Category Archives: Помнить и не забывать

А. Кузняцоў пра падзеі ў Кіеве 1941 г.

З самога рова Бабін Яр у тыя дні ўратавалася жанчына, маці дваіх дзяцей, актрыса Кіеўскага тэатра лялек Дзіна Міронаўна Пронічава. Прыводжу яе расказ, запісаны асабіста мною з яе слоў, без ніякіх дадаткаў.

БАБІН ЯР

Яна хадзіла чытаць загад, хутка прачытала і пайшла: каля аркушыкаў з загадам увогуле ніхто доўга не затрымліваўся і размоў не ўсчынаў.

Увесь дзень і ўвесь вечар ішлі абмеркаванні і разважанні. У яе былі бацька і маці, драхлыя ўжо, маці перад прыходам немцаў выйшла з бальніцы пасля аперацыі, вось усе думалі: як жа ёй ехаць? Старыя былі ўпэўнены, што на Лук’янаўцы ўсіх пасадзяць у цягнік і павязуць на савецкую тэрыторыю.

Муж Дзіны быў рускі, прозвішча яе рускае, апрача таго, і знешнасць зусім не яўрэйская. Дзіна была хутчэй падобная на ўкраінку і ведала ўкраінскую мову. Спрачаліся, гадалі, думалі і пастанавілі, што старыя паедуць, а Дзіна іх праводзіць, пасадзіць у цягнік, сама ж застанецца з дзецьмі – і будзе што будзе.

Бацька быў шкляром, яны з маці жылі на Тургенеўскай, дом 27. Дзіна з дзецьмі – на Вароўскага, дом 41.

Яна пайшла дадому позна, спрабавала заснуць, але так і не спала ў тую ноч. Па двары ўсё бегалі, тупацелі: лавілі адну дзяўчыну з гэтага дома. Гэтая дзяўчына ратавалася на гарышчы, потым спрабавала спусціцца па пажарнай лесвіцы, мужчынскія галасы гукалі: «Вунь яна!»

Справа ў тым, што перад прыходам немцаў гэтая дзяўчына казала:

– Яны ні за што не ўвойдуць у Кіеў, а калі ўвойдуць, я аблію дом керасінам і падпалю.

Дык во цяпер жонка дворніка прыгадала гэта і, баючыся, каб насамрэч не падпаліла, данесла немцам, і акурат у тую ноч лавілі.

Ноч была мутарная, напружаная, жудкая. Дзіну ўсю трэсла. Яна так і не зразумела, схапілі тую дзяўчыну ці не.

Калі развіднела, яна ўмылася, прычасалася, узяла дакументы і пайшла да старых на Тургенеўскую – гэта побач. На вуліцах было нязвыкла шмат народу: усе кудысьці дзелавіта спяшаліся з рэчамі.

У бацькоў яна была а сёмай гадзіне раніцы. Увесь дом не спаў. Тыя, хто з’язджаў, развітваліся з суседзямі, абяцалі ім пісаць, даручалі ім кватэры, рэчы, ключы.

Старыя многа несці не маглі, каштоўнасцей у іх не было, проста ўзялі неабходнае і харчы. Дзіна надзела на спіну рукзак, і а восьмай гадзіне раніцы яны выйшлі.

І па Тургенеўскай ішло многа людзей, але на вуліцы Арцёма ўжо было поўнае стоўпатварэнне. Людзі з клункамі, з вазкамі, розныя двухколкі, падводы, зрэдку нават грузавікі – усё гэта стаяла, потым патрохі рушыла, зноў стаяла.

Была моцная гамана, гул натоўпу, і было падобна на дэманстрацыю, калі вуліцы гэтак жа затлумлены, але не было сцягоў, аркестраў і ўрачыстасці.

Дзіўна з гэтымі грузавікамі: адкуль іх здабывалі? Здаралася, што цэлы дом скідваўся і наймаў пад рэчы транспарт, і тады ўжо ўсе яны трымаліся па баках сваёй падводы або грузавіка. Сярод клункаў і чамаданаў ляжалі хворыя, гронкамі віселі дзеткі. Немаўлят часам везлі па двое, па трое ў адным вазку.

Вельмі многа было тых, хто праводзіў: суседзі, сябры, сваякі, украінцы і рускія, дапамагалі несці рэчы, вялі хворых, а то і неслі іх на гершках. Усё гэтае шэсце рухалася надта марудна, а вуліца Арцёма вельмі доўгая. У адной брамы стаялі нямецкія салдаты, глядзелі, асабліва на дзяўчат. Напэўна, Дзіна ім спадабалася, яны пачалі клікаць яе ў двор, паказваючы, што, маўляў, трэба вымыць падлогу:

– Ком вашэн!

Яна адмахнулася. Вельмі, вельмі доўга, да ачмурэння доўга рухалася гэтае гулкае шэсце, гэтая «дэманстрацыя» з цісканінай, размовамі і дзіцячым лямантам. Дзіна была ў футровай шубцы, ёй стала горача.

Толькі недзе пасля абеду дайшлі да кладоў. Яна памятае, што праваруч быў доўгі цагляны мур яўрэйскіх могілак з брамай.

Тут папярок вуліцы была драцяная загарода, стаялі процітанкавыя «вожыкі» – з праходам пасярэдзіне, і стаялі ланцугі немцаў з бляхамі на грудзях, а таксама ўкраінскія паліцаі ў чорнай форме з шэрымі абшлагамі.

Цыбаты дзейны дзядзька ва ўкраінскай вышыванцы, з вусамі, што віселі па-казацку, вельмі прыкметны, распараджаўся на ўваходзе. Натоўп валіў у праход паўз яго, але назад ніхто не выходзіў, толькі зрэдчасу з крыкамі праязджалі паражняком вазакі: яны ўжо недзе там згрузілі рэчы і цяпер перлі супраць натоўпу, гарлалі, махалі пугамі, гэта стварала штурханіну і выклікала сваркі.

Усё было вельмі няясна. Дзіна пасадзіла старых ля брамы могілак, а сама пайшла паглядзець, што робіцца ўперадзе.

Як і многія іншыя, яна дагэтуль думала, што там стаіць цягнік. Чулася нейкая блізкая страляніна, у небе нізка кружляў самалёт, і агулам вакол панаваў трывожна-панічны настрой.

У натоўпе абрыўкі размоў:

– Гэта вайна, вайна! Нас вывозяць далей, дзе больш спакойна.

– А чаму толькі яўрэяў?

Нейкая бабуля вельмі аўтарытэтным голасам разважала:

– Ну, таму, што яны – роднасная немцам нацыя, іх пастанавілі вывезці ў першую чаргу.

Дзіна з цяжкасцю праціскалася скрозь натоўп і ўсё больш турбавалася. Тут яна ўбачыла, што ўперадзе ўсе раскладваюць рэчы. Розныя насільныя рэчы, клункі і чамаданы – у купу налева, усе харчы – направа.

А немцы накіроўваюць усіх далей па частках: адправяць групу, чакаюць, потым праз нейкі інтэрвал зноў прапускаюць, лічаць, лічаць… стоп. Як, бывае, у краму па паркаль чаргу прапускаюць дзясяткамі.

Ізноў размовы ў тлуме:

– Ага, рэчы ідуць, вядома, багажом: там разбярэмся на месцы.

– Якое там разбярэмся, такая безліч рэчаў, іх проста пароўну падзеляць, вось вам і не будзе багатых і бедных.

Дзіне стала жудка. Нічога падобнага на чыгуначны вакзал. Яна яшчэ не ведала, што гэта, але ўсёй душой адчула, што гэта не вываз. Што заўгодна, але не вываз.

Асабліва дзіўныя былі гэтыя блізкія кулямётныя чэргі. Яна ўсё яшчэ не магла і падумаць, што гэта расстрэл. Па-першае, такія вялізныя масы людзей! Так не бывае. І потым – навошта?!

* * *

Можна ўпэўнена дапусціць, што большасць адчувала тое самае, што і Дзіна, адчувала нядобрае, але працягвала чапляцца за «нас вывозяць» вось яшчэ з якіх прычын.

Калі выйшаў загад, дзевяць яўрэяў з дзесяці і почуту не мелі пра нейкія фашысцкія зверствы над яўрэямі. Да самай вайны савецкія газеты толькі расхвальвалі ды ўзвялічвалі Гітлера – найлепшага сябра Савецкага Саюза – і нічога не паведамлялі пра становішча яўрэяў у Германіі ды Польшчы. Сярод кіеўскіх яўрэяў можна было знайсці нават няўрымслівых прыхільнікаў Гітлера як таленавітага дзяржаўнага дзеяча.

З другога боку, старыя распавядалі, як немцы былі на Украіне ў 1918 годзе, і ў той час яны яўрэяў не чапалі, наадварот, вельмі няблага да іх ставіліся, таму што – падобная мова, і ўсё такое…

Старыя казалі:

– Немцы ёсць розныя, але збольшага гэта культурныя і прыстойныя людзі, гэта вам не дзікая Расія, гэта Еўропа – і еўрапейская прыстойнасць.

Або такі – зусім ужо свежы – факт. На два дні раней нейкія людзі на вуліцы Вароўскага захапілі кватэру эвакуяванай яўрэйскай сям’і. Родзічы, якія засталіся ў доме, пайшлі ў штаб бліжэйшай нямецкай часткі і паскардзіліся. Адразу ж з’явіўся афіцэр, строга загадаў вызваліць кватэру і спагадна пакланіўся яўрэям: «Калі ласка, усё ў парадку». Гэта было літаральна пазаўчора, і ўсе гэта бачылі, і пра гэта адразу разнесліся чуткі. А немцы ж вельмі паслядоўныя і лагічныя, ужо чым-чым, а паслядоўнасцю яны заўсёды вылучаліся.

Але ж калі гэта не вываз, то што тут дзеецца?

* * *

Дзіна кажа, што ў той момант яна адчувала толькі нейкі жывёльны жах і чмур – стан, які няма з чым параўнаць.

З людзей здымалі цёплыя рэчы. Салдат падышоў да Дзіны, хутка, лоўка і без слоў зняў з яе шубку. Тут яна кінулася назад. Адшукала старых ля брамы, распавяла, што бачыла.

Бацька сказаў:

– Дачурка, ты нам ужо не патрэбная. Сыходзь.

Яна пайшла да загароды. Тут даволі шмат людзей дабіваліся, каб іх выпусцілі назад. Натоўп валам валіў насустрач. Вусач у вышыванцы ўсё гэтак жа крычаў, распараджаўся. Усе называлі яго «пан Шаўчэнка». Можа, гэта было яго сапраўднае прозвішча, можа, нехта празваў яго так за вусы, але гучала гэта даволі дзіка, як «пан Пушкін», «пан Дастаеўскі». Дзіна праштурхалася да яго і пачала тлумачыць, што вось праважала, што ў яе засталіся ў горадзе дзеці, яна просіць, каб яе выпусцілі.

Ён патрабаваў пашпарт. Яна дастала. Ён паглядзеў графу «нацыянальнасць» і гукнуў:

– Э, жыдоўка! Назад!

Тут Дзіна канчаткова ўцяміла: гэта расстрэльваюць.

Сутаргава яна стала рваць пашпарт на шматкі. Яна кідала іх пад ногі, налева, направа. Пайшла зноў да старых, але нічога ім не сказала, каб не хваляваць заўчасна.

Хаця яна была ўжо без шубкі, ёй стала задушна. Вакол было многа народу, шчыльны натоўп, выпарэнні; лямантуюць згубленыя дзеці; некаторыя, седзячы на клунках, абедаюць. Яна яшчэ падумала: «Як яны могуць есці? Няўжо дагэтуль не цямяць?»

Тут пачалі камандаваць, крычаць, узнялі ўсіх, хто сядзеў, пасунулі далей, і заднія напіралі – атрымалася нейкая неймаверная чарга. Сюды кладуць адны рэчы, туды – іншыя рэчы, штурхаюцца, выстройваюцца. У гэтым хаосе Дзіна згубіла сваіх старых, выглядзела, убачыла, што іх адпраўляюць у групе далей, а перад Дзінай чарга спынілася.

Стаялі. Чакалі. Яна выцягвала шыю, каб зразумець, куды павялі бацьку і маці. Раптам падышоў бамбіза-немец і прапанаваў:

– Ідзі са мной спаць, а я цябе выпушчу.

Яна паглядзела на яго як на вар’ята, ён адышоў. У рэшце рэшт, пачалі прапускаць яе групу.

Гамана сціхла, усе змоўклі, быццам здранцвелі, і даволі доўга моўчкі ішлі, а па баках стаялі шарэнгамі фашысты. Уперадзе паказаліся ланцугі салдат з сабакамі на павадках. Ззаду сябе Дзіна пачула:

– Дзеці мае, памажыце прайсці, я сляпы.

Яна абхапіла старога за пояс і пайшла разам з ім.

– Дзядуля, куды нас вядуць? – спытала яна.

– Дзетка, – сказаў ён, – мы ідзем аддаць Богу апошні доўг.

У гэты момант яны ўступілі ў доўгі праход паміж двума шарэнгамі салдат і сабак. Гэты калідор быў вузкі, мо паўтара метра. Салдаты стаялі поплеч, у іх былі закасаныя рукавы, і ўсе мелі гумовыя дубінкі або вялікія палкі.

І на людзей, што праходзілі, пасыпаліся ўдары.

Схавацца або ўхіліцца было немагчыма. Самыя жорсткія ўдары, якія адразу разбівалі да крыві, сыпаліся на галовы, спіны і плечы злева і справа. Салдаты крычалі «Шнэль! Шнэль!» і вясёла рагаталі, быццам забаўляліся атракцыёнам. Яны схітраліся як-небудзь мацней ударыць у прыступныя месцы – пад рабрыны, у жывот, у пахвіну…

Усе закрычалі, жанчыны завішчалі. Быццам кадр у кіно, перад Дзінай прамільгнула: знаёмы хлопец з яе вуліцы, вельмі інтэлігентны, добра апрануты, рыдае.

Яна ўбачыла, што людзі падаюць. На іх адразу спускалі сабак. Чалавек з крыкам уздымаўся, але некаторыя заставаліся на зямлі, а ззаду напіралі, і натоўп крочыў прама па целах, растоптваючы іх.

У Дзіны ў галаве ад усяго гэтага зрабіўся нейкі змрок. Яна выпрасталася, высока ўзняла голаў і рушыла, як драўляная, не згінаючыся. Яе здаецца, скалечылі, але яна слаба адчувала і кеміла, у яе грукала толькі адно: «Не ўпасці, не ўпасці».

* * *

Амаль звар’яцелыя людзі вывальваліся на прастору, ачэпленую войскамі, – гэткую плошчу, парослую травой. Уся трава была засыпана бялізнай, абуткам, адзеннем.

Украінскія паліцаі, зважаючы на акцэнт – не мясцовыя, а яўна з захаду Украіны, груба хапалі людзей, лупілі, гукалі:

– Раздзявацца! Швыдка! Быстра! Шнэль!

Хто марудзіў, з таго здзіралі адзенне сілком, білі нагамі, кастэтамі, дубінкамі, ап’янёныя злосцю, у нейкім садысцкім шале.

Ясна, гэта рабілася для таго, каб натоўп не мог спахапіцца. Многія людзі былі ўсе ў крыві.

З боку групы голых людзей, якіх кудысьці ўводзілі, Дзіна пачула, як маці крычыць ёй, махае рукой:

– Дачурка, ты не падобная! Ратуйся!

Іх пагналі. Дзіна рашуча падышла да паліцая і спыталася, дзе камендант. Сказала, што яна з тых, хто праважаў, трапіла выпадкова.

Ён патрабаваў дакументы. Яна пачала даставаць з сумачкі, але ён сам узяў сумачку, перагледзеў яе ўсю. Там былі грошы, працоўная кніжка, прафсаюзны білет, дзе нацыянальнасць не пазначаецца. Прозвішча «Пронічава» паліцая пераконвала. Сумачку ён не вярнуў, але паказаў на пагорак, дзе сядзела купка людзей:

– Сядай тут. Жыдоў перастраляем – тады выпусцім.

Дзіна падышла да пагорка і села. Усе тут маўчалі, ашалелыя. Яна баялася падняць твар: а раптам хто-небудзь яе тут пазнае, выпадкова зусім, і закрычыць: «Яна – жыдоўка!» Каб уратавацца, гэтыя людзі ні перад чым не спыняцца. Таму яна старалася ні на кога не глядзець, і на яе не глядзелі. Толькі бабуля, што сядзела побач у пушыстай вязанай хусце, ціха паскардзілася Дзіне, што праводзіла нявестку і вось, трапіла… А сама яна ўкраінка, ніякая не яўрэйка, і хто б мог падумаць, што выйдзе такое з гэтым праважаннем.

Тут усе былі тыя, хто праважаў.

Так яны сядзелі, і проста перад імі, як на сцэне, адбываўся гэты кашмар: з калідора, партыя за партыяй, з віскам вывальваліся збітыя людзі, іх прымалі паліцаі, лупцавалі, распраналі – і так без канца.

Дзіна запэўнівае, што некаторыя істэрычна рагаталі, што яна на свае вочы бачыла, як некалькі чалавек за той час, што распраналіся ды ішлі на расстрэл, рабіліся сівымі.

Голых людзей строілі невялікімі ланцужкамі і вялі ў проразь, спехам пракапаную ў абрывістай пясчанай сцяне. Што за ёй – не было відаць, але адтуль неслася страляніна, і вярталіся адтуль толькі немцы і паліцаі, за новымі ланцужкамі.

Мацяркі асабліва кешкаліся над дзецьмі, таму час ад часу які-небудзь немец або паліцай, раззлаваўшыся, выхопліваў у маці дзіцё, падыходзіў да пясчанай сцяны і, размахнуўшыся, шпурляў яго цераз грэбень, як палена.

Дзіну быццам бы абручамі абкруціла, яна доўга-доўга сядзела, уцягнуўшы галаву ў плечы, баючыся зірнуць на суседзяў, таму што іх усё большала. Яна ўжо не ўспрымала ні крыкаў, ні страляніны.

Пачало змяркацца.

Знянацку пад’ехаў адкрыты аўтамабіль, і ў ім – высокі, гонкі, вельмі элегантны афіцэр са стэкам у руцэ. Было падобна, што ён тут галоўны. Побач з ім быў рускі перакладчык.

– Хто такія? – спытаў афіцэр праз перакладчыка ў паліцая, паказваючы на пагорак, дзе сядзела ўжо чалавек пяцьдзясят.

– Цэ нашы люды, – адказаў паліцай. – Нэ зналы, трэба іх выпусціць.

Афіцэр як закрычыць:

– Неадкладна расстраляць! Калі хоць адзін адсюль выйдзе і раскажа ў горадзе, заўтра ніводзін жыд не прыйдзе.

Перакладчык добрасумленна пераклаў гэта паліцаю, а людзі на пагорку сядзелі і слухалі.

– А ну, пішлы! Хадзімо! Паднімайсь! – закрычалі паліцаі.

Людзі, як п’яныя, падняліся. Час быў ужо позні, можа, таму гэтую партыю не сталі распранаць, а так і павялі адзетымі ў проразь.

* * *

Дзіна ішла прыкладна ў другім дзясятку. Мінулі калідор пракопа, і адкрыўся пясчаны кар’ер з амаль стромымі сценамі. Ужо стаяў паўзмрок. Дзіна кепска разгледзела гэты кар’ер. Усіх цугам, хутка, таропячы, паслалі ўлева – па вельмі вузкаму выступу.

Злева была сцяна, справа яма, а выступ, відавочна, быў выразаны адмыслова для расстрэлу, і быў ён такі вузкі, што, ідучы па ім, людзі інстынктыўна прыціскаліся да пясчанай сценцы, каб не зваліцца.

Дзіна зірнула ўніз, і ў яе закруцілася галава – так ёй падалося высока. Унізе было мора скрываўленых цел. На процілеглым баку кар’ера яна паспела разгледзець усталяваныя ручныя кулямёты, і там было некалькі нямецкіх салдат. Яны палілі вогнішча, на якім варылі, падобна, каву.

Калі ўвесь ланцужок людзей загналі на выступ, адзін з немцаў аддзяліўся ад вогнішча, узяўся за кулямёт і пачаў страляць.

Дзіна не так убачыла, як адчула, што з выступа паваліліся целы, што траса куль набліжаецца да яе. У яе мільганула: «Зараз я… Зараз!» Не чакаючы, яна кінулася ўніз, сцяўшы кулакі.

Ёй падалося, што яна ляцела цэлую вечнасць, верагодна, сапраўды было высока. Пры падзенні яна не адчула ні ўдару, ні болю. Спачатку на яе пырснула цёплая кроў, і кроў пацякла па твары, як быццам яна ўпала ў ванну з крывёю. Яна ляжала, раскінуўшы рукі, заплюшчыўшы вочы.

Чула нейкія вантробныя гукі, стогны, іканне, лямант вакол і пад сабою: было многа недабітых. Уся гэтая маса цел ледзь прыкметна варушылася, асядаючы. Яна ўшчыльнялася ад руху заваленых жывых.

Салдаты ўвайшлі на выступ і пачалі падсвечваць уніз ліхтарыкамі, страляючы з пісталетаў у тых, хто здаваўся ім жывым. Але недалёка ад Дзіны нехта па-ранейшаму моцна стагнаў.

Яна пачула, як ходзяць побач, ужо па трупах. Гэта немцы спусціліся, нагіналіся, нешта здымалі з забітых, час ад часу страляючы ў тых, хто варушыўся.

Тутсама хадзіў і паліцай, які глядзеў яе дакументы і забраў сумачку: яна пазнала яго па голасе.

Адзін эсэсавец наткнуўся на Дзіну, і яна здалася яму падазронай. Ён пасвяціў ліхтарыкам, прыўзняў яе і пачаў біць. Але яна вісела мехам і не выяўляла прыкмет жыцця. Ён тыцнуў яе ботам у грудзі, наступіў на правую руку так, што рука хруснула, але не стрэліў і пайшоў, балансуючы, па трупах далей.

Праз некалькі мінут яна пачула голас наверсе:

– Дземідзенка! Давай прыкідай!

Забомкалі рыдлёўкі, пачуліся глухія ўдары пяску па целах, усё бліжэй. У рэшце рэшт, кучы пяску пачалі падаць на Дзіну.

Яе завальвала, але яна не варушылася, пакуль не засыпала рот. Яна ляжала тварам уверх, удыхнула ў сябе пясок, падавілася і тут, амаль нічога не кемячы, забоўталася ў дзікім жаху, гатовая ўжо лепей быць расстралянай, чым закапанай жыўцом.

Левай, здаровай рукой яна стала зграбаць з сябе пясок, захлыналася, вось-вось магла закашляцца і з апошніх сіл душыла ў сабе гэты кашаль. Ёй палягчэла. Нарэшце яна выбралася з-пад зямлі.

Яны там, наверсе, гэтыя ўкраінскія паліцаі, відаць, замарыліся пасля цяжкога дня, капалі лена і толькі злёгку прысыпалі, потым папакідалі рыдлёўкі і сышлі. Вочы Дзіны былі поўныя пяску. Апраметная цемра, цяжкі мясны подых ад масы свежых трупаў.

Дзіна вызначыла найбліжэйшую пясчаную сцяну. Доўга, доўга, асцярожна падбіралася да яе, потым устала і пачала левай рукой рабіць ямкі. Так, прыціскаючыся да гэтай сцяны, яна рабіла ямкі, паднімаючыся цаля за цаляй, кожную хвілю рызыкуючы сарвацца.

Наверсе аказаўся куст, яна яго намацала, адчайна ўчапілася і, калі перавальвалася цераз край, пачула ціхі голас, ад якога ледзь не кінулася назад:

– Цёця! Не бойцеся, я таксама жывы.

Гэта быў хлопчык, у майцы і трусіках, ён вылез, як і яна. Хлопчык дрыжэў.

– Маўчы! – шыканула яна на яго. – Паўзі за мной.

І яны папаўзлі кудысьці, моўчкі, без адзінага гуку. Яны паўзлі надзвычай доўга, марудна, натыкаючыся на абрывы, збочваючы, і паўзлі, відаць, усю ноч, таму што пачало віднець. Тады яны знайшлі кусты і залезлі ў іх.

Яны былі на беразе вялікага рова. Недалёка ўбачылі немцаў, якія прыйшлі і сталі сартаваць рэчы, складваць іх. У іх там круціліся і сабакі на павадках. Часам па рэчы прыязджалi грузавікі, але часцей – проста конныя вазы.

Калі развіднела, яны ўбачылі старую, якая бегла. За ёй бег хлопчык гадоў шасці і крычаў: «Бабуля, я баюся!» Але старая ад яго адмахвалася. Іх дагналі два нямецкіх жаўнеры і застрэлілі: спачатку старую, потым дзіцёнка.

Потым па процілеглым баку рова чалавек сем немцаў прывялі дзвюх маладых жанчын. Яны спусціліся ніжэй у роў, выбралі роўнае месца і пачалі па чарзе гвалціць гэтых жанчын. Наталіўшыся, закалолі жанчын кінжаламі, так што тыя і не ўскрыквалі, – а трупы так пакінулі, голыя, з раскінутымі нагамі.

Немцы пастаянна праходзілі то ўнізе, то ўверсе, перамаўляліся. Увесь час стаяла страляніна недзе тут, побач. Столькі страляніны, што Дзіне пачало здавацца, што яна была заўжды і ўвогуле не спынялася, што яна і ўночы была.

Яны з хлопчыкам ляжалі, забываліся, прачыналіся. Хлопчык сказаў, што яго завуць Моця, што ў яго нікога не засталося, што ён упаў разам з бацькам, калі стралялі. Ён быў файненькі, з прыгожымі вачыма, якія глядзелі на Дзіну, як на ратавальніцу. Яна падумала, што, калі ўдасца выратавацца, то яна ўсынавіць яго.

К вечару ў яе пачаліся галюцынацыі: прыйшлі да яе бацька, маці, сястра. Яны былі ў даўгіх белых халатах, усе смяяліся і куляліся. Калі Дзіна апрытомнела, над ёй сядзеў Моця і жалобна казаў:

– Цёця, не памірайце, не пакідайце мяне.

Яна з вялікай цяжкасцю скеміла, дзе знаходзіцца. Паколькі зноў сцямнела, яны выбраліся з кустоў і папаўзлі далей. Удзень Дзіна намеціла шлях: па вялікім лузе да гаю, што віднеўся ў далечыні. Часам яна забывалася і ўздымала голаў, тады Моця чапляўся за яе, прыціскаў да зямлі.

Здаецца, яна траціла прытомнасць, таму што аднойчы звалілася ў роў. Яны не елі і не пілі больш за суткі, але пра гэта думка не прыходзіла. Гэта быў нейкі шок.

Так яна паўзлі яшчэ ноч, пакуль не пачало брацца на дзень. Уперадзе былі кусты, у якіх яны вырашылі схавацца, і Моця палез разведаць. Яны так рабілі шмат разоў, і калі б усё было нармальна, Моця павінен быў паварушыць кустом. Але ён пранізліва закрычаў:

– Цёця, не паўзіце, тут немцы!

І прагучалі стрэлы. Яго так на месцы і забілі. На яе шчасце, немцы не зразумелі, што крычаў Моця. Яна адпаўзла назад, апынулася сярод нейкага пяску. Зрабіла ямку, потым акуратна засыпала яе грудком, уяўляючы, што хавае Моцю, свайго спадарожніка, – і паплакала. Яна была ўжо як звар’яцелая.

* * *

Віднела, і Дзіна высветліла, што сядзіць, пагойдваючыся, прама на дарозе, што леваруч платы, правулак, сметніца. Яна кінулася паўзком на сметніцу, занурылася ў смецце, накідала на сябе розных ануч, каробак, надзела на галаву драны кошык – «вярэйку», каб пад ім дыхаць.

Ляжала так, затаіўшыся. Аднойчы міма прайшлі немцы, спыніліся, закурылі.

Проста перад сабой, на краю гарода, яна ўбачыла два зялёных памідоры. Каб дастаць іх, трэба было падпаўзці. Вось толькі тут ёй захацелася піць, і пачаліся пакуты.

Яна старалася думаць пра што заўгодна, заплюшчвала вочы, пераконвала сябе, загадвала не думаць, але яе, як магнітам, гарнула ў бок памідораў. Яна не вылезла і праляжала да цямна.

Толькі ў поўнай цемры выбралася, намацала памідоры, з’ела і зноў папаўзла на жываце. Яна ўжо столькі напоўзалася, што, здаецца, развучылася хадзіць на нагах.

* * *

Паўзла доўга, правалілася ў акоп з калючым дротам, забывалася. Бліжэй да ранку ўбачыла хату, за ёй свіран, і рашыла забрацца ў гэты свіран. Ён не быў закрыты, аднак, ледзь яна ўлезла, на двары дзяўкнуў сабака. Забрахалі суседнія сабакі. Ёй падалося, што брахалі сотні сабак – так не патрэбен ёй быў гэты шум.

Выйшла заспаная гаспадыня, закрычала:

– Ціха, Рабко!

Яна зазірнула ў свіран і ўбачыла Дзіну. Выгляд у гаспадыні быў пахмурны, і, калі яна пачала пытацца, хто такая Дзіна ды чаму тут, Дзіна раптам стала маніць, што ідзе з копкі акопаў, здалёк, заблукала, вырашыла ў свіране заначаваць. Спытала дарогу да каменданта горада.

– А дэ ж ты була?

– У Білый Цэрквы.

– У Білый Цэрквы? І оцэ тут – дарога з Білай Цэрквы? Ну, ну…

Выгляд у Дзіны быў, вядома, ахавы: уся ў засохлай крыві, брудзе і пяску, туфлі згубіла яшчэ ў кар’еры, панчохі парваліся.

На шум выйшлі суседкі, патрохі абкружылі Дзіну, разглядалі. Гаспадыня паклікала сына, хлапца гадоў шаснаццаці:

– Ванько, іды прывады німця, мы ій зараз пакажам дарогу.

Дзіна стаяла і разумела, што яна не зможа пабегчы – сіл няма, і потым гэтыя бабы залямантуюць, спусцяць сабак. Гаспадыню яны называлі Лізаветай.

Немцы, відаць, былі блізка, таму што Ванько амаль адразу прывёў афіцэра.

– Ось, пан, юда!

Афіцэр агледзеў Дзіну, кіўнуў:

– Ком.

І пайшоў па сцежцы ўперад. Дзіна за ім. Ён нічога не казаў, толькі пазіраў, ці ідзе яна. Яна склала рукі на грудзі, сцялася, ёй стала холадна, балела правая рука – яна была ў крыві, балелі ногі – яны былі разбітыя.

* * *

Увайшлі ў аднапавярховы цагляны дом, дзе дзясяткі два салдат снедалі, пілі каву з алюмініевых кубкаў. Дзіна хацела сесці ў куце на стул, але афіцэр зароў – тады яна села на падлогу.

Неўзабаве немцы пачалі браць вінтоўкі і разыходзіцца. Застаўся толькі адзін салдат – днявальны. Ён хадзіў, прыбіраў, паказаў Дзіне на крэсла: садзіся, маўляў, нічога.

Яна перасела на крэсла. Салдат паглядзеў у акно і даў Дзіне анучу, паказваючы, каб яна працерла шыбы. Акно было вялікае, ледзь не на ўсю сцяну, у частых пераплётах, як на верандзе. І тут праз акно Дзіна ўбачыла, што поўзала яна вакол ды побач з Ярам і трапіла зноў у тое ж месца, адкуль уцякла.

Салдат ціха загаманіў. Дзіна яго разумела, але ён думаў, што яна не разумее, і з усіх сіл стараўся патлумачыць:

– Ты зразумей хоць трохі. Начальства сышло. Я даю табе анучу, каб ты ўцякла. Ты працірай акно і думай, куды ўцячы. Ды зразумей жа, думкопф, дурная галава!

Ён гаварыў спачувальна. Дзіна падумала, што гэта не падобна на правакацыю. Але яна была ў такім стане, што не верыла ўжо нічому. Дзеля ўсяго дзеля круціла галавой, робячы выгляд, што не разумее.

Салдат з адчаем сунуў ёй венік і паслаў падмятаць суседні домік, дзе не было ўвогуле нікога. Дзіна замітусілася, гатовая ўцякаць, але пачуўся шум і лямант.

З’явіліся афіцэр з Ваньком, сынам Лізаветы, яны вялі дзвюх дзяўчат гадоў па пятнаццаці-шаснаццаць.

Дзяўчынкі крычалі, рыдалі, кідаліся на зямлю і спрабавалі цалаваць боты афіцэра, малілі прымусіць іх рабіць усё, што заўгодна, спаць з імі, толькі не расстрэльваць.

Яны былі ў аднолькавых чысценькіх цёмных сукенках, з касічкамі.

– Мы з дзятдома! – крычалі яны. – Мы не ведаем, хто мы па нацыянальнасці! Нас прынеслі немаўлятамі!

Афіцэр глядзеў, як яны качаюцца, і адсоўваў ногі. Мовіў дзяўчатам і Дзіне ісці за ім.

* * *

Выйшлі на тую плошчу, дзе распраналі. Там па-ранейшаму валяліся кучы адзення, чаравікоў. За рэчамі, у старонцы, сядзелі трыццаць ці сорак дзядуль, бабуль і хворых. Пэўна, гэта былі рэшткі, вылаўленыя па кватэрах.

Адна старая ляжала спаралюшавана, загорнутая ў коўдру.

Дзіну і дзяўчынак пасадзілі да іх. Дзяўчынкі ціха плакалі.

Яны сядзелі пад нейкім уступам, а па ўступе праходжваўся туды-сюды вартавы з аўтаматам. Дзіна спадылба сачыла за ім, як ён то аддаляецца, то набліжаецца. Ён заўважыў, занерваваўся і раптам закрычаў шалёна, па-нямецку:

– Што ты сочыш? Не глядзі на мяне! Я ні-чо-га не магу табе зрабіць. У мяне таксама дзеці ёсць!

Да яе падсела дзяўчына ў гімнасцёрцы і шынелi – убачыла, што Дзіна дрыжыць ад холада, і прыкрыла яе шынелем. Яны ціха разгаварыліся. Дзяўчыну звалі Любай, ёй было дзевятнаццаць гадоў, яна служыла медсястрой і трапіла ў абкружэнне.

Пад’ехаў грузавік з савецкімі ваеннапалоннымі, ва ўсіх былі лапаты. Старыя ў жаху захваляваліся: няўжо будуць закопваць жыўцом? Але адзін з палонных паглядзеў здаля, сказаў:

– Вам пашанцавала.

Усіх сталі паднімаць і заганяць у кузаў гэтага ж грузавіка. Двое салдат паднялі старую ў коўдры і, як бервяно, сунулі ў кузаў, там яе падхапілі на рукі.

Кузаў быў адкрыты, з высокімі бартамі. Адзін немец сеў у кабіну, другі ў кузаў, і чацвёра паліцаяў размясціліся па бартах.

Кудысьці павезлі.

Цяжка было ўгледзець у гэтым нейкую знакамітую нямецкую логіку або паслядоўнасць: адных распраналі, другіх не, адных дабівалі, другіх пакідалі марудна паміраць, тых везлі сюды, гэтых адсюль…

Грузавік прыехаў на вуліцу Мельнікава, дзе была вялікая аўтагаспадарка. На прасторны двор выходзіла многа варот гаражоў і майстэрань. Адкрылі адны вароты – аказалася, што там набіта людзей як селядцоў, яны крычалі, задыхаліся – так і вываліліся з варот. Сярод іншых вывалілася старая і адразу ж пачала мачыцца пад дзвярыма. Немец закрычаў і стрэліў ёй у галаву з пісталета.

Паралюшаваную старую ў коўдры вынялі з кузава і ўсунулі ў гараж проста па галовах. З цяжкасцю, пад крыкі і віск, немцы паднапружыліся і зачынілі гэтыя вароты, укаціўшы туды і труп забітай, і пачалі заклапочана гаварыць між сабою, што няма месцаў.

Гэта сюды загналі на ноч натоўп з вуліцы, і менавіта тут людзі сядзелі па некалькі сутак, чакаючы чаргі на расстрэл.

Дзіна разумела нямецкую мову, слухала і меркавала: што ж далей?

Машына стала заднім ходам выязджаць з двара. Немец з кузава саскочыў, засталіся чацвёра паліцаяў: двое ля кабіны, двое ля бартоў, але яны селі не каля самога задняга борта, а бліжэй да сярэдзіны. Яны выглядалі стомленымі, але не злымі.

Дзіна і Люба пачалі згаворвацца: трэба скокнуць. Будуць страляць – няхай. Прынамсі будзе хуткая смерць, а не чаканне чаргі.

Паехалі шпарка. Люба прыкрыла Дзіну ад ветра шынелем. Пятлялі па вуліцах. Аказаліся на Шуляўцы, рухаліся кудысьці да Брэст-Літоўскай шашы.

Пакрытая шынелем, Дзіна перавалілася цераз задні борт і скокнула на вялікай хуткасці. Яна ўпала, разбілася ў кроў аб маставую, але з машыны яе не прыкмецілі. А можа быць, не захацелі прыкмеціць?

Яе абкружылі мінакі. Яна пачала мармытаць, што вось ехала, трэба было сысці ля базара, а шафёр не зразумеў, яна вырашыла скокнуць… Ёй і верылі і не верылі, але вакол яна бачыла чалавечыя вочы. Яе хутка адвялі ў двор.

Яшчэ праз паўгадзіны яна была ў жонкі свайго брата, полькі па нацыянальнасці. Усю ноч грэлі ваду і адмочвалі на яе целе кашулю, ўліплую ў раны.

* * *

Дз. М. Пронічава потым шмат разоў яшчэ была на мяжы гібелі, хавалася ў руінах, у Дарніцы, потым па сёлах пад імем Надзі Саўчанка. Яе дзяцей ўратавалі людзі, яна доўга шукала іх і знайшла ў самым канцы вайны. У 1946 г. яна была сведкай абвінавачвання на Кіеўскім працэсе аб фашысцкіх злачынствах на Украіне. Але з-за разгулу антысемітызму, які пачаўся неўзабаве, яна стала хаваць, што ўратавалася з Бабінага Яра, зноў прыхоўвала, што яна – яўрэйка, зноў ёй дапамагала прозвішча «Пронічава».

Яна вярнулася ў Кіеўскі тэатр лялек, дзе працуе і цяпер актрысай-лялькаводам. Мне каштавала вялізных намаганняў пераканаць яе распавесці, як ёй, адзінай (не зусім так: гл., напрыклад, артыкул 2011 г. – заўв. перакл.) з расстраляных у верасні 1941 г. 70000 яўрэяў, удалося ўратавацца, яна не верыла, што гэта можа быць апублікавана і што гэта каму-небудзь трэба. Яе расповед доўжыўся некалькі дзён і перапыняўся сардэчнымі прыпадкамі. Гэта было ў тым жа доме на вуліцы Вароўскага, адкуль яны сыходзіла ў Бабін Яр, у старой кватэры, што разбуралася. Толькі ў 1968 г. Дз. М. Пронічавай удалося выклапатаць маленькую кватэру ў новым доме, і яна прыслала мне пісьмо, дзе пісала, што пасля выхаду гэтай кнігі да яе прыходзіў адзін кіянін, які сказаў, што таксама ўратаваўся з Яра. Ён тады быў зусім дзіцём і вылез, як і Моця, яго схавала ўкраінская сям’я, ён прыняў іх прозвішча, у пашпарце ў яго стаіць «украінец», і ён ніколі нікому не расказваў, што ён з Бабінага Яра. Мяркуючы па дэталях, якія ён помніць, расповед яго праўдзівы. Але ён проста так пасядзеў, паўспамінаў – і сышоў, не назваўшы сябе.

Пераклаў з рускай В. Рубінчык паводле выдання: Кузнецов Анатолий. Бабий Яр. Москва: Захаров, 2011. С. 66–82.

* * *

Пра далейшы лёс Дзіны Пронічавай і яе дзяцей можна пачытаць тут. Яшчэ сведчанні пра Бабін Яр: http://babiy-yar.livejournal.com/1502.html

babin_yar

На фота – карціна «Бабін Яр» Іосіфа Кузькоўскага (1902–1970), ураджэнца беларускага Магілёва.

Апублiкавана 29.09.2016  20:25

К 75-летию расстрела евреев Калинкович

Мысли о грустном.

Исполнилось 75 лет со дня трагических событий для евреев Калинкович, и 20 лет, как в городе установили памятник на том месте. Немного другие тогда были времена, хотя уже вовсю и начал складываться в Беларуси диктаторский культ. Мэром города незадолго перед тем стал относительно молодой Михаил Алексеевич Акунец, ранее работавший директором завода ЖБИ, а позже – Бытовой химии. Я его неплохо знал, он любил захаживать в шахматно-шашечный клуб, поиграть в шашки или посмотреть за игрой в шахматы его друга Михаила Жука. Ну и еще запомнил его как завзятого парильщика. А потому в один из первых своих приездов в Калинковичи в 93-м г. встретился с ним в его кабинете. Думаю, что, действительно, появление памятника в немалой степени стало возможно благодаря Акунцу. Далее его перевели в Гомель, а затем и в Минск.

vozle mogili rastrel. evreyam 89 g.
Апрель 1990 г. Справа налево: Лева Сухаренко, Арон Шустин, Гриша Вейнгер и мозырянин Эдик Гофман. Снимок Йоханана Бен-Яакова, жителя Гуш-Эциона (Yohanan Ben Yakov, Gush Etzion), посланника Джойнта в Мозырь и Калинковичи, приехавшего накануне Песаха для проведения праздничного Седера. 

Pamyatnik rastrelyanim evreyam

(Нижние снимки от 29.05.2017, прислал из Калинкович израильтянин Саша Лившиц)

Местный белорус, журналист Владимир Смоляр (10.01.35 – 17.08.2005) еще в советские времена немало усилий потратил на изучение еврейской темы, поиск свидетелей и архивных документов. Он восстановил картину трагедии евреев Калинкович, а также населенных  пунктов района. В 1990-е годы во многом благодаря ему в районе – в том числе в деревне Ситня между Калинковичами и Мозырем – появились памятник и памятные знаки. Восемь лет назад я связался с его дочерью Галиной, которая и ныне живет в Калинковичах. У нее должны были остаться архивные материалы отца. Оказалось, что к тому времени у Галины побывала ученая тетенька из Минска, директор Музея истории культуры евреев Беларуси И. Герасимова, забрала все с обещанием вернуть после копирования. Но одно дело сказать, а др. сделать.

Тогда я уже сам, найдя мэйл музея, написал в Минск Герасимовой. В завязавшейся переписке она утверждала, что, с одной стороны, вроде и архива Смоляра как такового и не было, а с другой, мне ничего не пришлет, поскольку материалы являются ее собственностью, и брала она даже не для музея, а будущей книги. И еще добавила, что ездила в Израиль и тоже в разных городах встречалась с людьми, собирая материалы. Недавно, разыскав тел. Фрузы Смоляр, жены Владимира, проживающей в Ашдоде, спросил у нее о публикациях мужа в конце 90-х в “Еврейском Камертоне”, приложении к “Новостям Недели”, когда он несколько лет проживал в Израиле, после чего вернулся обратно в Калинковичи. Но и здесь все исчезло благодаря стараниям той же Герасимовой. Будучи директором музея, она делала и неплохие вещи, о чем есть также и в публикациях на этом сайте, но это не давало ей никакого права так себя вести, между прочим, в отношении не одного В. Смоляра, пудря мозги близким и прихватывая принадлежащее им. Не только по Беларуси, но и в Израиль Герасимова ездила не как турист, а полностью за счет Яд ваШем на семинары, и надо потерять всякую совесть, чтоб, приехав в тот же Ашдод, не зайти в один из многих книжных или канцтоваров, сделать копии и вернуть взятое хозяевам.

Все мои попытки отыскать какие-то материалы Владимира в интернете ни к чему не привели. Какие-то, вероятно, есть в архивах республиканской библиотеки в Минске, но чтоб добраться до них, надо для начала знать хотя бы более точно годы, когда они были напечатаны и в каких газетах. Кроме местной, это скорее всего были “Гомельская праўда” и, возможно, “Советская Белоруссия”. Израильские же публикации не менее сложно обнаружить. Самый большой архив прессы был в библиотеке Иерусалимского университета, но его давно начали переводить в цифру и избавляться от тонн бумаги. Даже если отыщешь, то каждая копия стоит в разы более, чем прежде. В 2006 г. я искал ряд материалов по др. вопросу, специально поехал в ту библиотеку, просидел полдня и знаком с ситуацией. Скорее всего, есть в библиотеке Общинного центра в Иерусалиме, куда тоже тогда добрался, но они были в процессе поиска др. помещения и переезда, и потому все газеты были сложены в ящики и находились в подвале.

Короче, чтоб заняться поисками и пересмотреть тот же “Е. К”, хотя бы за несколько лет конца 90-х, начала 2000-х, нужен энтузиаст, проживающий в Иерусалиме, также как и в Минске, если будут известны годы публикаций и где также ныне надо оплачивать сканирование, выделение конкретного материала и т.д. И. Герасимова, после того, как ее сместили в 2012 с должности директора музея, перебралась в Германию. Не сомневаюсь, что материал прочтет, если не она сама, то точно люди из Беларуси, многие годы контактировавшие с ней, да и сейчас, наверняка, связь не потеряли. Передайте ей большой привет за все, что сотворила!

Не ошибусь, если скажу, что о месте расстрела ныне живущие в Калинковичах евреи, вспоминают в лучшем случае раз в год. За последние лет 15 – 20, немало уехавших в разные страны, и особенно в Израиль, хоть раз, но приезжали в город. Если отбросить тех, кто боится компьютера, то остается масса народа. регулярно общающихся в соцсетях. Есть немало любителей выставлять в них снимки себя любимых, чтоб жали на “Класс” или лайкали, отдельные неугомонные земляки-израильтяне  пишут ни уму ни сердцу посты, вдруг в последнее время стали озабочены судьбой Украины, хотя ранее подобного не замечалось.

Фотографируют дом, где жили, рассказывают как чисто и уютно в городе, что все есть в магазинах, про встречи с одноклассниками, учителями, соседями и т.д., что интересно, если не всем, то многим, но в то же время не помню, чтоб видел у кого-то, кто неделю, а то и значительно более провел в городе, да и не раз, снимки возле памятника, какой-то хоть небольшой рассказ.

Зато похвалить белорусскую власть, да еще, чтоб обязательно было опубликовано в местной газете, ну как же без этого! И ведь не могла журналистка сама додумать, или заставить говорить такое:

Марат Л-ц (Израиль). «Я скучаю по Беларуси. Это моя родная страна, а Калинковичи – родной город. Сюда я приезжаю каждый год. (Так и хочется сказать, если не брешешь, то чего катаешься взад-вперед, вернулся бы?!! – редактор сайта)

В Израиль со всей семьей я уехал в 1990 году. До отъезда работал во вневедомственной охране, потом в часовой мастерской. В Израиле живу в Назарете, работаю механиком. До пенсии мне десять лет. Там пенсионный возраст наступает позже, мужчины становятся пенсионерами в 67 лет.

Несмотря на то, что по документам я уже не белорус, по-прежнему интересуюсь всем, что происходит на моей Родине. Смотрю и читаю новости, общаюсь с земляками в социальных сетях и по скайпу. Вижу, что Беларусь — спокойная страна, с правильной политикой, страна мира и согласия» (10.09.2015)

Кстати, там же было без всякого политиканства и лизоблюдства от

Александра Фролова: «В Америку я уехал семейным человеком. Мне было 33 года. Из родных здесь у меня никого не осталось. В Калинковичах я не был со школьных лет. Сразу после школы уехал учиться в Минск. После окончания машиностроительного института работал в столице.  В 1989 году уехал в США. Считаю, что любой переезд – это шаг вперед. Новые люди, новое место, новая ситуация – так человек развивается. Здесь бы я не достиг того, что имею там. В Америке у меня свой бизнес.

Спрашиваете, почему я приехал спустя 26 лет? Не поверите: на встречу одноклассников. И в Минске у меня тоже остались друзья.

Конечно, за четверть века наш город очень изменился. Вырос, столько всего построено. Изменился в лучшую сторону и Минск, не так центр, как его окраины»

***

Пришло на память и другое. Когда в конце 60-х, начале 70-х в Беларуси на государственном уровне была развязана антиизраильская кампания, то в районной газете под рубрикой “Асцярожна – сiянiзм” стали появляться подметные статейки, где среди прочего в наглую использовали евреев, естественно, с должностями и партбилетом, фактически вынуждая ставить свои подписи под ними. Но были ведь и молодые, да уж больно шустрые, кто начал строить свою карьеру, незадолго до того вступив в партию в армии. Не могу представить, чтоб сами полностью писали, но в известных кабинетах состряпанный материал с “озабоченностью судьбой несчастных палестинцев и осуждением израильских агрессоров”, частично с удовольствием дополняли, рассказывая о советском интернационализме,  своем глубоком патриотизме и т.д. Однако это не помешало забыть, когда приперло, обо всей вылитой грязи и уже более 25 лет как проживать в мединат Исраэль. Но об этом подробно в др. раз.

Или же не менее удивительное, что поразило знакомого, когда, придя на старое еврейское кладбище, он увидел на могильной плите надпись: Горелик Иосиф Иванович (14.5.1919 – 22.12.1974). Он был известен многим, как директор небольшого магазинчика спорттоваров в центре города, и, действительно, так его называли. Но уж после смерти могли бы и написать настоящее отчество, а не то, которое появилось во время войны. А может потому, что его сын Борис (13.2.1948 – 29.1.2012, умер в Израиле), каким-то образом исхитрился записать себя “белорусом”. Борю очень хорошо знал с детства и не могу понять, ради чего ему это надо было?! Даже если забыть о фамилии, ни на что особое он не претендовал,  максимум на простенький московский вуз, который в итоге и закончил заочно.

И если вернуться к именам или отчествам, то, как не скрывай, ведь все равно они звучали при выдаче аттестатов в школе, или же, если вспомнить главврача района, заслуженного врача республики Бориса Михайловича Лившица, в некрологе в местной газете, подписанного партийным и советским начальством и др., написали Берка Мордухович. Я не помню как у него на памятнике, в любом случае не буду осуждать, но вот что касается Гореликов, могли бы не делать тайны из настоящего отчества.

Кстати, о еврейском кладбище, закрытом в 1981 г. и находящемся практически в центре города. То, что до него нет никакого дела местным властям, давно известно. Многие старые могилы и вовсе не отыщешь: время, падающие ветки и листья деревьев, которые никто не убирает, делают свое дело. Памятники разрушаются, надписи стираются, да и очень узкие проходы, постепенно приведут к тому, что, когда новые поколения вспомнят о своих корнях и захотят посетить места своих предков, то они там мало что найдут. Наверняка, зададутся вопросами как же так случилось, почему не предпринимали никаких усилий сохранить?

Понятно, что Беларусь не Литва, и такой может никогда и не станет, так хотя бы сами евреи о чем-то задумывались, в том числе и местные, сколько бы их там ни осталось, а то многие из них хотят только получать посылочки, помощь, все остальное абсолютно не колышет. А ведь найти возможность навести минимальный порядок на кладбище, конечно, можно. Меняются председатели общины, которая с начала 90-х имеет статус официальной, но за все время никому особо не было дела до кладбища. Живем сегодняшним днем, как говорится, няхай гiне, гары яно гарам!

И еще одна история. Многие годы директором раймага был Левченко Иван Михайлович, хотя немало кто знал, что его звать Фима (возможно, в метриках и Хаим), а уж среди евреев, так большинство, отца Мейсул, а фамилия Пикман. И в повседневной жизни для знакомых не было никакого Ивана Михалыча, а просто Фима.  В войну попал в плен, и после побега его спасла украинская семья, дав свою фамилию. Ныне в Америке живет дочь Софа, 1949 г., переехавшая туда  в конце 80-х из Питера. Казалось бы, почему не рассказать историю его спасения и последующей жизни, да и, наверняка, приятно было бы потомкам украинцев, но Софа упорно не реагирует на обращения. Просто удивительные у меня земляки, а некоторые и родственники, близкие и не очень!

***

Из книги “Перекрестки судьбы” Галины Положенко, (материал опубликован на сайте 4.07.2015)

Холокост.

А вот что творили немцы с евреями в Калинковичах! Перед приходом немцев часть евреев эвакуировалась, но многие и остались. Сестра Аза жила в центре города как раз с евреями. В их доме было две квартиры, пополам с еврейской семьей. Жили очень дружно и Аза слышала от соседей, что те уезжать не собираются.  Они говорили: “Мы с немцами давно дружим народами, они наши друзьям и они нам ничего не сделают…” Наивные. А немцы летом 1941 объявили евреям явиться с ценными вещами на площадь, мол, куда-то повезут. А у евреев всегда были ценные вещи – деньги, золото. И вот они со всем своим богатством явились на площадь, образовалась большущая, огромная толпа. Немцы их сразу окружили автоматчиками с собаками и погнали по шляху на окраину железной дороги, где население Калинкович выкопало противотанковый ров, рассчитывая, что через него немцы не пройдут. Какая глупость! Вот евреев прямо к этому рву и пригнали. И тогда-то до этих несчастных, видимо, и  дошло, что их никуда не повезут, пригнали на убийство.

Мы жили на самой окраине и, когда на чердак или крышу залезали, ров был виден. Он был приблизительно в километре от нашего дома. Помню, я и мои младшие брат и сестра залезли в тот день на чердак и приникли к окошечку. Смотрели что же происходит, ведь мы слышали крики немцев, лай собак и жуткие крики людей, плач и стоны… и увидели, что людей согнали к этому рву, выстроили вдоль него и стали расстреливать! Что творилось! Как евреи кричали!!! Кто-то пробовал бежать, прыгал в ров и пытался перебраться на другую сторону, а ров глубокий, песчаный, почва осыпается, люди скатывались и, там же, во рву погибали. Словом, всех расстреляли, и женщин и детей, всех! Они так страшно кричали, что я от ужаса кубарем скатилась с чердака по лестнице. Я не могла больше смотреть и слышать этого, это было чудовищное зрелище. Вечером немцы пригнали жителей из железнодорожного поселка и заставили засыпать ров с убитыми. Через 5-6 дней мы потихоньку пошли туда посмотреть, что там, может кто выбрался и живой остался. Почва песчаная, сухая…может кто и откопался и нуждался в помощи. Пришли и увидели, что там то тут из песка торчат руки, ноги…в живых не было никого. Это было ужасно. Моя сестра Аза сокрушалась: “Ну как можно было поверить немцам! Почему они считали их друзьями?”

Об авторе:

Родилась в г. Калинковичи, что в Белоруссии. Училась в школе, была отличницей, активисткой, участвовала в художественной самодеятельности, в 9 классе была выбрана комсоргом.

Но началась война. Хотели эвакуироваться. Не успели, пришлось вернуться.

Дома серьезно задумалась, как жить дальше, что делать, как спастись от угона на работу в Германию. Устроилась разнорабочей на железную дорогу. Грузили и разгружали вагоны,

подметали пути, следили за чистотой на вокзале. Потом работала на продуктовом складе. Собирались все вместе с девчатами и думали: как помочь армии в борьбе с фашистами. Все больше появлялось желание связаться с подпольщиками или партизанами. Но как это сделать не знали.

И вот в конце 1942 года одна из одноклассниц предложила стать связной партизанского отряда. Через нее получила задание собрать сведения о размещении в городе воинских частей, набросать план, где и какие учреждения немцев  расположены. Потом получила задание вести агитационную работу среди чехов, гарнизон которых располагался в километре от их дома.

И подпольщики приняли решение увести чехословацкий гарнизон к партизанам (чехи были согласны). Чтобы не подвергать родственников чехов со стороны фашистов, было решено поступить так: чехи с оружием на машинах поедут в лес, якобы на заготовку дров, а

там их будут ожидать партизаны. При встрече будет организована стрельба в воздух, чтобы имитировать захват их в партизанский плен. Все было продумано, подготовлено, но среди чехов оказался предатель, который сообщил все немцам. И в последний момент, когда чехи уже садились в машины немцы окружил и их, разоружили и арестовали. Бежать удалось только нескольким чехам, которые знали дорогу к партизанам.

После провала «чехословацкой операции» Галя на продуктовом складе отравила ядом продукты и ушла в партизанский отряд. Вскоре в их дом нагрянули гестаповцы, допрашивали мать, били, отбили легкие, и мать умерла. В отряде числилась рядовым бойцом: несла караульную службу, ходила в разведку, обстреливали немецкие эшелоны, хотя дорога очень хорошо охранялась немцами; участвовала в налетах на немецкие гарнизоны.

После освобождения Белоруссии нашими войсками партизанский отряд влился в состав советской армии. Галина Аполлоновна воевала до июня 1944 года.

***

Буквально на днях благодаря помощи из Минска, обнаружилось следующее:
Из Акта Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний оккупантов от 6 декабря 44 г.: «Яма-могила длиной 150 м и шириной 2.5 м, глубина 1- 1.5 м. находится в 50 м севернее полотна железной дороги Калинковичи – Гомель… Здесь похоронено примерно 700 чел. Трупы разложились, но можно определить, что многие зарыты живьем (сидящие женщины). Преобладают трупы женщин, стариков и особенно детей от года и старше…»

Это все, что пока удалось найти, но ведь был и, несомненно, существует полностью текст Акта с фамилиями опознанных, протокол опроса и показаниями свидетелей, возможно, и немецкие архивные документы…

***

В ноябре 2011 я вступил в переписку с Калинковичским исполкомом. Привожу ответ и присланный общий список белорусов и евреев, из которого, если посчитать число расстрелянных между числами 21-23 сентября и допустить некоторую путаницу с датами в отдельных случаях, то при количестве примерно 700 в общей могиле, опознанных набирается всего несколько десятков.

otvet-kalinkovichskogo-ispolkoma

spiski-rasstrelyannykh

Когда-то помимо исполкома, список только евреев имелся в местной общине. Но он, начиная от Якова Еренбурга, после отъезда того в Израиль, кочевал от одного к другому и уже концы не сыщешь, да и все попытки получить ушли в песок. Как в свое время мне написал знакомый, живущий в Калинковичах, на мое возмущение, что одна обещала копии привезти в Израиль, когда будет в гостях у родственников, да вернулась обратно, не дав знать о себе: «А кто сейчас вообще бесплатно что-то дает?!!» Ну да, конечно, одни гибли, а др. посчитали, что если им взамен ничего не предлагают, то пусть сгинет память…

***

Ниже привожу список, который был опубликован на сайте в августе 2008, и в дальнейшем дополнен 11.11. 2010, т.е. до обращения в райисполком спустя год. Если сравнить, то в нем более имен, чем в присланном приложении к ответу от конца ноября 2011.

Список еврейских жителей, расстрелянных, замученных, повешенных немцами 21-23.09.1941 г. по Калинковичскому с/с, Калинковичского района, Полесской обл, БССР:
Альтшуль Янкель Михелевич 1863 г.р.
Бененсон Ицка Абрамович, 1860, иждевенец
Бененсон София Айзиковна, 1886, колхозница
Будницкая Хася Берковна, 1884, колхозница
Винокур Гинда Юделевна, 1884, колхозница
Винокур Бейля Мойсеевна, 1922, колхозница
Герцман Гирш Гиршович, 1866, колхозник
Герцман Доба Нохимович, 1885, колхозница
Герцман Гершул Гиршович, 1906, колхозник
Герцман Шолом Гиршович, 1923, колхозник
Герцман Залман Гиршович, 1929, ученик
Гинзбург Хаим Симанович, 1866, иждевенец
Гинзбург Малка Михайловна (Михелевна), 1866, иждевенец
Горевой Копка, 1932
Горевая Люба, 1935
Журавель Мойша Шлоймевич, 1861
Журавель Лиза Лазаревна, 1862
Зеленко Сара Цалеровна, 1910, колхозница
Зеленко Миля Зямовна, 1929, ученица
Зеленко Фаня Зямовна, 1930, ученица
Игольников Есель Рувимович, 1888, колхозник
Игольников Сара Самуиловна, 1888, колхозница
Игольников Зяма Еселевич, 1927, колхозник
Игольникова Хая Еселевна, 1929, ученица
Карасик Гирш Абрамович, 1869, расстр. 23.9.41
Карасик Цодик Мордухович, 1862 –  23.9.41
Карасик Хана Хаимовна, 1918 –  23.9.41
Комисарчик Ицка Борухович, 1873, колхозник
Комисарчик Дора Нохимовна, 1881, колхозница
Комисарчик Сима Нохимовна, 1893, колхозница
Кофман Борух Хацкелевич, 1859 –  21.9.41
Лившиц Двося Гиршевна, 1896 –   21.9.41
Миневич-Айзенштат Мария Бенционовна,  21.9.41
Миневич Хана Сендеровна, 1871,   21.9.41
Медведник Менохим Янкелевич, 1854 –  21.9.41
Пейсахович Тевель Янкелевич, 1874 –  21.9.41
Слободкин Моисей Шоломович, 1881 –  21.9.41
Хайкман Брайна Залмановна, 1885, колхозница
Хайкман Сара Янкелевна, 1921, колхозница
Хайкман Залман Янкелевич, 1926, колхозник
Хайкман Нохим Янкелевич, 1929, ученик
Хайкман Пейсах Янкелевич, 1933, ученик
Фрейлахман Гита Мордуховна, 1887 –  21.9.41
Фрейлахман Марат Миронович, 1884 –  21.9.41
Шапиро Вячеслав, 1886 –  21.9.41
Шапиро Давид, 1886 –  21.9.41
Шейкман Залман, 1866,  21.9.41
Шейкман Песя, 1867 –  21.9.41
Шульман Хана Ароновна, 1910, работала в колхозе
Шульман Хая Михайловна – дочь, 1928, ученица
Шульман Роза Михайловна – дочь, 1930, ученица
Шульман Сема Михайлович – сын, 1932, иждевенец
Шульман Арон Михайлович – сын, 1934, иждевенец
Шульман Ольга Михайловна – дочь, 1936, иждевенец
Урецкая Гинда Ёселевна, 1881 –   21.9.41

Расстрелянные в другие даты:

Атлас Эля Хаимович, расстр. 25.6.41
Бухман Нохим Шевелевич, 1860 – 6.1.42 
Горелик Меер Симонович, 1892 – 8.7.41
Зеленко Броня Зямовна, 1930 – 18.1.42 
Иткин Ошер Абрамович, 1886 – 14.9.41
Капелян Мотель Борухович, 1920 – 9.9.41
Карасик Хана Айзиковна, 1909 – 30.12.41 
Кацман Абрам Янкелевич, 1867 – 10.6.42 
Колик Геня Самуиловна, 1912 – 22.11.41                    

Хазановская Фрейда Моисеевна, 1881 – 5.12.41 
Хазановсий Нохим Лазаревич, 1876 – 5.10.41          

Шульман Хая Ёселевна, 1928 – 18.1.42                      

Шейкман Захар Сролевич, 1968 – 10.10.41                
Шендерович Борис Евсеевич, 1886 – 14.9.41
Ягуткина Софья Гиршевна, 1889 –  2.11.41               

Примечание: евреи, расстрелянные после 21-23 сентября, вероятно, смогли на время спрятаться, – возможно, им помогли некоторые белорусские соседи.

Последнее обновление списка 11.11.10 

Марина Гомон прислала дополнения в список погибших в Калинковичах 22 (23) сентября 1941: Карасик Цодик – 1880 (есть в списке Карасик Цодик Мордухович – 1962 г. Скорее всего это один и тот же человек – просто путаница с датой рождения – А. Ш.), Карасик Матус – 1924, Карасик Хаим – 1926, Карасик (Каплан) Слова – 1890, Карасик Гдалия – 1917, Факторович Хаим – 1924 г.

18 июня 2013 г.

***

Зиновий Телесин 

НА  ДУДИЧСКОМ  ШЛЯХУ

 

Дудичским шляхом по ту сторону линии

По ягоды вы не ходите.

Дудичским шляхом по ту сторону линии

Стада вы не гоните.

 

Потому что, тяжелые вытянув ноги,

Дядя Пиня заснул у железной дороги.

 

Да не будет нарушен покой дяди Пини!

Здесь ветер и тот не свистит на бегу,

И не ухает филин на горькой осине,

И не каркает ворон на темном суку.

 

Прилетая сюда, замолкает кукушка,

В этом месте ей некому годы считать.

В изголовье у дяди земля – не подушка,

И под боком у дяди земля – не кровать.

 

Где родной его дом?

Где родное местечко?

Где соседи – сапожники и столяры?

Лишь прибитая к столбику кем-то дощечка

С той печальной поры,

С той минувшей войны

Сообщает:

«Пой нихбор…» – «Здесь погребены…»

Это, памяти ради,

Все, что осталось от дяди.

 

Гнали их немцы, взведя автоматы.

– Пиня, куда ты?

 

Прикладами головы размозжив,

Сбросили в ров.

– Пиня, ты жив?

 

Били, стреляли, но не убили.

В четыре ряда на него навалили

Людей.

Все местечко на нем лежало

– Пиня, тебе еще мало?!

 

И хоть Пиня был жив,

Но ему изменили вдруг силы,

Словно всех мертвецов он держал на руках,

И упал посреди непокорной могилы…

Слева рельсы гудят, справа – Дудичский шлях.

Перевел с идиш Яков Козловский

Из книги «Близко к сердцу», Москва, 1965

Материал подготовлен редактором сайта.

Опубликовано 22.09.2016 01:31

Комментарии:

Геннадий Симкин А даньк… 22 сентября в 18:38

Jennie Shmeikhilman   Мой муж родился в Калинковичах! В расстрельном списке нашла фамилию Винокур, моя свекровь мне рассказывала, что Винокуры были её родными, кстати, артист Винокур из этой семьи!
23 сентября в 7:19

Jennie Shmeikhilman   Аарон, моей свекрови мать, бабушка моего мужа, носила фамилию Голод, я не помню её настоящего имени, но называли её Женя!
23 сентября в 7:20

Jennie Shmeikhilman   По-моему, Зельда, но я уточню и напишу! Мой муж был увезён оттуда малышом в Одессу, он ничего не помнит, я помню из рассказов свекрови эти фамилии!
23 сентября в 7:22

Денис Таболич Все что я могу – это попросить прощения ( не расчитывая на него ) за тех беларусов, что принимали участие в этих преступлениях (я не только про Калинковичи). Им нельзя простить – поэтому прошу от своего лица. Простите.
23 сентября в 19:56

Faina Kosovsky Аарон большое вам спасибо за эту статью. Я проживала в Калинковичах в течении 25 лет, в 79 году мы уехали в Америку и вот в этом году я с мужем приехала в Калинковичи. К моему сожалению, я даже не знала о существовании памятника в городе. Но вот что я увидела на кладбище, это действительно ужас, свалки с мусором и правительству города до этого дел нету.
24 сент в 15:55

Faina Kosovsky Свалка на кладбище на улице Куйбышева, и этот мусор не в стороне, а набросан на чьи-то памятники.

svalka_na_evr-klad_kalink

 Jennie Shmeikhilman Ужас:((
24 сент в 17:06

Редактор сайта Каждый приезжающий, в первую очередь идет на кладбище. Так вот те, кто сам, или по чьей-то просьбе шлют похвалы в местную газету и рассказывают, как они рады тому, что увидели в городе, должны были бы не стесняясь говорить и о кошмарном состоянии старого кладбища, и если об этом не будет опубликовано, тогда все равно оно появится в интернете. Когда напишут 3-5 чел, хочешь не хочешь, местные начальнички задергаются. В Беларуси и сейчас приняты советские субботники. Могут провести несколько и на кладбище, коль за все годы довели до позорного состояния. И, конечно, в первую очередь это дело коммунхоза. Люди, техника – все у них есть, чтоб пообрезать деревья и не устраивать свалку.
24 сент в 19:24

Faina Kosovsky Наверно ждут помощи от нас
24 сент в 19:30

 Редактор сайта Так и надо им помочь, если сами не соображают. Пусть каждый, у кого есть подобные снимки, или появятся, когда будут приезжать, присылают их на ashustin@mail.ru. Добавлю к материалу на сайт, как и некоторые комменты, а также буду отправлять в исполком. Будем посмотреть на реакцию. По-моему, ныне совершенно лишни ограды, особенно в той части кладбища, где деревья. Итак узки проходы, к тому же проще убирать. Да и со временем ржавеют, и многие выглядят убого. Вполне можно пожертвовать на металлолом.
24 сент в 21:11

Liya Kofman Petrides Вечная память всем, включая моих прадеда и прабабушку и других родственников.
24 сент в 19:33

Гриша Френкель мой дед, Френкель Исаак Хаймович родился в Калинковичах
24 сент в 21:17

Jennie Shmeikhilman Ой, что забыла вам рассказать, Аарон, мой муж был в госпитале, и ему прислали доктора, осмотреть его, Доктор посмотрел его фамилию, спросил, откуда мы! Я сказала, мы из Одессы! Он говорит, а мой отец и все предки из Беларуси! Я говорю, так мой муж родился в Беларуси, в Калинковичах, и все предки по линии матери – оттуда! Он повернулся ко мне, абсолютно ошарашенный этим! Не может быть, говорит! Я говорю, в каком смысле? Он говорит, что его отец тоже из Калинковичей! Он никогда не встречал никого оттуда! Это в первый раз! Вот скажите мне, какая доля процента встретить кого-то из Белорусского райцентра в США, в маленьком тауне под Орландо? :)))
24 сент. 21:47

***

Даже не могу подобрать какое слово больше подходит о ряде своих калинковичских земляков-евреев. Чуть ли не с момента появления сайта он словно комом стоит у них в горле. За все время не посчитали нужным не только хоть как-то помочь финансово, но и старались, чтоб то, что можно было еще узнать от уходящего поколения, безвозвратно исчезло.

И вот новое. Прочитав то, что поразило знакомого на местном кладбище в надписи на могильной плите Горелика Иосифа Ивановича, и что неужели нельзя было написать его настоящее отчество, ко мне сегодня поступил звонок, где было дословно передано сильнейшее возмущение, которое выразила его дочь Ира и ее сын, и что это может для меня плохо кончиться. Интересно, что звонила не она сама, а подключила для этого своего родственника Гришу, моего давнего хорошего знакомого, который далек от всяких интернетов и вооще толком не знает о чем речь. Ну и ну!  22.10.2016 19:30

(Помещены еще 2 снимка памятника, присланные 29.05.2017 из Калинкович израильтянином Сашей Лившицем) Добавлены 29.05.2017 23:36

Ещё о “Масаде” в Мозыре

Белорусская Масада, или История двадцатилетней борьбы за Память

Пока в стране с песнями, плясками и дешевым буфетом проходила акция под названием “парламентские выборы”, в Мозыре тихо и почти незаметно  прошла другая, кстати, не согласованная с властями акция.

 

Белорусская Масада, или История двадцатилетней борьбы за Память
на фото: проект памятника
Поминальной молитвой на улице Кирова отметили 75-летие со дня массового самосожжения там евреев. 31 августа 1941 года (по иудейскому календарю в 2016 году этот день приходится на 11 сентября – прим. ред.) после оккупации Мозыря нацистами несколько еврейских семей совершили акт самосожжения.
Дети, женщины, старики (официально  21 человек, однако по некоторым сведениям их было около 40) погибли мученической смертью, чтобы умереть свободными, как почти 2000 лет назад их предки – защитники израильской крепости Масада, которые в 73 году н.э. покончили с собой, чтобы не стать рабами Рима.
Таким образом самосожжение мозырских евреев, или Белорусская Масада – это уникальное событие как в истории Второй мировой войны, так и в истории Холокоста и еврейского народа в целом, символ еврейского духа.
Однако этот факт как не хотела признавать из-за специфического отношения к “еврейскому вопросу” советская власть, так и не хочет признавать власть белорусская.
Более 20 лет  председатель Всемирной ассоциации белорусских евреев (ВАБЕ) Яков Гутман, чей дед – Нисель Гутман был среди тех евреев, пытается добиться от белорусских властей признания Белорусской Масады.
Еще в 1995 году Всемирная ассоциация белорусских евреев (ВАБЕ) и Мозырский горисполком подписали протокол намерений об увековечении в городе памяти жертв Великой Отечественной войны, согласно которому власти обязались сохранять место массового самосожжения евреев и установить там памятник.
А вскоре после этого тогдашний глава горисполкома Иван Замулко, подписавший протокол, заявил: “Факт самосожжения мозырских евреев или придуман, или, по неизвестным мне причинам, нигде не зафиксирован…”
Тем не менее факт самосожжения евреев в Мозыре вошел в книгу “Память. Мозырь и Мозырский район”, опубликованную еще в 1997 году.
Кстати, как удалось узнать Якову Гутману уже после публикации книги, факт самосожжения попал в книгу благодаря докладной записке свидетеля – офицера НКВД, который позже выбрался с оккупированной территории:
“Зам. наркома внутренних дел БССР полковнику тов.Мисюрову. Докладная записка.
… Примерно 31 августа с.г. (1941 г. – прим. ред.) несколько еврейских семей собрались в один дом, облили его керосином, внутри дома зажгли сами себя и все погорели…
Зам. нач. СПО (секретно-политического отдела – прим. ред.) Полесской области  мл. лейтенант Госбезопасности  Хмелевцев   2.Х11-41г.”
Следует отметить, что авторы книги так и не сообщили Гутману имя этого человека. Узнать о существовании этой записки ему удалось позже при сборе доказательств самосожжения, которых потребовал от него Мозырский исполком. Удалось найти и других свидетелей – местных жителей.
Таким образом в 2001 году место самосожжения было впервые включено в Государственный список историко-культурных ценностей Беларуси. В результате на этом месте в Мозыре стараниями Якова Гутмана был установлен валун.
А вот с установкой памятного знака власти не спешили на том основании, что для них это по-прежнему был “неподтвержденный” исторический факт.
В результате в 2003 году Яков Гутман установил у валуна памятный знак, изготовленный на собственные средства. При этом текст памятного знака был согласован с Комитетом по охране историко-культурного наследия.  Там же было получено и разрешение на установку.
На памятном знаке была надпись на иврите, английском и белорусском языках: “Белорусская Масада. На этом месте будет установлен памятник мозырским евреям, которые совершили самосожжение 31 августа 1941 года. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев. ..”.
Однако знак и валун почти сразу после установки были демонтированы по решению Мозырского горисполкома в связи с отсутствием согласования с местными властями. Знак позже был уничтожен, а валун несколько лет  “украшал” клумбу  у местного спецавтохозяйства по уборке мусора.
1 из 3
Более того, мозырские коммунальщики за снос еще и выставили Якову Гутману счет. Правда, у них хватило ума не требовать эти деньги через суд.
У кого-то после такого опустились бы руки, но Яков Гутман не сдавался и продолжал свою борьбу за Память: писал в различные инстанции, в Администрацию президента, лично Лукашенко.
В итоге в августе 2008 года место самосожжения мозырских евреев было повторно внесено в Государственный список историко-культурных ценностей Беларуси, а властям Мозыря предписано до 1 ноября 2008 года восстановить валун и памятный знак на месте самосожжения.
Вскоре валун был возвращен на свое прежнее место, а вот с памятным знаком получилась неувязка. Появился он лишь весной 2010 года,  причем в стороне от валуна, а, значит, и от самого памятного места. При этом на табличке было написано “Место самосожжения мирных жителей г. Мозыря осенью 1941 года”. И все!
То есть, следуя логике мозырских властей,  по какой-то неизвестной причине собрались  то ли белорусы, то ли евреи, то ли еще какие-то “мирные жители” и почему-то решили себя сжечь. Ну, никак не хотелось мозырским властям признавать тот факт, что акт самосожжения совершили именно евреи, поскольку решили не дожидаться неминуемой смерти от рук нацистов.
Однако, казалось бы, ничем необъяснимое отношение мозырских властей к “еврейскому вопросу” легко объясняется, если вспомнить, что, еще только придя к власти, Лукашенко заявил, что “не все только плохое связано в Германии с известным Адольфом Гитлером”, а “немецкий порядок при Гитлере – это то, что соответствует нашему пониманию президентской республики и роли в ней президента”.
Тогда ему это сошло с рук как молодому и неопытному, мол, ляпнул, не подумавши.
Но в 2007 году, после 13 лет у власти, находясь в Бобруйске, он вновь продемонстрировал свое истинное отношение к евреям, заявив:  “Если вы были в Бобруйске, вы видели, в каком состоянии город. Страшно было зайти, свинушник был. Это в основном еврейский был город, вы знаете, как евреи относятся к месту, где они живут”.
И уж коль главный в государстве чиновник позволяет себе подобные проявления антисемитизма, то чего ожидать от провинциальных властей, пытающихся “держать нос по ветру”.
Конечно,  ту странную табличку с “мирными жителями” все-таки заменили. Но для этого Якову Гутману снова пришлось  обивать пороги чиновничьих кабинетов и доказывать, что на улице Кирова в Мозыре покоится прах не каких-то абстрактных “мирных жителей”, а вполне конкретных евреев, чьи имена известны и перечислены в книге “Память”.
На этот раз текст был согласован в Институте истории, Институте языка и литературы НАН Беларуси, а также в министерствах культуры и обороны и в музее ВОВ: “Белорусская Масада. На этом месте 31 августа 1941 года совершили самосожжение мозырские евреи. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев”.
Однако мозырские власти и тут проявили “инициативу”. В результате на вновь установленной доске исчезли слова “Белорусская Масада” и точная дата самосожжения – вместо “31 августа” там сейчас написано “осенью”. Яков Гутман считает  такую цензуру недопустимой.
1 из 4
В итоге после двадцатилетнего противостояния в борьбе за Память, мозырские власти таким мелочным образом пытаются эту память у евреев украсть.
Перефразируя известное высказывание, нет даты – нет проблемы. И, например, всегда можно отказать в проведении приуроченной к этой дате акции. Как это было уже в 2011 году, когда свой отказ Мозырский горисполком аргументировал тем, что, дескать, есть 27 января – Международный день памяти жертв Холокоста, вот тогда и поминайте.
Это сродни тому, что близким покойного предложили бы посещать его могилу не в годовщину смерти, а, например, только на Радуницу. Дескать, есть единый день памяти и точка.
Или как это было в 2016 году, когда Яков Гутман весной обратился к главе Совета республики Михаилу Мясниковичу.  Обратился не столько за разрешением, сколько с предложением отметить 75-ую годовщину Белорусской Масады на государственном уровне.
К Мясниковичу его, конечно, не допустили, но приняли в секретариате СР. А вскоре после беседы пришел и ответ, в котором начальник секретариата СР некто А. И. Слободчук сообщает, что для подобных мероприятий в Беларуси есть единый День памяти жертв фашизма – 22 июня.
Естественно, идею отметить 75-ую годовщину Белорусской Масады на правительственном уровне там тоже не поддержали. А, казалось бы, что может быть проще.
Признайте, наконец, на высшем уровне это знаковое для евреев событие, поставьте там памятник, как было обещано более 20 лет назад, пригласите на его официальное открытие представителей Израиля, пошлите чиновников из МИДа и Минкульта, и многие поколения евреев будут вам признательны.
Таким образом белорусским властям предложили легкий способ реабилитироваться за антисемитскую риторику, уничтоженные в последние десятилетия древние синагоги и разрушенные еврейские кладбища, но они в очередной раз подтвердили свою негативную позицию по “еврейскому вопросу”. Если это не государственный антисемитизм, то тогда что?
Тем временем президент соседней Литвы Даля Грибаускайте как раз пару недель назад посетила место массового захоронения евреев, убитых в местечке Молетай 75 лет назад, почтила память жертв Холокоста минутой молчания  и по еврейской традиции положила на могилу небольшой камень – символ памяти.
А 29-30 сентября 75-ую годовщину трагедии Бабьего Яра на самом высоком уровне отметят в Украине. Указ о проведении мероприятий, приуроченный к этой годовщине, президент Петр Порошенко  подписал еще более года назад и пригласил принять участие в чествовании жертв трагедии премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху.
Увы, невозможно представить Лукашенко, кладущего камушек у какого бы то ни было мемориала жертвам Холокоста.
(От редакции belisrael.info. Стоит, все-таки, отметить, что приходил он не раз на “Яму”… Это же политика, и не только белорусская.).
Но такое отношение белорусских временщиков не помешает евреям помнить и чтить свою историю. Не забудут они и о героях Мозыря.
Кирпич из фундамента дома, в котором погибли те, кто почти через две тысячи лет повторил подвиг защитников крепости Масада, был представлен на выставке в Музее еврейского наследия в Нью-Йорке.
В израильском городе Ашдод одному из парков города присвоено имя “Героев Мозыря”. Решается вопрос, чтобы факт самосожжения мозырских евреев нашел свое отражение и в Национальном мемориале Холокоста “Яд ва-Шем” в Иерусалиме.
Поэтому о Белорусской Масаде, как и о Масаде времен римской империи, евреи будут помнить еще не одну тысячу лет. Вот только при таком отношении белорусских властей к “еврейскому вопросу” в Мозырь они вряд ли поедут. Но, как говорит Яков Гутман, “мы все равно будем хранить память, а власти не вечные”.
А ведь при правильном подходе Мозырь мог стать местом паломничества евреев со всего мира и особенно потомков “литваков”, как называют себя евреи – выходцы из Беларуси.
Тем временем белорусские власти вот уже который год ломают голову над вопросом, как бы это завлечь в страну туристов…
…11 сентября 2016 года более 20 человек, среди которых были не только евреи, но и местные жители, собрались на месте самосожжения евреев в Мозыре.  На поминальную молитву из Минска приехали  и представители Иудейского религиозного объединения во главе с председателем  Григорием Хайтовичем.
Как сообщил “БП” Яков Гутман, на этот раз все прошло нормально. Несмотря на отсутствие разрешения на проведение мероприятия, мозырские власти не вмешивались, представители правопорядка не требовали разойтись.
Дети зажгли свечу Памяти, взрослые помолились и по древней еврейской традиции положили камушки. “Хотелось бы верить, что положено начало традиции”, – выразил робкую надежду Яков Гутман.
4 из 4
Родной брат Якова Гутмана Марат с женой Розой приехал из Израиля, чтобы почтить память героев Мозыря, среди которых и его дед Нисель
P.S. Ежегодно помпезно отмечая день освобождения Беларуси от фашизма, белорусские власти вспоминают, что в той войне погиб каждый четвертый белорус, но не вспоминают, что треть из них,  или более 800 тысяч человек, были евреями.
Обрекая себя на мученическую смерть, герои Белорусской Масады приняли единственно правильное, хоть и последнее решение в своей жизни – никто из евреев, оставшихся к приходу немцев в Мозыре, не выжил – за время оккупации все были уничтожены.
Так, может, хотя бы спустя 75 лет эти люди заслужили право, чтобы за память о них больше не приходилось бороться.
16:36 14/09/2016
***

Читайте также ранее опубликованный в “Новой Газете” материал Ирины Халип

Смерть по жребию

31 августа — 75 лет со дня самосожжения евреев города Мозыря.

Опубликовано 15.09.2016  14:09

***

Поступившие комментарии:

Igor ShklJar Попытаюсь прокомментировать то, что видел. В конце января 2016 года в Мозыре состоялось заседание мозырского райисполкома, в котором я наряду с руководителем ИРО, председателем мозырской общины Видуй и его заместителем принял участие в качестве приглашенного участника. Главным вопросом для меня было недопущение разрешения строительства жилого дома на улице Пушкина, 14 на месте еврейского кладбища, а вопрос о памятном мероприятии , вызванном 75 годовщиной аутодаффе евреев в Мозыре, стоял на повестке рабочего заседания первым, и как бы власти Мозыря прощупывали настрой нашей еврейской делегации. Честно говоря, для меня повестка оказалась сюрпризом, поскольку за время дороги в Мозырь из Минска я не услышал внятно, что мы там собрались обсуждать. Но Яков Гутман, и это хорошо, что так вышло, мне накануне коротко пояснил за что может быть бодание, а именно, за стройку дома. Одним словом, по приезде в исполком, нас встретила идеолог их ЦК , по-старому – третий секретарь и угостила чаем и кофе. Надо сказать, что женщина она вежливая. В заседании приняло участие 16 человек, 12 хозяев поля и мы, команда гостей из 4 человек. Поскольку все четыре вопроса ( Мероприятие, связанное с днем поминовения жертв самосожжения, работы по установлению границ места расстрела евреев на Кургане Славы во время ВОВ, строительство жилого дома по ул Пушкина, 14 на месте предполагаемого еврейского кладбища (а ни тогда, ни тем более, сегодня я не сомневаюсь, что это не предполагаемое, а реальное кладбище, и к этому есть доказательства такие, как карты города, кости у котлована в 2003 году и, наконец, кости, которые нашли уже в марте 2016 года, после того, как все же начали, вопреки закону, строительство, и, наконец, захоронения неевреев на еврейском кладбище) были выстроены именно в этом порядке, то волей-неволей пришлось детально разбираться по ходу заседания в вопросе с памятным валуном, который стоял рядом с официальным памятником, с надписями, и с формулировками. Поскольку вводную я не получал никакую, то единственное, что на мой взгляд было возможно сделать, – это написать на памятнике текст, что такого-то элуля, такого-то года по еврейскому летоисчислению, что соответствовало бы 31 августа 1941 года, произошло самосожжение евреев Мозыря. Я отчетливо понимал в тот момент, что слово Мосада для чиновников то же, что и Моссад, а в 31 августа, день рождения Его Превосходительства, никто не посмеет взять
на себя смелость дать евреям провести нечто, не похожее на дожынки. Поэтому я предложил компромисс с элулем. А уж на иврите можно было бы написать все, что считаешь нужным. Вроде бы со мной согласились, но в протокол заседания это не внесли, обманным путем дав подписать его, говоря, что это не протокол, а просто программа рассмотрения вопросов заседания, и что, мол, протокол дошлют после обработки стенографами. Обманули, конечно. К этому был ряд причин, среди которых конформизм Хайтовича и беспробудное отсутствие сознания председателя Мозырской общины Видуй. Что касается того, что 11 сенября Хайтович таки да поехал на это мероприятие, то: а – это было вне политической опасности, не 31 августа, и б – за неделю до этого его переизбрали на новый срок предом ИРО на три года, и почему не поехать ,если погода хорошая?  (15.09  22:45)

Вольф Рубинчик, г. Минск Я бывал в Мозыре, хоть уже и давно (в 1995, 1997, 2001, 2002 гг.), это не чужой мне город. Всякий раз приходил на место самосожжения ещё до того, как там появилась плита с надписью. Удивительно, что есть люди, не понимающие – скорее, не желающие понимать – силы духа наших предков, которые в 1941 г. подожгли себя, бросив вызов оккупантам и полицаям. Как выяснилось в начале 2010-х, даже среди евреев есть «непонятливые». Для них, видимо, и подвиг Януша Корчака – не подвиг (подумаешь, отправился на смерть вместе с детьми, хотя имел шанс спастись, и не убил ни одного немца – «ни малейшей попытки к сопротивлению»!..) Мне их жаль. Не знаю, как широко должно было отмечаться 75-летие самосожжения «аль киддуш ha-Шем» – или, если угодно, «мозырской Масады» – но молодцы те, кто хоть чего-то добился от властей, и те, кто 11.09.2016 собрался на ул. Кирова.  (15.09  22:17) 

***

Еще по теме в материале на сайте от 13 декабря 2015:

Память о евреях Мозыря. Справка

Марюс Ивашкявичюс: Я не еврей

Так я хотел бы внятно ответить всем тем, кто последние три месяца осторожно об этом расспрашивал моих друзей и близких. Категорически не еврей, то есть, нет во мне ни капли еврейской крови.

Ну и чего он завёлся тогда с этими евреями, что за муха его укусила? – это уже другой, часто звучавший, вопрос. На него я могу ответить почти дословно: меня укусил клещ. Три года назад я снимал одну сцену на старом варшавском еврейском кладбище, и там он в меня впился. Мало того, заразил болезнью Лайма. И так совпало, а может быть, заранее было спланировано коварным еврейским клещом, что,  принимая курс антибиотиков, я заинтересовался евреями своего местечка, то есть, их судьбой в моём родном городке Молетай. И у меня волосы встали дыбом, ужас меня охватил, я понял, что сорок лет прожил в полном неведении, под боком у величайшей беды, даже не догадываясь о ней.

Я знал, что здесь были местные евреи, потому что в Молетай осталось их старое кладбище, сохранились их давние “красные стены“ – длинная, старейшая городская постройка из слепившихся лавочек, своеобразный торговый центр ушедших времён. Я знал, что сколько-то было убито, наверное, это те – ярые сталинцы, думал я. А куда девались другие? Нет, я такого вопроса, похоже, вообще себе не задавал. Уехали, эмигрировали в свой Израиль. Была война, люди спасались,  бежали, кто куда мог…

И вдруг – клещ, Лайм и осознание, что никуда они не уехали, не сбежали, а были уложены в яму вот тут и застрелены, а на них были положены другие, живые, и тоже застрелены, и снова другие – дети и женщины на трупы своих только что убитых отцов, мужей, стариков… И не “сколько-то“, а несколько тысяч, две трети моего города исчезло за один день, самый кровавый день в молетской истории – 29 августа 1941-го. И яма – она там до сих пор. И они там лежат с того дня, уже семьдесят пять лет. Лежат безнадежно, без подлинной, искренней памяти, ибо те, кто должен был помнить о них, их продолжить, – лежит вместе с ними. Они не просто умерли или погибли, их история была прервана, она кончилась. Они просто сгинули.

Этим летом, когда мы с дочерью были в Панеряйском мемориале, она меня по-детски спросила: во сколько раз больше людей было убито здесь по сравнению с Молетай. Арифметика простая: тут – сто тысяч, там – две тысячи. Выходит в пятьдесят раз больше. Тогда почему меня больше волнуют те, в Молетай? Я не знал, что ответить. Возможно, потому что те две тысячи мне как-то удалось воспринять, а сотню тысяч – ещё нет. Ибо сто тысяч человек – это десять переполненных столичных “Siemens“ арен. Это больше, чем весь стадион Маракана в Бразилии, на котором я никогда не был. Чтобы такое воспринять, нужно время, я не могу так вот вдруг выскочить из той скорлупы наивности и безразличия, где провёл сорок лет.

И в Панеряй я поехал не сразу. Перед этим устроил “разминку“. Посетил Укмярге, где в траншеях лежит десять тысяч человек; Утяну, где возле болота лежит восемь тысяч; столько же – на полигоне в Швянчёнеляй. А там ещё это дерево – сосна, о которую крошили малых детей и младенцев. Она вся кривая,увечная, обезжизненная, кричаще отдельная от остального леса, который сажали потом, уже после войны. Когда-то она там росла одна, потому ей выпали все удары, об неё раскололись все эти детские черепа. Сколько было таких смертельных ударов – сотня, тысяча? Не знаю. Но в те дни я себя чувствовал очень худо: обессиленным, измождённым, хотя причины как будто не было. Только эта сосна, как кошмар, внедрившийся в мою память и пустивший корни в моём мозгу.

Я не еврей, но я человек, чей дядя, мамин старший брат, умер на русском севере, не выдержав условий ссылки. Умер младенцем, едва дожив до года, там и остался лежать. Поэтому я так остро переживаю, когда сегодня литовские молодёжные экспедиции едут в Сибирь ухаживать за брошенными могилами наших безвинно сгинувших.

Но это бы обрело ещё больший смысл и вес, если бы мы так же чтили евреев, лежащих у нас возле дома. Не надо заставлять наших павших сражаться между собой, только лишь потому, что они погибли от разных идеологий, от двух смертоносных тоталитарных режимов, которые поначалу сообща разделывали мир, а затем вцепились друг в друга. В обоих случаях это было чудовищное избиение безвинных и безоружных людей, абсолютное зло, неважно, красное или коричневое.

Я не еврей, но меня трясёт, когда и сейчас слышу от кого-нибудь: “Людей так просто не убивают, видно, было за что“. Было. Было выдумано, почему они должны умирать, запущена мощная пропагандистская машина,вопящая, что евреи – не люди. Они – клещú, клопы, вши, сосущие нашу кровь. И они были уничтожены, руками своих соседей.

Но даже сами нацисты, наверное, не представляли себе, что пропаганда, что клевета, что кровавая ложь так прочно утвердится в сознании некоторых из нас, переживёт три поколения и спустя семьдесят пять лет люди у нас будут её ретранслировать дальше, повторяя на манер чёрной молитвы: “Все евреи были сплошь коммунисты, при советах они ссылали и пытали литовцев, вот им и воздано по заслугам“.

Не желаю с такими спорить, не хочу ничего им доказывать, знаю, что их немного, что их всё меньше. Большинство просто мало информировано и потому равнодушно, оно свято верит, что избиение евреев в Литве – проблема, раздутая  самими евреями. Ведь шла война и она убивала всех, одинаково – русских, литовцев, поляков, немцев…

Нет, не одинаково. Очень не одинаково, если вспомнить цифры. И способ убийства, – не одинаково. Наши евреи были просто истреблены. Зверски. Все без разбора. Выжили только те, кто осмелился и додумался бросить тут всё и бежать. И ещё те “счастливцы“, которых советы раскулачили и сослали в Сибирь.

То, что для литовцев было великой трагедией, для этих литовских евреев стало спасением. Не для всех. 29 августа в Молетай приедет старая еврейка, чья семья перед самой войной была выслана “из сказочных Малят“ (это её выражение). Её отец умер в лагере под Красноярском. Остальная семья выжила и после смерти Сталина вернулась. Но “сказочных Малят“ не нашла, только яму, куда они рухнули. Это я рассказываю прежде всего тем своим землякам, которые говорят: “Шествие – хорошо, пускай себе шествуют, но мы тут при чём?“ Они, слышь, евреи, а мы – литовцы, и тут не наша могила, не наши жертвы, не наше дело.

И это так больно констрастирует с письмами от людей из Германии, Польши, России, Латвии, ничего общего не имеющих ни с Молетай, ни с Литвой вообще, когда они пишут: “Не знаю, не могу выразить, зачем это мне, но 29 августа буду в Молетай“.

Будут в этом скорбном пути не только они, не только те пятьдесят потомков молетских евреев со всего мира – будет много иностранных журналистов, много камер, один израильский телеканал будет показывать шествие напрямую.

Теперь только вопрос, сколько там будет нас, которым не надо издалека лететь, пересекать границы, достаточно проехать несколько десятков километров или просто выйти из дома. Это будущее событие местного значения неожиданно выросло в глазах всего мира, и я ещё не до конца понимаю, что, почему их так “зацепило“. Видимо, в таких шествиях есть что-то общечеловеческое, универсально волнующее, как когда-то на Балтийском пути, может быть, они стремятся увидеть тут символический братский поход, наше пробуждение от затянувшегося кошмара и почесть согражданам, уложенным в общие ямы, обезобразившие всю страну.

Сколько разума и таланта закопано там, сколько людей, чьи дети и внуки сегодня вместе с нами творили бы новую Литву. Нынешний мир буквально оглох от известности литваков,  одарённости их потомков. Тех, которым улыбнулась удача, то есть, которым здесь не везло и они эмигрировали перед войной. Боб Дилан, стучащий в ворота рая – “knock, knock, knocking on heaven‘s door“; Филип Гласс, композитор, чья музыка сегодня звучит чуть не в каждом третьем голливудском фильме;Скарлетт Йоханссон, в которую тайно влюблена, наверное, половина мужчин Литвы; режиссёр Мишель Хазанавичюс, своим „Артистом“ недавно добывший важнейшего Оскара; Саша Барон Коэн – знаменитый Борат; Харрисон Форд; Пинк; Сэлинджер – да, тот самый, подаривший миру  “Над пропастью во ржи“, настольную книгу для миллионов бунтующих подростков.

И это лишь современные художники, чьих имён просто нельзя не знать. А сколько ещё видных политиков, экономистов, премьеров Израиля и мэров Нью-Йорка – они все из той малой части литваков, которым повезло вырваться, поэтому можно только вообразить, какой громадный нераскрывшийся потенциал таланта и интеллекта остался лежать в нашей земле. Леонард Коэн – он тоже отсюда. Вы навернякаслышали его печальную любовную балладу “Dance me to the end of love“, возможно, даже танцевали под эту песню. Если нет – послушайте. Оказывается, она о наших евреях из Эйшишкес, уже запертых и ждущих, когда их выведут на расстрел:

“Dance me to your beauty, –
вовлеки меня в танец твоей красоты,
когда играет горящая скрипка,
закружи меня над всем этим ужасом,
пока себя не почувствую неуязвимым.
Подними меня, как поднимаешь ветку сирени,
будь мне голубкой, что меня возвратит домой…
Унеси меня к детям, которые просят нас о рождении“

Прошу прощения за слабый перевод, я ведь не переводчик. Я не поэт. Прошу извинения за несовершенство этого грядущего мероприятия, – за организацию шествия, ибо те, кто его задумал и подготовил – не являются организаторами мероприятий. Мы все профессионалы в своих областях, но тут – дилетанты с занозами в одном месте, решившие почему-то, что всё это крайне важно. За эти три месяца уже произошли чудеса. Молетская городская власть сделала, что могла: навела порядок на братской могиле, поставила дорожные указатели.

Есть хорошие планы на будущее – расчистить близлежащие промышленные руины и посадить там парк. По дереву каждому нашему еврейскому младенцу, рождающемуся где-то на мировых просторах. Чтобы деревьев потом стало столько, сколько в яме лежит людей, их погибших предков. Сейчас город ждёт, готовится к самому большому наплыву гостей за всю свою историю. Планируется логистика: где вы поставите автомобиль, как обеспечить вам безопасность, как и когда подъедет скорая, если кому-нибудь станет плохо. Поэтому, если вы по прибытии не сразу найдёте стоянку, не уезжайте, не плюйте на всё это, не кляните дурную организацию, ведь всё это – самодеятельность. И тут не будет весело.

Но чрезвычайно важно, чтобы вы там были. 29 августа, в 16 часов. Я не еврей, я литовец и знаю, что мы это можем – показать свою силу и единение. Признаться в своих ошибках и даже в преступлениях – это проявление именно силы, а не слабости. Поэтому иногда надо побыть там, где невесело. Не знаю, быть может, я снова наивен, но почему-то верю, что наше поколение в силах покончить с этим кошмаром, не перекладывая его на своих детей, которых пока ещё это мало волнует, но они вырастут и оттуда посмотрят на нас, в изумлении спрашивая: почему вы не сделали этого? Двадцать пять лет живя в независимой стране, на свободе и без войны – как случилось, что вы не нашли в себе силы примириться со своим прошлым, со своими евреями?

У нас несомненно есть такой шанс, возможность сделать всё это и со спокойной, хотя бы намного более спокойной совестью посмотреть им в глаза. Может быть, не теперь, но в старости, когда они будут большие. Ничего им не говорить, не объяснять, просто прийти к тем могилам, к этим деревьям в парках, что мы посадим. Побродить там, где лежат евреи, наши сограждане, лежат в достоинстве и почёте. И пусть они, наши дети, не узнáют, что когда-то всё было иначе. Пусть они думают, что так было всегда. Ибо своих евреев губила не Литва, а шайка убийц при содействии других негодяев.

Да, они говорили на нашем языке, они употребляли нашу символику, распевали наш гимн, но это не подлинная Литва, – то была обессиленная Литва, подорванная двумя оккупациями, которые развеяли, выслали, перебили её идеалы, умы, авторитеты, способные словом хотя бы, мыслью воспротивиться этому зверству. Но прошло время, она распрямилась, воспряла и нашла в себе волю, приняла ответственность за все невинные жертвы и почтила их память.

Говорю из грядущего, как будто я уже там, но у нас просто нет иного пути, потому что за нами тьма, которую мы обязаны одолеть. Пройдём наш путь – это непросто, это предельно тяжко, но нам по силам. Мы на это способны. Особенно, если нас будет много. Сейчас, в Молетай. 29 августа. 16 часов. Мы пойдём к тем, кто ждёт нас там три четверти века. Верю, что умирая они всё-таки знали: этот день придёт и Литва повернётся к ним. И тогда они вернутся в неё. Ибо Литва – это был их дом, единственный дом, и другого не было.

Перевод на русский – Георгий Ефремов
Оригинал и комменты здесь
Предыдущий материал от 26 мая 2016
Опубликовано 24.08.2016 16:00
***
Лев Симкин, Фб. 29 авг. 22:35

Сегодня жители литовского городка Молетай пришли на место массового убийства евреев на окраине. Участники Марша памяти несли портреты убитых. Их было 2 тысячи, 80 процентов жителей городка. Их убили не немцы, их убили соседи.

Это название – Молетай – встретилось мне в одном из архивных уголовных дел. Его персонажи – белоповязочники из Ионишек –“отправились в райцентр Маляты (Молетай) с целью расстрела тамошнего еврейского населения”. Своих соседей-евреев они уже убили, всех, женщин, детей, всех. В Малятах же местные «повстанцы» посоветовали им убираться к себе домой. Подсудимый по этому делу – Климас откровенно пояснял на следствии, почему там местные не разрешили им участвовать в расстреле и даже арестах евреев — “имущества на два отряда могло не хватить”.

75 лет прошло. На место гибели, как я узнал из новостей, пришли больше тысячи человек. Не знаю – много это или мало. Но, как писал перед маршем Марюс Ивашкявичюс, «есть мои земляки, которые хотят присоединиться к шествию, но боятся. Вы представляете? 2016 год, Литва, – люди в провинции всё ещё напуганы, им кажется опасным отдание почестей жертвам геноцида».

Добавлено 30.08.2016 1:12

Андрей Пуговкин. ПОРОХОВАЯ БОЧКА ИСТОРИИ

June 5th, 2016, 11:48 am

Андрей Пуговкин, NovayaGazeta.SPb.ru 25 марта 2016 12:31 / Политика

Защита диссертации редко становится политическим событием. Докторская работа петербургского историка Кирилла Александрова стала примером того, как в науку лезет взволнованная общественность.


Фото: Генерал Власов с русскими добровольцами
 

Что изучает историческая наука

Сегодня, когда скандальные и совсем не научные события вокруг диссертации «Генералитет и офицерские кадры вооруженных формирований Комитета освобождения народов России 1943–45 гг.» утихли, самое время попытаться понять, почему случилось это неприличное бурление.

Да, ученый совет Санкт-Петербургского института истории РАН 17 голосами против одного проголосовал за присуждение Александрову докторской степени. Но произошло это под беспрецедентным давлением: директора института вызывали в прокуратуру, в зал, где шла защита, набились десятки людей, явно не имеющих отношения к науке, и выкрикивали всякие непотребства, а неизвестные науке люди строчили отзывы, больше похожие на доносы. Почему научная работа всколыхнула сегодня самые реакционные силы общества?

Комитет освобождения народов России (КОНР) вырос из Русской освободительной Армии (РОА) генерала Андрея Власова, имя которого в СССР стало олицетворением предательства. Эта тема отпугивала историков и осталась одной из самых малоизученных страниц военной истории.

«Трагедия власовской армии и ее офицеров заинтересовала меня еще в школе, – говорит Кирилл Александров. – Тогда даже постановка вопроса – а были ли в армии Власова свои офицеры? – казалась крамольной. В 1990-х, когда еще никто не политизировал эту тему, я начал составлять базу персональных данных. В 2001 г. вышло первое издание биографического справочника, а в 2002 г. я защитил кандидатскую диссертацию. Все это происходило в спокойной обстановке».

Но к 2016 году атмосфера в обществе изменилась, и рамки научной дискуссии стали тесноваты. Организация «Народный собор», которую возглавляет помощник Милонова Николай Артюх, направила в прокуратуру материалы, обвиняющие Александрова в «реабилитации нацизма» и «призывах к разжиганию агрессивной войны». Общественники заручились поддержкой Санкт-Петербургской общественной организации ветеранов войны, труда, вооруженных сил и правоохранительных органов, которые «вспомнили», как сражались с частями РОА в середине 1942-го: за полтора года до ее создания.

Директор института, которому еще до защиты некие ответственные господа-товарищи советовали подумать о судьбе вверенного ему учреждения, вызван на ковер в президиум РАН. Диссертацию изучают анонимные и неизвестно кем и на каком основании привлеченные «эксперты» из Большого университета. По мнению Артюха, данная тема вообще не должна изучаться историками.

Кто кого реабилитировал

Иногда кажется странным, что весь гнев радетели «правильной» истории обрушивают на Власова. Ведь существовала, например, Русская национальная бригада СС «Дружина», уничтожавшая население еврейских местечек в Белоруссии. В 1944 году, когда стало ясно, кто побеждает, «Дружина» организованно переметнулась на советскую сторону, назвалась 1-й Антифашистской партизанской бригадой, а ее командир В. Гиль-Родионов – с руками по локоть в крови – повышен в звании до полковника РККА и награжден орденом Красной Звезды. Граждане союзной Беларуси регулярно возлагают цветы на его могилу.

Или еще пример. Сегодня мало кто помнит громкий скандал – «дело Фельфе», случившееся в 1961 году. Тогда в ФРГ разоблачили советскую резидентуру из бывших офицеров СС, следователей гестапо и ветеранов-штурмовиков. Это были не Штирлицы, а обычные нацисты, которые до конца служили Гитлеру, после чего их прибрал другой тоталитарный режим.

Оберштурмфюрера Хайнца Фельфе наградили орденами Красного Знамени, Красной Звезды и знаком «Почетный работник госбезопасности». ФСБ России недавно поздравила его с 90-летием. Чем не «реабилитация нацизма?»

…Старые коммунисты не могут не помнить благообразную бабушку Лакшми Сагхал, деятеля индийской компартии, которая была постоянным гостем съездов КПСС и произносила на них пламенные речи. В прошлом она офицер союзной нацистам японской армии.

…Национального героя Индонезии, союзника нацистов Сукарно мы наградили орденом Ленина и одноименной премией мира, а про бирманского пособника Германии Аун Сана в 1965 году выпустили книгу в серии «Жизнь замечательных людей».

…За гробом духовного лидера палестинцев Амина аль-Хусейни, который окормлял 13-ю горную дивизию ваффен-СС «Ханджар» и неоднократно встречался с Гитлером (ему принадлежит фраза «Арабы являются естественными союзниками Рейха, поскольку у них общий враг: англичане, евреи и коммунисты»), шел «верный друг Советского Союза» Ясир Арафат.

Почему же именно генерала Власова назначили символом коллаборационизма? Ведь существовали и 29-я (1-я Русская) дивизия СС бригадефюрера Бронислава Каминского, и дивизия «Руссланд» генерал-майора вермахта Бориса Смысловского, не то под защитой, не то в заложниках у которой был глава императорского дома Владимир Кириллович Романов. Эти воинские части, в отличие от власовских, реально принимали участие в боевых действиях против Красной Армии и партизан.

«Власов обладал известностью в армии еще с 1940 года, – говорит Александров, – о нем писали газеты, это был генерал, заслуживший орден Ленина и орден Красного Знамени «за проявленное мужество и отвагу» во время контрнаступления под Москвой. Он прошел все должности от командира взвода до заместителя командующего фронтом. Статус Власова был слишком высок, чтобы сравнивать его со ссыльным инженером Каминским или белоэмигрантом Смысловским».

Специалисты называют разное число граждан СССР, которые воевали на стороне Германии. Минимальная оценка – 800 тыс. человек, максимальная – 1,5 млн. Германский историк Карл Пфеффер писал: «Немецкие войска на Востоке были бы не в состоянии долго продолжать борьбу, если бы им не помогала значительная часть населения». Данное суждение опубликовали в СССР еще в 1957 году. Получается, что личный состав власовской армии, не превышавший 120–125 тыс. человек, составляя около 10 % от общей численности советских граждан на стороне противника. Офицеров среди них было, вероятно, более 4 тысяч.

Александру Солженицыну приписывают слова о том, что, когда на сторону противника переходит полтора миллиона, это уже трудно назвать предательством. Сталинистов приводит в ужас, что вокруг Власова собрались не опустившиеся маргиналы, а обыкновенные, среднестатистические советские военнослужащие. Представленные Александровым биографии демонстрируют полноценный социальный срез командного состава Красной Армии, включая Героев Советского Союза и полных Георгиевских кавалеров.

Дело не в желании кого-либо оправдать. Андрей Власов и тысячи его сторонников заплатили за себя самую высокую цену. Большинству власовцев уже давно ничего не нужно. А вот необходимость объективного научного исследования этого явления в России, с ее вековыми традициями патриотизма, очевидна. Ведь случилось так потому, что только за последнее предвоенное десятилетие было физически уничтожено не менее 8 миллионов мирных граждан. Миллионы были ограблены коллективизацией и осуждены на рабский труд. Советская власть совершила столько ошибок, жестокостей и преступлений, что после нападения Германии многие жители страны считали себя морально свободными от обязательств по ее защите.

Невостребованный прах

По всей Европе содержатся в образцовом виде почти никем не посещаемые воинские захоронения. У нас их постыдное запустение не мешает регулярному проведению многолюдных мероприятий. Исключение – один московский монумент, который содержится стараниями частных граждан.Официальные лица как черти от ладана шарахаются от этого жуткого места – захоронения «невостребованных прахов № 3 (1945–1955)» на Донском кладбище. В соседний крематорий свозили тела казненных в тюрьмах и здании Военной коллегии Верховного суда. Круглую площадку окружают стелы с именами. В центре – скульптура коленопреклоненной женщины. Такой вид заброшенная могила приобрела в 1990-е годы.

Здесь покоится пепел двадцати жертв «Ленинградского дела». Так их «отблагодарили» за оборону северной столицы. С ними – прах командующего Сталинградским фронтом Героя Советского Союза генерал-полковника Василия Гордова, маршала авиации Сергея Худякова, генерал-майора Филиппа Рыбальченко и посмертно восстановленного в звании Героя Советского Союза маршала Григория Кулика. Только за три месяца 1950 года были казнены 20 генералов и два маршала Советской Армии. Здесь же захоронены 13 расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета, собравших по всему миру огромные средства для Красной Армии.

Именно в этой братской могиле находится прах генерала Власова и 11 его подельников. Их пепел смешан с пеплом Николая Кириллова, Петра Понеделина и еще шести генералов, которые сотрудничать с врагом отказались и стоически выдержали плен. После войны их пять лет гноили в тюрьме, а затем расстреляли.

Каждая жертва нацистов хотя бы знала причины преследования. Советский режим друзей и врагов не различал. В могиле № 3 упокоились руководители госбезопасности, включая постановщиков власовского судебного процесса: Лаврентий Берия, Амаяк Кобулов, Всеволод Меркулов, Борис Родос, Михаил Рюмин, Лев Шварцман. Рядом – аналогичная могила № 1, где соседствует пепел сталинского наркома Николая Ежова и замученных им маршалов Василия Блюхера, Александра Егорова, Михаила Тухачевского. Кости еще одного садиста и убийцы – Виктора Абакумова – вместе с останками его жертв гниют под Петербургом, в земле Левашовского мемориального кладбища. Сталинская Фемида была жестока, глуха и глупа: несколько власовских офицеров работали на советскую разведку. После войны все они были репрессированы более свирепо, чем власовские же контрразведчики, которые за ними недоглядели.

Где был Холокост

Осенью 1941 года в овраге Бабий Яр подручные Гейдриха и Гиммлера расстреляли 34 тысячи человек только за то, что они были евреями. Нюрнбергский трибунал квалифицировал это как преступление против человечности. Ранее, весной 1940 г., подручные Абакумова и Берии расстреляли 23 тысячи человек только за то, что те были поляками и воевали против нацистов. Европейский суд по правам человека признал это военным преступлением.

«Главе Германского государства Адольфу Гитлеру. Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза. И. Сталин». Газета «Правда», 25 декабря 1939 г. Уже почти достроен лагерь смерти Аушвиц-Биркенау (Освенцим). Прошли погромы «Хрустальной ночи», оккупация Австрии, Чехословакии и Польши.

Никто не опровергает и подлинность советско-германской переписки 1940 года о переселении евреев из Германии и оккупированных ею стран в Еврейскую АО РСФСР. Неужели правда, что СССР тогда не принял в безлюдное Забайкалье три миллиона несчастных, которые вскоре погибли в газовых камерах?

Очевиден смысл обороны Брестской крепости летом 1941 г. Но зачем Красная Армия осенью 1939 г. ударила в тыл польскому гарнизону, который оборонял ту же самую крепость от германской армии более успешно и организованно, чем брошенные начальством красноармейцы? В 1939 г. немцы ее так и не взяли, а руководители героической обороны сгинули в советском плену сразу же после заключения договора с гитлеровской Германией «О дружбе и границах». Для чего летом 1940 г. понадобились проводка по Севморпути германского рейдера-пирата «Комет», да еще под советским флагом, или указание резиденту в Токио Рихарду Зорге делиться достоверной информацией с разведкой Германии? Разве не является официальное оправдание таких фактов «пропагандой развязывания агрессивной войны»? До сих пор не опубликована на русском языке полная стенограмма Нюрнбергского процесса.

Так с кого началась история отечественного коллаборационизма – с генерала Власова или с генералиссимуса Сталина? Но для историков до сих пор полностью не открыты архивы Коминтерна, а значит, они не могут научно обосновать истоки и причины Второй мировой войны.

Прошлое ничему не учит до тех пор, пока в нем остаются запретные темы. По мере накопления запретов оно превращается в пороховую бочку, взрыв которой пострашнее военного поражения.

P. S. Пару лет назад я присутствовал при последнем свидании школьных друзей выпуска 1939 года. Один всю блокаду работал в Ленинграде. Второй солдатом-пехотинцем дошел до Берлина в составе советской, а третий – до Праги в составе власовской армии. Его приезд из Австралии и стал причиной встречи. Старики шутили, выпивали, вспоминали одноклассников и учителей. Отношения с войной они давным-давно выяснили. У каждого позади была нелегкая жизнь, которая одарила их мудростью.

Взято из ЖЖ

Еще статья автора ВОЙНА И МИФ. «Нет и не было войн справедливых» 22.03.2009 20:28

Опубликовано 9.08.2016 9:19

Полученный отзыв:

“Русская национальная бригада СС «Дружина», уничтожавшая население еврейских местечек в Белоруссии. В 1944 году, когда стало ясно, кто побеждает, «Дружина» организованно переметнулась на советскую сторону, назвалась 1-й Антифашистской партизанской бригадой, а ее командир В. Гиль-Родионов – с руками по локоть в крови”

1) Сражалась “Дружина” в основном против партизан (была создана в конце 1942 г., когда в Восточной Беларуси евреев в местечках почти не осталось); 2) Гиль перешел на советскую сторону не в 1944, а в августе 1943, когда еще не все было ясно; 3) “Дружина” не перешла с ним “организованно” – “переметнулась” не вся, а частично.
Короче, чтобы судить, кто был прав в истории с диссертацией Александрова, надо ее почитать … 9.08. 13:03

Кровавые земли

Лев Симкин, профессор в Российская Государственная Академия Интеллектуальной Собственности, 29 июля 2016  13:54

По пути в Ляды. Проехали Катынь и Козьи горы, где в 1940 году расстреляли 20 тысяч польских офицеров. Остановились на границе с Белоруссией. На памятнике, поставленном в 1912 году в честь Отечественной войны 1812 года, остались следы пуль или осколков времён Великой Отечественной. Рядом противотанковый ров, где в 1941 году полегли красноармейцы, а в 1942 году ставший могилой двух тысяч ляднянских евреев. А ведь ещё была Первая мировая, где воевал мой дед, а брат бабушки погиб.

Лев_Симкин1_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин2_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин3_Ляды_Кровавыеземли

29 июля 19:22

Кровавые земли – 2

Здесь птицы не поют, деревья… Нет, березы, посаженные полвека назад, растут. Но, представьте, не растёт трава. За оградой растёт, а здесь – нет.

Возведённый на народные деньги в 1966 году памятник стоит на месте расстрела более двух тысяч евреев из Лядов (и в их числе 11 моих родственников, трое из которых в 1942 году были детьми).

Лев_Симкин4_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин5_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин6_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин7_Ляды_Кровавыеземли

Из комм. в Фб:

Alexander Grodskij о евреях никакого упоминания

Лев Симкин Ну разумеется. Это эвфемизм.

Trubetskoy Andrey Открою секрет: мы познакомились со Львом Семёновичем после передачи на эхо москвы, где он рассказывал о местечке Ляды. По зловещей иронии судьбы все мои родственники, кроме деда и его брата, погибли здесь же. Вечная память жертвам нацизмам. К убийству стариков и детей приложили руку не только немцы, но и россияне, полицаи. Не будем забыть, что зло не имеет национальности.

Ольга Буторина Очень правильно, что вы приехали и написали об этом месте. Память живет в умах и сердцах людей. Страшную правду надо сохранять, а не отмахиваться, как кому то хочется. Низкий поклон всем, кто остался в этом месте.

Tatyana T. Jishiashvili Еще одна печальная точка на карте. Еще одна душевная боль.

***

29 июля 21:48

С 1772 года местечко Ляды – в составе Российской империи. В то время там жил Старый ребе – основатель хасидского движения Хабад – Шнеур-Залман. В 1812 году он призвал хасидов поддержать русского царя, хотя и признавал, что “если победит Бонапарт, положение евреев улучшится”.

Сейчас тут никаких следов евреев, за исключением нескольких фото в школьном музее. На них есть и те, кто остались там навсегда. В июле 41-го Ляды заняли части вермахта, вскоре значительную часть мужчин расстреляли, а стариков, женщин и детей (многие приехали к бабушкам на каникулы) загнали в гетто, закончилось все 2 апреля 42-го.

Не осталось даже кладбищ (их было два), ничего. Отец показал место, где стоял их дом.

Лев_Симкин8_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин9_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин10_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин11_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин12_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин13_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин14_Ляды_Кровавыеземли

Irina Kissel Мой дедушка из Бывалек , а бабушка из Лоева, а другие родственники из Речицы. И тоже никого и ничего не осталось. Только природа таже. Можно представить, что они это все видели. А Ляды это какая обоасть ?

***

30 июля 10:20

Товарищ Соня 

Ещё один уроженец местечка Ляды – Михаил Семенович Лазуркин известен тем, что в 37-м году, будучи ректором ЛГУ, восстановил на истфаке освобождённого из лагеря Льва Гумилева. Вскоре он сам был арестован и застрелен во время допроса.

Тогда же была арестована его жена Дора (партийная кличка товарищ Соня). Но её звёздный час наступил в 1961 году. Вот выдержка из её выступления на 22 съезде КПСС:

“Вчера я советовалась с Ильичем, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии. (Бурные, продолжительные аплодисменты)”.

Представьте, следующей ночью Сталина вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлёвской стены рядом с Дзержинским. Главный чекист, согласно анекдоту, поинтересовался: “Ты сюда на время или насовсем?” – “Не знаю, – ответил Сталин, – подожду до следующего съезда: куда партия прикажет, туда и лягу”.

Молотов обругал Дору старой ведьмой, а Хрущёве наградил орденом Ленина.

Лев_Симкин15_Ляды_Кровавыеземли

Опубликовано 30 июля 2016 10:41

 

Последний миньян Петрикова.

Необходимое предисловие от редактора сайта.

11 июля получил от Наума Рошаля из Америки небольшое письмо. В нем были такие строки:

Я теперь мало занимаюсь письменными делами. Трудно сосредоточиться.

Перебирая бумажный  архив, я нашел за 30 сентября 1999 года вырезку из газеты” Новости недели” журналиста Эти Шифман-Фридман.

Статью – рассказ  “ПОСЛЕДНИЙ МИНЬЯН ПЕТРИКОВА”. Я не могу вспомнить, как она оказалась у меня. Она знает Владимира Смоляра и работала с ним в газете “За новые рубяжы”

Она рассказала о массовых казнях евреев Петрикова и района,  мы жили в Петрикове, когда началась война.

Надеюсь, что ты её знаешь, если да, то при возможности, расскажи о ней. Я полагаю, что она мне ровесница, а может на год, два старше.

***

Спустя несколько дней Наум прислал фотокопию той статьи, но, к сожалению, ее невозможно было воспроизвести и прочесть на сайте.

Тогда я более серьезно занялся поиском автора материала, Эти Шифман-Фридман, в надежде, что она жива-здорова и у нее, возможно, сохранилась статья. Я имею неплохой навык поиска людей в Израиле, но на сей раз получалось не просто из-за двойной фамилии. И все-таки, найдя именно то, что нужно, я позвонил. Трубку подняла женщина, явно моложе чем автор, которая подтвердила, что я не ошибся и передала ее Эти.

У нас состоялся достаточно продолжительный разговор и я мог убедиться, что и сейчас, в свои 91 год, она помнит многое, так же как калинковичанина-журналиста Владимира Смоляра, о котором писала в той статье. Живет одна в Маалоте в большой государственной кв-ре. Вместе с ней круглосуточно помощница из Молдавии. Спросил про статью и сохранилась ли. Сказала, что долго лежала на видном месте, потом кто-то взял почитать и не вернул.

И вот сегодня получил очередное письмо от Наума Рошаля.

Думаю, его могу воспроизвести здесь полностью:

Арон, дорогой, здравствуй!

26 июня получил твоё письмо. Большое спасибо, что разыскал журналистку, о которой я тебе писал. Я еще раз внимательно прочитал её статью и убедился, что она моя землячка. Думаю, что она на год старше меня. Почему-то я думал и надеялся, что ты её найдешь. Читая твои материалы, я всё больше убеждался, что ты человек слова, что ты уже многим помог в розыске родных и близких людей.

Не знаю, как эта статья оказалась у меня. Она была напечатана 30 сентября 1999 года. В это время мы уже жили в США. Значит, кто-то мне её подарил, и она спокойно лежала в папке с другими газетными вырезками. В ней есть фамилия Мотке Офенгендин, я его хорошо знал, так как он, каким-то образом, был родственник моей мамы. В её статье она критически пишет о Мише Комиссарчике. С Мишей я дружил. У каждого могут быть свои мнения и отношения. Лично я считаю, что её статья заслуживает особого уважения и в наше время. Любой памятник, обелиск имеет, и будет иметь историческое значение. Тот, кто увидит такой памятник, обязательно остановится и прочитает. Это напоминание о прошлом и предостережение на будущее.

Дорогой Арон!  Как-то я чувствовал себя неловко, что отправил тебе эту статью, которую нельзя было прочесть. Я её перепечатал, возможно, допустил грамматические ошибки, или пропуски букв. Уже такой возраст, а я всё стараюсь.

***

После прочтения ниже приведенной статьи, не могу не добавить от себя. Хоть это и было в 1999 г, но и тогда я не читал большинство “русских” газет, а потому многие материалы “Еврейского Камертона” проходили мимо меня. Сейчас, конечно, жалею, что не знал о них, о том, что тогда в Израиле публиковался Владимир Смоляр (1935 — 2005 гг.), иначе бы все сохранилось у меня, и можно было бы разместить на сайте. И удивительный пассаж от моих дважды земляков: “почему мол, за воскрешение памяти о погибших и замученных фашистами и полицаями евреев взялся белорус?”, тем более в адрес того, кто еще в далекие советские времена занимался восстановлением памяти загубленных евреев. Вспоминаю, что еще 8 лет назад на заре создания сайта, писал, что было бы хорошо отыскать публикации Владимира давних лет, касающиеся еврейских тем. К тому же он стал инициатором установки памятника в деревне Ситня, где погибли 30 еврейских семей. Затем в 1995 году он же установил памятные знаки на месте расстрелов евреев в деревнях Озаричи и Юровичи.

И получается странная история. Сначала евреи не были довольны, что “белорус занимается, не его делами”. Когда же я говорю даже со своими очень старыми хорошими знакомыми из числа евреев, то большинство давняя история вообще мало колышет. Помнится, приехав в Иерусалим, зашел к одному из них и спросил, а ты вообще знаешь о сайте, заходишь на него. В ответ услышал: “я после школы уехал из города, так что мне это не интересно”. Или когда пытался получить копии протоколов о расстрелах калинковичских евреев, где были указаны фамилии опознанных среди эксгумированных тел, чтоб опубликовать на сайте, а они в 90-е годы, когда была основана и зарегистрирована местная община, перекочевывали от одних еврейских деятелей к другим, то в конце концов услышал: “а кто сейчас за просто так что-то дает?!”. Ага, одних убивали, а сейчас находятся такие, что посчитал, пусть будут неизвестны, а если хочется, чтоб фамилии мучеников были воспроизведены на сайте, так плати! Или, когда один из особо яро самовлюбленных моих дважды земляков, а затем ему подпели и некоторые дружки, устроил антисайтовскую кампанию: “что ты со своими евреями, у нас тут все вместе, белорусы, евреи, чучмеки…” и сделали все возможное, чтоб мало кто желал делиться своими воспоминаниями и снимками. Ну и еще как не могу не вспомнить замечательное от того же А. Г.: “не плюй в колодец из которого можешь напиться”. Даже не буду рассказывать, что такое могло произойти только на известном замечательном сайте, где все на халяву и самое главное для многих не забыть клацнуть на Класс,  а здесь тебе иногда напоминают, что не стоит жлобиться и ничего ни с кем не стрясется, никто точно не победнеет, если другие стараются, чтоб осталась память. Не говоря уже о том, что сайт, как бы кому не хотелось и вопреки этим самым умникам, публикует самые различные материалы, он не связан ни с какими партиями, движениями, общественными организациями и т.д. ни в Израиле, Беларуси или еще где-то.

И действительно, большое дело, что я, или минчанин Вольф Рубинчик, тратим массу времени на то, чтоб появлялись эксклюзивные материалы. Чтоб писал Наум Рошаль, Борис Комиссарчик, молодая белоруска Маргарита Коженевская, из Киева Валерия Айдина, чтоб ради многих евреев готовил материалы о евреях, опять-таки белорус, Владимир Лякин, тратя массу времени на поиски в архивах Мозыря, Гомеля, Минска, написание и издание книг, немалая часть из которых раздаривается, не говоря о том, что ныне и проезд совсем уж не дешев, исходя из его пенсионерских доходов, да и здоровье от этого не прибавляется.

А сейчас читайте саму статью:

“Новости недели”, 30 сентября 1999 года.

“ЕВРЕЙСКИЙ КАМЕРТОН”

Этя  ШИФМАН-ФРИДМАН, Маалот

Живу в Израиле восемь лет и все эти годы читаю ”Новости недели”.

А из пятничных, ныне четверговых выпусков (со всеми приложениями) – не пропустила ни одного номера. Конечно, читала все материалы Григория Райхмана из Кирьят-Бялика о местечке Туров Гомельской области Белоруссии. Тем более, что мой муж Шифман Меир родился и вырос в многодетной семье в местечке Туров. Там застала его Вторая Мировая война. Всё ему памятно и знакомо. И, безусловно, творческий путь Райхмана заслуживает всякого внимания, уважения, благодарности читателей. В том числе и одна из последних его публикаций в “ЕК“ за 14 июня – “Туров горькая память“.  Ведь и родители мужа – в числе погибших от рук фашистов. Шифманы должны были бежать из Турова накануне прихода немцев. Но этот день пришелся на субботу, и отец Меира, человек верующий, отказался уезжать на барже. А назавтра пришел враг и, конечно, уничтожил всех  оставшихся… А сколько таких “осколков“ горькой нашей памяти живёт и будет жить в наших сердцах, сердцах потомков!

Такой же благодарности заслуживает белорусский журналист Владимир Смоляр, репатриант из г. Калинковичи той же Гомельщины. Я хорошо его знаю по работе в газете “За новые рубяжы“ Петриковского района, недалеко от Калинковичей. Владимир заведовал у нас отделом сельского хозяйства, а я работала заместителем редактора. За 40 лет прошла все должности, начиная с корреспондента. Поэтому, зная Смоляра как опытного, любознательного журналиста, человека-интернационалиста, я не удивилась, а обрадовалась его публикации о судьбах евреев близлежащих к Калинковичам городов и местечек. О том. что Владимир со своей семьёй живёт в Израиле, я узнала из публикации  Григория Райхмана в том же “ЕК“ под заголовком “Хранитель памяти“. Прекрасно помню его жену Фрузу, еврейку, наборщицу калинковичской типографии, теплые отзывы о ней Владимира – “Моя Фруза“.

Поэтому меня так возмутило письмо Михаила Комиссарчика и его “соавторов“, земляков Смоляра: почему мол, за воскрешение памяти о погибших и замученных фашистами и полицаями евреев взялся белорус? Но, позвольте, кто не даёт права сделать это тому же Комиссарчику и его друзьям? Мы зачастую называем неевреев антисемитами, шовинистами. А сами?.. Кстати, спасибо Леониду Школьнику за опубликованный  комментарий к вышеупомянутому письму, под каждым словом которого я готова подписаться в поддержку В. Смоляра.

Мне, как журналисту, пришлось принять участие в 60-е годы в судебном процессе по обвинению в учинённых зверствах и злодеяниях в годы войны над евреями в г. Петрикове, железнодорожной станции Копцевичи, посёлках Аголичи, Березняки, Лясковичи, Голубица, Дорошевичи и других. Смоляр бывал там много раз как сотрудник нашей газеты. За моей подписью было опубликовано несколько отчетов-очерков об этом уголовном деле с рассказом о всех злодеяниях полицаев. Свидетелями были местные жители, конечно, белорусы. Как сегодня вижу одного из полицаев, помню его фамилию – Козлович, светловолосый, понурый, казалось, и, будучи уголовником на скамье подсудимых, он повторил бы свои “подвиги“, рассказывал о них хладнокровно, без всякого сожаления и раскаяния. Их было двое, но запомнился именно он. Очень сожалею, что не привезла сюда эти газеты. Везде, в каждой белорусской деревне есть люди, которые помнят места захоронения останков замученных евреев, в основном многодетных семей, стариков. Но, к сожалению, далеко не везде есть хоть какой-то знак захоронения.

Немало евреев было в Петрикове, где я родилась и выросла. Конечно, не все верили в предстоящие зверства фашистов, в то, что ждет их на оккупированной врагом территории. Так, например, мой дедушка Янкл Фридман благословил побег своих детей – сына (моего отца) и дочери с семьями, а сам остался беречь “имущество“. И, конечно, погиб. Старшему брату моему Абраму не было 18 лет. 20 июня 1941 года поздно вечером он пришел после выпускного вечера по случаю окончания средней школы. Покинуть родной город вместе с нами отказался и за два дня до прихода немцев добровольцем ушел на фронт. Погиб 3 июня 1943 года геройски, как было сказано в похоронке. Отец тоже был на фронте и к счастью, вернулся живым.

Коротко о моём Петрикове. Это старинное в прошлом местечко, а в годы моей молодости – город.  Действовали в нем до 1937 года две еврейские школы, синагога.  Вспоминаю, как субботним утром старики в кипах и талесах шли в синагогу. Я закончила пять классов еврейской семилетки, ставшей потом школой с белорусским языком обучения. Вернувшись из эвакуации, мы узнали, что все оставшиеся евреи погибли, среди  них немало детей, моих одноклассников, соседей, близких знакомых. Спасённых не было, кроме тех, кто сумел уйти в партизаны.

А было так. Поочередно всех евреев семьями сгоняли к берегу реки Припять, загоняли в воду, расстреливали. Потом трупы всплывали, и местные жители тайком хоронили останки поближе к городу (как у нас называли, в “райчаке“, и на противоположном берегу реки). Так погибли мой дедушка, брат отца Эли, старики, которых я знала и помню: Мордхе-Довид Зарецкий с супругой, мой одноклассник Хаим Турецкий, его сестра Эстер и их родители, Дэвид Зарецкий, Берл Голубицкий – молодые ребята, по 15-17 лет, Двора Чарная с мужем и больным сыном. Жмодян, Шлуме-Герш с женой, супруги Лейбке и Геня Зарецкие, Доба Зарецкая с детьми, семья фронтовика Мотки Офенгендина и многие другие, всех не перечислить, да и не вспомнить. Ведь мне не было и 16 лет. А всего погибло не менее 300 человек.

Пришла долгожданная Победа. Благодарные жители города показали моему отцу Борису Фридману, Арону Зарецкому, Бене Гутману, Шае Люлькину, Юде-Лейбу Чарному места захоронения евреев, жертв фашизма. С большим трудом среди кустарников вырыли они останки и со всеми религиозными почестями похоронили на еврейском кладбище. Могилу огородили и установили примитивный металлический памятник с соответствующей надписью, конечно, с помощью горсовета. На противоположном берегу Припяти установили небольшой памятник рабочие судоремонтного завода по инициативе директора Смирнова. Теперь в Петрикове осталось не больше 10 евреев, и то такие, кто по состоянию здоровья позаботится о благоустройстве кладбищ и памятника не в состоянии, притом и материальных средств они для этого не имеют. В связи с этим хочу повторить слова неоднократных публикаций в “ЕК“ на тему, нужны или не нужны памятники мёртвым. Имеются в виду “швейцарские“ деньги. Как утверждают в своём письме Комиссарчик и его соавторы, “деньги нужны не мёртвым, а нам живым“. А в номере “ЕК“ за 8 июля 1999 года в письме “Показуха? “ Борис Гидалевич приводит слова из письма семьи – моих однофамильцев, Фридман  что, мол, “нет смысла ставить обелиски там, где евреев остаётся все меньше и меньше“ и что никому, мол, не нужна “показная память о погибших“. Боже мой, как можно было додуматься до такого! Ведь нет в бывшем Советском Союзе ни одного города, местечка и даже деревни, где бы ни жили и ни были замучены евреи. Так пусть хоть скромные памятники, обелиски напоминают живущим там евреям и неевреям, грядущему поколению о том, что пришлось пережить в годы лихолетья.  Конечно, не сравнить такие города, как Одесса и другие, где помощь в увековечении памяти о замученных и погибших евреях на  оккупированных врагом территориях выделяют горсоветы, общины, более богатые и щедрые люди. Я не собираюсь диктовать, как и кому делить швейцарские деньги, зная, что никто от них не откажется. Считаю, что решать должна комиссия, с учетом предложений заинтересованных в установлении и благоустройстве памятников погибшим евреям и кладбищ в городах и населённых пунктах, где позаботиться об этом некому.

Еще хочу сказать вот о чем. Уезжая восемь лет назад в Израиль с семьями двух сыновей, я не представляла, что буду иметь возможность читать газеты, журналы на русском языке, зная, что иврит в моём возрасте уже не выучить. И за эту возможность я благодарна уважаемым русскоязычным журналистам, в данном случае газеты “Новости недели” главному редактору концерна Леониду Белоцерковскому, редакторам “НН” Леониду Школьнику и Владимиру Добину, таким талантливым журналистам, как Инна Стессель, Римма Шамис, Александр Майстровой и многие другие. Удручена тем, что состояние здоровья не позволяет мне проявлять былую активность в творческой работе.

Опубликовано 29 июля 2016  20:58

 

Эли Визель (30.09.1928 – 2.07.2016) / Elie Wiesel

Лев Симкин 3 июля 8:08 (фейсбук)

Это фото снято через пять дней после освобождения Бухенвальда. Во втором ряду седьмой слева — шестнадцатилетний Эли Визель, будущий писатель и лауреат Нобелевской премии мира. До того он прошел через Освенцим. И всю последующую жизнь, завершившуюся вчера, своими книгами свидетельствовал о Холокосте.

Правда, “холокост” — греческое слово, означающее «всесожжение», казалось ему неудачным, и он первым стал использовать другое, древнееврейское слово, «шоа», означающее катастрофу.

Хотя, конечно, нет слов, которые бы передали весь ужас происходившего. В те страшные годы, когда, как говорил Эли Визель, свидетельство о рождении автоматически становилось свидетельством о смерти.

Эли_Визель

(по материалам Википедии)

Эли Визель родился в городе Сигете в Северной Трансильвании (ныне Румыния) в религиозной еврейской семье Сары Фейг и Шломо Визеля. Имел трёх сестёр – старшие Беатрис и Хильда и младшая Ципора. Получил традиционное еврейское религиозное образование.

В 1940 году Сигет был присоединён к Венгрии и в 1944 году, под давлением нацистской Германии, в мае все евреи города, включая Визеля с сестрами и их родителей, были депортированы в концентрационный лагерь Освенцим. Его татуированным номером был “A-7713”. По прибытии в концлагерь Визель вместе с отцом был разлучён с матерью и сестрами. Сара и Ципора не выжили в заключении. Визель и Шломо были отправлены в освенцимский трудовой лагерь Моновиц. Несмотря на то, что их часто переводили из одного сектора Освенцима в другой, Визелю удалось 8 месяцев продержаться рядом с отцом. Зимой 1944/1945 года по “маршу смерти” Эли и Шломо были перегнаны из Освенцима в Бухенвальд, где всего за неделю до освобождения лагеря в апреле 1945 года Шломо умер от истощения и болезней, а также побоев, нанесённых надзирателями и другими заключёнными, которые пытались отобрать его еду. В те годы религиозные верования Эли Визеля поколебались, однако после он вернулся к ним с новой силой.

После освобождения из концлагеря Эли Визель попал в Париж, где в одном из приютов отыскал переживших депортацию Беатрис и Хильду. Позже обе эмигрировали в Северную Америку.

В 1948-1951 годах Эли учился в Сорбонне, где изучал философию, литературу и психологию, и после начал работать журналистом. Год он провёл в Индии. В 1955 году переехал в США, где в 1963 году получил гражданство.

Визель начал литературную карьеру на идише (многие годы сотрудничал с различными периодическими изданиями на этом языке), несколькими годами позже стал также публиковаться в периодических изданиях на иврите, затем перешёл главным образом на французский, а в последние годы на английский язык. Свою первую книгу “И мир молчал” на идише опубликовал в 1956 году в Аргентине. Сокращённый и адаптированный вариант на французском языке вышел в 1958 году под названием “Ночь” (англ.) с вступительным словом Франсуа Мориака и сразу же принёс автору широкую известность. Книга была переведена на 18 языков.

В 1965 году совершил поездку по Советскому Союзу с целью получить достоверные сведения о положении евреев в СССР, во время которой встретился с тысячами представителей еврейской общины. Под впечатлением от увиденного и услышанного он написал вышедшую в свет годом позже книгу “Евреи молчания”, в которой призвал международную общественность помогать евреям СССР, протестовать против политики советских властей.

Визель преподавал в Йельском, Бостонском, Джорджтаунском университетах. В 1972-1976 гг. заслуженный профессор иудейских исследований Сити-колледжа Нью-Йорка, с 1976 года заслуженный профессор гуманитарных наук Бостонского университета. В 1978-87 годах возглавлял Президентскую комиссию по Холокосту, которая учредила ежегодные дни поминовения жертв нацизма, планировала исследовательские программы и конференции. В 1980-1986 годах председатель Американского мемориального совета по Холокосту. С 1988 года Посланец мира Организации Объединенных Наций.

1 февраля 2007 года 22-летний отрицатель Холокоста Эрик Хант, представившись журналистом, избил и попытался похитить Визеля во время “Конференции по проблемам ограничения насилия в мире” в Бостоне. Через несколько недель полиция Нью-Джерси арестовала Ханта, сбежавшего с места происшествия. Визель утверждал, что ранее он получал угрозы от отрицателей Холокоста.

Стал инициатором начатой в июне 2010 года международной кампании в поддержку Михаила Ходорковского.

В 2014 году премьер-министр Израиля Биньямин Нетаниягу пытался убедить Эли Визеля баллотироваться на пост президента Израиля, однако тот отказался.

НОЧЬ

1966 год.

Перевод с французского и примечания Ольги Боровой.

Предисловие.

Ко мне часто приходят иностранные журналисты. Я боюсь этих визитов: с одной стороны, мне очень хочется выложить всё, что я думаю; с другой страшно таким образом вооружить человека, чье отношение к Франции мне неизвестно. Поэтому во время таких встреч я всегда настороже.

В то утро израильтянин, который пришел брать интервью для одной тель-авивской газеты, сразу же вызвал у меня симпатию, которую мне не пришлось долго скрывать, так как наша беседа очень скоро приняла личный характер. Я вспомнил о временах немецкой оккупации. Не всегда самое сильное воздействие оказывают на нас те события, в которых мы непосредственно участвовали. Я сказал своему молодому посетителю, что самым страшным впечатлением тех мрачных лет остались для меня вагоны с еврейскими детьми на Аустерлицком вокзале… И однако, я сам их не видел: мне рассказала об этом жена, вся еще под впечатлением пережитого ужаса. В то время мы еще ничего не знали об изобретенных нацистами методах уничтожения. Да и кто мог бы такое вообразить! Но уже эти невинные агнцы, силой оторванные от своих матерей, превосходили всё, что прежде казалось нам возможным. Думаю, что в тот день я впервые прикоснулся к тайне зла, откровение которого, вероятно, отметило конец одной эпохи и начало другой. Мечта, которую западный человек создал в XVIII веке и восхождение которой – как ему казалось – он наблюдал в 1789 году, мечта, которая до 2 августа 1914 года укрепилась благодаря развитию знания и достижениям науки, окончательно развеялась для меня при мысли об этих вагонах, переполненных детьми. А ведь я и отдаленно не представлял себе, что им предстоит заполнить газовые камеры и крематории.

Вот что я рассказал этому журналисту, добавив со вздохом: “Как часто я думаю об этих детях!” – А он ответил: “Я был одним из них”. Он был одним из них! Он видел, как его мать, любимая младшая сестренка и все родные, кроме отца, исчезли в печи, пожиравшей живых людей. Что касается отца, то мальчик вынужден был изо дня в день наблюдать его муки, агонию и затем смерть. И какую смерть! Обо всем этом рассказано в книге, поэтому я предоставляю читателям – которых, наверное, будет не меньше, чем у “Дневника Анны Франк”, – самим узнать об этом, так же как и о чуде спасения самого мальчика.

Но вот что я утверждаю: это свидетельство, пришедшее к нам после многих других и описывающее ужас, о котором, казалось бы, мы и так уже всё знаем, это свидетельство, тем не менее, совершенно особое, неповторимое, уникальное. Участь евреев Сигета – городка в Трансильвании – их ослепление перед судьбой, которой еще можно было избежать, непостижимая пассивность, с которой они сами ей отдались, глухие к предупреждениям и мольбам очевидца; он сам едва спасся от уничтожения и рассказал им о том, что видел собственными глазами, а они не хотели верить и считали его безумным… Уже всего этого наверняка хватило бы, чтобы написать повесть, которая, я думаю, стояла бы особняком.

Однако эта необычная книга поразила меня другим. Ребенок, рассказывающий нам свою историю, принадлежал к избранным Бога. С момента пробуждения своего сознания он жил только для Бога, черпая пищу в Талмуде, мечтая приобщиться к каббале, посвятить себя Вечному. Случалось ли нам когда-нибудь задумываться о таком последствии ужаса, которое, хотя и менее заметно и не так бросается в глаза рядом с другими, но для нас, людей веры, есть самое худшее? Думали ли мы о смерти Бога в душе ребенка, который внезапно открыл для себя абсолютное зло?

Попробуем понять, что происходит в душе мальчика, когда он наблюдает, как в небо поднимаются клубы черного дыма из печи, куда скоро, вслед за тысячами других, будут брошены его мать и сестренка: “Никогда мне не забыть эту первую ночь в лагере, превратившую всю мою жизнь в одну долгую ночь, запечатанную семью печатями. Никогда мне не забыть этот дым… Никогда мне не забыть эти лица детей, чьи тела на моих глазах превращались в кольца дыма на фоне безмолвного неба. Никогда мне не забыть это пламя, навсегда испепелившее мою веру. Никогда мне не забыть эту ночную тишину, навсегда лишившую меня воли к жизни. Никогда мне не забыть эти мгновения, убившие моего Бога и мою душу; эти сны, ставшие жаркой пустыней. Никогда мне не забыть этого, даже если бы я был приговорен жить вечно, как Сам Бог. Никогда”.

И тогда я понял, чем мне сразу же понравился молодой израильтянин: у него был взгляд Лазаря, уже воскрешенного из мертвых, но всё еще узника тех мрачных пределов, где он блуждал, спотыкаясь о поруганные трупы. Для него слова Ницше выражали почти физическую реальность: Бог умер; Бог любви, доброты и утешения, Бог Авраама, Исаака и Иакова на глазах этого ребенка навсегда растворился в дыму человеческого жертвоприношения, которого потребовала Раса – самый алчный из всех идолов. И сколько еще набожных евреев испытали смерть Бога в своей душе? В один страшный день – в один из многих страшных дней – мальчик присутствовал при том, как вешали (да, вешали!) другого ребенка, – как он пишет, с лицом печального ангела. – И вот кто-то позади простонал: “Где же Бог? Где Он? Да где же Он сейчас?”. И голос внутри меня ответил: “Где Он? Да вот же Он – Его повесили на этой виселице!”.

В последний день еврейского года мальчик присутствовал на торжественной молитве по случаю Рош га-Шана. Он слышит, как тысячи рабов восклицают в один голос: “Благословенно Имя Вечного!”. Еще недавно он и сам склонился бы перед Богом – и с каким восторгом, с каким трепетом, с какой любовью! Но сегодня он продолжал стоять прямо. Человек, униженный и измученный до немыслимого предела, бросает вызов слепому и глухому Божеству: “В тот день я уже ни о чем не молил. Я больше не мог жаловаться. Напротив, я чувствовал себя очень сильным. Я был обвинителем, а Бог – обвиняемым. Мои глаза открылись, и я оказался одинок, чудовищно одинок в мире – без Бога и без человека. Без любви и милосердия. Я был всего лишь пеплом, но чувствовал себя сильнее, чем этот Всемогущий, к которому моя жизнь была привязана так давно. Я стоял посреди этого собрания молящихся, наблюдая за ними как посторонний”.

А я, верующий в то, что Бог есть любовь, – что я мог ответить своему молодому собеседнику, чьи синие глаза всё еще хранили выражение ангельской печали, возникшее когда-то на лице повешенного ребенка? Что я сказал ему? Говорил ли я ему о том израильтянине, его брате, который, быть может, был на него похож, о том Распятом, чей Крест покорил мир? Сказал ли я ему, что то, что оказалось камнем преткновения для него, стало краеугольным камнем для моей веры, и что для меня связь между Крестом и человеческим страданием и есть ключ к той непроницаемой тайне, которая погубила его детскую веру? Ведь Сион восстал из крематориев и массовых захоронений. Еврейский народ возродился из миллионов своих погибших, и именно благодаря им он снова жив. Нам неизвестна цена ни одной капли крови, ни одной слезы. Всё благодать. Если Вечный – в самом деле Вечный, то последнее слово для каждого из нас остается за Ним. Вот что я должен был сказать этому еврейскому мальчику. Но я смог лишь обнять его в слезах.

Опубликовано 3 июля 2016 9:31

 

Дмитрий Ной. ПРИ СВЕТЕ ДНЯ. Стихи

Памяти жертв Холокоста посвящается

Катастрофа

Мы плачем, рыдаем. Миллионы погибших.

Покорных. Нелишних.

Были Европе они ни к чему.

О, человечество! Горе уму!

К целям заветным сегодня мы ближе,

и всё же, и всё же ступенями ниже.

Банальность
про мою национальность

Судят о гениальности

по моей национальности.

Её народ

сам себя бережёт.

Сбросив вериги,

читает мудрые книги.

Общественное мненье

питает к нему полное презренье.

Принимает храбрость военную

за хитрость  надменную.

При гневе не хватает слов.

Спасает закон притяжения полов.

Тысячелетиями тянется эта морока.

Пальцами тычут в сторону Пророка.

А Пророк к несчастиям всем,

как полагается, глух и нем.

Если вопрос поставить шире,

народы обязаны жить в мире.

Зная разлада первопричину,

как уничтожить его личину?

Уселись боги за парту

 и начертали «Дорожную карту».

Всё хорошо, всё прекрасно,

но убийцы останутся убийцами,

и это ясно.

Такая реальность

рождает мужество и гениальность.

Заповедь

Израиль един и неделим.

Сердце его — Иерусалим.

По поводу любому

ты это повтори

и передай другому.

Израиль без границ

Израиль без границ

свободен для полёта птиц.

Одна беда!

Со всех сторон его теснит орда.

Наёмные убийцы тут как тут,

как будто их подстёгивает кнут.

Насилье и террор!

Борись, Израиль, и давай отпор!

А птицы, поднимаясь ввысь,

приветствуют не смерть твою.
а жизнь.

Израиль без границ

свободен для полёта птиц.

Проклятие тёти Хаи

Я встречаю тётю Хаю:

— Соломончик, я рыдаю!

Боль Земли Обетованной

в моём сердце постоянно.

Их соседи—злые люди!

Бога я молю о чуде,

чтобы он за наши муки

оторвал убийцам руки…

Я не трогал тётю Хаю,

потому что понимаю.

Когда сели на скамейку,

успокоил я еврейку.

Уступать, не отступая

Мне сказала тётя Хая:

— Соломончик, уезжаю!

Я евреев наставляю

уступать, не отступая.

Про джихад

Чтобы джихад

подбила собственная мина,

еврею нужен автомат

и боевая  дисциплина.

* * *

Где насекомое найдет лазейку,

там террорист убьет еврейку

Мы победили!

Кто плачет, что мы проиграли войну,

тянет плывущий корабль ко дну.

Нет! Мы победили! И эта победа

как воля народа и символа  кредо.

Братья и сёстры, долой суматоху!

Вы в схватке кровавой творите эпоху.

* * *

Никогда «Хезболле»

не бывать на еврейской земле.

Каменья

Люди бросают каменья везде.

Расходятся круги, как мненья, в воде.

Из них почерпнул я одно для себя:

спокойно живи, никого не губя.

На реке Иордан

Когда идёт война на берегах  реки,

куда и как расставишь ты полки?

Возьми старинный фолиант

со схемами дорог.

У полководцев был талант,

но победить никто не смог.

Задумайся над тщётностью тщеты

и станешь мирным человеком ты.

Третий Храм

— Реши о, мудрый Соломон,

ближневосточный спор сторон.

Покоишься ты в собственной отчизне.

Вблизи видней течение жизни.

— Прими мой суд.
Постройте третий Храм.

Мир постучится в двери сам.

— Благодарю тебя, высокочтимый царь!

Воистину великий государь.

Царь Давид

Когда возьмёт испуг,

что сердце нездорово,

или прижмёт к стене любая гнида,

всегда помочь готова

Звезда Давида.

* * *

Его псалмы

тысячелетиями

читаем мы.

Цена молчания

Весь мир молчит,

по барабанчику стучит.

Но какова цена молчанья?

Она равна годам изгнанья.

И мудрый Соломон,

меня встречая тех времён,

протягивает руку.

— Спасибо за науку.

Холокост

Оживают тени сожжённых,

гонимых, убитых, казнённых,

детей умерщвлённых.

Родные, вы с нами навеки

как реки.

Верит еврейский народ —

впредь никакой Холокост не пройдёт.

Никто из евреев не будет изгоем.

Вечная слава погибшим героям!

Стена Плача

Когда пустыня внемлет Богу,

Гора выходит на дорогу

и выбирает по пути,

в какую сторону идти.

И вот удача!

Она встречает Стену Плача.

Но слёз еврейских водопад

заставил повернуть назад.

Казнённые поэты

Прекрасные лица еврейских поэтов,

улыбки богов и характер атлетов.

Они представляли культуру России,

как в Австрии Моцарт,

                          в Италии Россини.

Ньютоны, Сократы — великие люди!

Быть может, не надо и дальше не будем?

Зачем, почему, чей проступок деля,

они казнены по приказу Кремля?

Так получилось, случилось и было…

Им родина общею стала могилой.

Не носят цветы к ней, не стелят ковры,

как к бюсту диктатора в центре Москвы.

Остались их книги и вечная слава

поэтов, которых казнила держава.

Страх

Я и впрямь перелётная птица

и нигде не могу приземлиться.

Что меня заставляет кружиться?

Граница!

Я как будто судьбой околдован

и цепями к безумию прикован.

Я кого-то всегда опасаюсь,

спать ложусь и, заснув, просыпаюсь.

Человек с пистолетом в руках

мне мерещится вечно впотьмах.

— Юда! Ты!

Я лечу с высоты

как пустой чемодан,

а вдогонку за мной

он швыряет наган.

Другу

Что бубнишь себе под нос,

где евреи, там вопрос.

Я тебе замечу сразу:

ты приносишь в дом заразу,

и не слушай тётю  Майю—

её хата всегда с краю.

Два Востока

— Люди, люди! Вы евреи?

— Да, евреи!

— А куда, в края какие

        едут граждане России?

Вижу, путь ваш недалёк.

— Да, с востока на восток.

— Эй, дневальный!

— Прошу тише.

Мы меняем Восток Дальний

        на Восток, который ближе.

Письмо

Старик писал в редакцию письмо,

где вспоминал Дзержинского, Камо…

На ум пришли еврейские поэты,

прославившие некогда Советы.

Казнила их любимая отчизна.

Звалась газета «Знамя коммунизма»

Вождь

Вождь дёргает за нить,

как пряха у кудели:

— Убить, убить, убить

на следующей неделе.

Еврею поручить.

Исполнить, доложить! —

Как быть? Как быть? Как быть?

Предатель за «бугром»,

еврей весьма польщён,

но будет умервщлён,

как до него потом.

Ещё один приказ

не в бровь, а прямо в глаз:

о полной ликвидации

не одного, а нации.

— Исполнить, доложить! —

Как быть? Как быть? Как быть?

Народ тут ни при чём.

Божьим  перстом

вождь к власти пригвождён,

и скажет смерть всем он.

* * *

Когда червяк становится царём,

весь мир заботится о нём.

Монумент
как политический момент

Поэт при жизни

нерукотворный монумент воздвиг
себе в отчизне.

Народ любил, а недруги пинали

фигуру скромную на пьедестале.

Правители страны, а было их полно,

расправиться хотели с ним давно.

Поэт их презирал, клеймил,

но выбился из сил.

На шею водрузив венец

из славы,

он умер наконец.

Такие были нравы.

Но на прощанье

поэт оставил завещанье,

где протолкнул идею

не потакать вождю-злодею,

а власть ему в отместку

вонзила в монумент стамеску,

чтоб каждый воробей,

когда сидит на ней,

чирикал, не робея,

что гадит на… пигмея.

Криничка

В родном саду криничка,

прозрачная  водичка,

а у меня привычка,

коль рядом сядет птичка,

поднять тяжёлый камень

и в птичку прямиком.

Давно пронёсся пламень,

поджёг мой отчий дом.

Не обижай синичку,

залётную жиличку,

живёт пусть рядом с нами

и не маши руками—

вот песенка о чём.

Красный флаг

Мы поднимали красный флаг.

Но кто-то закричал: — Не так!

Стояли, думали и флаг перевернули.

Поднялся шум: —Ребята, вас надули!

Мы вновь задумались.

Стонала нудно скрипка.

На фабрике была допущена ошибка.

Дорогою своей

Когда я пересёк Сион,

в отчизне закричали: — Вон!

И я пошёл дорогою своей:

не сеял зло, не обижал людей,

не говорил всё прочее — фигня…

И мир приветствовал меня.

Тень Каина

Был СССР…

Распалась нация,

добра и зла мистификация.

Был геноцид…

Его творец

в земле кремлёвской

мирно спит,

и коммунисты, стоя,

нет, да помянут своего героя.

На совести российской власти

процесса одного две части кровных:

реабилитация невинно осуждённых

и осуждение в репрессиях виновных.

Персонификация всех убийц

из эшелона высших лиц.

Верховный Суд, Госдума,

Правительство и Президент

народу огласят подобный документ.

Каким наивным б ни был приговор,

тень Каина покинет русский двор.

Вокруг носа

Я сломал в троллейбусе нос.

Почему так случилось — вопрос?

У троллейбуса съехали дуги.

Он рванулся и замер в испуге.

Нос раздался и вырос в размере.

Сквозь толпу пробирался я к двери.

Тут какая-то резвая дама

кулаком меня двинула прямо.

Слово за слово в сваре житейской

нос славянский стал шкурой еврейской.

Появились два шустрых скинхеда.

Над евреем нужна им победа.

Его племя распяло Христа

да обрезан он был неспроста.

Это было в Москве, на Тверской.

Я, Тверская, гордился тобой,

а теперь из-за длинного носа

я смотрю на тебя даже косо.

Почему у твоих полководцев

руки чешутся бить инородцев?

Бар-мицва

Я родился в июне.

Бар-мицву устроили мне накануне.

Мама сказала: —Борис —молодчина!

В семье, наконец, появился мужчина.

Я очень надеюсь, что с каждым годочком

он будет евреем, а не жидочком.

У мамы спросил я: — О чём говоришь ты?

— О том, что с тобой мы, сыночек,
реликты,

Но верю я, время такое придёт

никто на Земле нас ногою не пнёт.

Однако пока

ещё не однажды намнут нам бока.

За советом к Моисею

Сквозь яростный рык

доносится крик:

— Бей жидов! Спасай Россию!

Я поспешил за советом к Моисею.

Ответил Моисей через силу:

— Друг не роет другу могилу…

* * *

Как острый нож

съест государство ложь.

Гимн евреев диаспоры

Из Германии мы и Польши,

там, где предки жили дольше.

Не топтались мы на месте—

двести лет с Россией вместе.

Кто стремился нас сжигать,

мы учились воевать.

Говорим , спасибо русским,

что под небом Андалузским

не пришлось нам жить опять.

В мире все племена

знают наши имена.

Никому не угрожая,

мы живём, детей рожая.

На Земле Обетованной

мы залечиваем раны.

Расцветай за милей миля,

земля народа Израиля.

Раз мы так хотим,

мы победим. Мы победим!

Ураган

Над пропастью пронёсся ураган.

Ему природой был огромный опыт дан.

Родившись лёгким ветерком,

он рос, мужал,

со страшной силою потом

всё на пути своём сметал.

Так на Земле с начала до конца,

чтоб знать,

стремится  каждый быть похожим на отца

или на мать,

а этот научился убивать.

Несясь над пропастью, теряя пыл,

он даже здесь кого-то прихватил.

Постоянное Место
Жительства

Приехал я в Америку,

жена моя в истерику:

не нравятся ей буквы ПМЖ.

— Вези меня на родину!

Какую есть уродину!

Я собралась уже.

Без языка

Мои две тени шли за мной.

Одна была длинней другой.

Я на прощанье им сказал: —Пока!

Как трудно жить без языка!

Новые имена

На Руси он Самсон,

в Америке Соломон,

и  без вопроса

филон у босса.

Эпиграмма на А.Ройтмана

Держу пари,

что не читал меня Ари.

Он, как в отчизне,

был занят прозой жизни,

а не поэтом.

Осталось сожалеть об этом.

Свобода

Я так же беден, как богат,

но самому себе угоден.

Друзья, я вам поведать рад,

 что я в Америке свободен.

Надёжное лекарство

Один нью-йоркский холостяк,

приняв «Кремлёвскую таблетку»,

смог соблазнить свою соседку.

После чего сказал ей так:

— В Кремле порядок! Был бардак…

Мистер Вайс

Удивлялся мистер Вайс:

— Где работает Чубайс?

На «отсидке» Ходорковский…

Что-то будет, отче босский?

На приёме у окулиста

— Вы видете буквы?

— Да, первую строчку.

— Что там написано?

— Деньги на бочку!

Про «Тойоту» и субботу

Меня просила бабушка Ревекка:

— Будь, Соломон, похож на человека!

Сегодня у меня суббота.

Не в голове твоя Тойота.

Мечта моя, «любовь» моя «Тойота»!

На аукционе нет дешевле  лота.

Но плохо слышит бабушка Ревекка,

тем примечательней в её словах опека.

— Я вижу, Соломон, как ты ревнуешь,

во сне  скрипишь зубами, паникуешь.

Тойота не изменит жениху.

Ты, Соломон, болтаешь чепуху.

Пожалуйста, люби свою Тойоту

по будним дням, но только не в субботу.

Увы, бабуся, пуст мой кошелёк.

Прими моё признание как намёк

и внуку презентуй ко дню рожденья

автомобиль, достойный восхищенья.

— Я понимаю, внук мой Соломон,

ты исключительно умён.

Я побеседовать должна с Аук-Ци-Оном

и с братьями Абрамом и Ароном.

Мы с божьей милостью найдём
тебе деньжата,

или ты думаешь, что бабушка богата?

Так продолжай любить свою Тойоту

по будним дням, но только не в субботу.

А ты забыла, бабушка Ревекка,

что Бог в субботу создал человека.

(Я не нашёл сильнее аргумента

на случай необычного момента.)

Но бабушка Ревекка

заранее заготовила два чека

и, как  глухая, завышая ноту,

на счастье подарила мне «Тойоту».

Я  ей заметил прямо без секрета,

есть на примете у меня

                           ещё и «Джетта».

Тётушка Майя 
за чашечкой чая

Тётушка Майя

у нас «деловая».

Спешит на свиданья.

Ни капли вниманья!

А раньше, бывало,

на чай приглашала.

Нарежет лимончик:

— Пей, Соломончик!

Чаёк доливала

и до-о-олго вздыхала:

— Еврей без жены,

как утро без солнца

и ночь без луны…—

А как-то сказала:

— Начнём всё сначала.

В Бруклайне, тут близко,

подружка из Минска

имеет красавицу дочь.

Ты б мог, Соломончик, помочь:

еврей без жены,

как утро без солнца

и ночь без луны…

Мы с тётушкой Майей

допили чаёк,

и я получил от неё адресок.

Ностальгия

Я спросил у тёти Хаи,

как дела идут в «Китае»?

Отвечала тётя Хая,

платком слёзы вытирая:

— Соломончик, я скучаю,

хотя жизнь подобна раю.

Будешь в Бруклине, мой зайчик,

загляни ко мне в шанхайчик.

Удивляюсь, как евреи

 привыкают к ностальгии!

Песня радости

Я умер. Похоронен. Я в раю.

Поэтому я песенки пою.

Но я бы мог попасть и в ад,

которым всех пугают и корят.

Да вот беда!

Я никому не причинил вреда.

Коррупция

Везде и всюду

борьба за власть

диктует люду

что где украсть.

При всех законах

 и конституции

с утра до ночи

речь о коррупции.

А у коррупции,

как у царицы,

на пышном торсе

тугие цыцы

Кто их коснётся,

пусть и случайно,

не оторвётся

и липнет тайно.

Сосут министры

и президенты,

как из канистры,

но за проценты.

Такая влага

в сосцах царицы,

что опьяняет

любые лица.

Стражи порядка

и прокуроры

ведут с ней даже

переговоры.

Сидят по парам —

под стол корзинку —

чтоб встать с наваром,

уйти в сурдинку.

В руке берущей

сокрыт закон,

руке дающей

не виден он.

Хочу поспорить

 на интерес:

альянс столь тесный

даёт прогресс.

Государь

Я государь в себе самом

со зреньем острым и умом.

Моё владенье за углом

с раскрытым радуге окном.

Я государь себе во  всём,

а жизнь покажет, что потом.

Тихая улица

Я люблю эту тихую улицу.

Сколько старых евреев на ней

среди зелени в сумерках трудятся

над духовною пищей своей!

Здесь никто не поделится чувствами.

Молодые пройдут в стороне.

Станут лица весёлые грустными

и взгрустнётся от этого мне.

Из окошка вдруг звуки почудятся:

колыбельная песня! О, ночь!

Благодарность тебе, моя улица,

и тебе, просветлённая дочь!

Мама

Мы упрямо

повторяем слово Мама.

Мы берём его основу.

Как себе мы верим слову.

Не случайно

нам его открыта тайна.

От рожденья и до века

Мама радость человека.

Дороги

Дороги без начала и конца,

дороги без семьи и без отца,

дороги от рожденья и до смерти

как тайна в запечатанном конверте.

Остановись и посмотри вокруг.

Кто враг тебе сегодня и кто друг?

Среди друзей  ты не найдёшь врагов,

как не найдёшь среди врагов богов.

И снова отправляйся в путь.

Ты смог в своём раздумье отдохнуть.

И снова посмотри вокруг себя,

и  делай каждый шаг, кого-нибудь любя.

Хазар

Я живу у океана.

Моё прошлое  туманно

или попросту кошмар:

говорят, что я хазар.

Чтобы видеть дальше фиги,

я купил потолще книги.

Хочу знать, кто я сегодня?

Ведь история — это сводня.

Я нисколько не ленив —

получается, что скиф.

Не остались лишь загадкой

разговоры деда с бабкой —

они в памяти моей —

по рожденью я еврей.

Я

В слове Я

вся поэзия моя.

На книгу А. Солженицына
«Двести лет вместе»

Когда не все дома,

не нужны два тома,

чтобы

попасть в юдофобы.

О творчестве

Поговорим начистоту:

рисунок, сотканный из слов,

я отдаю бумаге как холсту—

основе из основ.

Тут мысль моя, найдя покой

уже под новым кровом,

не будет голой и слепой,

а  воплотится словом.

Как стать поэтом

Ты попросил меня об этом,

задав вопрос, как стать поэтом?

Я взял перо

и написал: — Твори добро!

Тогда в тетрадке

всё будет у тебя в порядке.

Поэт

Поэт стоял одной ногой

на кирпиче

и балансировал второй.

Он издали подобен был свече.

Я ближе подошёл к нему.

К чему  поэту высота? К чему?

Стемнело неожиданно кругом,

сверкнула молния и ударил гром.

Теперь земля поэту стала как оплот,

и понял я: он не свеча — громоотвод!

Поэту

Пиши стихи во столько строк,

каков  размер твоих сапог,

дели и вычитай,

и никогда не умножай.

Мысль

Мысль моя ясна и глубока.

Мысль моя как пёрышко легка.

Улетела бы она за облака,

да мешает моя гордая рука.

Тщится погасить её отвагу,

поместив на чистую бумагу.

Поступает так бесчеловечно,

чтобы мысль жила на свете вечно.

Есть на это веская причина:

стать ей должно мыслью гражданина.

* * *

Мал золотник,

да  дорог!

Я опускаю веки…

Среди великих книг

эта останется навеки.

Новый Год

Я жду в Еврейский Новый Год,

что кто-то руку мне пожмёт

и скажет просто: — Погоди!

Ответь, что ждёт нас впереди?

Я посмотрю на небеса:

— Твориться будут чудеса,

но лично для меня

грядущий год

«При свете дня» пройдёт.

Линия жизни

С глубоким вздохом и печалью

я линию жизни начертил спиралью

и посчитал до ста,

на что ушла минута,

поставил точку у перста.

Конец маршрута.

* * *

При свете дня

является  Творец.

Он смотрит на меня,

вручая свой ларец.

Наполнил я  ларец

крылатыми строками

и выставил на суд

перед  Творцом и вами.

От автора

«При свете дня» — моя пятая книжка стихов. Первыми были: «Коротко и ясно» (Минск, 2000 г.), «Не служи злословием» (Минск, 2000 г.), «Слово за словом» (Минск, 2003 г.), «Тень Каина» (Бостон, 2006 г.)

***

Издано в Бостоне, 2009

Опубликовано 30 июня 2016  18:02

Полесские песни на фестивале еврейской культуры в Белостоке

Палескія песні на фестывалі габрэйскай культуры

Песні з Палесся, панк-рок з Ізраіля, навука традыцыйных танцаў і майстар-класы па гатаванні кашэрных страваў, — гэта толькі некаторыя мерапрыемствы ў рамках фестывалю габрэйскай культуры «Захор — колер і гук». Будуць таксама выступы фальклорных калектываў, арганны канцэрт і пастаноўка тэатральнай групы.

У суботу выступіць Вольга Меляшчук з калектывам, якая прадставіць габрэйскія песні з Палесся. Гаворыць арганізатарка фестываля Люсі Лісоўская:

— Гэта праект дзяўчыны, якая мела падвойнае польска-ізраільскае грамадзянства і цяпер жыве ў Ізраілі. Яна збірала матэрыялы з усяго Палесся, а Палессе гэта частка і Беларусі і Украіны. І яна прадставіць нам гэтыя песні з польскімі музыкамі.

Фестываль габрэйскай культуры «Захор» пройдзе ў Беластоку дзявяты раз. А пачнецца з фотавыставы «Візіт папы Францішка ў Ізраіль». Адкрыццё ў суботу апоўдні ў Падляшскай оперы і філармоніі. У рамках фестываля адбудзецца таксама міжнародная канферэнцыя «Габрэі ўсходняй Польшчы». У часе якой медалямі «Справядлівы сярод народаў свету» ўзнагародзяць беластачанаў, якія дапамагалі выратаваць габрэяў ад Халакосту.

Лукаш Леанюк, Беларускае Радыё Рацыя

***

КОНЦЕРТ ОЛЬГИ МЕЛЕЩУК В БЕЛОСТОКЕ

В четверг, 16 августа 2012 года в 20.00 в Центре им. Людвига Заменгофа на ул. Варшавской, 19 в Белостоке состоится концерт Ольги Мелещук под названием „Песни еврейского Полесья”. Концерт вызывает в памяти образ поликультурного мира старого Полесья, в котором язык идиш перекликался с польским, а нигуны хасидов – с всенощными молитвами.

Ilustracja

Артистка черпает вдохновение из еврейской, польской и украинской культурной традиции. Ольга Мелещук исполняет традиционные народные песни на языке идиш, хасидские песни, а также польские песни в ритме танго. Особое место в репертуаре певицы занимают произведения Мариам Ниренберг – еврейской певицы из Черновщиц под Кобрином. Ольга Мелещук использует различные техники вокала, соответствующие той или иной музыкальной традиции, например, белый голос. Чтобы показать общность музыкальных традиций, она часто исполняет одну и ту же песню в двух языковых вариантах.

Ольга Мелещук – это артистка, чья душа полиэтнична. Постоянным местом жительства певицы является Израиль. В сопровождении аккордеона она исполняет песни еврейской, балканской и восточноевропейской культурной традиции. Сотрудничает с организацией, занимающейся промоцией культуры „Jidysz Yung Yidish” в Нью-Йорке, Фондом „Шалом” из Варшавы, а также другими учреждениями, связанными с защитой еврейского наследия. Ольга Мелещук является инициатором межкультурных музыкальных проектов, таких как „Dermonung, Помнить штетл”, „Голоса Карпат” с Менди Каганом или же „Песни Балкан” с Бранко Тадичем. Несколько дней назад вышел ее диск „Jewish folksongs from the shtetl” – „Еврейские народные песни из штетла”.

Источник: Центр им. Людвига Заменгофа

Перевела: Ирина Кулеша
Апублiкавана 15 чэрвеня 2016 13:07

У Беластоку праходзіць фестываль габрэйскай культуры

Дабаўлена 20.06.2016