Tag Archives: Михаил Зверев

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (86)

Шалом наноў! Некалькі слоў пра юбілеі гэтага года, расквечанага не толькі стагоддзем БНР.

Гадоў 25 цікаўлюся лёсам беларускага яўрэйства ўвогуле, дый асобных яўрэяў таксама. У 2000-х гадах – з пралазам у пачатак 2010-х – цікавіўся і шахматнай кампазіцыяй, сам сёе-тое складаў, браў удзел у конкурсах рашэнняў (праўда, без вялікіх поспехаў). Вынік – нешта ведаю пра кампазітараў, асабліва тых, каторыя былі да таго ж беларускімі яўрэямі 🙂

Сёлета дваім з іх споўнілася б 120. Гэта Майсей Нейман з Веткі і Ісак Кацэнеленбоген з Оршы. Абодва даволі рана пакінулі Беларусь, кінулі якар у Расіі; першага жыццё лупцавала менш. Майсей Барысавіч стаў доктарам навук – адным з найкруцейшых савецкіх фізікаў – і памёр сваёй смерцю ў 1967 г. Ісак Давідавіч, бухгалтар і таленавіты шахматны літаратар, загінуў на фронце ў фатальную восень 1941 г.

120 гадоў было б сёлета і пісьменніку Рыгору Кобецу (ураджэнец Украіны, частку жыцця правёў пад імем Міхаіл Сандыга). Ён вядомы найперш як асноўны сцэнарыст легендарнай стужкі кінафабрыкі «Савецкая Беларусь», а менавіта «Шукальнікаў шчасця», знятых у 1936 г. Аднак заслугоўваюць увагі і яго ранняя п’еса «Гута» (гэта не імя, а сінонім шклозавода), і адна з першых у беларускай літаратуры аповесць пра ГУЛаг «Ноеў каўчэг», напісаная ў 1960-х гадах. Пісьменнік блукаў па свеце, саветы яго арыштоўвалі і доўга трымалі ў Сібіры, але большую частку жыцця (1898–1990) яму выпала шукаць шчасця тут, у Беларусі.

Мы з жонкай былі добра знаёмыя з дачкой Р. К., пісьменніцай Аленай Кобец-Філімонавай (1932-2013), да ейнага ад’езду ў Расію пад канец 2011 г. не раз гасцявалі ў яе вялікай кватэры на Танка, 4. Апошнія гады яна змагалася за рэпутацыю свайго бацькі; на яе думку, тэатразнаўцы недаацэньвалі Кобеца, а літаратуразнаўцы скажалі факты ягонай біяграфіі. У 25-30 гадоў да ейных высілкаў я ставіўся не без іроніі (Алена Рыгораўна пісала ў розныя СМІ рэплікі і падрабязныя адказы з нагоды, як мне здавалася, малазначных публікацый), часам нават асцярожна з ёй спрачаўся. Зараз думаю – у прынцыпе, слушна сябе паводзіла, бацька ёсць бацька. Прыпамінаю, яна і з Заірам Азгурам не пабаялася судзіцца ў пачатку 1990-х за тое, што ён аднойчы далучыў Рыгора Кобеца да крымінальнага свету, мо і не наўмысна…

Аднойчы Алена Рыгораўна прачытала колькі радкоў з вершаванага беларускамоўнага твору свайго бацькі, прысвечанага эміграцыі еўрапейскіх яўрэяў у Зямлю Ізраіля. Я папрасіў урывак або ўсю паэму для публікацыі ў бюлетэні «Мы яшчэ тут!», але чамусьці не склалася. Потым я забыўся на гэты твор, і во надоечы знайшоў «Палестыну» ў даваенным часопісе «Полымя рэвалюцыі». Твор цікавы і сам па сабе, і таму, што адкрывае Кобеца з даволі нечаканага боку – як паэта (даведнік «Беларускія пісьменнікі» са спісам публікацый Р. К. нічога, аднак, не паведамляе пра «Палестыну»).

Мог бы перанабраць для belisrael.info тэкст з часопіса, калі будзе цікавасць чытачоў. А як яе змераць? Прачытаўшы гэтую серыю, напішыце мне ліст на e-mail з пазнакай «Кобец» або пакіньце адпаведны камент на FB-старонцы рэдактара сайта. Калі паступіць пяць запытаў цягам двух тыдняў – пайду насустрач, калі не – тады даруйце, шаноўныя, іншых спраў хапае.

Кніга Алены Рыгораўны пра Р. Кобеца (Мінск: Кнігазбор, 2006), якую часткова набіраў; здымкі з гэтай кнігі.

Цікавыя ўспаміны пра Кобеца пакінуў пісьменнік Гірш (Рыгор) Рэлес – аказваецца, ягоны калега-цёзка і ў рабіна служыў, і ідыш ведаў, і браў удзел у абароне яўрэйскага мястэчка ад пагрому… (праўда, наўрад ці ў 16-гадовым узросце, як пісаў Рэлес; хутчэй за ўсё, пад канец 1910-х гадоў).

Неяк сімвалічна, што ў газеце «Літаратура і мастацтва» на адной старонцы ў 1988 г. былі змешчаны паведамленні пра юбілей Кобеца і пра заснаванне Мінскага таварыства аматараў яўрэйскай культуры, пазней вядомага як МОЕК.

Знакам тым, скора МОЕКу – 30 гадоў, з чым я і віншую тых нямногіх пачынальнікаў таварыства, якія сярод нас засталіся. Якаў Гутман і Леанід Зубараў – у ЗША; у Беларусі жывуць Фелікс Хаймовіч (Баторын) і Юрый Хашчавацкі, а мастак Зіновій Марголін, здаецца, працуе ў Расіі. Усім, апрача Марголіна, за 70. Адышлі ў лепшы свет Заір Азгур, Юдзіф Арончык, Эстэр Блушчынская, Яўсей Вайнруб, Леў Гарэлік, Май Данцыг, Міхаіл Звераў, Міхась Клейнер, Абрам Жаніхоўскі, Леанід Левін, Гірш Рэлес, Майсей Свірноўскі, Арон Скір, Дзіна Харык… пра астатніх не ведаю. Дый пра сучасны МОЕК мала што ведаю, але добра, калі там збіраюцца ідышысты, калі кіраўніцтва шануе, напрыклад, творчасць Мендэле Мойхер-Сфорыма. У снежні 2017 г. на тэрыторыі мінскага яўрэйскага абшчыннага дома адбылася вечарына, прысвечаная «дзядулю» ідышнай літаратуры, з чынным удзелам Інэсы Ганкінай ды Алеся Астравуха. Актывісткі арганізацыі наведалі і Капыль, калі там 23.08.2018 адкрывалі дошку ў гонар Мендэле – на жаль, без тэксту на ідышы (рак беларусіт, іўрыт вэангліт).

Агулам, з «палітыкай памяці» не ўсё блага ў Беларусі – ёсць, ёсць станоўчыя зрухі параўнальна з пачаткам 2000-х гадоў. Вось і на Нямізе сёлета павесілі дошку з кароткім расповедам пра Халодную сінагогу ХVI cт., разбураную ў сярэдзіне 1960-х. Не прайшло і 18 гадоў з моманту абяцання… 🙂

З газеты «Авив», № 11-12, 2001; фота 20.09.2018

Можа, к 2035 г. і да вуліцы Валадарскага ва ўладаў рукі дойдуць? 🙂 🙂 Я пра Міхоэлса & БНР.

Мемарыялізацыя – справа карысная, але мяне абыходзіць тое, што можна было б і аднавіць гістарычна каштоўную сінагогу, а не проста павесіць шыльду (дарэчы, з розначытаннем у беларускай і англійскай версіях…). Зараз няма каму маліцца? Лухта; хапае ў Мінску іудзеяў; малельня на Даўмана напаўняецца і перапаўняецца, прынамсі на восеньскія святы, сам бачыў на Ём-Кіпур. А так… cтаўленне да спадчыны чымсьці нагадвае кітайшчыну. Прачытана ў артыкуле пра паўночна-заходні край Кітая, дзе пад наглядам КПК існуюць уйгуры: «Ля крамы… раней стаяў тандыр, дзе пяклі найсмачнейшыя ў горадзе праснакі. Я пазнаў месца – яго ўпрыгожылі масіўным бронзавым помнікам, які ў натуральную велічыню выяўляў і праснак, і пекара. Ля бронзавага тандыра фотаграфаваліся турысты».

* * *

Нарэшце атрымаў я з Канады фаліянт, які чакаў з ліпеня. Важыла адпраўленне амаль 1 кг, было ацэнена ў 100$, і на пошце выпала заплаціць немалы збор. Чаму так адбываецца (ганаровы член Саюза беларускіх пісьменнікаў плаціць, дасылае сваю кнігу з подпісам – не тавар! – проста члену СБП, дык атрымальнік мусіць яшчэ выкупіць сваё права культурна развівацца) – гэта пытанне не да «Белпошты», яна і так праз абсурдныя правілы за год страціла звыш 2 мільёнаў долараў. Хіба да тых, хто развёў у краіне тысячы ідэолагаў з добрым апетытам і ККД паравоза…

 

Аналізаваць твор З. Гімпелевіч тут не стану, скажу адно: прыемна, калі на цябе спасылаюцца. Гаворка пра артыкулы кшталту «Янка Купала і яўрэі» (1998–2001), «Яўрэйскія персанажы і матывы ў творчасці Уладзіміра Караткевіча» (2005).

Сёлета яшчэ адзін сюрпрыз паднёс орган адміністрацыі прэзідэнта РБ. У матэрыяле «да 100-годдзя пагранічнай службы Беларусі» ветлівы незнаёмец Сяргей Галоўка працытаваў маю кніжку 2012 г. «З гісторыі Беларусі шахматнай». Што ж, «алаверды», крыху папіяру ягоны матэрыял: ахвотныя здагадаюцца, адкуль ён узяты, і дачытаюць да канца.

Што збянтэжыла ў сеціве – допіс культуролага (культуралагіні?) Юліі Ч., пабудаваны на думцы Cяргея Даўлатава, узятай за эпіграф: маўляў, савецкія людзі за Сталіным напісалі чатыры мільёны даносаў, і праз гэта ўсе злыбеды… А цяпер у Беларусі «некаторыя вернікі», якія выступаюць супраць оперы «Саламея», крочаць шляхам тых даносчыкаў.

Я б мо і не звярнуў увагі на эмацыйны артыкул ад Ч., калі б: а) ён не быў змешчаны на «мегапапулярным» партале; б) аўтарка з навуковай ступенню ўпершыню тыражавала гістарычныя міфы. Але ж не ўпершыню… Не палюбляю, калі пафасам падмяняецца недахоп ведаў і крытычнага мыслення.

Пра маштаб і ўплыў даносаў. Летась мудра выказалася Кацярына Шульман: «пра чатыры мільёны даносаў Даўлатаў казаў на падставе невядома якіх звестак… Машына рэпрэсій у 30-я гады працавала зусім не на даносах. Больш за тое, гледзячы па архівах, іх выкарыстанне органамі НКУС не заахвочвалася, і зразумела чаму – гэта ж самадзейнасць. Машына рэпрэсій працавала паводле прынцыпу сеціва: бралі аднаго чалавека, з яго выбівалі паказанні на іншых, бралі іншых, з іх выбівалі – і г. д. Так шло пашырэнне гэтага кола, машына стварала ворагаў для самой сябе, а на наступным этапе знішчаліся ўжо арганізатары. Даносы былі, але значнай ролі не гралі». Сёлета – Ірына Прохарава: «Я ў свой час размаўляла з нябожчыкам Арсенем Рагінскім, адным са стваральнікаў “Мемарыяла”. Я яго спытала: ну вось уся краіна пісала даносы. Ён кажа: дзіўным чынам працэнт даносаў ад грамадзян быў нікчэмна малы. Таму што гэтыя пасадкі былі планавыя. Пісалі, вядома, але вось гэтыя мільёны даносаў – перабольшанне… Нават у самы страшны час уяўленні нейкія базавыя пра мараль у грамадстве былі». Каму верыць – рашайце самі. Я ў гэтым пытанні веру ўсё ж расійскім інтэлектуалкам… Тым болей што далей Ч. падганяе факты пад сваю «канцэпцыю»: «Усе пагромныя сталінскія і паслясталінскія кампаніі пачыналіся з лістоў працоўных: напіша якая-небудзь Лідзія Цімашук ліст пра дактароў-забойцаў – і пайшло-паехала. Напіша які-небудзь токар або пекар: Я Пастарнака не чытаў, але асуджаю – і пачалася вакханалія». Падобна да праўды, але зусім не праўда; каб даведацца пра прычынна-выніковыя сувязі ў 1952 і 1958 гг., курыце хаця б «вікі» (тут і тут).

Падтэкст у артыкуле Ч., на жаль, такі: вінаваты ў рэпрэсіях «народ», а не кіраўніцтва, і не варта ўвогуле «людзям нізкага звання» публічна выказваць свае несамавітыя думкі. Ясна, гэткі фанабэрлівы падыход дыскрэдытуе любую «вольную пляцоўку», на якой ужываецца. На розум адразу прыходзяць радкі стогадовай даўніны: «Поскребите либерала, / Перед вами – крепостник!»

І каб ганарліўцы/ганарліўкі псавалі жыццё толькі сабе… Дык жа самі ўсяго баяцца і іншых пужаюць: не даносчыкамі, дык інтэрнэт-тролямі. Адна такая пазбавіла работы на «Белсаце» Івана Шылу, калі ён 19.09.2018 змясціў у сваім FB-акаўнце фота з бяскрыўдным подпісам «Злева – прэзідэнт Польшчы».

На калажы справа – дасціпны адказ ад Алега Барцэвіча

Нязменная з 2009 г. дырэктарка «Белсата», перш чым выгнаць жартуна Шылу, прачытала яму проста феерычную натацыю:

Працяг тут. З іншага боку, навошта самастойны малады чалавек (валодае клінінгавай фірмай, адпачывае ў Францыі) 2 гады таму пацёгся на той тэлеканал, з якім ужо ў 2015 г. усё было зразумела?.. Увесну 2018 г. мяне запрашалі на адну белсатаўскую перадачу, абяцалі аплаціць дарогу да Вільні. Адмовіўся, і не шкадую.

«Вольфаў цытатнік»

«Асоб, зацікаўленых у захаванні “беларускай мадэлі”, многа, і супраціўляцца рэформам яны будуць апантана. Каму – крызіс, а каму “беларуская мадэль” – дойная корова… Аналаг нашай сітуацыі. На афрыканскую вёску насоўваецца ўраган. Шаман на вясковай плошчы мармыча заклёны, натоўп хорам яму падпявае. Самыя прасунутыя жыхары абмяркоўваюць, ці не варта змяніць шамана. А ўраган тым часам насоўваецца» (Аляксандр Абуховіч, 14.09.2018).

«Доўгае існаванне ў неканкурэтным асяроддзі забівае любога спецыяліста. Які б вы ні былі на ўваходзе разумны і кампетэнтны, і адукаваны, калі вы не будзеце знаходзіцца ў пастаянных канкурэтных зносінах са сваімі калегамі, то атупееце так, што вас родная мама не пазнае» (Кацярына Шульман, 18.09.2018).

«Вельмі часта сустракаецца ў свеце, што разумнікі аддаюць сябе ў рукі дурням і даюць ім сабою кіраваць» (Мендэле Мойхер-Сфорым, «Маленькі чалавечак, або Жыццяпіс багатыра Іцхака-Аўрома», 1863)

Вольф Рубінчык

wrubinchyk[at]gmail.com

21.09.2018

Апублiкавана 21.09.2018  20:25

***

Водгук
«Вылажыце Кобеца – буду ўдзячны. Але тут вось якая справа (яна не да Вас, а “ў паветра”). Неяк знайшоў на прасторах рунета цікавы сайт:  (ёсць там і сёе-тое пра шахматы: Виктор Корчной. Антишахматы, і ўспаміны пра ГУЛаг , і іўдаіка , і многае іншае). У байнэце нешта падобнае раскідана па http://knihi.com/http://kamunikat.org/ і шмат якім яшчэ сайтам. Было б добра, калі б усё было ў адным месцы (на жаль, сам гэтаму праекту нічым, акрамя голай ідэі, не дапамагу). Магло б там і з’яўляцца сёе-тое, што знікла з кнігарняў, але, ўлічваючы складанасці з аўтарскім правам, гэтая опцыя неабавязковая» (Пётр Рэзванаў, г. Мінск, 24.09.2018).
От администратора сайта. Можно много чего сделать, но все стоит денег. В последние дни получил письмо от хостинговой компании с предупреждением: Bandwidth usage reached 75% of hosting plan capabilities. Я уже как-то доплачивал, чтоб эта норма была увеличена в 2 раза, затем еще некоторую сумму. И получается, что чем популярнее сайт, тем больше за него надо платить. Не говоря о том, что в начале года надо будет выложить немалую сумму за продление хостинга. Но народ упорно ничего не хочет знать, при том, что есть масса пользователей, для которых оказать помощь, как раз плюнуть.  Я, конечно, не бедствую, хотя приходится дополнительно напрягаться, поскольку несу немалые расходы по жизни, да и вообще у меня было много тяжелых финансовых потерь, но придумав идею сайта, который начинал как хобби, и тогда особо не задумывался, что он превратится в огромное дело, отнимающее массу времени, усилий, нервов, да и своих финансов. И до меня абсолютно не доходит почему почти все решили, что это некая халява для них. Могли бы и посетители сайта, особо из Беларуси, кому он важен, но не могут помочь, написать на эту тему материал.   24.09.2018  16:27

М. Митрахович. Паричская трагедия

От ред. В записях М. Зверева (1929–2017) за 2006 г. сказано: «Я узнал, что в Речице работает мой соученик Митрахович Михаил. Я учился с ним в седьмом классе в 1945-46 гг. Мне он нравился, и я всех помню по классу. Позвонил ему. Говорил с женой. Он мне позвонил. Рассказ о паричской трагедии принесла его дочь Галя»… Среди бумаг Зверева нашёлся этот рассказ – или повесть, как представил её уважаемый автор.

Михаил Федосович Митрахович

ПАРИЧСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Повесть

Иосиф лежал на крыше синагоги, и вся трагедия происходящего была как на ладони.

Голова распухла, путались мысли, душа разрывалась от горя: «Всех расстреляли. Мамы и сестёр нет. Кому я сейчас нужен, зачем спрятался?» Несмотря на свою природную сообразительность, выхода он не находил. Рано утром 18 октября 1941 года, ещё в сумерках, Иосиф нашёл лаз и пролез на чердак синагоги. Рядом с печной трубой взорвал прогнившую доску и кусок ржавой жести. Через образовавшуюся щель пролез на крышу, а щель опять прикрыл жестью. Улёгся за трубой со стороны глухой стены, чтобы с улицы никто не заметил, и стал ждать.

За двое суток до расстрела всех евреев согнали в их же молельный дом. Это было высокое деревянное здание с обширным залом и двумя высокими, цилиндрической формы, трубами для обогрева. В 10 часов утра 18 октября 1941 года всех евреев, 317 человек, вывели из синагоги и загнали во двор комендатуры. Два немца прошли по чердаку здания, но пролома в крыше не заметили.

Иосиф видел всё: как к комендатуре подъехала колонна крытых брезентом грузовых автомашин, как немцы их загружали его братьями и сёстрами, как девочка лет пяти выскочила из колонны и побежала по улице, как офицер выстрелил из пистолета, как она упала, сильно крича, и отбивалась от солдат, которые несли её в машину. Потом вся колонна двинулась по Бобруйской улице и на уровне Высокопольского кладбища свернула вправо, в сосонник. Иосиф слышал автоматные очереди, и каждый выстрел жгучей болью отдавался в его сердце.

Памятник на месте гибели паричских евреев. Фото А. Астрауха (май 2009 г.)

Иосиф слез с крыши на чердак, забился в угол и просидел там до позднего вечера. Затем спустился в зал, на ощупь, нашёл там кем-то оставленное старое пальто, одел его, согрелся и осторожно вышел на улицу.

Что делать? Куда идти? Кругом враги! Крадучись, он дошёл до своего дома. Из-под пола достал спрятанные там продукты, сложил в мешок, взял нож, чашку, ложку. Открыл дверь шкафа старинной работы, ощутил запах детства, нафталина, взял спрятанное мамино золотое кольцо, её тёплый зелёный шарф, и вышел на улицу.

В последние дни старые евреи советовали молодым уходить в лес, к партизанам. Где эти партизаны, в каком лесу, и что это за люди – Иосиф не имел представления. За двадцать лет своей жизни он знал только свой дом, школу и сапожную мастерскую, в которой работал последние три года.

Отец умер от сердечного приступа, когда Иосифу было двенадцать лет, мать – инвалид с детства, а две младшие сестры учились в школе. По этой причине он не мог поступать в институт – нужно было помогать маме. Она часто болела, по ночам стонала, перевязывая свою язву на голени. В сапожной мастерской Иосифа хвалили, доверяли ремонтировать модные туфли, а сапоги его славились на весь район. И ещё одна сердечная боль тревожила Иосифа. Он во сне и наяву часто соприкасался с Розой – дочерью Исаака, который жил по соседству.

За неделю до трагедии она нелегально ушла в Бобруйск к родственникам и не вернулась. Где она? Что с ней? Он только один раз прикоснулся к её груди, и этого было достаточно, чтобы думать о ней день и ночь.

Роза была очень красивой. Круглое смуглое лицо, большие карие глаза, высокая грудь, курчавые чёрные волосы и тонкие ноги. Именно в них Иосиф видел всю прелесть её существа. Он много раз смотрел в щёлочку забора, когда она шла с работы, и любовался её фигурой.

При встрече с ним Роза опускала глаза, лицо её озарялось нежной, скромной улыбкой. И на расстоянии она читала сокровенные мысли Иосифа. После окончания школы она работала в библиотеке с надеждой поступить на заочное отделение пединститута. Исаак, отец Розы, иногда подходил к Малке, хлопал её по плечу и шутил: «Малка, калым готов? Роза моя уже созрела, ведь хорошо по соседству быть родственниками». Малка улыбалась и отвечала: «Скоро, скоро пришлю сватов».

Сваты пришли, да не те, которых ждали. Пришли не сваты, а враги, убийцы. Мирная жизнь и радужные мечты растаяли, как дым. Зачем к нам пришёл этот фашист, что мы им плохого сделали? Жили мы бедно, но хорошо, весело. Евреи и белорусы жили как братья, понимали друг друга, помогали друг другу и радовались жизни.

Иосиф ощутил головокружение, прислонился к забору и опять себе задал вопрос: «Куда идти, что делать?» Он вспомнил дорогу, по которой ходил с мамой в детстве в соседние деревни. Там они меняли сахар и головы от селёдки на яйца, масло, молоко, и к вечеру возвращались домой. По этой дороге и пошёл Иосиф в неизвестность.

Спустя некоторое время заморосил дождь, стало ещё темнее. Ноги в рваных галошах промокли, старое пальто отяжелело, давило на плечи, а он всё шёл и шёл. На повороте дороги оступился, упал, потерял очки. С большим трудом нашёл их, надел и пошёл дальше. На востоке посветлело, идти стало легче, но более опасно.

Иосиф прошёл ещё два-три километра и приблизился к деревне. В нерешительности остановился у крайнего дома, в окне которого появился свет. Он увидел старушку с горящей лучиной и рядом маленького телёночка, наверное, только что родившегося. Иосиф сел у забора и стал ждать, даже задремал от усталости. Вдруг скрипнула дверь, и женщина вышла во двор.

– Как зовут эту деревню? – спросил Иосиф.

– Деревню зовут Прудок, – ответила она. – А ты что тут делаешь?

– Иду в Шатилки, устал, вот и присел у вашего дома, решил отдохнуть. Вы не возражаете?

– Да что ты, мил человек, заходи в хату, отогрейся, молочка попьёшь.

Приглашение в хату Иосифу очень понравилось, но зайти он не мог. Восточные черты лица озадачат старушку, и неизвестно, чем это кончится. Но он согласился выпить молоко на улице.

Женщина вынесла большой гладыш парного молока. Иосиф припал к нему губами и на одном дыхании осушил его. Ему показалось, что он пил не молоко, а бальзам, целительный напиток. В знак благодарности он поклонился старушке и пошёл дальше.

На дворе стало совсем светло, бойко кричали петухи, мычала скотина. Среди деревни он свернул в переулок вправо и вышел в поле. Где же тот большой лес, где партизаны? Вдоль дороги одно мелколесье и стройный молодой сосонник. Иосиф долго шёл по травянистому полю, обошёл наполненный водой ров, и только тогда вдали увидел контур тёмного леса. Взошло солнце, природа оживилась, на душе полегчало. Солнце светило в спину, и так приятно было ощущать его тепло. Два небольших перехода – и под ногами захрустели ветки.

В сосновом лесу было сыро, зябко и как-то жутко. Усталость брала верх. Иосиф собрал сухих веток, травы и прилёг под толстой сосной. Даже в дремоте страх перед будущим сковывал его мысли и не давал покоя.

Проснулся Иосиф от крика вороны, которая уселась на верхушке сосны и кричала во всё горло. Такой большой вороны Иосиф никогда раньше не видел – не ворона, а гусь. Серая, с чёрным хвостом и гигантским клювом, словно из басни Крылова. Только без сыра, а жаль.

Иосиф встал, отряхнулся, показал вороне кукиш и пошёл дальше. Чтобы выбрать маршрут, по пути пытался залезть на дерево, но ничего не получилось: сухие ветки обламывались, да и сноровки не было, упал с высоты двух метров, разбил очки. «Не везёт, так не везёт во всём, всё против меня», – подумал он. Одно стёклышко в очках осталось целым, а второе он склеил на время слюной и берёзовым листом. Близорукость у него была сильной, поэтому и в армию не взяли. Пошёл дальше, в глубь леса, по пути ему встречались рытвины, наполненные водой. Затем он опять вышел к деревне, прочёл её название – Ракшин. Взял круто вправо и пошёл дальше.

К вечеру захотелось есть. Развернул мешок, достал хлеб, хвост селёдки, перекусил, запил водой из лужи – и опять в путь. В сумерках подошёл к следующей деревне, спрятался за толстой сосной и стал наблюдать.

Всё вокруг замерло, даже жутко стало Иосифу от такой тишины. Он продолжал изучать обстановку. Вскоре залаяла собака, два мальчика перебежали улицу, старик понёс в хату ведро с водой, и опять всё затихло. Иосиф со стороны огорода вошёл во двор, открыл дверь сарая, по лестнице поднялся на вышки и замер от радости. Перед ним на вышках лежала сухая душистая солома, а в стороне ещё более ароматное сено. Это была радость уставшего человека, измученного психическими переживаниями. После всех страданий за последние двое суток он впервые почувствовал себя в безопасности. Улёгся в мягкую, тёплую солому, расслабился и уснул. Проснулся только назавтра к полудню. Во все щели фронтонов пробивались яркие солнечные лучи.

Иосиф разделся, снял мокрую одежду и развесил её на торчавшие в крыше гвозди, предварительно пригнув их большим пальцем. В противоположном углу вышек он заметил гнездо, в котором сидела большая рыжая курица. Спустя некоторое время она закудахтала и слетела в сарай. Иосиф подошёл к гнезду, взял два тёплых яйца, извинился и с большим аппетитом их съел. Взять больше, а их было восемь, он не посмел: чужое, совестно.

После обеда Иосиф опять расслабился и уснул. Измученная нервная система жаждала покоя. Проснулся ночью, услышал шум дождя. Кое-где протекала крыша, но вокруг него было сухо и уютно. До утра не уснул, вспомнил маму, сестёр, ощутил запах волос Розы, представил её печальную тихую улыбку.

Весь день через щель во фронтонах наблюдал за деревней и её жителями. В хозяйском доме, рядом с сараем, жили старик со старухой. Старик хромой, передвигался с трудом, с палочкой. Жена его выглядела крепкой, дородной женщиной. Ходила по двору бодро, широким шагом. Казалось, всё вокруг ей подчинялось. Даже куры стайкой бегали за ней следом. К мужу она относилась с большим вниманием. Он колол дрова, а потом уставший присел на бревно. Она подошла, погладила его седую голову и ласково сказала:

– Коля, иди приляг, отдохни, я сама управлюсь.

Сложила дрова в скирду и ушла в дом. Иосиф тоже прилёг в свою постель и начал рассуждать: «Я попал к хорошим людям и зла они не должны мне сделать. Когда я их вижу во дворе, мне становится хорошо, и на душе спокойно. Их душевность передаётся мне на расстоянии. Наверно, так бывает».

Спустя два часа старики вышли принаряженные, закрыли на замок дверь и пошли вдоль улицы. Иосиф вышел из сарая, доколол все оставшиеся дрова, сложил в скирду и опять залез на вышки. Соседский мальчик дважды подходил к забору, смотрел, как работает Иосиф, и уходил обратно. К вечеру старики вернулись, посмотрели на сложенные дрова, затем друг на друга, присели на скамейку, поговорили. Старуха пошла к соседям и привела мальчика. Тот что-то объяснял, махал руками, но старики так ничего и не поняли. Все разошлись, а Иосиф почувствовал себя героем. Он тоже сделал доброе дело, а сейчас и яйца не зазорно прибрать к рукам, уж больно есть хочется.

Время шло. Иосиф жил в сарае, куры регулярно несли ему яйца, за водой ходил только ночью к колодцу, в огороде собирал пожелтевшие огурцы да морковь. Так и питался. Пошла вторая неделя. Однажды к вечеру Иосиф услышал шаги в сарае. По лестнице на сеновал поднималась старуха. И когда их взгляды встретились, она сначала ахнула, потом внимательно посмотрела и спросила:

– Это ты наши дрова поколол?

– Я, – ответил Иосиф.

– Тогда слазь и пойдём в хату.

Простое, открытое лицо старухи не вызывало никаких подозрений. Иосифа приняли как хорошего гостя. А когда он рассказал, как расстреливали паричских евреев, как он сам избежал смерти, дед Николай стукнул кулаком по столу, прослезился и сказал плохое слово в адрес фашистов. Старики уже знали, что в Паричах расстреляли всех евреев, и только единицам удалось спастись. И одним из них был Иосиф.

Дед Николай из-под пола достал водку, все втроём выпили, закусили, после чего начался душевный разговор. Николай Николаевич до пенсии работал в колхозе счетоводом, баба Катя – в полевой бригаде. Два их сына сейчас в армии, дочь живёт в другом конце деревни, в своём доме, а зять неизвестно где.

Иосифу было разрешено жить на сеновале, а поздно вечером приходить для беседы. Продукты на сеновал баба Катя приносила регулярно, а однажды подарила Иосифу новые очки, которые принесла от дочери, тоже близорукой. Иосиф был безмерно счастлив. Мир он стал видеть не одним, а двумя глазами.

В конце октября Николай Николаевич сообщил Иосифу, что в ближайших лесах есть группы людей, которые собирают оружие, оставленное нашими войсками, налаживают связи и готовятся к борьбе с немцами.

– Бывший секретарь сельсовета на днях будет в деревне, и я постараюсь о тебе ему доложить.

Так и случилось. Через три дня в полночь пришёл человек и взял Иосифа с собой в лес. Там он был зачислен в партизанский отряд, и началась другая, не менее беспокойная жизнь.

Николай Николаевич и бабка Катя отправили Иосифа, как родного сына. В сарай принесли тёплой воды, Иосиф помылся, надел чистое бельё и почувствовал себя в раю, даже прослезился в знак благодарности. А потом пошутил:

– Если мне дадут пулемёт, я готов держать оборону на вышках вашего сарая.

Иосифу дали тёплую одежду, продукты на дорогу, на ботинки надели новые галоши старшего сына. Иосиф уходил в лес с чувством глубокой благодарности этим простым и добрым людям. Свой след в душе они оставили ему на всю оставшуюся жизнь.

Первый день в партизанском отряде совпал с приятным событием. Сын командира отряда Вася обнаружил на поляне десятка три отбившихся от стада овец. Партизаны окружили их и всех переловили. Обед был на славу. Иосифу, как знаменитому сапожнику, подарили шкуры. Из них он потом изготовил два десятка пар тёплых унтов, которые пригодились зимой. Никаких боевых действий в этот период партизаны не предпринимали. На обширной поляне, среди болота вырыли землянки, для лошадей и коров делались густые шалаши – навесы из сосновых веток. Заготавливали сено, зерно, картофель.

Два лейтенанта занимались с партизанами боевой подготовкой, изучали оружие. Отряд готовился к зиме и боевым действиям. Первое боевое крещение произошло в Казаковом лесу, на границе Бобруйского и Паричского районов. Группа немцев из десяти человек и паричский бургомистр были расстреляны в упор на участке дороги, которую партизаны забаррикадировали сваленными деревьями. Трупы полили бензином и сожгли. Один партизан был ранен в живот и по дороге в лагерь скончался. Настроение у всех было приподнятое, каждый по-своему рассказывал о скоротечном бое.

Приехали в лагерь на немецкой машине, с трофеями: два пулемёта, десять автоматов, восемь пистолетов, много гранат и патронов.

Радовались победе все, только командир отряда оставался строгим и задумчивым. Он понимал, что эта победа для близлежащих деревень обернётся трагедией.

Так и случилось. Спустя сутки в одной из деревень немцы сожгли восемь домов, расстреляли восемь молодых парней и старую учительницу, которая пыталась их защитить. Партизанский отряд немцам обнаружить не удалось. Строгая конспирация и маскировка спасли положение. В течение пяти дней над лесом летал лёгкий немецкий самолёт, но безрезультатно. Через две недели стали готовиться к очередной операции.

Иосиф вёл себя достойно в этом бою. Но на обратном пути бежал с ящиком взрывчатки, упал и разбил очки вдребезги. Дважды связные пытались достать их в Паричах, Шатилках – тщетно. Иосиф без очков был уже не солдат. Холодало, землю припорошило снегом. Чтобы быть полезным партизаном, он организовал сапожную мастерскую. Шил и ремонтировал обувь. В его штате состояли дед Ефим и мальчик Вася. Пригодились высушенные кожи и два резиновых колеса от немецких машин. Протектор из покрышки снимали острым ножом, а кордовый слой шёл на подошвы.

Cтраницы журнала рогачёвских партизан, посвящённые партизанскому быту (зарисовки М. Липеня)

Отряд дважды менял место расположения, с трудом выходя из окружения. Спасал густой лес и болото. В следующий период обстановка ухудшилась. Немцы активизировались. В деревнях создавали полицейские посты. Продуктов не хватало. Женщины мололи зерно ручными жестяными мельницами, пекли хлеб. Мясо на столе было редко. Стали болеть дети, один из них, самый маленький Петя, умер. Среди взрослых возникали ссоры, появилась раздражительность. На себе Иосиф иногда чувствовал неодобрительные взгляды. В сапожной мастерской работы поубавилось. Крупных боевых действий партизаны не предпринимали. Где-то сожгут мост, заминируют дорогу, обрежут провода. Чаще стали отправлять группы партизан в окрестные деревни за продуктами, особенно по ночам. Привозили зерно, свиней, птицу, сено. В один из таких продуктовых рейсов был зачислен и наш герой. Но, к сожалению, геройства не получилось. Группа партизан ушла в деревню, а Иосифа оставили в поле возле бурта картошки. Ему предписывалось заполнить мешки картошкой и ждать партизан. В деревне началась стрельба, и только на рассвете возле бурта появились люди. Но это были не партизаны, а полицейские. Иосиф видел плохо. Он бегал вокруг бурта и спрашивал: «Кто вы, с какого отряда?» Ему проволокой скрутили руки и привезли в полицейский участок, а назавтра переправили в Паричи. Иосиф шёл по улице впереди двух немцев. Худой, высокий, весь заросший чёрной щетиной. Он был дома, но среди врагов, узнать его было невозможно. Во дворе комендатуры Иосифа сфотографировали и поместили в хозяйственное помещение, приспособленное для изолятора с одним маленьким окошком под крышей.

Дед Яков в Первую мировую войну попал в плен и в течение года жил в Германии, знал немецкий язык. По-стариковски он топил печки в комендатуре, колол дрова и ухаживал за лошадью коменданта. Нередко через окошко общался с заключёнными. Семью Иосифа он знал хорошо. Во время обхода своих владений дед Яков увидел в окне чёрную бороду, подошёл поближе и узнал Иосифа. Часовой в это время был в комендатуре, что дало им возможность побеседовать. Иосиф откровенно рассказал деду все свои приключения с момента расстрела евреев. Он понимал, что жизнь его на волоске, и искал малейшую возможность спасения. Дед Яков оценил всю сложность ситуации и ничего не мог обещать. Он посоветовал Иосифу не говорить, что был в партизанах, а сказать на допросе, что ходил по деревням, помогал старикам по хозяйству, а они его кормили. За связь с партизанами немцы расстреливали на второй день после допроса, а с Иосифом тактику поменяли. Возможно, решили его использовать как проводника в партизанский отряд.

Однажды утром в окно Иосиф увидел Розу. Она вышла из соседнего дома и вошла в комендатуру. Дед Яков был в курсе всех дел и рассказал Иосифу, что Роза вернулась из Бобруйска через неделю после расстрела паричских евреев и сразу же была арестована. Вместе со второй девочкой, которую привезли из Калинковичей. Розу оставили при комендатуре переводчицей. Когда допрашивали Иосифа, переводчиком был Бойко Фёдор. Будучи раненым, в августе 1941 года он лечился в паричской больнице и женился на медсестре. Держал связь с партизанами, давал им необходимую информацию.

Деда Якова день и ночь сверлила мысль, как спасти Иосифа, да так, чтобы не заподозрили в этом его участие. Как-то утром с чердака доставал лошади сено и заметил гнилую доску в перекрытии потолка, потрогал её, сдвинул с места, прикрыл сеном и продолжал свою работу. В обед сообщил Иосифу расположение доски, её расстояние от глухой стены (пять четвертей) и приблизительное время операции – после полуночи.

Металлической расчёской и ногтями Иосиф легко сорвал с потолка штукатурку, несколько дольше провозился с дранкой, которая была прибита толстыми гвоздями, и легко выдавил доску на чердак. Образовалась узкая щель. Острые края доски обработал зубами. Разделся догола, встал на табуретку, в щель с трудом просунул голову и по миллиметру начал пролазить на чердак. Процедура длилась больше часа, прекращалось дыхание, останавливалось сердце, темнело в глазах. Спасло сало деда Якова, которым Иосиф предварительно смазал тело. Еврейская смекалка его не подвела. Вылез на чердак, оделся, а там всё пошло по плану.

Спрятался он на сеновале колхозного сарая в деревне Козловка. Ночью приходил домой к деду Якову, запасался продуктами и уходил обратно. Большого шума в комендатуре в связи с побегом Иосифа не было. Наоборот, немцы весь день хохотали и были в приподнятом настроении. Они пригласили в изолятор самого тощего немца, раздели его и попросили пролезть на чердак. Попытка успеха не имела. Они продолжали хохотать, а рядом стоял дед Яков. Только он понимал, какая сила протолкнула Иосифа на чердак в такую узкую щель. Это пластичность тела, страх смерти, высокое чувство любви к Розе и сало деда Якова, которое он передал ему перед побегом.

Итак, план побега был осуществлён на половину. Без Розы Иосиф уходить в партизаны категорически отказался. Он слёзно просил деда Якова помочь освободить Розу. Сложности в этом не было, но было опасно для самого деда, а вдруг немцы его заподозрят. Розу никто не охранял, ей бежать некуда было. На следующий день среди белого дня, через дырку в заборе двора комендатуры Роза вышла на улицу и незаметно покинула Паричи. В придорожном сосоннике за деревней Козловка её встретил Иосиф. Среди всех человеческих встреч – эта встреча была единственная, неповторимая, божественная, душераздирающая. Они сблизились, в изнеможении упали на колени и прижались друг к другу. Слёзы радости и безысходного горя ручьями текли по их лицам. Ни одно слово не вырвалось из их уст. Природа не притихла, а онемела, преобладало только чувство, оно заполнило всё вокруг. Даже маленькая пичужка застыла на ветке от действия сгустка сплошного человеческого счастья. У Иосифа беззвучно зашевелились губы. Он давал клятву: «Больше мы никогда не расстанемся, а если придётся умирать, то только вместе». Роза всё поняла и так же беззвучно ответила «Да».

Последний прощальный луч заходящего солнца скользнул по лицу Розы и на мгновение задержался. Иосиф увидел всё: её умные, тёмные глаза, алые полуоткрытые губы, нежные поблекшие щёки и глубинные добрые чувства.

Печальный намёк на улыбку сменился пеленою безысходного горя, пережитого ею в течение последних месяцев. В эту минуту Иосиф был готов совершить любой героический поступок ради спасения этого милого создания. Они продолжали стоять на коленях, прижавшись друг к другу, боясь прервать эти сладостные минуты.

От леса волной наплывал туман, быстро темнело. Иосиф приподнял Розу. Они встали и медленно, обнявшись, пошли к заброшенному колхозному сараю. Там Иосиф приготовил ужин, мягкую постель из свежего сена и море ласки. Перед сном он надел ей на палец мамино золотое кольцо. Уснули они только под утро. Иосиф заживил ей все душевные раны. Роза была безмерно счастлива и благодарна Иосифу за его любовь, доброту и благородство души. Это чувство заполнило всю её плоть.

Два дня и две ночи длилась эта душевная благодать. На исходе второй ночи в сарай пришёл дед Яков и потребовал срочно уходить в лес. Немцы всполошились, готовятся прочёсывать все ближайшие деревни. Исчезновение Розы могло причинить им большие неприятности. Вторую переводчицу они срочно отправили в Бобруйск. Деда Якова допросили, но ни в чём не заподозрили. Он продолжал работать в комендатуре.

Маршрут обратного пути к партизанам Иосиф выбрал тот же, что и в ноябре 1941 года. Шли быстро, просёлочными дорогами, обходили все опасные места. Поздно вечером подошли к знакомой деревне. В дом Николая Николаевича зашли со стороны огорода. Встретили их хозяева душевно, но с опаской. Хозяйка вышла на улицу, чтобы убедиться, что гостей никто не видел. В деревне несколько человек немцы расстреляли за связь с партизанами, установили полицейский пост. После девяти часов вечера ходить в деревне запрещалось. После ужина ушли на знакомый сеновал, а на рассвете распрощались с хозяевами и продолжили свой путь. Всходило солнце, своими лучами заливало лес, поле. Озарённые этим светом, Иосиф и Роза шли в неизвестность, в своё трудное и опасное будущее. Какова их дальнейшая судьба?

Прошло больше полувека, а трагические события 1941 года по-прежнему тревожат память и волнуют душу. Значительная часть невинной нации уходила в небытие тихо и безропотно, без всякого сопротивления. Только единицам удалось спастись и дожить до Победы.

Допускаю, что вторую часть повести напишет кто-то из внуков Иосифа и Розы, когда познакомятся с первой… Повесть явилась отражением трагических событий 1941 года. Часть фактов истинных, а остальные – художество автора. Источник данных – дед Яков, Бойко Фёдор и личные наблюдения на оккупированной территории.

1992 г.

Опубликовано 26.11.2017  15:10

 

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (61)

Быў перапынак. Часу не марнаваў – лётаў у адну маленькую, але гордую краіну, потым з тыдзень раздаваў кухталі прэзенты і прыходзіў у сябе. Прыйшоў. Зноў пагрузіўся ў справункі, пра якія ні разу не хацелася думаць у моры, дзе злева – Іярданія, справа – Егіпет, ззаду – «мы».

Невыпадкова пісьменнік Эдуард Топаль 40 гадоў думаў-думаў – і перасяліўся-такі ў Ізраіль. Цёпла, старым прынята дапамагаць. А яшчэ ж і культурку ізраільцы любяць (у сваёй справаздачцы ўсяго я не здолеў ахапіць, і нават забыўся, што наведаў горад Рышан з яго прыгожым паркам). Месяц таму назвалі пятачок у цэнтры Іерусаліма «Плошчай Шагала». Паводле прыкладу Беларусі (?) збіраюцца будаваць новую Нацыянальную бібліятэку – акурат насупраць Кнэсэта, відаць, для таго, каб народныя абраннікі прывучаліся да чытання. Кнігі на рускай прадаюцца…

Чароўныя графіці, зноў жа, скрозь і ўсюды.

 

Усё гэта на фоне спарадычных тэрактаў, ад якіх ізраільцы нярэдка «ўцякаюць» у прыватнае жыццё і прыватныя, нярэдка высмактаныя з пальца праблемы. Пясняр і сонца такіх новых грамадзян – вядома, не палітык там нейкі, а Этгар наш Керэт з яго міні-расказамі… Рэінкарнацыя расійца Аркадзя Аверчанкі.

Спахапіўся, што не толькі многія мае ўяўленні пра Ізраіль больш не спрацуюць, а і напісанае іншымі аўтарамі ў 1990-х гадах… Уладзімір Мехаў: «Салдат Арміі абароны Ізраіля – так тут войска называецца – вызначаецца годнасцю, патрыятычнасцю, усведамленнем, як ён патрэбен радзіме і як яна ім ганарыцца». Не ў крыўду нядаўна памерламу Мехаву, чытаў і пра тых, хто ўхіляецца ад службыВайсковая паліцыя рэгулярна праводзіць аблавы на ўхілістаў і дэзерціраў… У ходзе такой аблавы, якая ладзілася сёлета [артыкул 2012 г.], вайсковая паліцыя затрымала 474 чалавекі»), і пра тых, хто адмаўляўся выконваць загады, асабліва ў «працэсе размежавання» з Газай, – такіх былі тузіны…

Насцярожыла, але не здзівіла гісторыя з успышкай скураной хваробы на базе ЦАХАЛа «Шызафон» у чэрвені 2017 г. Дзясяткі салдат сапраўды захварэлі, а амаль столькі ж – 46, калі дакладней – сімулявалі хваробу, каб пазбегнуць удзелу ў навучаннях. Нагадала эпізод з кнігі Эфраіма Севелы «Моня Цацкес – сцяганосец», дзе навабранцы перадавалі адно аднаму вошку, каб «пакантавацца» ў казарме… Гісторыя як бы намякае, што ў ЦАХАЛе пасля прыходу на пасаду міністра абароны ўраджэнца былога СССР (год таму) райскага жыцця няма і не будзе ёсць што мяняць да лепшага.

Былы пасол Ізраіля ў Беларусі прачытаў байцам натацыю ў сваім блогу на «Рэхе Масквы»: «Няхораша і нехарактэрна для ізраільскай арміі. У рэшце рэшт, тыя, хто захварэў, вылечаны, тыя, хто сімуляваў, пакараны». Адчуваецца віртуозны стыль палеміста… Калі б не ведаць, што сам Зэеў Бен-Ар’е быў у 2012 г. пакараны ізраільскім судом і з ганьбай выгнаны з міністэрства замежных спраў (але з усяго відаць, хоча вярнуцца – ну, вярнуўся ж ва ўрад Ар’е Дэр’і, у 1999 г. прызнаны крымінальным злачынцам…), то яго натацыю на «маякоўскую» тэму «што такое добра і што такое блага» можна было б і прыняць.

Юрый Анатольевіч Зісер – не Зэеў Львовіч Бен-Ар’е, але таксама любіць паразважаць на тэмы маралі. Гучна выбухнуў яго пост у фэйсбуку, дзе Ю. А. паскардзіўся на сцюардэсу кампаніі «Белавія» (не дала яму і жонцы паспяваць украінскія песні ў самалёце…). Кампанія даволі годна адказала, што «Вас могуць папрасіць перастаць спяваць на борце, калі вы знаходзіцеся на «крытычным этапе палёта» (у час узлёту і пасадкі…), таму што ў гэты час важна быць максімальна ўважлівымі, як бортправаднікам, так і пасажырам». Медыямагнат застаўся пры сваім меркаванні – і спяваў ён ціха, і сцюардэса, аказваецца, не прасіла, а настойвала, «бы лейтэнант міліцыі»: «Вы парушаеце грамадскі парадак!»

Сам я не вялікі аматар нацыянальнай авіякампаніі – перш за ўсё праз цэны, якія яна традыцыйна запрошвае за свае паслугі (за рэйс з Беларусі ў Ізраіль і назад заплацілі значна больш, чым калі б ляцелі з Масквы або Вільнюса, а меню было… мякка кажучы, беднаватае). Крыху напружылі таксама памылачкі на абгортцы шакаладкі.

By the way: «яічных» – яечных, «меньш» – менш, «сухоа» – сухога, «кантоўнасці» – каштоўнасці, «энергітычная» – энергетычная, «ненасыччаных» – ненасычаных, «месацаў» – месяцаў. Хто чытаў ранейшыя серыі «КіМ» – напрыклад, 39-ю, 53-ю – той ведае, што да непісьменнасці ў публічных месцах я стаўлюся без энтузіязму. Праўда, і ў Ізраілі хапае «альтэрнатыўна адораных»: у Петах-Тыкве пішуць на шыльдах вуліцы Дубнава (наш зямляк, гісторык і грамадскі дзеяч з Мсціслава, 1860-1941) то «Dubnov», то «Dovnov». І, між іншага, афіцыйны часопіс «Белавія» «OnAir» з яго расказамі пра падарожжы ды перакладамі навел Міхаіла Зошчанкі на беларускую мне спадабаўся.

Вяртаючыся да тэмы спеваў: можа, сцюардэса і занадта рэзка «папрасіла» Зісера & Со. сціхнуць, мяне там не было. Але ж рабіць з гэтага далёкасяжныя высновы… «Падпсавалі настрой і нікому не зрабілі лепей, затое ПАРАДАК (у рускамоўным арыгінале гэтае слова напісана па-беларуску, а мо на трасянцы? – В. Р.). Ordnung. Будзь рэйс украінскі, упэўнены, нас бы не перапынялі». Яго aбараняла жонка, небезвядомая культуралагіня, аднак лепей бы не: «Карацей, я зразумела. Забаронена не толькі тое, што забаронена (і пра гэта сказана або напісана). Забаронена можа быць усё заўсёды – і ўсім, кім заўгодна… Не бывае паўсвабоды. Каб усё было дазволена, але пры гэтым усё можна было ў любы момант забараніць…». Так я даведаўся, што палёт – гэта не рызыкоўная, а «заўсёдная» сітуацыя, а бортправадніцы адносяцца да катэгорыі «хто заўгодна». Што не бывае паўсвабоды – ёлупы, знача, заканадаўцы розных кантынентаў, якія спрэс уводзяць у канстытуцыі ды іншыя важныя дакументы агаворкі пра «дзяржаўны інтарэс», магчымасць абмежавання правоў чалавека.

Яшчэ Ю. З. кінуўся вешаць цэтлікі тым, хто з ім не згаджаўся: «Сапраўдныя беларусы!», «Браво! Вы – сапраўдны беларус!». І далей: «…Маса асабістых абраз, хамства і выпадаў з боку ахоўнай часткі беларусаў – іншага я і не чакаў… Беларусы ў масе (нават тыя, хто лічыць сябе сур’ёзнымі) зусім нецярпімыя да альтэрнатыўных пунктаў гледжання, нават не спрабуюць разумець іншых і ўважаюць сваё асабістае меркаванне за меркаванне ўсяго або амаль усяго народа. Больш за тое, яны абажаюць ordnung, ён вышэй за асабістую свабоду» (нагадала слоўцы Лукашэнкі пра «народзец» і Алексіевіч пра «народнае цела»). Уразіла і тое, што Зісер лічыць: «парадак і свабода – узаемна процілеглыя рэчы». Іначай кажучы, для нас або казарма, або хаос – трэцяга не дадзена…

Нават няма ахвоты каментаваць, папярэджваць пра небяспеку гульні з этнічнымі стэрэатыпамі НЕ ў літаратурных творах або гумарыстычных газетках, асабліва калі гуляецца чалавек з яўрэйскім прозвішчам – настолькі ўсё далёка зайшло. Прагназую, што, калі пойдзе далей, то даволі скора Ю. З. пазбавіцца сваіх актываў на тэрыторыі Беларусі – на жаль, унутрана ён гатовы да гэтага.

Прызнаюся, і сам гадоў 10 таму напейсаў іранічнае двухрадкоўе пра беларусаў, звыклых да прымусу (не без уплыву Ігара Губермана з яго канстатацыяй «еврей, который всем доволен – покойник или инвалид»). Аднак яно фігуравала толькі ў самвыдатаўскім бюлетэні з тыражом 100 асобнікаў. Дый не стаў бы я адзін «жарт» паўтараць двойчы: тролінг тролінгам, але меру знаць неабходна.

* * *

Апошні месяц быў цяжкі. 3 ліпеня памёр беларускі яўрэй Міхаіл (Іехіэль) Звераў, якога я добра ведаў, 13 ліпеня – кітаец Лю Сяабо, якога асабіста ведаць не давялося…

Міхаіл Ісакавіч Звераў пару гадоў не дажыў да 90. Ён родам з Парыч пад Бабруйскам. Любіў ідыш, успомніў для маёй газеты «Анахну кан» колькі гумарных дрындушак даваеннага часу. Любіў шахматы і асабліва шашкі – да пачатку 2010-х гадоў кіраваў клубам «Белыя і чорныя» пры мінскім «Хэсэдзе». Прыводзіў у клуб экс-чэмпіёна свету па шашках Аркадзя Плакхіна, прывёў бы і гросмайстра па шахматах Давіда Бранштэйна, ды той у апошні момант адмовіўся.

У яго было няпростае маленства – як кажуць у падобных выпадках, апаленае вайной. У эвакуацыі трапіў у дзіцячы дом, уцёк адтуль, пасвіў калгасныя статкі. Потым вярнуўся ў Беларусь, служыў у войску, вывучыўся на інжынера, працаваў на трактарным заводзе. У 1990-х актыўна заняўся грамадскімі справамі – нейкі час уваходзіў у праўленне Мінскага аб’яднання яўрэйскай культуры. На Інтэрнацыянальнай, 6 мы з ім і пазнаёміліся (у 1994 г.).

 

М. Звераў (у белым) сярод актывістаў «Белых і чорных», злева ад яго А. Плакхін і І. Генадзіннік, справа Ю. Тэпер і Э. Рабіновіч; Лю Сяабо абдымае жонку.

Што да нобелеўскага лаўрэата Лю – літаратурнага крытыка, паэта, праваабаронцы – то ў 2010 г. я падпісваўся за яго вызваленне і за тое, каб кітайскія ўлады знялі хатні арышт з яго жонкі. «Спадзяюся, што буду апошняй ахвярай бясконцага пераследу літаратараў у Кітаі, і зараз ніхто ўжо не будзе асуджаны за слова. Свабода самавыяўлення – аснова чалавечых правоў, крыніца чалавечнасці, маці ісціны. Душыць свабоду слова значыць таптаць правы чалавека, нішчыць чалавечнасць, забараняць ісціну», – пісаў ён. Я цалкам згодзен з ім, калі свабодай не злоўжываюць, заклікаючы да гвалту і падобнага. Аднак у тых тэкстах Лю, што я бачыў, «экстрэмісцкіх заклікаў» няма. Адбрэхваючыся («гэта наша ўнутраная справа», «ён крымінальнік»), чыноўнікі КНР так і не змаглі даказаць, што Лю, з яго ідэямі негвалтоўнага супраціву, нанёс рэальную шкоду краіне. Як і чыноўнікі РБ не давялі, што аўтары «Рэгнума», пасаджаныя звыш сямі месяцаў таму, дапраўды «распальвалі».

Зараз у мяне няма ніякай ахвоты ехаць у Кітай – ні турыстам, ні па справах (лепей ужо ў Ізраіль з усімі яго тараканамі). Можа, калі рэабілітуюць дысідэнта, памерлага ў 61 год пасля дзесяці гадоў турмы і трох гадоў лагера, тады…

Харош і Азербайджан, які ўпаяў падарожніку-блогеру Аляксандру Лапшыну тры гады калоніі фактычна за наведванне Карабаха і расказ пра гэтую тэрыторыю як пра армянскую. Яшчэ Лапшын высмейваў чыноўнікаў розных краін і ўвогуле «вёў сябе вызываюшча», дзіва што Лукашэнка яго выдаў з Мінска, спаслаўшыся на фіктыўны «запыт Інтэрпола». Нават Эдуард Лімонаў, які чалавечае жыццё агулам у грош не ставіць, абурыўся.

На маю думку – не толькі на маю – варта было абмежавацца штрафам або ўмоўным тэрмінам. Блогерам апошнім часам увогуле цяжка жывецца, вось і Антон Носік памёр… Зрэшты, не магу згадзіцца з інтэрнэт-абаронцам Лапшына, што рашэнне Баку – гэта «канец»: прысуд можна абскардзіць, магчымая амністыя. Неяк усё ж не верыцца, што Ізраіль пакіне свайго ў нядолі.

Ёсць і добрыя навіны. Як і было прадказана, спынена справа супраць беларускага відэаблогера Максіма Філіповіча, які, паводле міліцыі, «падмяняў сабою СМІ» пры дапамозе канала ў ютубе. Кіеўскі апеляцыйны суд не развітаўся са здаровым глуздам і днямі пастанавіў, што гарсавет мусіць перагледзець сваё рашэнне ад 01.06.2017 аб наданні імя Рамана Шухевіча кіеўскаму праспекту Мікалая Ватуціна. Да таго ж за гэты перагляд было аператыўна сабрана звыш 10000 подпісаў грамадзян (не без удзелу яўрэйскіх арганізацый).

Гісторык Юрась Гарбінскі паведамляе: «У Польшчы на факультэце паліталогіі ўнівэрсітэта Марыі Кюры-Складоўскай у Любліне 26.06.2017 Ганна Бартнік паспяхова абараніла доктарскую дысертацыю “Яўрэйская нацыянальная меншасць у Беларусі пасля 1991 года” (”Mniejszość żydowska w Republice Bialoruś po 1991 roku”). Навуковы кіраўнік – прафесар Конрад Зялінскі». Парадуемся за Ганну: цікава было б пачытаць яе дысер.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

23.07.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 23.07.2017  01:20

ДОПОЛНЕНИЕ (вспоминает Юрий Тепер):

М. И. Зверев старался делать для любителей интеллектуальных игр как можно больше – и когда мы собирались у станции метро «Восток», и на В. Хоружей, 28. Чтобы доказать, что шахматно-шашечный клуб организации «Хэсэд-Рахамим» лучше всех, в конце 1990-х он заявлял нашу команду на городcкие фестивали, ходил к начальству, добился, чтобы за нас заплатили турнирный взнос. Гордился, когда команда заняла 3-е место – попросил меня написать об этом статью в газету «Хэсэда» (я написал). Собирал фотографии.

Михаил Исаакович хотел, чтобы клуб «Белые и черные» имел свой гимн, однако большинство активистов воспринимало это скептически. Я нашел в советском журнале 1930-х годов стихи, которые редакция журнала раскритиковала. Cлова звучали примерно так: «Кто бы ты ни был, маэстро или пижон, надейся на первое место, пой песню и при на рожон». Я спросил (не без доли иронии): «Ну что, это подойдет?» Зверев подумал и говорит: «Вообще интересно, но, наверное, не подойдет».

Илья Генадинник вспоминал, как лежал в одном отделении больницы со Зверевым – Михаилу Исааковичу было много передач, он делился с Генадинником, жена Зверева это поощряла. Одно время я читал лекции о шахматах и шахматистах в клубе «Хэсэда», М. И. обещал найти деньги на «гонорар». Я сказал: «Если начальство Вам не платит, то мне не заплатит тем более». Когда я занял 2-е место в личном чемпионате Минска 2001 г., то Зверев очень гордился, говорил, что это успех всего «Рахамима»…

Добавлено 23.07.2017  23:18