Tag Archives: коллаборационизм

Сергей Лозница о своем фильме “Бабий Яр. Контекст”

29.09.2021

Марина Барановская

Бабий Яр: между Холокостом, советским антисемитизмом и забвением

Сергей Лозница, режиссер фильма “Бабий Яр. Контекст”, в интервью DW рассказал о том, почему вместо игрового фильма снял документальный, о Холокосте, антисемитизме и необходимости говорить правду о трагедии в Киеве.

Кадр из фильма Бабий Яр. КонтекстКадр из фильма “Бабий Яр. Контекст”

Фильм Сергея Лозницы “Бабий Яр. Контекст”, снятый при поддержке Мемориального центра Холокоста “Бабий Яр” и смонтированный из документальной хроники 1941-1946 годов,  рассказывает о событиях, предшествующих расстрелу нацистами 33 771 еврея в оккупированном Киеве 29-30 сентября 1941 года, и следующих за этой трагедией. Премьера картины состоялась на Каннском кинофестивале, где “Бабий Яр. Контекст” получил приз “Золотой глаз”.

Накануне 80-летия катастрофы в Бабьем Яре DW поговорила с режиссером о работе над картиной, Холокосте в СССР, забвении, антисемитизме и необходимости говорить правду, чтобы не допустить повторения трагедии.

DW: Вы занимаетесь этой темой без малого 10 лет – в 2012 году вы собирались снимать игровой фильм об этой трагедии. Как родилась эта идея?

Сергей ЛозницаСергей Лозница

Сергей Лозница: Я вырос в Киеве, на Нивках, в районе по соседству с Бабьим Яром. Учился плавать в бассейне “Авангард”, построенном в конце 60-х как часть спортивного комплекса, который должен был появиться на месте расстрелов евреев. Потом строительство остановили, все засыпали и сделали там парк, уничтожив еврейское кладбище. Я возвращался домой из бассейна пешком, мой путь пролегал через этот парк, и иногда я натыкался на странные камни с надписями на загадочном языке. Тогда я понятия не имел, что это – обломки еврейских могил. Но вопросы в моей детской голове возникали: что это, откуда это?

Позже на этом месте появился камень с надписью, что здесь будет памятник “советским гражданам, расстрелянным в Бабьем Яре”. Тогда я, наверное, впервые узнал о совершившейся здесь трагедии. В школе никто ничего не рассказывал. В 1976 году в парке установили уродливый советский памятник – я хорошо помню его появление.

А примерно в 1988 году я прочитал книгу Анатолия Кузнецова “Бабий Яр”, и она меня потрясла. Тогда я еще не думал, что стану кинорежиссером. Когда же я начал снимать игровое кино, одним из первых сценариев, которые я задумал, была история Дины Проничевой, спасшейся из Бабьего Яра. Первую версию сценария я написал в 2012 году. Провел довольно серьезную работу, несколько лет занимался только поиском материалов в архивах, работал с историками, специалистами по истории Киева в эпоху немецкой оккупации.

Кадр из фильма Бабий Яр. КонтекстКадр из фильма “Бабий Яр. Контекст”

Чем больше я узнавал о трагедии, тем яснее становилось, что у моего фильма не может быть одного главного героя или группы героев, как это принято в традиционном кинематографическом нарративе. Форма и структура сценария постепенно трансформировалась, и, в конце концов, я пришел к нарративу, состоящему из отдельных эпизодов, представляющих все основные силы, игравшие ту или иную роль в катастрофе Бабьего Яра: немцы, советская армия, НКВД, националисты, евреи, жители Киева…

Я собирался начать съемки игровой картины “Бабий Яр” летом 2020 года.

– А как получилось, что первым появился монтажный документальный фильм, собранный из архивной кинохроники?

– Началась пандемия, и мы вынуждены были отложить съемки. Это очень сложная историческая картина с огромным количеством локаций, с тысячами актеров массовых сцен, с международной съемочной группой и т.д…  Незадолго до начала пандемии, зимой 2020 года, Илья Хржановский, художественный руководитель Мемориального Центра Холокоста “Бабий Яр” в Киеве, предложил мне сделать для Мемориала проект. К этому времени я уже работал с архивными материалами – хотел поставить в игровой фильм сцены, смонтированные из документальной хроники. И я предложил Илье сделать инсталляции из архивных эпизодов.

Мы работали с архивами нескольких стран, и мне удалось найти уникальные кадры, снятые совершенно разными людьми: и операторами немецких рот пропаганды, и советскими военными операторами, и немецкими офицерами и солдатами, у которых были любительские камеры, и они на досуге снимали “видео-дневники” своего похода на восток.

В немецком бундесархиве (Федеральный архив Германии – Ред.) нам удалось найти кадры погрома во Львове. Это совершенно уникальный материал, который мы оцифровали и отреставрировали. Также обнаружили очень много материалов о советских военнопленных. Чем дальше я работал над эпизодами для инсталляции, тем яснее понимал, что из этих эпизодов у меня выстраивается полнометражная документальная картина.

– В каких архивах вы искали видеохронику для фильма?

– Первым был архив Пшеничного в Киеве, где, помимо хроники первых месяцев войны и прекрасных съемок Киева, я обнаружил советский киножурнал длительностью 17 минут о Киевском процессе 1946 года (судебный процесс над 15 нацистскими преступниками, совершившими злодеяния в Украине в 1941-44 гг. – Ред.). А все материалы по этому процессу – три часа съемки – нашлись в Российском Государственном архиве кинофотодокументов в Красногорске. И среди этих материалов было снятое целиком свидетельство Дины Проничевой, спасшейся из Бабьего Яра.

Вообще советских материалов о первых месяцах войны не так много, а немцы снимали очень активно, в том числе, и на передовой. Очень важным был бундесархив. В нем мы работали два года, потому что там горы материалов. Я по названию дивизий и корпусов, вошедших на территорию Советского Союза, по траектории их движения определял, материалы какого немецкого подразделения мне нужны, и кое-где находил уникальные кадры. Есть, например, невероятная в художественном смысле съемка: первые месяцы войны, какое-то селение, сожженные дома, советские военнопленные, немецкие солдаты, орудия, кони, танки, – все вместе. Это снято не для пропаганды, кто-то снимал для себя – потрясающие цветные кадры.

Еще мы работали с частной коллекцией Карла Хоффкеса и с региональными немецкими архивами – там тоже можно найти любительские съемки. Например, в Штуттгартском земельном архиве я обнаружил редкие кадры первого взрыва на Крещатике – их совершенно случайно сделал немецкий офицер, который в этот день, 24 сентября, находился в Киеве именно в этом месте и снимал на камеру все, что происходило вокруг.

Кадр из фильма Бабий Яр. КонтекстКадр из фильма “Бабий Яр. Контекст”

– События до и после трагедии в Бабьем Яре поданы в виде документальной кинохроники. Съемок расстрелов в Бабьем Яре не существует в принципе – вместо этого на экране замедленный фоторяд из фотографий немецкого фотографа Йоханнеса Хелле, снятых на следующий день. А вслед за ними – растянутая в кадре длинная цитата из очерка Василия Гроссмана “Украина без евреев”. Эта часть фильма резко контрастирует с его общей стилистикой. Почему вы включили эту цитату в картину?

– Для меня фильм сложился в тот момент, когда я обнаружил эссе Василия Гроссмана. На территории бывшего Советского Союза оно было опубликовано на русском языке полностью только один раз – в рижском еврейском журнале “Век” в 1991 году. А до этого первая часть эссе, переведенная на идиш, появилась в 1943 году в газете “Эйникайт”, которая издавалась Еврейским антифашистским комитетом.

И в эссе “Украина без евреев” Гроссман очень точно пишет о том, что произошло. Такого определения я не встречал нигде. Он говорит о том, что был уничтожен, выкорчеван с корнем целый народ. Народ, который жил на этой земле без малого пять веков, стерт с ее лица. Это практически библейский текст, который нельзя читать без слез. В фильме я цитирую большой фрагмент из эссе Гроссмана. Это, если хотите, стейтмент – этот текст должны прочитать. И для меня это кульминация картины – ровно на ее середине. А дальше – послесловие.

– В фильме полностью отсутствуют комментарии – на экране лишь кадры кинохроники и минимум титров, объясняющих события. Но в том, как смонтированы эпизоды, в том, как они выстроены, авторский взгляд очень ощутим. Каков он был, ваш авторский замысел?

– Я строил картину таким образом, чтобы она вызвала сильное переживание,  сильную эмоцию. У меня есть наивная вера в то, что если человек переживет эту эмоцию – во время просмотра или позже, вспоминая увиденное, – может быть, он задумается над тем, что делал бы сам в таких диких обстоятельствах. И если вдруг он когда-нибудь столкнется с чем-то подобным, может быть, пережитое ощущение трагедии как-то даст о себе знать, удержит этого человека от преступления.

– В одном из интервью вы сказали, что Бабий Яр – это символ Холокоста на территории Советского Союза. Но в советской историографии было принято считать, что в Бабьем Яре погибли не евреи, а советские граждане. Почему во времена СССР память об убийстве евреев в Бабьем Яре была практически размыта?

– По-моему, это предельно ясно: потому что Советский Союз был антисемитским государством. Все его правители были антисемитами. Тон задал еще Сталин, который сразу после войны начал готовить большой Холокост в Советском Союзе с уничтожением евреев как внутренних врагов – опираясь на уже существующий и активно подогреваемый, разлитый в советском пространстве антисемитизм.

И эта “традиция” сформировалась и сохранилась – и при Хрущеве, и в дальнейшем. А вообще это тема для историков – уверен, что вопросы строительства памятника рассматривались в ЦК компартии Украины, так что было бы интересно поднять все документы, связанные с Бабьим Яром. Полагаю, такая работа уже была проведена.

– Мемориала в память об убитых в Бабьем Яре евреев не было в течение почти 80 лет после трагедии. Причем 30 лет из них – это годы независимости Украины. И даже сейчас работа Мемориального центра Холокоста “Бабий Яр” вызывает активное противодействие некоторых “представителей прогрессивной общественности” в Украине. Чем это можно объяснить?

– Мемориальный комплекс за 30 лет не появился потому, что для этого необходима была, во-первых, политическая воля тех, кто руководил Украиной. А ее, по всей видимости, не было. Во-вторых, для этого необходима была воля киевлян. Ведь эта трагедия произошла в Киеве, а, значит, ответственность лежит, в том числе, и на всех его жителях. Это же страшное пятно на городе. Но я, к сожалению, не вижу у моих сограждан страстного желания помнить о трагедии и хранить эту память.

В 2004 году была сделана попытка создать в Бабьем Яре государственный “украинский мемориал” – опять-таки, не сказав всей правды о том, что это было, прежде всего, место уничтожения евреев, которых расстреливали только за то, что они – евреи. Эта попытка не удалась.

Сегодня, когда команда Ильи Хржановского делает такую важную и нужную работу, сторонники “альтернативного мемориала” пытаются им каким-то образом помешать, оклеветать, обвинить… Меня это поражает: вместо того, чтобы заниматься созиданием, люди занимаются разрушением.

Кадр из фильма Бабий Яр. КонтекстКадр из фильма “Бабий Яр. Контекст”

– Участие местного населения в преступлениях Холокоста – очень чувствительная для Украины тема. В картине есть кадры кинохроники, где жители Львова встречают нацистов цветами, где киевляне развешивают плакаты “Гитлер – освободитель”. Вы не боитесь, что после показа фильма в Украине вас обвинят в провокации?

– Я полагаю, что люди, которые будут смотреть фильм, обладают здравым смыслом. Коллаборационизм – крайне болезненная тема, он существовал в каждой оккупированной нацистами стране. Ничего уникального в этом нет. Однако опыт работы с историей коллаборационизма и с памятью о ней у каждой страны свой. На мой взгляд, люди должны знать правду.

На территории бывшего СССР во время Второй мировой войны были уничтожены 2 миллиона 900 тысяч евреев – выжило меньше одного процента. На территории Украины до войны жили примерно полтора миллиона евреев. Убить такое количество людей силами только лишь айнзацгрупп – какими бы бойкими и энергичными они ни были – невозможно.

Один из ведущих историков Холокоста, Тимоти Снайдер, в книге “Переформатирование наций” пишет о том, что ни одна немецкая айнзацгруппа самостоятельно не собрала бы по всем городам, поселкам и деревням Украины такое количество евреев. Этим сбором занимались 12 -18 тыс. местных полицейских, которые затем участвовали и в расстрелах.

Известно, что местные жители доносили на евреев, выдавали их немцам, а иногда и самостоятельно проводили карательные операции. В архивах СБУ, с которыми я работал, есть история о том, как после расстрелов в Бабьем Яре жители Подола отправились искать уцелевших евреев. Нашли 12-13 человек, в основном, старух, которые не были в состоянии передвигаться, выкопали яму на пересечении двух улиц, и в этой яме забили их камнями и засыпали землей. После освобождения Киева в 1943 году этих людей повесили, а перед этим они дали подробные показания на суде.

Я читал протоколы допросов: “Запишите, пожалуйста, что моя жена не принимала участие в избиении – она только снимала сапоги”. На месте этого зверского преступления должна стоять мемориальная табличка или мемориальный знак, но о нем никто не знает. А ведь таких историй, поверьте мне, было достаточно.

– Можно было ожидать, что заключительными в фильме станут кадры Киевского процесса 1946 года и сцена повешения приговоренных к казни немцев. Почему вы решили завершить его кадрами 1952 года, где Бабий Яр по решению Киевского горсовета заливают смесью воды и строительного грунта?

– Я с самого начала собирался закончить фильм кадрами замыва Бабьего Яра. Для меня эта картина – о забвении. О трагедии, которая была забыта. Мне кажется, что преобладающее отношение к убийству в Бабьем Яре – равнодушие. Если выйти сегодня к Бабьему Яру и спросить у людей, живущих в домах, построенных на месте расстрелов, нужен ли мемориал, нужно ли как-то об этой истории говорить, рассказать правду о том, что происходило, я уверен, что большинство откровенно скажет, что их это не интересует.

– Это очень неутешительный прогноз…

– Да просто вспоминать некому. До войны в Киеве жил миллион человек, и четверть из них, 25 процентов, были евреями. Если бы сейчас в городе жили 250 тысяч евреев, думаю, к этой истории было бы совсем другое отношение. К сожалению, мы продолжаем жить в обществе, где люди идентифицируют себя, причисляют к себя к группам по этническому происхождению.

– Какой, на ваш взгляд, главный урок, который мы должны вынести из трагедии Бабьего Яра?

– Я думаю, что люди должны узнать правду о том, что происходило. Как на этой земле случилась такая катастрофа, почему. Люди должны понимать механизмы, которые привели к ней, чтобы не допустить ее повторения. Для этого нужна правда. Потому что если этого не произойдет, эта трагедия будет преследовать, как призрак, и не даст возможности развиваться дальше.

– Несмотря на то что в Германии была проведена большая работа в плане культуры памяти и исторической ответственности, Бабий Яр не занимает большое место в этом нарративе. Тема расстрелов евреев в Восточной Европе современному жителю ФРГ не особенно хорошо известна. Как вы думаете, какой будет реакция в Германии на ваш фильм?

– Я не знаю. Но я могу рассказать, какой у меня был опыт, когда мы озвучивали фильм. Мы делали картину в Литве, в Вильнюсе, и мой ассистент пригласил человек десять немцев, живущих и работающих в городе, для озвучивания нескольких сцен. Никто из них не был профессиональным актером, нам просто нужны были носители языка. Озвучивать, как вы понимаете, нужно было преступников: таких, например, как генерал-губернатор Польского Губернаторства Ганс Франк. И все эти десять немцев, которых мы пригласили, охотно с нами сотрудничали и благодарили за то, что мы делаем такую важную и нужную картину об исторической трагедии. Говорили, что гордятся тем, что смогли нам помочь.

Я уверен, что стране, в которой проработана эта тема, где жива память о трагедии Холокоста, будет очень сложно вернуться к преступной политике – неважно, против евреев или какого-то другого меньшинства. Поэтому очень важно создавать в Украине такие институции, как Мемориал, ведущий огромную научную, культурную и просветительскую работу. Полагаю, Украина в самом начале этого пути. Спустя 80 лет.

Источник

Читайте также

«Бабий Яр. Контекст» — документальный фильм Сергея Лозницы о Холокосте и заговоре молчания Убийства в нем не показаны, но зрители в Каннах выходили с сеанса молча

Опубликовано 09.10.2021 13:13

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (продолжение)

Начало

Но события развивались очень быстро. Однажды днём немецкие самолёты стали бомбить Бахмач — узловую станцию в двадцати километрах от Шаповаловки. Слышны были взрывы, земля тряслась, в небо поднимался столб чёрного дыма. Впервые я ощутил жуть от чего-то жестокого, мощного и неумолимого. Бомбёжки вскоре стали регулярными. Они происходили по ночам. Немцы развешивали «паникадила» — так люди называли осветительные авиабомбы. Видны были веера трассирующих пуль, земля тряслась от взрывов, и над городом поднималось зарево пожарищ. 

Я быстро привык к этим бомбёжкам. В колхозе убирали урожай, который в этом году был хорошим. Всех подлежащих призыву мужчин взяли в армию. Через село угоняли на восток табуны скота. Угнали и наш колхозный скот. Дед лишился своих волов. Когда их забирали, дед не выдержал и попросил у председателя колхоза, молодого пылкого коммуниста, оставить двух самых любимых — Валька и Валета. Председатель сунул деду в зубы ствол нагана и закричал:

— А этого ты не хочешь!?

Через село шли и шли огромные стада. Но разве они могли уйти от быстро наступавших немцев? Погонщики, считавшиеся мобилизованными, несли ответственность за скот по законам военного времени, вплоть до расстрела. Но узнав, что немцы догоняют, бросали свои стада на произвол судьбы и разбегались по домам. Всю осень нам с братом Тёмой приходилось стеречь огород от голодных, одичалых коров. Брать их, по крайней мере, открыто, не решались — это была государственная собственность, за которую можно было поплатиться.

По шляху, идущему через село с запада на восток, и по параллельной ему нашей улице, непрерывным потоком шли беженцы. Некоторые ехали на телегах, запряженных лошадьми, но большинство шли пешком. Стояло жаркое лето, но на некоторых тяжело бредущих людях были тёплые зимние пальто или шубы. Попадались стайки беспризорных мальчишек.

Местные относились к беженцам недружелюбно. В них видели сторонников Советской власти, виновных в разорении крестьян, в насильственной коллективизации, в разрушении церквей. Они воспринимались виновниками «голодомора». По этим причинам все откровенно ждали немцев, надеясь, что они вернут прежнюю доколхозную жизнь.

Проходили через село и войска. Остановилась на отдых какая-то часть, очевидно, недавно мобилизованных, ещё не вооруженных бойцов. К нам в хату зашли двое — один русский, с шинелью, но без винтовки, другой азиат, с винтовкой, которую он не выпускал из рук, но без шинели. Они говорили, что уже столкнулись с немцами и бежали от них. При этом один бросил винтовку, но сберёг шинель, другой, наоборот, бросил шинель, но сберёг винтовку. Их, наверно, присоединили к формирующейся части. Понадобилась большая и жесткая работа, чтобы быстро, на ходу, сделать боеспособных солдат из этих весьма условных бойцов.

Нашу Фанаську мобилизовали на рытьё противотанкового рва. Ров должен был пройти в пяти километрах от села, в сторону районного центра посёлка Борзна. Она и другие девчата там и ночевали.

Наступил момент, когда разрешили разобрать магазин и аптеку — приходи и бери, что хочешь. Но никто не бросился грабить. С мужицкой осторожностью государственное добро не расхватывали, опасаясь, что за это придётся отвечать. Послали на это дело мальчишек, которые крушили и ломали всё: били всё бьющееся, рассыпали сыпучее, разливали льющееся.

Точно так же эти разрушители поступили и со школой. Кто-то из соседских мальчишек сказал мне, что разгромили школьную библиотеку. Я тут же, никого не известив, побежал в центр села, где была школа-десятилетка. В школе уже никого не было. В коридоре на полу валялись разбитые приборы и истерзанные портреты учёных, писателей, политических деятелей. В классах все парты были перевёрнуты. В библиотеке полки с книгами были опрокинуты, и книги грудами лежали на полу. Какой-то мальчишка, чуть постарше меня, бродил по этим грудам, разглядывая некоторые поднятые из-под ног книги. Не найдя ничего, для себя интересного, ушел.

Я остался один. Книги давно уже были для меня огромной ценностью. Отец, несмотря на кочевой образ жизни, приобретал книги, в том числе детские. Читал их мне и брату вслух. А когда у нас появилась Маша, его чтение в свободное время лучших образцов русской и мировой литературы стали для нас любимейшим занятием. В Волковыске, окончив первый класс, я начал читать книги самостоятельно.

И вот я стоял перед грудами сокровищ. Я набрал охапку, сколько мог унести, и пошел домой. Дома Маша не ругала меня, но и не пустила на второй заход, хотя я порывался это сделать. Не все принесённые мной книги оказались интересными. Но некоторые читались мной и Тёмкой с увлечением. К сожалению, в самые тёмные времена Маша запрещала нам читать. 

Судьба же остальных книг библиотеки была трагической. Немцы, проходя через село, часто останавливались на отдых и при этом занимали школьное здание. Они топили печки книгами, партами, стеллажами и проч. Но книги отсырели — началась осень с дождями, а потом зима со снегом. В помещении был сырой воздух, и книги стали плохо гореть. Их выбросили во двор. Я узнал об этом и снова пошел туда, надеясь найти хоть что-нибудь. Книги лежали разбухшими, смёрзшимися глыбами. Они были мертвы. В первых числах сентября передовая линия фронта подступила к Шаповаловке. 

Вернулась с рытья окопов Фанаська. Она рассказывала, что проснувшись утром, девчата-землекопы не обнаружили военных, которые руководили работой, и отправились по домам.

В селе остановилась какая-то часть Красной Армии. Было похоже, что она собирается держать у нас оборону. В нашем вишняке расположились две пушки-сорокапятки.

Наступил день, когда немцы подошли к селу, и началось «боестолкновение». … Было серое пасмурное утро. Трещали выстрелы, слышался поющий тугой звук пролетающих пуль. Нам с братом очень хотелось сбегать в вишняк к артиллеристам и посмотреть, как они воюют, но Маша строго-настрого запретила отходить от хаты. Навестивший артиллеристов дед, вернувшись, сказал, что они просили не мешать им.

Над головой что-то провыло и грохнуло метрах в двухстах от нас на мощённом булыжником шляху. Дед сказал, что это бьёт немецкий миномёт. Сверкнуло молнией и резко сломалось в нашем вишняке — ударила одна из наших сорокапяток.

Мы с братом возбуждённо следили за перестрелкой. Страха не было. У нас всё ещё было ощущение, что мы вернёмся домой, в Волковыск, и будем рассказывать друзьям о виденной нами настоящей войне.

В середине дня всё стихло. Говорили, что немцы, натолкнувшись на сопротивление, обошли село стороной. Ночью ушли и наши. Утром начался мелкий дождь и продолжался целых два дня. В селе было безвластие — не было ни наших, ни немцев. Село будто вымерло; все тихо сидели по хатам.

К вечеру дождь перестал. Мы вдруг обратили внимание, что по шляху двигаются мотоциклы, машины…

Немцы!

Дед взял меня, и мы пошли с ним в центр села. По дороге нам стали встречаться немецкие солдаты — молодые, ладные, весёлые парни в расстёгнутых мундирах, без оружия. У всех на одной петлице мундира были две молнии — стилизованные буквы SS. Это я узнал позже. А тогда так и подумал, что это молнии. На рукавах и на фуражках — череп со скрещёнными костями.

Совсем недавно, читая мемуары генерала Гудериана, командующего немецкой танковой группой, которой в описываемое мной время была придана моторизованная дивизия СС «Дас Райх», я прочёл:

«…11 сентября [1941 года, М. Ш.]… дивизия СС «Рейх» заняла Борзну».

Борзна — это в 10-ти километрах севернее Шаповаловки. Возможно, тогда же или на следующий день, то есть 12 сентября 1941 года, была занята Шаповаловка, и встречавшиеся нам с дедом Лободёном на пути к центру села солдаты были из дивизии СС «Дас Райх».

Солдаты заходили в близлежащие к центру дворы и жестами просили разрешения нарвать яблок, в чём, разумеется, им никто не отказывал. Некоторые уже шли обратно с фуражками, полными яблок. Это были «солдаты победы». Они весело смеялись и громко переговаривались.

Мы с дедом подошли к правлению колхоза. На крыльцо вышел офицер. Дед заговорил с ним по-немецки. Тот ответил дружелюбно-заинтересованно, как турист, неожиданно услыхавший в чужой стране родную речь. Дед объяснил ему, что научился немецкому языку, будучи в плену в Германии, работая в Мангейме на «цукерфабрик» в 1916-1918-годах.

Немец буквально простонал: «О, Мангайм, Мангайм…» и даже, как будто, хотел броситься обнимать деда, но сдержался. Оказывается, Мангейм был его родным городом. Он завёл нас в помещение, где не было никакой мебели, а лишь лавки у стен, и они с дедом начали оживлённый разговор, очевидно, делясь воспоминаниями о родном Мангейме.

Я был одет по-городскому. На мне были «морская» курточка, короткие штаны, чулки, пристёгнутые резинками к лифчику, сандалии, на голове — фуражка-«капитанка».

Я присел на скамейку и смотрел на немецкого офицера с любопытством и без страха. Тогда я ещё ничего не знал о расовой политике Германии в отношении «восточных областей». Не знал я и того, что уже погиб Борис Шапиро, наш дорогой дядя Боба, что наш отец, Моисей Шапиро, командует полевым госпиталем 13-й армии, которая, огрызаясь, отходит на восток…

В какой-то момент дед указал на меня и сказал, что мой отец, его зять, военный врач, капитан, где-то воюет.

Это он перевёл мне, так же, как и ответ немца. Тот всё так же дружелюбно сказал, что он тоже капитан («гауптман»), что война скоро закончится, и мой отец вернётся домой. Он был уверен в своей скорой победе и великодушно обещал мне скорую встречу с моим отцом, его врагом.

Я не ощущал в нём врага. Деда интересовало, скоро ли он сможет получить обратно свою землю и не помешает ли этому то, что в его хате живут дети командира Красной Армии, да ещё и еврея.

Немец и на это ответил уклончиво — вот война закончится, тогда и разберёмся. Он был офицер «ваффен СС» (боевых формирований СС), и не его дело было решать земельные и национальные проблемы. Его дело было воевать.

Солдаты стали растапливать печь в комнате, не открыв заслонку трубы. Из печи повалил густой дым. Дед закашлялся и добродушно обругал солдат, очевидно, применяя при этом немецкую нецензурную лексику. Солдаты восприняли это с добродушным похохатыванием, подчинились дедовым указаниям, и печка запылала.

Офицер попросил деда принести какой-нибудь домашней еды. Дед ушел, а я остался сидеть на лавке. В комнату входили подчинённые гауптмана, он отдавал распоряжения. На меня никто не обращал внимания. Дед принёс десяток яиц и кусок сала. Гауптман велел солдатам соорудить яичницу на взявшейся откуда-то огромной сковороде. Мы с дедом скромно удалились.

После войны деда вызывали к следователю за коллаборационизм. Последствий это не имело.

Маша сразу же осудила отца за яйца и сало. Для неё немцы были враги, от которых она не ждала ничего хорошего.  Она ещё не знала, как поведут себя немцы дальше. Не знала и того, что её отец, по существу, «сдал» меня немецкому офицеру-эсэсовцу, который, по счастливой случайности, оказался лишенным антисемитских предубеждений.

Вскоре в селе была сформирована административная власть. На сходе селян был формально избран староста. Им стал бывший лавочник. Его двор был третьим от нашего. На той же улице Иващенкивке, если идти от центра. Стали возвращаться домой мобилизованные в Красную Армию мужики и парни. Они не собирались воевать и при первой же возможности перебегали к немцам. Те их не задерживали и отпускали по домам.

Молодые неженатые парни пошли служить в местную полицию. Они ходили в красноармейской форме со споротыми петлицами, на головах у них были шапки-кубанки, вооружены они были русскими винтовками.

Староста — высокий старик с большой бородой и торчащими в стороны усами, являл собой образец сельского «глытая» («мироеда»). Номинально он обладал большой властью. В селе над ним не было никого. Он подчинялся начальству, которое было в райцентре, в Борзне. У него было несколько человек в управе, ему подчинялись десятка два полицейских. Старосту не любили и презирали, и за прежнее мироедство, и за пособничество немцам. К тому же где-то в окрестных лесах были партизаны — председатели колхозов, ельсоветов, партработники, а также, возможно, «окруженцы», по существу, дезертиры, отсиживавшиеся в лесах, пока где-то шла война.

Наверно, у партизан была заранее заготовленная лесная база. Пока они не проявляли активной деятельности, но изредка приходили в село за продуктами. 

Староста производил впечатление неумного и недоброго человека. Похоже, он пребывал в вечном страхе. Он старался выполнять требования немцев, но и легко шел навстречу просьбам сельчан, подкреплённым хорошим «хабаром» (взяткой), что не прибавляло ему авторитета. Ему давали кусок сала, пару десятков яиц, бутылку самогона, колобок масла и т. д. За это он смотрел сквозь пальцы на производство того же самогона, на забой кабана или телёнка, что было запрещено, на пропуск очереди «в подводу» (возрождённая ямская служба для перевозки чиновников, офицеров-порученцев и проч.).

Колхозы не были распущены, работа в них шла прежним ходом, но в колхозе не было скотного двора. Остались только лошади, которые были необходимы для работы. Они были розданы по дворам. Так у нас появилась крупная серая кобыла с гнедым жеребёнком, который уже успел превратиться в кобылку-подростка. У деда Лободёна с доколхозных времён сохранились сбруя, телега, сани и выездные санки. Он всё это подремонтировал и использовал для колхозных работ и для себя. Пару раз он ездил «в подводу». Один раз отвозил в Борзну немецкого офицера, в другой раз итальянского.

Пока что за работу в колхозе платили неплохо. Выдали «подушно» зерно — по числу членов семьи. У нас было десять душ, поэтому зерна мы получили много. Так же подушно выделили делянки не выкопанного ещё картофеля, сахарной свёклы, не убранных помидоров. Картошку собрали и со своего огорода. Собрали также рожь, просо, коноплю, рапс, мак, подсолнух, огурцы, капусту, тыквы, лук, чеснок, кукурузу, фасоль, свёклу, морковь. К осени закололи огромного кабана, зимой зарезали телёнка. Хотя последнее делалось глубокой ночью, всё же Маша отнесла старосте десяток яиц и «шматок» сала.

Корова давала много молока, и, хотя часть его надо было сдавать в счёт поставок, оставалось ещё достаточно много. Куры несли яйца, петушков резали на мясо. В общем, продуктов было достаточно для сносной жизни. А ещё не утерянные доколхозные навыки позволяли вести почти натуральное хозяйство. 

Поздней осенью 41 года в селе начала работать школа. Маша, не раздумывая, послала меня и Тёму учиться: меня — во второй класс, Тёму — в четвёртый, последний, — школа была четырёхлетка. Записались мы под фамилией Шапиро.

В моём классе было не более десятка учеников — мальчишек и девчонок. Учительница учила нас, разумеется, поукраински, чтению, письму, арифметике и немецкому языку. Учебников никаких не было, учительница использовала листочки, вырванные из довоенных советских учебников. 

Я не успел приглядеться ни к учительнице, ни к соученикам, как учение для нас с братом закончилось. Одна из наших учительниц пришла поздним вечером к нам и сказала Маше:

— Заберите ваших хлопцев. А то при первой же проверке заберут и их, и нас.

Я не ощутил в этом первый порыв зловещего дыхания Холокоста. Но было горько и обидно, что я не могу учиться, как все.

Впрочем, другим ученикам повезло не намного больше, чем нам с братом. Через село проходили немецкие войска, они часто останавливались на ночлег, а иногда и на постой на несколько дней. Обычно они занимали дома в центре села, в том числе и школу. Занятия часто прерывались, снова возобновлялись, пока не прекратились полностью. Говорили, что до получения новых учебников. Но они так и не появились.

Это мало утешало меня. Но что было делать? Приходилось как-то оправдывать своё существование трудом в обширном хозяйстве деда Лободёна, для которого мы давно уже превратились из «дорогих гостей» в бездельников и «дармоедов». Но главным, очевидно, было то, что он боялся пострадать за то, что держит у себя в хате еврейских детей.

Маша сосредоточилась на своих детях, и мы для неё тоже оказались лишними и опасными, поскольку из-за нас могли пострадать и другие члены семьи, так сказать, заодно с нами. Чтобы не раздражать деда Лободёна, она запретила нам читать, забрала у нас книги и спрятала их где-то на чердаке. В то же время, мы должны были как можно больше трудиться в хозяйстве.

И мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование. Мы, например, активно участвовали в изготовлении из сахарной свёклы браги, из которой гнали самогон.

Сахарную свёклу скармливали понемногу корове. Для коровы это было лакомство, и молоко получалось жирное и сладкое. Но корова давилась свёклой, поэтому свёкла шла на самогон.

… Когда брага «созрела», дед от кого-то принёс самогонный аппарат, наладил его вместе с хозяином, и «процесс пошел».

Из печной трубы там, где работал аппарат, шел характерный дымок. Когда у нас «закурилось», в хату пожаловал полицай — тщедушный юноша в серой шинели, в красноармейских сапогах, с кубанкой на голове и с винтовкой в руках. Он поздоровался, поставил винтовку в угол к вилочникам, прошел к столу и сел. Ему предложили стакан «первача». Он был в мрачном настроении и сначала отказывался от подношения. Потом всё же дал себя уговорить, выпил стакан, не поморщившись, как воду, и не закусывая.

Его «взяло», и он разговорился. Его речь сводилась к тому, что жизнь собачья. Он хотел дать понять, что служба требует от него прекратить «процесс», забрать аппарат и, может быть, даже арестовать самогонщиков. Но он ничего этого не сделает и вовсе не из-за того, что выпил стакан «первача», а потому, что он «свой», а не немецкий, и, вообще, человек, а не собака. Посидев некоторое время, полицай ушел.

Зимой мы много занимались изготовлением крупы из зерна на ножной ступе. Весной несколько дней тёрли мороженую картошку на крахмал. Несколько дней уходило на замачивание у колодца огромных бочек под капусту и другие соления. У нас проходил полный цикл обработки конопли и изготовления полотна.

Мы с Тёмкой участвовали в этом цикле. А потом щеголяли в полотняных штанах и рубахах, сшитых Машей на ручной швейной машине «Зингер». Вместо ремня мы использовали самодельную верёвку, пуговицы сами вырезали из дерева. В наши обязанности входило, в основном, вскапывание огорода лопатами, посадка и дальнейшая обработка картошки. И т. д. и т. п.

Окончание следует.

Опубликовано 17.02.2017  21:53

Андрей Пуговкин. ПОРОХОВАЯ БОЧКА ИСТОРИИ

June 5th, 2016, 11:48 am

Андрей Пуговкин, NovayaGazeta.SPb.ru 25 марта 2016 12:31 / Политика

Защита диссертации редко становится политическим событием. Докторская работа петербургского историка Кирилла Александрова стала примером того, как в науку лезет взволнованная общественность.


Фото: Генерал Власов с русскими добровольцами
 

Что изучает историческая наука

Сегодня, когда скандальные и совсем не научные события вокруг диссертации «Генералитет и офицерские кадры вооруженных формирований Комитета освобождения народов России 1943–45 гг.» утихли, самое время попытаться понять, почему случилось это неприличное бурление.

Да, ученый совет Санкт-Петербургского института истории РАН 17 голосами против одного проголосовал за присуждение Александрову докторской степени. Но произошло это под беспрецедентным давлением: директора института вызывали в прокуратуру, в зал, где шла защита, набились десятки людей, явно не имеющих отношения к науке, и выкрикивали всякие непотребства, а неизвестные науке люди строчили отзывы, больше похожие на доносы. Почему научная работа всколыхнула сегодня самые реакционные силы общества?

Комитет освобождения народов России (КОНР) вырос из Русской освободительной Армии (РОА) генерала Андрея Власова, имя которого в СССР стало олицетворением предательства. Эта тема отпугивала историков и осталась одной из самых малоизученных страниц военной истории.

«Трагедия власовской армии и ее офицеров заинтересовала меня еще в школе, – говорит Кирилл Александров. – Тогда даже постановка вопроса – а были ли в армии Власова свои офицеры? – казалась крамольной. В 1990-х, когда еще никто не политизировал эту тему, я начал составлять базу персональных данных. В 2001 г. вышло первое издание биографического справочника, а в 2002 г. я защитил кандидатскую диссертацию. Все это происходило в спокойной обстановке».

Но к 2016 году атмосфера в обществе изменилась, и рамки научной дискуссии стали тесноваты. Организация «Народный собор», которую возглавляет помощник Милонова Николай Артюх, направила в прокуратуру материалы, обвиняющие Александрова в «реабилитации нацизма» и «призывах к разжиганию агрессивной войны». Общественники заручились поддержкой Санкт-Петербургской общественной организации ветеранов войны, труда, вооруженных сил и правоохранительных органов, которые «вспомнили», как сражались с частями РОА в середине 1942-го: за полтора года до ее создания.

Директор института, которому еще до защиты некие ответственные господа-товарищи советовали подумать о судьбе вверенного ему учреждения, вызван на ковер в президиум РАН. Диссертацию изучают анонимные и неизвестно кем и на каком основании привлеченные «эксперты» из Большого университета. По мнению Артюха, данная тема вообще не должна изучаться историками.

Кто кого реабилитировал

Иногда кажется странным, что весь гнев радетели «правильной» истории обрушивают на Власова. Ведь существовала, например, Русская национальная бригада СС «Дружина», уничтожавшая население еврейских местечек в Белоруссии. В 1944 году, когда стало ясно, кто побеждает, «Дружина» организованно переметнулась на советскую сторону, назвалась 1-й Антифашистской партизанской бригадой, а ее командир В. Гиль-Родионов – с руками по локоть в крови – повышен в звании до полковника РККА и награжден орденом Красной Звезды. Граждане союзной Беларуси регулярно возлагают цветы на его могилу.

Или еще пример. Сегодня мало кто помнит громкий скандал – «дело Фельфе», случившееся в 1961 году. Тогда в ФРГ разоблачили советскую резидентуру из бывших офицеров СС, следователей гестапо и ветеранов-штурмовиков. Это были не Штирлицы, а обычные нацисты, которые до конца служили Гитлеру, после чего их прибрал другой тоталитарный режим.

Оберштурмфюрера Хайнца Фельфе наградили орденами Красного Знамени, Красной Звезды и знаком «Почетный работник госбезопасности». ФСБ России недавно поздравила его с 90-летием. Чем не «реабилитация нацизма?»

…Старые коммунисты не могут не помнить благообразную бабушку Лакшми Сагхал, деятеля индийской компартии, которая была постоянным гостем съездов КПСС и произносила на них пламенные речи. В прошлом она офицер союзной нацистам японской армии.

…Национального героя Индонезии, союзника нацистов Сукарно мы наградили орденом Ленина и одноименной премией мира, а про бирманского пособника Германии Аун Сана в 1965 году выпустили книгу в серии «Жизнь замечательных людей».

…За гробом духовного лидера палестинцев Амина аль-Хусейни, который окормлял 13-ю горную дивизию ваффен-СС «Ханджар» и неоднократно встречался с Гитлером (ему принадлежит фраза «Арабы являются естественными союзниками Рейха, поскольку у них общий враг: англичане, евреи и коммунисты»), шел «верный друг Советского Союза» Ясир Арафат.

Почему же именно генерала Власова назначили символом коллаборационизма? Ведь существовали и 29-я (1-я Русская) дивизия СС бригадефюрера Бронислава Каминского, и дивизия «Руссланд» генерал-майора вермахта Бориса Смысловского, не то под защитой, не то в заложниках у которой был глава императорского дома Владимир Кириллович Романов. Эти воинские части, в отличие от власовских, реально принимали участие в боевых действиях против Красной Армии и партизан.

«Власов обладал известностью в армии еще с 1940 года, – говорит Александров, – о нем писали газеты, это был генерал, заслуживший орден Ленина и орден Красного Знамени «за проявленное мужество и отвагу» во время контрнаступления под Москвой. Он прошел все должности от командира взвода до заместителя командующего фронтом. Статус Власова был слишком высок, чтобы сравнивать его со ссыльным инженером Каминским или белоэмигрантом Смысловским».

Специалисты называют разное число граждан СССР, которые воевали на стороне Германии. Минимальная оценка – 800 тыс. человек, максимальная – 1,5 млн. Германский историк Карл Пфеффер писал: «Немецкие войска на Востоке были бы не в состоянии долго продолжать борьбу, если бы им не помогала значительная часть населения». Данное суждение опубликовали в СССР еще в 1957 году. Получается, что личный состав власовской армии, не превышавший 120–125 тыс. человек, составляя около 10 % от общей численности советских граждан на стороне противника. Офицеров среди них было, вероятно, более 4 тысяч.

Александру Солженицыну приписывают слова о том, что, когда на сторону противника переходит полтора миллиона, это уже трудно назвать предательством. Сталинистов приводит в ужас, что вокруг Власова собрались не опустившиеся маргиналы, а обыкновенные, среднестатистические советские военнослужащие. Представленные Александровым биографии демонстрируют полноценный социальный срез командного состава Красной Армии, включая Героев Советского Союза и полных Георгиевских кавалеров.

Дело не в желании кого-либо оправдать. Андрей Власов и тысячи его сторонников заплатили за себя самую высокую цену. Большинству власовцев уже давно ничего не нужно. А вот необходимость объективного научного исследования этого явления в России, с ее вековыми традициями патриотизма, очевидна. Ведь случилось так потому, что только за последнее предвоенное десятилетие было физически уничтожено не менее 8 миллионов мирных граждан. Миллионы были ограблены коллективизацией и осуждены на рабский труд. Советская власть совершила столько ошибок, жестокостей и преступлений, что после нападения Германии многие жители страны считали себя морально свободными от обязательств по ее защите.

Невостребованный прах

По всей Европе содержатся в образцовом виде почти никем не посещаемые воинские захоронения. У нас их постыдное запустение не мешает регулярному проведению многолюдных мероприятий. Исключение – один московский монумент, который содержится стараниями частных граждан.Официальные лица как черти от ладана шарахаются от этого жуткого места – захоронения «невостребованных прахов № 3 (1945–1955)» на Донском кладбище. В соседний крематорий свозили тела казненных в тюрьмах и здании Военной коллегии Верховного суда. Круглую площадку окружают стелы с именами. В центре – скульптура коленопреклоненной женщины. Такой вид заброшенная могила приобрела в 1990-е годы.

Здесь покоится пепел двадцати жертв «Ленинградского дела». Так их «отблагодарили» за оборону северной столицы. С ними – прах командующего Сталинградским фронтом Героя Советского Союза генерал-полковника Василия Гордова, маршала авиации Сергея Худякова, генерал-майора Филиппа Рыбальченко и посмертно восстановленного в звании Героя Советского Союза маршала Григория Кулика. Только за три месяца 1950 года были казнены 20 генералов и два маршала Советской Армии. Здесь же захоронены 13 расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета, собравших по всему миру огромные средства для Красной Армии.

Именно в этой братской могиле находится прах генерала Власова и 11 его подельников. Их пепел смешан с пеплом Николая Кириллова, Петра Понеделина и еще шести генералов, которые сотрудничать с врагом отказались и стоически выдержали плен. После войны их пять лет гноили в тюрьме, а затем расстреляли.

Каждая жертва нацистов хотя бы знала причины преследования. Советский режим друзей и врагов не различал. В могиле № 3 упокоились руководители госбезопасности, включая постановщиков власовского судебного процесса: Лаврентий Берия, Амаяк Кобулов, Всеволод Меркулов, Борис Родос, Михаил Рюмин, Лев Шварцман. Рядом – аналогичная могила № 1, где соседствует пепел сталинского наркома Николая Ежова и замученных им маршалов Василия Блюхера, Александра Егорова, Михаила Тухачевского. Кости еще одного садиста и убийцы – Виктора Абакумова – вместе с останками его жертв гниют под Петербургом, в земле Левашовского мемориального кладбища. Сталинская Фемида была жестока, глуха и глупа: несколько власовских офицеров работали на советскую разведку. После войны все они были репрессированы более свирепо, чем власовские же контрразведчики, которые за ними недоглядели.

Где был Холокост

Осенью 1941 года в овраге Бабий Яр подручные Гейдриха и Гиммлера расстреляли 34 тысячи человек только за то, что они были евреями. Нюрнбергский трибунал квалифицировал это как преступление против человечности. Ранее, весной 1940 г., подручные Абакумова и Берии расстреляли 23 тысячи человек только за то, что те были поляками и воевали против нацистов. Европейский суд по правам человека признал это военным преступлением.

«Главе Германского государства Адольфу Гитлеру. Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза. И. Сталин». Газета «Правда», 25 декабря 1939 г. Уже почти достроен лагерь смерти Аушвиц-Биркенау (Освенцим). Прошли погромы «Хрустальной ночи», оккупация Австрии, Чехословакии и Польши.

Никто не опровергает и подлинность советско-германской переписки 1940 года о переселении евреев из Германии и оккупированных ею стран в Еврейскую АО РСФСР. Неужели правда, что СССР тогда не принял в безлюдное Забайкалье три миллиона несчастных, которые вскоре погибли в газовых камерах?

Очевиден смысл обороны Брестской крепости летом 1941 г. Но зачем Красная Армия осенью 1939 г. ударила в тыл польскому гарнизону, который оборонял ту же самую крепость от германской армии более успешно и организованно, чем брошенные начальством красноармейцы? В 1939 г. немцы ее так и не взяли, а руководители героической обороны сгинули в советском плену сразу же после заключения договора с гитлеровской Германией «О дружбе и границах». Для чего летом 1940 г. понадобились проводка по Севморпути германского рейдера-пирата «Комет», да еще под советским флагом, или указание резиденту в Токио Рихарду Зорге делиться достоверной информацией с разведкой Германии? Разве не является официальное оправдание таких фактов «пропагандой развязывания агрессивной войны»? До сих пор не опубликована на русском языке полная стенограмма Нюрнбергского процесса.

Так с кого началась история отечественного коллаборационизма – с генерала Власова или с генералиссимуса Сталина? Но для историков до сих пор полностью не открыты архивы Коминтерна, а значит, они не могут научно обосновать истоки и причины Второй мировой войны.

Прошлое ничему не учит до тех пор, пока в нем остаются запретные темы. По мере накопления запретов оно превращается в пороховую бочку, взрыв которой пострашнее военного поражения.

P. S. Пару лет назад я присутствовал при последнем свидании школьных друзей выпуска 1939 года. Один всю блокаду работал в Ленинграде. Второй солдатом-пехотинцем дошел до Берлина в составе советской, а третий – до Праги в составе власовской армии. Его приезд из Австралии и стал причиной встречи. Старики шутили, выпивали, вспоминали одноклассников и учителей. Отношения с войной они давным-давно выяснили. У каждого позади была нелегкая жизнь, которая одарила их мудростью.

Взято из ЖЖ

Еще статья автора ВОЙНА И МИФ. «Нет и не было войн справедливых» 22.03.2009 20:28

Опубликовано 9.08.2016 9:19

Полученный отзыв:

“Русская национальная бригада СС «Дружина», уничтожавшая население еврейских местечек в Белоруссии. В 1944 году, когда стало ясно, кто побеждает, «Дружина» организованно переметнулась на советскую сторону, назвалась 1-й Антифашистской партизанской бригадой, а ее командир В. Гиль-Родионов – с руками по локоть в крови”

1) Сражалась “Дружина” в основном против партизан (была создана в конце 1942 г., когда в Восточной Беларуси евреев в местечках почти не осталось); 2) Гиль перешел на советскую сторону не в 1944, а в августе 1943, когда еще не все было ясно; 3) “Дружина” не перешла с ним “организованно” – “переметнулась” не вся, а частично.
Короче, чтобы судить, кто был прав в истории с диссертацией Александрова, надо ее почитать … 9.08. 13:03

О книге Льва Симкина «Коротким будет приговор»

18.05.2015  Евгений Гамбург:

Пусть долгим будет разговор

Учительские размышления над книгой Льва Симкина «Коротким будет приговор»

Красноармеец ведет на допрос предателя Токарева, служившего при немцах бургомистром
Евгений ХАЛДЕЙ и Петр МЕХИЗЕВ / Фотохроника ТАСС

Сегодня, когда вконец запутавшиеся в идеологических соснах взрослые пытаются с помощью унифицированного учебника истории наставить на путь истинный подрастающее поколение, им самим не мешало бы разобраться во многих травмирующих проблемах нашего прошлого. В этой связи появление книг, опирающихся на черствый и горький хлеб фактов, подвергнутых сдержанному содержательному, а не только эмоциональному анализу, — одинаково полезно и взрослым, и юношеству. Именно к таким работам я отношу книгу Л. Симкина «Коротким будет приговор». По отношению к пособникам нацизма, совершившим кровавые преступления (а именно о них идет речь в книге), приговоры были действительно короткими и беспощадными. Но разговор на эту больную тему требуется долгий. Но обо всем по порядку.

Размытые метафоры и ментальные эмоции

По понятным обстоятельствам тема коллаборационизма сегодня на слуху, что вполне естественно в условиях нагнетания военного психоза. Обвинения в предательстве национальных интересов, принадлежности к «пятой колонне» звучат по обе стороны баррикад, разделяющих непосредственных участников и сторонних, но от этого ничуть не менее пылких наблюдателей конфликта на юго-востоке Украины. Похоже, что посторонних в этой страстной полемике нет, ибо разрыв во взглядах и оценках проходит сегодня по семьям, затрагивая детей, которые, как им и положено, задают детские вопросы: «А что такое коллаборационизм?» Детские вопросы, как правило, самые трудные. При ответах на них не отделаться словарными определениями: «умышленное, добровольное сотрудничество с оккупантами». Ребята мыслят конкретно, живо и непосредственно реагируя на то, что видят своими глазами: например, на Арбате, где некоторое время назад висели фотографии активистов так называемой «пятой колонны». Наивный, но не лишенный основания вопрос: «А что, нас уже оккупировали?» Но оставим на время в стороне политические тяжбы.

В книге профессионального юриста Л. Симкина речь идет о тех, кто действительно пошел на сотрудничество с оккупантами, запятнав себя кровавыми преступлениями. Источниками для нее послужили материалы судебных процессов, которые начались в СССР сразу, по мере освобождения оккупированных территорий, и продолжились вплоть до 80-х годов прошлого века. Возвращение термину его подлинного смысла и точной юридической трактовки — это по нынешним временам уже немало, поскольку мы зачастую имеем дело с размытыми метафорами, которые бьют наотмашь по нашим глубоким ментальным эмоциям.

Удивляться этому не приходится. У людей, переживших войну, и моего послевоенного поколения реакция на термин «коллаборационизм» жесткая и однозначная. Родственники моей мамы погибли на Харьковском тракторном заводе. Еврейских детей, рожденных после Катастрофы, нарекали именами в память погибших. Потому их называли поминальными свечами. Я и сам такая поминальная свеча, получивший имя тети, уничтоженной в Севастополе. Карательные акции оккупанты производили руками местных жителей. Вот почему при любых политических раскладах невозможно принять оправдание задним числом тех националистических организаций, деятельность которых сегодня пытаются романтизировать, представляя их идейными борцами против сталинской тирании. Об этом читаем в книге Л. Симкина «Коротким будет приговор». И все же, кого считать коллаборационистом? Вопрос непраздный, поскольку ныне в пылу политических баталий возникают экзотические оксюморонные определения, например «жидобендеровцы» и др.

В поисках ответа на этот вопрос автор неизбежно выходит за рамки юриспруденции, ибо за томами уголовных дел, фиксирующих преступные деяния палачей, встает, на мой взгляд, главная тема книги, которая до сих пор не получила достаточного освещения.

Повседневная жизнь людей в оккупации

Что мы знаем о повседневной жизни 70 миллионов людей, оказавшихся на оккупированных территориях? Наши представления почерпнуты из советских фильмов, повествующих о героической борьбе подпольщиков, соблюдавших строгую конспирацию, организовавших мощный отпор врагу. На память немедленно приходит эпизод, где с помощью пароля и отзыва проверяется надежность явки:

— У вас продается славянский шкаф?

— Шкаф продан. Есть никелированная кровать с тумбочкой.

На деле в организации сопротивления не все обстояло так картинно. История киевского подполья, представленная в книге по материалам уголовных дел, — тому доказательство. Чего стоит хотя бы тот факт, что во главе киевского подпольного горкома оставили человека с ярко выраженной семитской внешностью, из-за чего он не мог даже выйти на улицу. Что это — отсутствие у спецслужб информации о расовой политике нацистов? Не думаю. Скорее всего, обычный чиновничий формализм и разгильдяйство, характерные для нашей государственной машины во все времена.

Но оставим на время в стороне как палачей, которых оказалось избыточно много, так и героев сопротивления, действовавших часто не благодаря, а вопреки «мудрым» указаниям центра. Обратимся к жизни рядовых обывателей. И хотя, как утверждалось в известной советской песне, «у нас героем становится любой». Но это явное преувеличение. Среди 70 миллионов большинству приходилось как-то выживать. Строго говоря, не Л. Симкин первым обратил внимание на эту сторону жизни на оккупированных территориях. Будучи молодым учителем и впервые еще в самиздате прочитав «Архипелаг ГУЛАГ», я был поражен той оценкой, которую дал А.И. Солженицын своим и моим коллегам педагогам, продолжившим обучение детей в школах на территориях, занятых врагом.

«А школьные учителя? Те учителя, которых наша армия в паническом откате бросила с их школами и с их учениками — кого на год, кого на два, кого на три.

Все знают, что ребенок, отбившийся от учения, может не вернуться к нему потом. Так если дал маху Гениальный Стратег всех времен и народов — траве пока расти или иссохнуть? детей пока учить или не учить? <…> Такой вопрос почему-то не возникал ни в Дании, ни в Норвегии, ни в Бельгии, ни во Франции. Там не считалось, что легко отданный под немецкую власть своими неразумными правителями или силой подавляющих обстоятельств народ должен перестать жить. Там работали и школы, и железные дороги, и местные самоуправления. <…>

Конечно, за это придется заплатить. Из школы придется вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками. Елка придется уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придется на ней (и еще в какую-нибудь имперскую годовщину вместо октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни, — а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше произносились речи во славу замечательной жизни, а она тоже была дурна».

Так считать ли учителей, которые по большей части репрессированы после войны, пособниками врага или нет? Ответ очевиден. Нельзя ставить на одну доску палачей — и людей, не по своей вине оказавшихся в экстремальных обстоятельствах. Справедливости ради надо отметить, что расширенное понимание коллаборационизма было присуще не только нам. Во Франции в послевоенные месяцы вошло в обиход определение «горизонтальный коллаборационизм» — относящееся к женщинам, вступавшим в интимные отношения с немцами. Шельмование их сопровождалось обритием голов, прочими символическими, а порой вполне реальными расправами. Самосуд — он и в ликующем Париже самосуд. За боль утрат рассчитывались люто.

Повседневная жизнь людей, проступающая в книге сквозь строки уголовных дел, дает богатую пищу для размышлений. На оккупированных территориях открывались частные магазины, кафе и парикмахерские, работали театры, которые выдавали идеологически выверенный репертуар. Так, в Орловском кукольном (!) театре с успехом шел спектакль «Толстый жиденок». Массированная нацистская пропаганда не могла не оставить след в сознании и душах 70 миллионов людей, среди которых были дети и взрослые. Здесь вслед за автором придется затронуть еще одну больную тему.

Заразность антисемитизма

Люди, хорошо помнившие довоенные годы в СССР, в один голос утверждают, что до войны массового бытового антисемитизма почти не было. Расцвел он пышным цветом в конце 40-х — начале 50-х годов. Казалось бы, этот феномен имеет понятные объяснения. В ходе войны изменился идеологический дискурс государства: интернационализм уступил место державным ценностям, война стала священной и отечественной, для сплочения против врага пришлось призвать тени великих русских полководцев прошлого, опереться на авторитет полузадушенной РПЦ. После победы эта линия была усилена идеологическими кампаниями с явно антисемитским подтекстом: разгром еврейского антифашистского комитета, борьба с космополитизмом, дело врачей. Все так, но перечисленные предпосылки и вехи становления государственного антисемитизма не дают ответа на один неудобный вопрос: каковы эмоциональные и психологические корни неподдельного искреннего массового воодушевления населения, с которым были встречены эти кампании?

Поддержка и энтузиазм миллионов не могут держаться только на страхе перед репрессивной машиной государства. Эффективный менеджер, осуществляя свои коварные политические планы, хорошо осознавал, что они ложатся на хорошо подготовленную взрыхленную почву. Годы оккупации не прошли бесследно, оставив неизгладимый след в массовом сознании едва ли не трети населения страны (напомню: 70 миллионов), заразив его антисемитизмом.

В своей пропаганде нацисты постоянно подчеркивали, что сражаются за освобождение русского, украинского и белорусского народов от чужеродной власти коммунистов и евреев. Разумеется, это был чисто пропагандистский ход. (Нам хорошо известны подлинные планы гитлеровцев в отношении славян.) Но первоначально он возымел действие на многих людей, прошедших через Голодомор и испытавших на себе иные «прелести» советской власти. Позже, когда каратели приступили к поголовному уничтожению местного населения уже не по национальному признаку, отношение к ним изменилось. Но акции устрашения зачастую производились в ответ на действия партизан и подпольщиков, которые вызывали у населения неоднозначную реакцию: их рассматривали как источник бед и несчастий. Однако на первых порах оккупанты, которых во многих городах встречали с цветами, как освободителей, демонстрировали лояльность к местным жителям. Так, например, захваченных в плен в начале войны солдат-украинцев отпускали по домам. Оказавшись в родных местах, некоторые из них охотно шли служить в полицию, другие обустраивали свою частную жизнь. Поразительно, но в книге приводятся неопровержимые документальные свидетельства того, что коммунисты, которые по приказу немцев зарегистрировались как члены партии в муниципалитетах, не только не подвергались репрессиям, но иногда занимали при оккупантах мелкие административные посты, порой совпадавшие по роду деятельности с их довоенными должностями.

В таких обстоятельствах советской контрпропаганде было не с руки выделять евреев в особую группу жертв, подлежащих тотальному истреблению, тем самым косвенно подтверждая нацистский тезис о еврейской природе большевизма. По отношению к ним применили нейтральную формулировку: «Уничтожение мирных советских граждан». Позже эта формулировка, умалчивающая о том, кого конкретно казнили в местах уничтожения, оказалась запечатлена на советских памятниках жертвам Холокоста.

Фигура умолчания, помимо прочего, должна была маскировать печальную реальность. Среди местного населения оказалось много, слишком много тех, кто сочувственно отнесся к карательным акциям нацистов. Одни приняли в них непосредственное участие, за что получили короткий суровый приговор. Другие не преминули воспользоваться имуществом жертв и их квартирами. Позже, по возвращении из эвакуации, у тех, кому посчастливилось уцелеть, на этой почве возникали конфликты с соседями. Еще один дополнительный фактор расцвета бытового антисемитизма после войны.

Исходя из соображений высокой политики, дабы не подрывать единство советских народов, государство посчитало, что не стоит бередить былые раны, и засекретило документы, свидетельствующие о роли и масштабах участия местного населения в Холокосте. По понятным политическим причинам они сегодня рассекречены в отношении Украины и Прибалтики. Справедливости ради следует отметить, что такое избирательное отношение к своему прошлому характерно не только для нас. Поляки до сих пор болезненно относятся к упоминанию о местечке Едвабне, где местное население уничтожило евреев еще до прихода немцев. Не по нацистскому приказу, а, как сказал поэт, «по велению польского пылкого сердца». (А. Городницкий)

Так нацистская пропаганда, опыт активного или пассивного участия в геноциде, конъюнктурное умолчание всей правды государством заразили значительную часть населения антисемитизмом. Послевоенные сталинские кампании упали на взрыхленную почву. Государственный антисемитизм вызвал энтузиазм миллионов еще и потому, что помогал оправдывать в глазах многих людей их недавнее непотребство. Эту нехитрую эмоциональную логику легко воспроизвести: «Да, мы не слишком сочувственно отнеслись к страданиям евреев, но, как выясняется, они, в силу присущих им качеств, постоянно вредят нашему родному государству, о чем регулярно пишут газеты. Гитлер, конечно, чудовище, но в отношении евреев он был не так уж неправ». Увы, шлейф подобных рассуждений не развеян до сего дня, в чем легко убедиться, заходя на националистические сайты, в какой бы стране они ни создавались.

И все же, быть может, не стоит обращать внимание на детали, углубляться в подробности, бередить былые раны? Не проще ли в целях патриотического воспитания подрастающего поколения придерживаться спрямленной линии единого учебника истории? Был грозный враг, победить его удалось благодаря морально-политическому единству советского народа. И точка! Зачем затевать этот долгий трудный разговор?

Чтобы наши дети не стали палачами

Среди 200 уголовных дел, которые перелопатил Л. Симкин, проступают биографии и судьбы рядовых полицаев. Большинство из них не были садистами и изуверами. Так — рядовые обыватели, в своей прошлой довоенной жизни не проявлявшие особой жестокости. Мотивы, побудившие их участвовать в кровавых расправах, самые банальные: страх за свою шкуру, желание обеспечить пайком семью, стремление нажиться на чужом добре, стадный инстинкт. (Некоторые, поддавшись на призыв вожаков, вооружившись палками, побежали громить соседей, отчетливо не представляя, куда и зачем они бегут.) Но опьянение первой кровью, усиленное раздаваемым спиртом, мгновенно превращало обычных людей в чудовища. Обратной дороги уже не было.

Эта та самая реальность, о которой убедительно писала Х. Арендт в книге «Банальность зла». Вслед за ней М. Ромм, развенчивая обаяние фашизма, с его факельными шествиями и величественными ритуалами, которые до сих пор поражают воображение зрителей, в том числе молодых, в лентах Лени Рифеншталь, назвал свой фильм «Обыкновенный фашизм».

Почему тривиальность зла, а следовательно, легкость сползания к нему необходимо постоянно держать в фокусе внимания?

По-моему, ближе всего к пониманию этой задачи подошел нидерландский адвокат и общественный деятель Авель Херцберг. Испытав на себе ад нацистских лагерей, он знал, о чем говорил. Когда после очередных чтений одна из слушательниц спросила его, что делать, чтобы наши дети снова не стали жертвами насилия, он ответил: «Это неправильная постановка вопроса. Правильная: что делать, чтобы наши дети сами не стали палачами». И я с ним согласен.

Оригинал

А это уже как продолжение прочитанное на стр. автора книги в фейсбуке, рассказ о ее презентации:

Лев Симкин, 19 Май в 10:27

Там, где были вчера…

Сам себе завидую – какие же у меня замечательные друзья, собравшиеся вчера в Овальный зал Иностранки. Некоторых из них вы увидите на фото Андрея Трубецкого – Генри Резника, Дениса Драгунского, Алексея Малашенко, Михаила Федотова и примкнувших к ним замечательных Евгения Ямбурга, Илью Альтмана и Николая Митрохина. А были еще Елена и Николай Мясниковы, Александра Муравьева и Игорь Кренин, Елена Тришина, Ольга Яблонская, Анита Соболева, Михаил Гуськов, Владимир Вестерман.
Лучше всех написал о вчерашнем Валерий Зеленогорский, на то он и знаменитый писатель. Вот его ночной пост, перепощенный на правах фейсбучной и, надеюсь, не только дружбы.

«Если все время сидеть дома с зашторенными окнами и грести лопатой дерьмо в ФБ, то в какой-то момент оказывается, что ты уже не жив, ни мертв и кажется, что ты уже зомби.
И вдруг, твой товарищ зовет тебя на презентацию своей книги, а ты себе говоришь, делать мне больше нечего, чего я там забыл на чужом празднике, а потом ты чертыхаешься, бреешь морду и идешь…. и оказывается, что это единственно разумное действие за последние дни.
Оказывается, что есть места, где собираются приличные люди, их лица давно не ко двору нашему телевизору, а ведь они титаны общественной мысли, столпы отечества.
Оказывается, что и книга хороша, а предисловие к ней написал Дмитрий Орешкин, а рецензию сам Ямбург, а модерирует все действо чарующим голосом Генри Резник и выступают люди, один другого лучше.
А в зале сотня людей- приятных и умных и к сожалению ни одной камеры, а зачем показывать народу нормальных людей, если в эфире одни хари и мракобесы.
Вот , что я увидел сегодня на презентации книги профессора Льва Симкина ” Коротким будет приговор” в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы.
Наши оппоненты все время доказывают нам, что люди в России кончились, что теперь они соль земли, но люди есть и я их видел сегодня».

И несколько избранных комментов:

Михаил Гуськов Спасибо, Лев Семенович, за прекрасную и познавательную встречу! Давно не испытывал такой глубины интеллектуального удовольствия! Да и закусочки были на высоте!!! Удачи Вам и доброго здоровья!!!

Диляра Тасбулатова Лева, дорогой! Как жаль что я вчера заболела. А книгу я читала – в ворде, даже интервью мы сделали. КНИГА гениальная!!! Правда, это не славословие из вежливости: написано пластично, ярко и при этом чуть отстраненно: так и надо об ужасах. У Левы не только выдающийся талант юриста, но и перо!!!!

Юрий Сипко Лев Семёнович, вы человек благодати. Спасибо вам. Вы подарили мне книгу свою. И она не отпускает меня. И я вот уже сутки в плену мысли. Мы ведь ныне все под оккупацией. Предаём себя, продаём себя, предаём друзей…. А приговор короток, как выстрел. Вчерашний вечер тронул меня несказанно. Хочется каждому выступавшему, друзьям вашим сказать спасибо. Ваш вечер вернул мне надежду. В России есть светлые умы. В России есть истинные патриоты. Их немного, но свет во тьме светит и тьма не объяла его. Так светите и впредь. Всем вашим друзьям низкий поклон и пожелание счастья в каждом дне и во веки веков.

Леонид Бажанов Жалею, что не был – болею. Но книгу прочитал с ужасом и уважением: оказывается так бывает. Читать обязательно! Поклон автору.

Более раннее интервью от 08.05.2015 с автором книги, Львом Симкиным:

«Настоящий Холокост начался именно в СССР»

В продолжение, пусть и не совсем перекликается в предыдыщим материалом, размещу здесь текст не новый, от 2 января, но ставший вновь популярным в последние дни:

А напоследок я скажу…

Под самый Новый год я улетаю домой, в Бостон. Я уехал насовсем из Москвы 21 год назад, но я за эти годы много раз приезжал ненадолго, а эту осень провел целиком в Москве. У меня sabbatical в текущем учебном году, и я решил провести осенний семестр в Сколтехе, новом университете, создаваемом в Сколково при участии Массачусетского технологического института. Но я ничего не буду говорить о Сколтехе, скажу только, что его весьма герметичная среда оказалась недостаточно герметичной, чтобы изолировать меня от остальной страны. Впрочем, я и не стремился к изоляции.
Что же я ощущаю в отношении моей родины покидая ее опять, проведя здесь целых 4 месяца? В ходе моего пребывания здесь у меня постепенно появилось и постоянно усиливалось непреодолимое чувство тошноты. Такой централизации, такой концентрации всей власти в огромной стране в руках одного человека здесь не было со времен Сталина. Но Сталин добился этого путем установления железного занавеса, путем великого террора, истребления всех и вся, тотальной слежки, тотального доносительства и устрашающей системы ГУЛАГа. Ничего этого теперь нет и в помине. Границы открыты, репрессивная машина если и есть, то вполне вегетарианская. И при всем этом среди интеллигенции какой-то кретинской мантрой стало декларировать свою безмерную и безусловную любовь к России, к р-р-русской культуре, к «русской цивилизации». Такое впечатление, что они боятся, что если они перестанут исступленно повторять эту мантру, их немедленно поставят к стенке. Я уже не говорю о каком-то иррациональном антиамериканизме, присущем буквально всем. Разумеется, все это следствие чудовищного комплекса неполноценности, но это же не может бесконечно служить оправданием!
Никого не интересует геополитика, то есть то, как поведение России на мировой арене воспринимается остальным миром. Хватит, мол, насмотрелись на других, теперь полюбуйтесь на нас! Но у других решения, пусть не всегда разумные и правильные, принимаются в рамках демократического процесса и ошибки одной администрации могут быть исправлены следующей. В России же сегодня ВСЕ решения принимает один человек, смена которого может произойти только вследствие его естественной или насильственной смерти. И самое поразительное, что граждане этой страны, по крайней мере подавляющее большинство, не усматривают в этой ситуации угрозы себе, своим близким и всему окружающему миру. Нет, конечно, хватает тех, кто сматывает удочки. Но таких все равно ничтожное меньшинство. На что же рассчитывают остальные? Для меня это загадка. У меня сильное ощущение, что люди верят начальству, что в 2015-м году цены на нефть пойдут вверх, и рубль вновь укрепится.
Одно маленькое наблюдение, которое, что называется, drives me crazy. Готовясь к отъезду, я прошелся по сувенирным магазинам на Арбате. Практически на всех футболках, которые вы можете в них найти, изображен Путин в разных видах с надписями типа: «Лучший президент», «Самый вежливый президент» и т.д. И ведь это не госпропаганда, очевидно это то, что пользуется спросом: людям не только нравится это, но они готовы за это платить! Боюсь, что расплачиваться в конечном счете придется всем без исключения, и расплата будет жестокой. И вот почему еще я так думаю: нельзя безнаказанно выставлять в сувенирных магазинах отвратительные расистские изображения президента великой страны (я имею в виду в данном случае США). Рано или поздно это ой как аукнется.
Пользуясь своим достаточно уникальным положением человека, давно живущего в Штатах и в то же время проведшего 4 последних месяца уходящего года в Москве, хочу напоследок высказаться с предельной прямотой:
Все разговоры о том, что США и Саудиты сговорились опустить цену на нефть, чтобы осадить распоясавшегося русского медведя, это полная чушь. Никто в мире всерьез Россию как не воспринимал (с тех пор, как СССР накрылся медным тазом), так и не воспринимает. Та ситуация, в которой Россия оказалась, лучше всего соответствует понятию perfect storm. Независимо и одновременно сошлись три процесса:
1. В результате появления в течение последних 15 лет новых технологий (не только сланцевых), резко возросла добыча нефти в США и в Канаде, что в реальности единое экономическое пространство. В результате Штаты/Канада перестают импортировать нефть и начинают ее экспортировать. Те производители нефти, как Нигерия и отчасти Саудиты, которые лишились традиционного покупателя в лице Штатов, бросились искать новых клиентов. Так возникло очень существенное увеличение предложения и, соответственно, борьба за рынки сбыта нефти, ведь США – это главный потребитель нефти в мире.
2. Совершенно независимо от этого произошло снижение темпов роста мировой экономики, прежде всего в Европе и Китае. Японская экономика уже давно не растет. В результате упал спрос на нефть.
Комбинация этих двух факторов, рост предложения и падение спроса, не могла не обрушить цену на нефть. Причем каждому здравомыслящему человеку было ясно уже в начале 2013 года, что такой сценарий неизбежен. Я, например, специально навестил Москву в мае 2013 года и говорил всем, кто хотел (да и тем , кто не хотел) меня слушать, что я приехал «посмотреть на родину накануне коллапса». В общем-то двух указанных факторов уже достаточно, чтобы вызвать perfect storm, который так и так разразился бы этой осенью. Но, видимо, кое-кому этого показалось недостаточно: была искусственно добавлена еще одна причина, уже бьющая прямо по России и ее жителям:
3. КРЫМНАШ!
Русские до сих пор не могут понять, что аннексия территории другой страны, даже без единого выстрела, это не тоже самое, что победа национальной сборной в чемпионате мира по футболу. Такая аннексия – это опаснейший прецедент, особенно в Европе, основном театре военных действий обеих мировых войн. Да, русские уверены, что Крым – это русская земля, и она по справедливости должна быть частью России. Имеют полное право так думать, не так ли? Ну а как насчет так называемой Калининградской области, т. е. Кенигсберга и Восточной Пруссии? Это тоже русская земля? Или все же немецкая? Ведь немцы тоже имеют полное право так думать, не так ли? Что если следующий раз, когда Россия опять окажется на коленях (не такое уж невероятное предположение, не так ли?), Германия вернет себе назад Восточную Пруссию и выгонит к чертовой матери всех русских оттуда, как русские выгнали в свое время оттуда всех немцев? Так что же, давайте опять, уже в третий раз за последние 100 лет, перекраивать карту Европы «по справедливости» при помощи аннексий, пушек и танков? Хоть с кем-нибудь, хоть с одним мировым лидером, не говоря уже об ООН или НАТО, Путин обсудил свои планы аннексии Крыма, прежде чем приступить к их осуществлению? Даже Гитлер вел переговоры в Мюнхене с Францией и Великобританией, прежде чем захапать Чехословакию. Путин видимо считает, что обладание ядерным оружием делает его неуязвимым. Он что, уже забыл о «крупнейшей геополитической катастрофе ХХ века»?! Спас тогда СССР ядерный арсенал? Как я уже говорил, никто Россию всерьез не боится – слишком она слаба во всех отношениях – но надеть на сумасшедшего смирительную рубашку в виде весьма серьезных санкций все же пришлось.
Русских бесит, что американцам есть дело до Крыма, расположенного от них за тридевять земель и о местонахождении которого никто в Америке еще год назад не имел ни малейшего представления, да и сейчас не имеет. Русские не понимают, что дело совсем в другом. Да американцам начхать на Крым, и Украина им до лампочки (как, впрочем, и Россия). Но им совсем не начхать на стабильность в Европе. Американцы не сильны в географии, но у них хорошая память, и они помнят, что дважды в ХХ веке многие тысячи американских парней гибли в Европе, которая оказалась не способна сама решить свои проблемы. И они решительно не хотят, чтобы это повторилось опять, особенно с учетом того, что на этот раз мальчиш-плохиш еще и размахивает ядерным оружием. На беду русским, за последние годы, в связи с борьбой с терроризмом и с Ираном, были разработаны и детально апробированы очень эффективные средства введения санкций. Особенно в связи с Ираном, банки и бизнесы по всему миру получили наглядные уроки того, как сильно можно пострадать, если нарушать режим санкций, объявленных Америкой. С Америкой вообще шутки плохи, должен сказать.
Из сказанного выше ясно, что я не возлагаю на Путина вину, ни прямую ни косвенную, за обвал цены на нефть. Но я возлагаю именно на него, узурпировавшего всю полноту власти в огромной стране, полную ответственность за то, что вместо того, чтобы попытаться всеми силами смягчить удар приближающего perfect storm, он своими безумными действиями в Украине сделал Россию многократно более уязвимой.
Что же я пожелаю остающимся здесь в Новом Году? Чтобы сбылись их мечты, и по щучьему веленью западные санкции и путинские контр-санкции были отменены и чтобы в магазинах вновь появился хороший сыр, чтобы нефть стала стоить $250 за баррель, как давно обещал глава Газпрома Миллер, и чтобы Украина приползла на коленях проситься в состав России. Ну а если ничего этого не случится и разразится полномасштабный кризис, то и в этом случае остаются две возможности: ужасный конец (для режима) или ужас без конца (для россиян). Думаю, нет надобности говорить, чего бы желал я, тем более, что такое пожелание может подпасть под какую-нибудь статью Уголовного кодекса РФ, столь стремительно пополняемого новыми статьями чуть ли не ежедневно.
С Новым Годом!
Максим Франк-Каменецкий
Professor of Boston University, USA
Visiting Professor of Skoltech, Russia

http://www.jewish.ru/history/facts/2015/05/news994329061.php