне дадут пулемёт, я готов держать оборону на вышках вашего сарая.

Иосифу дали тёплую одежду, продукты на дорогу, на ботинки надели новые галоши старшего сына. Иосиф уходил в лес с чувством глубокой благодарности этим простым и добрым людям. Свой след в душе они оставили ему на всю оставшуюся жизнь.

Первый день в партизанском отряде совпал с приятным событием. Сын командира отряда Вася обнаружил на поляне десятка три отбившихся от стада овец. Партизаны окружили их и всех переловили. Обед был на славу. Иосифу, как знаменитому сапожнику, подарили шкуры. Из них он потом изготовил два десятка пар тёплых унтов, которые пригодились зимой. Никаких боевых действий в этот период партизаны не предпринимали. На обширной поляне, среди болота вырыли землянки, для лошадей и коров делались густые шалаши – навесы из сосновых веток. Заготавливали сено, зерно, картофель.

Два лейтенанта занимались с партизанами боевой подготовкой, изучали оружие. Отряд готовился к зиме и боевым действиям. Первое боевое крещение произошло в Казаковом лесу, на границе Бобруйского и Паричского районов. Группа немцев из десяти человек и паричский бургомистр были расстреляны в упор на участке дороги, которую партизаны забаррикадировали сваленными деревьями. Трупы полили бензином и сожгли. Один партизан был ранен в живот и по дороге в лагерь скончался. Настроение у всех было приподнятое, каждый по-своему рассказывал о скоротечном бое.

Приехали в лагерь на немецкой машине, с трофеями: два пулемёта, десять автоматов, восемь пистолетов, много гранат и патронов.

Радовались победе все, только командир отряда оставался строгим и задумчивым. Он понимал, что эта победа для близлежащих деревень обернётся трагедией.

Так и случилось. Спустя сутки в одной из деревень немцы сожгли восемь домов, расстреляли восемь молодых парней и старую учительницу, которая пыталась их защитить. Партизанский отряд немцам обнаружить не удалось. Строгая конспирация и маскировка спасли положение. В течение пяти дней над лесом летал лёгкий немецкий самолёт, но безрезультатно. Через две недели стали готовиться к очередной операции.

Иосиф вёл себя достойно в этом бою. Но на обратном пути бежал с ящиком взрывчатки, упал и разбил очки вдребезги. Дважды связные пытались достать их в Паричах, Шатилках – тщетно. Иосиф без очков был уже не солдат. Холодало, землю припорошило снегом. Чтобы быть полезным партизаном, он организовал сапожную мастерскую. Шил и ремонтировал обувь. В его штате состояли дед Ефим и мальчик Вася. Пригодились высушенные кожи и два резиновых колеса от немецких машин. Протектор из покрышки снимали острым ножом, а кордовый слой шёл на подошвы.

Cтраницы журнала рогачёвских партизан, посвящённые партизанскому быту (зарисовки М. Липеня)

Отряд дважды менял место расположения, с трудом выходя из окружения. Спасал густой лес и болото. В следующий период обстановка ухудшилась. Немцы активизировались. В деревнях создавали полицейские посты. Продуктов не хватало. Женщины мололи зерно ручными жестяными мельницами, пекли хлеб. Мясо на столе было редко. Стали болеть дети, один из них, самый маленький Петя, умер. Среди взрослых возникали ссоры, появилась раздражительность. На себе Иосиф иногда чувствовал неодобрительные взгляды. В сапожной мастерской работы поубавилось. Крупных боевых действий партизаны не предпринимали. Где-то сожгут мост, заминируют дорогу, обрежут провода. Чаще стали отправлять группы партизан в окрестные деревни за продуктами, особенно по ночам. Привозили зерно, свиней, птицу, сено. В один из таких продуктовых рейсов был зачислен и наш герой. Но, к сожалению, геройства не получилось. Группа партизан ушла в деревню, а Иосифа оставили в поле возле бурта картошки. Ему предписывалось заполнить мешки картошкой и ждать партизан. В деревне началась стрельба, и только на рассвете возле бурта появились люди. Но это были не партизаны, а полицейские. Иосиф видел плохо. Он бегал вокруг бурта и спрашивал: «Кто вы, с какого отряда?» Ему проволокой скрутили руки и привезли в полицейский участок, а назавтра переправили в Паричи. Иосиф шёл по улице впереди двух немцев. Худой, высокий, весь заросший чёрной щетиной. Он был дома, но среди врагов, узнать его было невозможно. Во дворе комендатуры Иосифа сфотографировали и поместили в хозяйственное помещение, приспособленное для изолятора с одним маленьким окошком под крышей.

Дед Яков в Первую мировую войну попал в плен и в течение года жил в Германии, знал немецкий язык. По-стариковски он топил печки в комендатуре, колол дрова и ухаживал за лошадью коменданта. Нередко через окошко общался с заключёнными. Семью Иосифа он знал хорошо. Во время обхода своих владений дед Яков увидел в окне чёрную бороду, подошёл поближе и узнал Иосифа. Часовой в это время был в комендатуре, что дало им возможность побеседовать. Иосиф откровенно рассказал деду все свои приключения с момента расстрела евреев. Он понимал, что жизнь его на волоске, и искал малейшую возможность спасения. Дед Яков оценил всю сложность ситуации и ничего не мог обещать. Он посоветовал Иосифу не говорить, что был в партизанах, а сказать на допросе, что ходил по деревням, помогал старикам по хозяйству, а они его кормили. За связь с партизанами немцы расстреливали на второй день после допроса, а с Иосифом тактику поменяли. Возможно, решили его использовать как проводника в партизанский отряд.

Однажды утром в окно Иосиф увидел Розу. Она вышла из соседнего дома и вошла в комендатуру. Дед Яков был в курсе всех дел и рассказал Иосифу, что Роза вернулась из Бобруйска через неделю после расстрела паричских евреев и сразу же была арестована. Вместе со второй девочкой, которую привезли из Калинковичей. Розу оставили при комендатуре переводчицей. Когда допрашивали Иосифа, переводчиком был Бойко Фёдор. Будучи раненым, в августе 1941 года он лечился в паричской больнице и женился на медсестре. Держал связь с партизанами, давал им необходимую информацию.

Деда Якова день и ночь сверлила мысль, как спасти Иосифа, да так, чтобы не заподозрили в этом его участие. Как-то утром с чердака доставал лошади сено и заметил гнилую доску в перекрытии потолка, потрогал её, сдвинул с места, прикрыл сеном и продолжал свою работу. В обед сообщил Иосифу расположение доски, её расстояние от глухой стены (пять четвертей) и приблизительное время операции – после полуночи.

Металлической расчёской и ногтями Иосиф легко сорвал с потолка штукатурку, несколько дольше провозился с дранкой, которая была прибита толстыми гвоздями, и легко выдавил доску на чердак. Образовалась узкая щель. Острые края доски обработал зубами. Разделся догола, встал на табуретку, в щель с трудом просунул голову и по миллиметру начал пролазить на чердак. Процедура длилась больше часа, прекращалось дыхание, останавливалось сердце, темнело в глазах. Спасло сало деда Якова, которым Иосиф предварительно смазал тело. Еврейская смекалка его не подвела. Вылез на чердак, оделся, а там всё пошло по плану.

Спрятался он на сеновале колхозного сарая в деревне Козловка. Ночью приходил домой к деду Якову, запасался продуктами и уходил обратно. Большого шума в комендатуре в связи с побегом Иосифа не было. Наоборот, немцы весь день хохотали и были в приподнятом настроении. Они пригласили в изолятор самого тощего немца, раздели его и попросили пролезть на чердак. Попытка успеха не имела. Они продолжали хохотать, а рядом стоял дед Яков. Только он понимал, какая сила протолкнула Иосифа на чердак в такую узкую щель. Это пластичность тела, страх смерти, высокое чувство любви к Розе и сало деда Якова, которое он передал ему перед побегом.

Итак, план побега был осуществлён на половину. Без Розы Иосиф уходить в партизаны категорически отказался. Он слёзно просил деда Якова помочь освободить Розу. Сложности в этом не было, но было опасно для самого деда, а вдруг немцы его заподозрят. Розу никто не охранял, ей бежать некуда было. На следующий день среди белого дня, через дырку в заборе двора комендатуры Роза вышла на улицу и незаметно покинула Паричи. В придорожном сосоннике за деревней Козловка её встретил Иосиф. Среди всех человеческих встреч – эта встреча была единственная, неповторимая, божественная, душераздирающая. Они сблизились, в изнеможении упали на колени и прижались друг к другу. Слёзы радости и безысходного горя ручьями текли по их лицам. Ни одно слово не вырвалось из их уст. Природа не притихла, а онемела, преобладало только чувство, оно заполнило всё вокруг. Даже маленькая пичужка застыла на ветке от действия сгустка сплошного человеческого счастья. У Иосифа беззвучно зашевелились губы. Он давал клятву: «Больше мы никогда не расстанемся, а если придётся умирать, то только вместе». Роза всё поняла и так же беззвучно ответила «Да».

Последний прощальный луч заходящего солнца скользнул по лицу Розы и на мгновение задержался. Иосиф увидел всё: её умные, тёмные глаза, алые полуоткрытые губы, нежные поблекшие щёки и глубинные добрые чувства.

Печальный намёк на улыбку сменился пеленою безысходного горя, пережитого ею в течение последних месяцев. В эту минуту Иосиф был готов совершить любой героический поступок ради спасения этого милого создания. Они продолжали стоять на коленях, прижавшись друг к другу, боясь прервать эти сладостные минуты.

От леса волной наплывал туман, быстро темнело. Иосиф приподнял Розу. Они встали и медленно, обнявшись, пошли к заброшенному колхозному сараю. Там Иосиф приготовил ужин, мягкую постель из свежего сена и море ласки. Перед сном он надел ей на палец мамино золотое кольцо. Уснули они только под утро. Иосиф заживил ей все душевные раны. Роза была безмерно счастлива и благодарна Иосифу за его любовь, доброту и благородство души. Это чувство заполнило всю её плоть.

Два дня и две ночи длилась эта душевная благодать. На исходе второй ночи в сарай пришёл дед Яков и потребовал срочно уходить в лес. Немцы всполошились, готовятся прочёсывать все ближайшие деревни. Исчезновение Розы могло причинить им большие неприятности. Вторую переводчицу они срочно отправили в Бобруйск. Деда Якова допросили, но ни в чём не заподозрили. Он продолжал работать в комендатуре.

Маршрут обратного пути к партизанам Иосиф выбрал тот же, что и в ноябре 1941 года. Шли быстро, просёлочными дорогами, обходили все опасные места. Поздно вечером подошли к знакомой деревне. В дом Николая Николаевича зашли со стороны огорода. Встретили их хозяева душевно, но с опаской. Хозяйка вышла на улицу, чтобы убедиться, что гостей никто не видел. В деревне несколько человек немцы расстреляли за связь с партизанами, установили полицейский пост. После девяти часов вечера ходить в деревне запрещалось. После ужина ушли на знакомый сеновал, а на рассвете распрощались с хозяевами и продолжили свой путь. Всходило солнце, своими лучами заливало лес, поле. Озарённые этим светом, Иосиф и Роза шли в неизвестность, в своё трудное и опасное будущее. Какова их дальнейшая судьба?

Прошло больше полувека, а трагические события 1941 года по-прежнему тревожат память и волнуют душу. Значительная часть невинной нации уходила в небытие тихо и безропотно, без всякого сопротивления. Только единицам удалось спастись и дожить до Победы.

Допускаю, что вторую часть повести напишет кто-то из внуков Иосифа и Розы, когда познакомятся с первой… Повесть явилась отражением трагических событий 1941 года. Часть фактов истинных, а остальные – художество автора. Источник данных – дед Яков, Бойко Фёдор и личные наблюдения на оккупированной территории.

1992 г.

Опубликовано 26.11.2017  15:10

 

1111 дней на грани смерти (ІІI)

(документальная повесть Ильи Леонова)

Окончание. Начало и продолжение здесь и здесь.

Освобожденных узников подземелья на некоторое время поместили в госпиталь, где все дети и взрослые восстанавливали свои силы и зрение. В госпитале всех узников подземелья взвесили: они оказались страшно истощены. Так, Эля Гоберман весил чуть более 47 кг, т. е. более чем в два раза меньше, чем перед войной. Вес его жены не превышал 36 кг.

Медико-биологические исследования, проводившиеся в 1960-х годах, показали, что у человека уже через несколько месяцев пребывания в ограниченном пространстве изменяются все циклические процессы организма, замедляется ход биологических часов. На восстановление биологических процессов требуется порядка 3-4 месяцев.

В 60-х годах автору этой повести рассказал об Эле Гобермане его тесть Айзик Тайц, призер Всесоюзной Спартакиады 1928 года по штанге и борьбе, который в первые послевоенные годы работал заместителем председателя Государственного Комитета БССР по спорту. Он с Гоберманом в 1930-х годах два-три раза в неделю встречался в минском клубе «КИМ», где по вечерам собирались спортсмены тяжелоатлеты-гиревики. Среди этих спортсменов выделялся высокий плотный парень, отличного телосложения, физически крепкий – Эля Гоберман. В то время тяжелоатлеты совмещали борьбу и поднятие тяжестей. На тренировках Эля показывал высокие результаты; на соревнованиях он выступал в полутяжелом весе по борьбе и штанге. Несмотря на отличные внешние данные и хорошие результаты на тренировках, его достижения на официальных соревнованиях были скромными.

Марк Гухман

Из воспоминаний Марика (Марка Львовича), сына Раси Гухман:

«Была в гетто биржа труда. Все хотели работать, потому что за это давали еду. А у нас с мамой давно уже нечего было менять на продукты. И однажды маме улыбнулась удача. Ее отправили работать в прифронтовой немецкий дом отдыха, что находился за вокзалом. Мама рыла окопы на его территории. Детей туда брать нельзя было. Могли и пристрелить. Но мама старалась, чтобы я попал в рабочую колонну. С ней я был вне опасности. Она смогла договориться в доме отдыха с каким-то немецким капитаном. Он выдал мне аусвайс. Я стал работать вместе с мамой. Подметал двор, собирал окурки.

У начальника этого прифронтового дома отдыха, генерала, был шофер – по-моему, не немец, а чех. Он стал проявлять ко мне знаки внимания. Заводил меня в гараж и набивал мне полные карманы продуктов. Удивительный был человек. От кого-то в гетто я слышал позже, что этот шофер ушел к нашим партизанам.

После последнего погрома 21 октября 43-го года, поставившего точку в существовании Минского гетто, нам с мамой уже негде было прятаться. Правда, у нас с мальчишками был склеп на еврейском кладбище, которое тогда находилось в конце Сухой улицы. Мы туда и направились. Не доходя до еврейского кладбища, увидели большой одноэтажный дом. Дом этот казался мёртвым. И вдруг видим, из окна вылез мужчина, навесил на дверь замок, и снова собирался залезть в окно. В это время мы и подошли. Он сказал нам:

– Лезьте в окно тоже.

Мы влезли, но никого не увидели, потому что обитатели этого таинственного дома находились в подвале, иначе склепе, или схроне. Вход в него был через духовку печки. Мужчина, который предложил нам лезть в окно, был хозяин этого дома Пинхус Яковлевич Добин. Добин переделал подвал в схрон. В этом схроне были нары, туалет, даже занавески. Добины отгородились этим схроном от внешнего мира, заготовив запас воды и продуктов. У них была большая семья: примерно моего возраста два сына да еще родственники. Конечно, и это замурованное жилье, и запас еды были рассчитаны только на них. А тут появились мы, потом еще соседи. Добины приняли всех. Вместо 13 нас было уже 26 человек.

Один за другим умерли все, кто пришел с нами. Я был очередной кандидат на тот свет. Но мне было уже все равно. Я не различал ни дня, ни ночи, ни солнца, ни дождя…

Нас увезли в какой-то барак — эвакуационный пункт. Передо мной положили горы еды, но есть я не мог. Ночью к нам приехал Илья Эренбург. Мама рассказывала и рассказывала ему. А через два дня нас повезли в Оршу. Поместили в больницу, где не было ни врачей, ни еды. Мама решила возвращаться в Минск. Она оставила меня на железнодорожном полустанке у стрелочницы, а сама собралась идти на поиски хоть какого-то транспорта. Только она отошла, как подъехал черный «виллис». Из машины вышел военный. Поинтересовался у стрелочницы, кто мы такие, вернул маму и велел ждать санитарную машину. Вскоре машина появилась. Нас посадили и привезли к большому корпусу военного госпиталя. Поначалу нас не хотели принимать. Мама подала дежурному записку, которую оставил военный из «виллиса», а он, оказывается, был начальником госпиталей фронта. Нас тут же вынесли из машины, помыли, одели, поместили в отделение челюстной хирургии. В схроне у меня началась цинга. И вот за мое лечение взялся протезист Иосиф Розовский. Это был необыкновенно чуткий человек. Вся семья его погибла, а я, наверное, напомнил ему сына. Он взял надо мной опеку и, в полном смысле слова, поставил на ноги. Я был истощен, ноги мои срослись, и я не мог ходить. Благодаря Розовскому я вернулся к жизни: окреп, повеселел. Мама была счастлива. Но пришла пора расставаться. Госпиталь переезжал. Мы простились с Иосифом Розовским и всеми, кто влил в нас жизненные силы. Нас посадили в воинский эшелон. И вот мы дома, в Минске, неузнаваемо разрушенном войной. А война еще гремела, но уже на западе. Наш дом по улице Торговой сохранился. Мы снова поселились в своей прежней квартире вдвоем с мамой. А мой отец пропал без вести на фронте в 1943 году».

Неблагоприятные внешние условия жизни, продолжительное недоедание и голод приводят детский организм к такому заболеванию, как дистрофия.

Бывшие узники Минского гетто: один из 13 оставшихся в живых в подземелье Эдуард Фридман (справа) и автор книги «Правда о Минском гетто» Абрам Рубенчик.

Из воспоминаний Эдуарда Фридмана:

«Мы скрылись в пещере в октябре 1943 года. Тогда нас было двадцать восемь человек… Пещеру вырыли возле территории еврейского кладбища, под бетонным перекрытием разрушенного дома. В двух отсеках оборудовали стеллажи. Первое время, чувствуя себя в относительной безопасности, люди жили дружно, не унывали и верили, что дождутся освобождения. Дети придумывали себе незатейливые игры, пела грустные еврейские песни моя мама Марьяся, много шутила неунывающая Рахиль…

Солдаты, освободившие город вызвали военных врачей: ведь мы были ослепшими от постоянной темноты, ходить уже не могли. Меня – высохшего и скрюченного, с неразгибающимися ногами – вынесли на носилках из пещеры, чтобы отправить в госпиталь. И оказалось, что от голода и темноты у меня, девятилетнего дистрофика, выросла борода».

Ефим Гимельштейн.

Из воспоминаний Фимы Гимельштейна, самого младшего из узников подземелья, ему было 6 лет:

«Мы скрылись в этой пещере в октябре 1943 года. Тогда нас было 28 человек. (По информации других источников, там было 26 человек.) В двух отсеках были оборудованы стеллажи. Каждая семья старалась запасти как можно больше сухарей и других непортящихся продуктов. Готовились к добровольному заточению несколько месяцев. Взяли самые необходимые вещи. Первое время, чувствуя себя в относительной безопасности, люди жили дружно, не унывали и верили, что дождутся Красной Армии и освобождения. Дети придумывали себе незатейливые игры. Чтобы не выдать себя своими разговорами и шумом, мы избрали необычный образ жизни: спали днем, а бодрствовали ночью. Через несколько месяцев все поняли, что мы можем погибнуть от жажды. В бочках кончилась вода. Мы только увлажняли пересохшие губы. Больше всего страдали дети. Прошло, наверное, уже пять месяцев. И молодежь стала роптать и проситься, чтобы их выпустили на волю из этой могилы. Парни и девушки готовы были уйти к партизанам. Но наш вожак Пиня Добин не соглашался. Это значило, по его мнению, посылать людей на верную смерть. Убеждения его старшего сына Бориса на него не действовали. И все-таки две девушки уговорили его. На дворе уже был март, весна. Они обещали установить контакт с партизанами и вернуться, чтобы вывести всех в лес. Как ушли, так их больше никто и не видел».

Из воспоминаний Лизы Левкович:

«Почти все время приходилось лежать на нарах. Движение было очень ограничено. Кушать приходилось периодически, в основном голодали. Сплошная антисанитария. Никто там не умывался. Не было воды. Только несколько раз, когда где-то весной из-под земли пришла к нам вода, мы несколько раз умылись. Сплошной мрак и темнота не позволяли на себя посмотреть в зеркало. Нас заедали вши. У меня тело покрылось коркой и очень чесалось.

После того, как нас спасли из этого ада, меня отвезли в Витебск, где я лежала в больнице, где меня привели в относительно нормальное состояние».

На второй день после освобождения Минска, а именно 5 июля, одна женщина остановила «виллис», в котором ехали офицеры Красной армии. Этой женщиной могла быть либо Рахиль, либо Муся. Она им сказала, что возле еврейского кладбища находятся живые люди, они замурованы. Один из офицеров раскрыл карту Минска, и она указала точный адрес этой «малины». По каким-то причинам эта женщина поехать с офицерами не могла. Где-то около обеда «виллис» приехал к указанному полуразрушенному дому, военные нашли вход в подвал. Они его расширили. В подземелье полез майор. Очутившись в склепе, он потерял сознание.

Когда начали вытаскивать из подвала людей, некоторые из них теряли сознание на свежем воздухе. Об обнаруженных живых людях было доложено командиру полка, герою гражданской войны, гвардии полковнику Хмелюку Аркадию Захаровичу. Он был одесским евреем. Этот полк НКВД вступал сразу же на освобожденную территорию и занимался поиском предателей, полицаев. (Только за первые сутки, этот полк изловил в Минске и под Минском более 400 изменников родины.) Полковник Хмелюк сам прибыл к освобожденным и, увидев их состояние, приказал срочно отвезти всех в Оршу, в госпиталь, так как в Минске ещё не было госпиталя.

263 дня жизни во тьме при отсутствии свежего воздуха, в условиях антисанитарии, недоедания и голода, напоминали о себе оставшимся в живых узникам подземелья и много позже. Их сопровождала общая слабость, постоянное головокружение, отечность ног и боль в суставах. Были проблемы с сердцем и зубами.

После победы над нацизмом государство продолжало вести войну со своим народом. Все, кто не смог эвакуироваться и оказался на занятой территории, лишались официального доверия. В кадровой анкете долгие годы существовала строка с вопросом: «Были ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?». Начатое до войны преследование «врагов народа» возобновилось сразу же после освобождения Беларуси от немецких захватчиков. Руководители компартии и госбезопасности развернули широкую кампанию арестов среди тех, кто был в оккупации. Под видом пособников фашизма сотни подпольщиков оказались в ГУЛаге: среди них были и пережившие гетто. Только после смерти Сталина (1953 г.), люди, ходившие «по лезвию ножа» в течение всей оккупации, были реабилитированы. Не все смогли пережить эту несправедливость и возвратиться в родные края.

У всех этих людей долгое время после войны был своеобразный психологический синдром, заключавшийся в закрытости: не были исключением и оставшиеся в живых 13 узников подземелья. Несколько окрепнув, они не афишировали, как спаслись в Минском гетто. Они были замкнуты, когда речь шла об издевательствах и терроре, мучениях и опасностях в гетто. Тему оккупации и гетто старались не трогать, так как на государственном уровне существовала антиеврейская идеология. Госбезопасность с согласия партийных органов проводила антиеврейские кампании, такие как убийство при непосредственном участии министра госбезопасности БССР Цанавы на его собственной даче в Степянке народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии Михоэлса (1948 г.), дело «театральных критиков» (1949 г.), «дело Еврейского антифашистского комитета» (1949–1952 гг.), «дело врачей» (1952–1953 гг.).

Вот что Александр Солженицын писал в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «Сталин собирался устроить большое еврейское избиение. Замысел Сталина был такой: в начале марта «врачей-убийц» должны были на Красной площади повесить. Всколыхнутые патриоты (под руководством инструкторов) должны были кинуться в еврейский погром. И тогда правительство, великодушно спасая евреев от народного гнева, в ту же ночь выселяло их на Дальний Восток и в Сибирь (где бараки уже готовились)».

После пребывания в больнице Гоберманы вернулись в Минск, где у них возникли некоторые вопросы с жильем, но эти проблемы были разрешены положительно.

Гоберманы стали проживать в нормальных условиях, у них была хорошая работа, но 36 месяцев в гетто, из которых 263 дня пришлись на сидение в темнице, потеря трех дочерей – всё это не прошло бесследно, оставило глубокие болезненные раны. Пережитые кощмары не давали нормально жить, периодически проявляясь во сне. Здоровье у бывших узников было подорвано, они часто болели, а иногда высказывались насчёт отсутствия цели в жизни. На это им всегда отвечали: «Раз вам удалось после таких мучений выжить в гетто, то глупо терять интерес к жизни сейчас».

Племянница Хьены, Ева, с любовью и уважением относилась к своим родственникам. У Гоберманов были и другие родственники, но они предпочитали ходить к Еве, у неё им было более вольготно, комфортно, душевно. С любовью, достоинством и уважением относилась к своим родственникам не только племянница, но и ее семья. Их поддерживали психологически и морально, они всегда были желанными гостями. Племянница, ожидая в гости дорогих родственников, готовила к обеду фаршированную рыбу и другие вкусные блюда. Ее муж Миша и дети, Марик и Софа, встречали гостей с чувством доброты и сострадания, интересовались, как они живут, их буднями, здоровьем. В свою очередь, Эля и Хьена по-родительски, как к своим детям, относились к Еве, ее мужу Мише и их детям.

Гоберманы прожили тяжелую и сложную жизнь. Бывая в районе Юбилейной площади, они всегда вспоминали страшные годы гетто. После выхода на пенсию они мечтали уехать в Израиль и забыть о кошмарах, но этой их мечте не суждено было сбыться из-за болезней. Эля скончался в 1973 г., на 71-м году жизни, Хьена – в 1981 г. на 74-м году.

На момент написания этой повести, по неполным данным, в живых остались Марк Гухман, который живет в США (город Баффало у Ниагарского водопада). Два сына Добина также живут в Америке, а Фима Гимельштейн и Эдуард Фридман поселились в Израиле.

Источники

Рубенчик, Абрам. Правда о Минском гетто: Документальная повесть узника гетто и малолетнего партизана. Тель-Авив, 1999.

Кандель, Феликс. Книга времен и событий. Т. 5. История евреев Советского Союза. Уничтожение еврейского населения (1941–1945). Иерусалим-Москва, 2006.

Документальный фильм «Хроника Минского гетто» (2013).

На рисунке Лазаря Рана – конвейер смерти для евреев. (В нижней части рисунка справа, по мнению автора данной повести, вдали показаны ворота еврейского кладбища, а среди домов в средней части рисунка – дом, где спаслись 13 человек).

Об авторе повести:

Илья Геннадьевич Леонов родился в 1933 г. Его мать, Рася Рольник, в 1907 г. в Минске, отец, Геннадий Леонов, в 1900 г, в Сморгони.

Всю жизнь, за исключением эвакуации (Новосибирск, 1941–1946 гг.), прожил в Минске. Здесь окончил вечернюю школу, Белгосуниверситет (вечернее отделение), защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук. Много лет проработал в области метрологии. Последние 10 лет работал на преподавательской работе (зав. кафедрой, профессор кафедры). Опубликовал около 100 статей, научных и не только.

* * *

Прим. belisrael.info: Повесть частично печаталась в журнале «Мишпоха» под названием «263 дня во тьме»; для нашего сайта автор подготовил более полный вариант. А здесь можно прочесть материал 2015 г. Н. Cымановича об узниках Минского гетто, которые спасались в подземелье. Он во многом построен на статьях И. Леонова.

Опубликовано 19.08.2017  17:16

1111 дней на грани смерти (ІІ)

Продолжение. Начало здесь.

Внешне дом, где прятались в подземелье узники гетто, выглядел так: полуразрушенное, нежилое брошенное здание, имевшее невзрачный, даже страшный вид. Особенностью этого одноэтажного дома было то, что в нем был подвал с железобетонным перекрытием (см. фото 2).

Дом находился возле еврейского кладбища, на Слободском переулке, почти на углу улицы Сухой, недалеко от Юбилейной площади. Еврейское кладбище в то время начиналось в конце Сухой улицы. В семидесятых годах прошлого столетия, в процессе реконструкции этого микрорайона, переулок исчез и ушел в историю, как и еврейское кладбище. В настоящее время на месте кладбища – сквер с памятными знаками.

Дом, в подвале которого во время войны спаслись 13 человек, узников Минского гетто.

Существует несколько мнений относительно точного места, где находился схрон. По рассказу Эли Гобермана, дом, в подвале которого они прятались, в послевоенные годы был восстановлен, и в нем было ателье по пошиву головных уборов. Значительно позже этот дом неоднократно перестраивался и достраивался, там размещались различные организации. Этот дом на улице Сухая, 25, был построен больше века.

Давно установлено, что, если некоторая группа лиц, в состав которых входят разные по профессии, возрасту, эмоциональному состоянию, культуре воспитания постоянно, днем и ночью, находится в замкнутом пространстве, то уже через 15-20 дней люди даже с высокой психофизиологической устойчивостью нередко срываются. В такой группе возникает конфликтность, склонность к невротическим состояниям. А если учесть еще и то, что группа людей полуголодная и находится почти в постоянной темноте, то в любой момент времени могут возникнуть непредсказуемые ситуации. Сохранять психологическую устойчивость в таком коллективе является героизмом.

По установленным данным состав «проживавших» в подземелье был такой: печник Пиня Добин со старенькой матерью, женой и двумя сыновьями, Борисом и Семёном; родственница Добина Рахиль Гимельштейн с маленьким сыном Фимочкой; извозчик Эля Гоберман с женой; достаточно преклонного возраста бухгалтер, которого звали Берл; относительно молодая женщина Рася Гухман со своим сынишкой Мариком; работница обувной фабрики Муся с дочкой; пятнадцатилетняя девушка Лея (Лиза); не первой молодости часовщик-ювелир Айзик; лет тридцати женщина Фридман с восьмилетним сыном Эдиком. В подземелье были еще несколько молодых женщин с детьми разного возраста от 7 до 13 лет и две подруги – молодые девушки, в возрасте 19-20 лет.

Вот такая группа людей, пытаясь спастись от смерти, собралась в подземелье Пини Добина. Как видно, группа была разновозрастная, с разными характерами и взглядами. Возрастное и социальное различие, замкнутое и ограниченное пространство, постоянная угроза для жизни, монотонность и отсутствие работы – всё это, как правило, создает нервозность. Кроме того, темнота, отсутствие чистого воздуха, ограниченное общение, в том числе с живой природой, недостаток информации из внешнего мира и пустота в желудке – всё это приводит к раздражительности и срывам, так называемому «действию пещеры». Однако нарушения психологического равновесия в подземелье не произошло. У членов этой небольшой общины был удивительный баланс между частной жизнью каждой семьи и коммунальным существованием. У каждого был свой маленький закуток, где можно было уединиться. Все, как могли, помогали друг другу. Они держались вместе. У всех была одна цель – выжить и начать новую нормальную жизнь. Особых ссор между «жителями этой коммуналки» не было.

Поселившись в это подземелье, люди ради жизни лишили себя всего, чем наслаждается человек на земле. Они постоянно были голодными. Они не видели солнечного света, не слышали шума деревьев и пения птиц, не дышали свежим воздухом, не ощущали вкуса свежей и чистой воды, были лишены физических нагрузок.

Привыкание к такой необычной жизни первоначально проходило более-менее нормально. В подземелье у людей было больше уверенности в том, что их не выследят полицаи и немцы, и узники чувствовали себя в относительной безопасности. Необычным было отсутствие «божьего света». Свечка горела несколько часов, остальное время находились в темноте. Время тянулось очень медленно. Бухгалтер Берл рассказывал детям, как надо кушать сухари, когда их очень мало. Он говорил, что сухарик не надо откусывать: его надо отламывать по маленьким кусочкам, класть в рот и не жевать, а сосать. Так будет дольше казаться, что ты кушаешь, и наступит ощущение сытости.

Некоторые женщины тихо пели грустные еврейские песни, дети рассказывали друг другу различные истории и сказки, играли. Для конспирации, чтобы прохожие не услышали разговоры в полуразрушенном доме, пришлось поменять день с ночью – спать днем, а бодрствовать ночью. К этому привыкли достаточно быстро.

Следует отметить, что как таковой смены дня и ночи в подземелье не было. Темно было и днем, и ночью. Правда, при желании можно было определить, когда на улице день или ночь: небольшой лучик света попадал в подземелье через печную трубу. Однако вскоре это никого уже не интересовало.

Пиня был весьма дальновидным человеком. При подготовке подвала к заселению он, кроме продуктов и воды, смог достать, на всякий пожарный случай, несколько бутылок водки. Таких «пожарных случаев» за время пребывания в схроне было несколько.

Продуктов, первоначально заготовленных в схроне, не могло хватить на столько людей, поэтому раз в две-три недели делались вылазки за продуктами. Добыча и пополнение запасов продуктов легли на плечи Добина и молодой, красивой белокурой женщины славянской внешности – веселой и неунывающей Рахиль. Она совершала опасные вылазки где-то раз в 15-20 дней. Ее возвращение всегда очень и очень все ждали, ведь она приносила узникам источники жизни.

Однако бывали случаи, когда она возвращалась ни с чем, а однажды даже с «хвостом». Это было где-то в январе 1944 года: Рахиль после очередной вылазки возвращалась в убежище. За красивой молодой женщиной увязался полицай. Было очень холодно, и она, замерзшая, торопилась быстрее согреться. Она не заметила, что за ней тащится «хвост». Буквально следом, как только она влезла в окно, за ней тут же полез в окно полицай. Рахиль условным знаком дала знать об этом Добину. Добин вылез из подвала и начал упрашивать полицая, чтобы он их не выдал. Рахиль, которая присутствовала при переговорах, на глазах у полицая сняла с себя золотые серьги и отдала ему, а Пиня вручил ему бутылку водки и попросил, чтобы полицай забыл об этой встрече. Тот не ожидал такого подарка и поклялся Богом, что не выдаст.

Вероятнее всего, после ликвидации гетто, когда появились незаселенные дома, этот полицай перебрался жить куда-то недалеко от этой «малины». Недели через две в подвале послышался знакомый голос этого полицая: «Эй, жиды, вылазьте!» Пиня поднялся наверх. Перед ним стоял в дым пьяный знакомый «старый знакомы». «Ну, что ты кричишь?» – спросил Пиня. «Дорогой, – произнес полицай, – может, у тебя есть что выпить?» Пиня налил ему стакан водки, полицай выпил залпом и ушел восвояси.

Жизнь в схроне по воспоминаниям Эли Гобермана:

«Жизнь в схроне была под постоянной угрозой, нас не покидала мысль о том, что могут эту «малину» обнаружить. Были и другие серьезные опасности – голод, отсутствие свежего воздуха и света, ограниченность движений и скованность. Мы не разделяли ни дня, ни ночи. Воздух в наше жилище проникал только через печную трубу. Труба дымохода нижним концом упиралась в схрон. И, наконец, были отрешенность, пустота, отсутствие всякой информации. Всё время темнота, недостаток питания, а в некоторые дни и его полное отсутствие. Мы потеряли счет времени, не представляли, который час, день или ночь.

Из-за голода, страшной антисанитарии, недостатка воды, отсутствия свежего воздуха и божьего света мы слабели день ото дня. Уже через месяц «жизнь» в таких нечеловеческих условиях начала давать свои результаты. Ослабленные, опухшие жильцы подземелья стали умирать. Умирали необычно, как будто засыпали. После смерти нескольких мучеников остальные стали относиться к смерти как-то спокойно. Такая участь сегодня-завтра ожидала каждого. Периодически приходилось рыть ямы для захоронения. Хоронили всех умерших прямо в подземелье под нашими нарами, где мы жили. Из части земли делали могилки, оставшуюся землю не выносили, а равномерно раскидывали по всей поверхности и притаптывали.

Где-то в апреле я резко сдал. Начали опухать и болеть ноги. Активность резко упала. Все время хотелось только лежать. Кто-то предложил сдаться. Но сильный духом старший Добин пресекал эти попытки».

Голодание, ограниченность движения и отсутствие целого ряд других жизненно важных условий приводило узников этого подземелья к различным заболеваниям.

Из воспоминаний Хьены Гоберман:

«Месяца через три у меня усилились головные боли, кружилась голова, постоянно меня сопровождала сонливость. Сон был не глубокий, но как только засну, тут же просыпалась. Появилась отечность лица. Все зубы стали шататься. К весне я стала беззубой. Зубные проблемы были не только у меня одной.

Несмотря на то, что у нас почти не было запасов продуктов, в подвале было много крыс. Я их очень боялась.

В последние дни пребывания в этом подвале я уже почти не вставала, не было сил. Все время лежала. В последнее время мы почти уже ничего не ели, у нас не было чем питаться. И самое интересное, состояние было такое, что ничего не хотелось и кушать тоже».

Не все были в состоянии вынести эти тяжелые условия жизни.

Борис Добин.

Из воспоминания сына Добина – Бориса:

«В ноябре умерла моя бабушка Хая, папина мама. Ее похоронили прямо здесь. Папа и дядя Эля выкопали под нарами небольшую яму, обернули ее небольшое легкое тело бабушкиной простынею, уложили в углубление и засыпали могилку.

Когда мы впервые спустились в схрон, то все ходили там в полный рост. Потом, из-за могильного слоя земли, даже мы, дети, в некоторых местах ходили, согнувшись в три погибели.

В декабре месяце случилась беда – наш лаз снаружи кто-то забросал. Все, кто был в состоянии, используя имеющийся «инструмент» (ножи и вилки), ковыряли стену и делали лаз. Работали достаточно долго, дней 20. Все это время, конечно, из нашего жилища никто не вылезал. Все запасы были израсходованы. Наконец, лаз был прорыт, размеры его были очень малые. Папа с трудом пролез. Когда он возвратился и принес снег, все набросились на это счастье.

После освобождения Минска нас обнаружили только на второй день, т. е. 5 июля. Как нас обнаружили, неизвестно. Наши спасатели стучали в наш потолок, однако ни выйти, ни даже кричать мы были не в состоянии. Нас вытаскивали из подземелья на руках».

Вслед за матерью Добина через некоторое время умерли бухгалтер Берл, часовщик Айзик. Их, как и бабушку Хаю, хоронили тут же, в подземелье, под нарами.

С течением времени условия пребывания в подземелье становилось все хуже и хуже. В конце февраля почти полностью исчезла вода. Ночью, выбирались на улицу, набирали снег в мешок и приносили в подземелье. Воды было очень мало, хватало только для смачивания губ. Правда, где-то через месяц вода в подземелье пришла сама. Бурное таяние снега создало мощные потоки подземных вод. Вначале в одном месте подвала стало мокро, через день-два это мокрое пятно сильно увеличилось. В месте, где первоначально стала проявляться мокрота, сделали приямок, который прямо на глазах стал наполняться водой. На следующий день воды стало достаточно много. Водой наполнили пустые бочки. Однако вода всё поступала. В течение нескольких дней весь пол покрылся водой. Это значительно ухудшило и без того тяжелое положение и физическое состояние. Все перебрались на второй этаж лежаков. Стали думать, как спастись от затопления. К нашему счастью, через несколько дней вода стала убывать.

После потопа две девушки стали просить и умолять Добина отпустить их из этого подземелья. С одной стороны, Добин был согласен, но с другой стороны, он сомневался, что они смогут благополучно добраться до партизан. Кроме того, он боялся, что, если их поймают немцы (а эсэсовцы устраивали очень жесткие, нечеловеческие пытки), то девушки не выдержат издевательств и пыток, укажут их «малину». В конечном счёте они через несколько дней всё же уговорили его. Где-то в конце марта они покинули это подземелье. Какова судьба этих девушек, неизвестно.

Семен Добин с женой.

Семен Добин вспоминает:

«В этом подземелье мы не жили, а существовали. Где-то после нового года нас становилось все меньше и меньше. После потопа четверо покинули подземелье. Столько же узников пришлось захоронить. Хоронили всех здесь в подземелье, и этим в основном занимались дядя Эля и папа. Слава Богу, что наш мозг не оставил в памяти все те ужасы, что мы там пережили».

После ухода двух девушек стала проситься «на волю» и родственница Добина – Рахиль. Ей он доверял больше, так как лучше ее знал, а кроме того, она часто выходила из подземелья и ориентировалась на местности. Также она оставляла на попечение своего сына – Фимочку, так она все время его звала. Пиня дал согласие, и при этом порекомендовал ей уходить не одной, а вдвоем. Рахиль уговорила Мусю покинуть это подземелье, которая тоже оставила в подземелье дочь Лизу. Женщинам собрали кое-какие оставшиеся припасы и проводили в дорогу.

Следует отметить, что милые, симпатичные, жизнерадостные, задорные, относительно молодые женщины, прожив около полугода в страшных условиях, потеряли свою жизнерадостность, и от их красоты и молодости не осталось следа. Бледные, сильно исхудавшие, со впавшими глазами и потухшим взглядом – такими они вылезли из подземелья. Женщины направились на Юбилейный базар (так называли эту торговую точку в те времена), чтобы купить себе что-то в дорогу. Базар находился на Ратомской улице, за 600-700 метров от схрона.

Прямо при входе, возле первого торгового ряда, Муся увидела хорошо знакомую женщину, с которой вместе до войны работала на обувной фабрике Тельмана.

– Ганна, – обратилась к ней Муся. Женщина сразу не узнала ее, но уже после следующих слов «Ты что, не узнаешь меня?» женщины обнялись. Прикупив некоторые продукты, Ганна повела их к себе домой. Она жила на Колхозной улице. Женщины рассказали Ганне, что более пяти месяцев прятались в пещере. Все вместе плакали.

Ганна накормила своих гостей. Спустя несколько часов хозяйка посоветовала им, как лучше, безопасней выбраться из Минска. Оставить гостей ночевать, чтобы они отдохнули в относительно нормальных условиях, она боялась. Проводив гостей, Ганна дала им в дорогу несколько головок лука и чеснока, булку хлеба, кусок сала. Женщины несколько дней бродили по лесам и благополучно примкнули к партизанскому отряду.

После ухода Рахиль основным поставщиком продуктов питания и воды стал Добин. Как-то поздно вечером, он, выбравшись из подземелья и подойдя к водокачке, чтобы набрать воды, обратил внимание на человека, который стоял недалеко от нее и пристально смотрел в сторону Пини. Добин, набрав воды, с полным ведром подошел к незнакомцу и задал вопрос:

– Вы верите в Бога?

Неожиданный вопрос застал человека в недоумении. Незнакомец по-украински ответил:

– Вірую.

Поняв, что их убежище раскрыто, Добин обратился к незнакомцу с просьбой:

– Дорогой, очень прошу Вас, ради Бога, забудьте всё то, что Вы видели, и не рассказывайте никому о нашей встрече, а то мы все погибнем.

В ответ Добин услышал слова, которые он впоследствии долго вспоминал:

– Во имя Бога я не только не выдам, но буду помогать Вам… – и показал место, где будет оставлять помощь.

Этот верующий человек исполнил свое обещание перед Богом. Несколько раз он оставлял в установленном месте продукты.

Как-то после очередного выхода Добина на волю он принёс в пещеру добрую весть – партизанскую листовку. Из нее все узнали, что советские войска наступают, что недалек тот день, когда они будут в Минске. В тревожном ожидании этого дня люди в пещере даже перестали замечать, что совсем уже нечего есть.

О том, что Минск освобожден, в пещере узнали на вторые сутки. Большинство из оставшихся тринадцати живых выползали на свет божий на четвереньках. Воины, освободившие город, помогали нам. Потом прибыло командование и среди них, говорили, приехал и сам Илья Эренбург. Вызвали военврачей. Ведь узники ослепли от постоянной темноты, ходить не могли.

И вот свобода. На улице теплый июльский день. Чистое небо. В далекой небесной синеве висит яркое солнце. Радуйся! Однако выразить чувства радости и счастья после освобождения из этого ада они не могли ни физически, ни эмоционально. У них не было сил, это были живые трупы.

Самостоятельно смог только выйти Пиня Добин. Остальные постояльцы подземелья выбраться самостоятельно не могли, их выносили. Все узники подземелья выползали на свет божий скрюченные, измученные, исхудавшие, грязные, заросшие, похожие на собственные тени. От них исходил невообразимый запах. Многие, глотнув свежего воздуха и увидев яркий свет, теряли сознание. Поскольку они находились в постоянной темноте, то от июльского солнца слепли, и потому закрывали ладонями глаза. Уже, будучи на свободе, то есть вне подземелья, им всё еще долгое время не верилось в избавление от этого ада. Все были так обессилены, что не могли ходить, только ползли, как маленькие детки. Они не могли выразить радость, нормально произнести простые человеческие слова.

(окончание следует)

Опубликовано 18.08.2017  18:59