Сначала – коротко о себе: родилась я в Риге, в Латвии. В 1998 году приехала в Америку и по окончании школы в Вермонте поступила в Джорджтаунский университет по специальности «Международные отношения» – международная политикa и китайский язык. По окончании университета получила международную стипендию Фулбрайта, по которой меня направили в Китай, где я провела год (в Харбине), изучая китайскую миграцию в Россию. В 2006 году я получила премию Роудза и отправилась в Оксфордский университет, где окончила магистратуру на отделении политических наук и стала готовить докторат, специализируясь на теме прессы в Китае и в России. За время пребывания в Оксфорде я получила награду Oверсиз Пресс Клаб и стажировку в китайском отделе агентства Рейтер, где я занималась телевизионной журналистикой. Моя последняя награда – стипендия Вай Сенг от Азиатского Центра в Оксфорде (выдана в апреле 2010 года и оплачивает мою нынешнюю учебу в Оксфорде).

Это я с бабушкой…

Уговорить бабушку открыться мне и рассказать о своем далеком прошлом было непросто. «Кому это надо, Маришенька?» – раз за разом повторяла она, отвечая на мои вопросы. Мне кажется, эта её реакция отчасти объясняется еще и тем, что своей историей она начала делиться поздно, в надежде уберечь нас от подобной судьбы. Несмотря на то, что у бабушки официальный статус узника гетто, её энергичный и жизнелюбивый образ не соответствует общему представлению о жертвах Холокоста. Поэтому многие окружающие сомневались в достоверности её истории, что сильно обижало и даже ранило ее и привело к многолетнему молчанию.

Общение с бабушкой заставило меня задуматься над тем, что, возможно, в мире немало подобных историй, когда уходящие поколения утаивают своё прошлое и в большинстве случаев эти истории, увы, уходят вместе с ними. А ведь свидетелей Холокоста, да и Второй мировой войны становится всё меньше и меньше, и их воспоминания, как никогда, необходимы всем нам.

Бабушка – мой стимул, мой герой и пример, который вдохновляет меня на преодоление всех препятствий, которые встречаются на моём жизненном пути. Её умение принять любую ситуацию, не теряя доброты к людям и любви к жизни, никогда не переставало меня удивлять.

С бабушкой и мамой, Рига, 80-е годы

Моя бабушка, Галина Алпатова, – родом из Белоруссии. Есть там в Витебской области город под названием Городок. Через десять дней после начала Второй мировой немцы оккупировали Городок и вскоре организовали гетто, куда согнали всех местных евреев, включая бабушкину семью. Её родители были расстреляны в гетто, а бабушка чудом спаслась. Это было только начало ее борьбы за выживаниe, затем последовали три года оккупации, и бабушка скрывалась в разных семьях до конца войны. Сразу после освобождения Белоруссии советскими войсками бабушка попала в армию, стала «дочерью полка» и ей доверили доставлять ценные документы в различные воинские части, находившиеся в самых разных местах – от Литвы до Германии.

После войны судьба забросила бабушку в Бишкек, Киргизстан. Там она прожила 40 лет, а затем перебралась в Латвию. Пять лет назад бабушка приехала в Америку, тем самым завершив процесс иммиграции нашей семьи.

За последние несколько лет я пыталась записать своими словами историю ее жизни, но поняла, что не может быть более точного и ясного описания этой истории, чем собственные искренние слова бабушки. Диалоги, с которыми вы познакомитесь ниже, связывают невидимой нитью обрывoчные воспоминания бабушки. Она уже многого не помнит, но те нестираемые из памяти события, которые удалось от нее услышать, вдохновили меня поделиться ими с другими людьми.

Часть первая: в мамином доме в Вермонте, июнь 2009

Я неделю дома из Оксфорда, и в новогодней суете отложила разговор с бабушкой на последний вечер. Бабушка гладит мои рубашки и волнуется о том, насколько я не приспособлена к самостоятельной жизни. Я игнорирую ее замечания и в ответ пытаюсь задавать ей вопросы.

Бабушка, расскажи, что ты помнишь o гетто?
O гетто я только помню, что страшно было, все были в одной какой-то большой комнате, спали на полу, кушать никто ничего нам не давал, на работу выгоняли.

А как немцы узнали, что вы евреи?
Узнали – просто объявили, и всем дали шестиконечные звезды. Было приказано прицепить эту звезду Давида, желтого, кажется, цвета…Мы их просто вырезали из материала желтого и прикалывали – то ли на спине, то ли на груди, я уже не помню… Приказ был – и всё. Все знали, кто еврей, кто не еврей.

И всем приказали собраться и пойти куда-то?
Нам сказали, куда прийти, в такое-то место, большое общежитие. Вот всех туда и согнали, и огородили это место колючей проволокой. Дом наш пришлось бросить. Из вещей взяли только самое необходимое. А что на себе унесешь-то? Kакую-то постельку, что-то переодеться – и всё. Больше ничего не разрешили взять с собой.

Ну, а когда вы шли туда, вы не знали, куда идёте?
Я не знаю, что немцы говорили. Мы думали, они куда-то нас отправят, на какие-то работы. Я думаю, что не знали, что будут расстреливать. Бытовых условий не было никаких. Через некоторое время полицаи загружали людей в машины и больше в гетто никто не возвращался.

В такие моменты мне казалось, что я беспокою бабушку возвращением в прошлое. Мои вопросы, наверное, звучали наивно, и ей казалось, что никто не может полностью почувствовать это, не испытав подобное на себе.

Часть вторая: Пекин/Линн, Массачусетс, ноябрь 2009

Полгода спустя.
Живу в Пекине, в маленькой комнатке в «хутоне» – традиционном китайском районе, известном своими узкими улочками, одноэтажными домиками и доброй атмосферой. Я исследую развитие китайской прессы для своей диссертации и работаю журналисткой. День и ночь среди китайцев – я уже чувствую себя как дома. Порой, правда, не работает душ, ползают тараканы и ломается отопление… Греясь на электрическом одеяльце, я иногда размышляю, зачем избрала такой цыганский образ жизни и ради чего всё это… В такие моменты, когда мне больше всего хочется пожаловаться кому-то и я нуждаюсь в поддержке, я звоню бабушке, слышу ее бодрый голос, звонкий смех и ее любимую фразу: «Что ты, Маришенька, это всё такая ерунда..». И порой наши беседы вновь возвращаются к истории ее детства.

А ты что-нибудь помнишь, как вы жили в гетто, что там дети делали?
Дети ничего не делали. Что там можно было делать? Там ничего не было. Согнали всех в кучу. Таких подростков, как я, выгоняли на работу – расчищать дороги после бомбежки, чистить тротуары, разбитые мосты. Мы таскали доски, камни, кирпичи. Всё, что разбито, всё убирали, чтобы немцам было удобно ходить, чтобы тротуары были чистые, травой не заросшие. Все работали – и взрослые, и дети, делали, что придется. Но, в основном, разбирали завалы после бомбежек. Всё это расчищали и за это нам давали баночку супа. Какого супа? Баланды из очисток картофельных. Да, там не то чтобы крупу положили, сами немцы ели картошку, а нам очистки варили. Но без работы и этого не давали.

Остались ли у тебя какие-то воспоминания о подругах или друзьях из гетто?
Нет, нет, нет. В гетто – никаких подруг, какая там могла быть дружба? Там согнали всех с разных улиц, из разных домов, да и дружить-то некогда было: или ты идешь на эту работу, или ты сидишь голодный и умираешь – вот такой выбор. Какая дружба могла быть, там ведь не то что куда-то выходили, где-то прогуливались, – там же ничего этого не было. Всех гнали строем на работу и с работы, вели под конвоем. Не было возможности даже перекинуться словом, всё было строго по времени и в сопровождении полицейских. Так просто там не было: вроде «хочу – иду, хочу – не иду». Не идешь – тебе не будет баланды, ну и подыхай с голоду. И всё. Так было.

И сколько вас там было?
Ой, не знаю, большое было здание. А вшей было! Все завшивели. Мыться было негде. Не было возможности подогреть водy или что-то сварить. Никаких условий, просто как скотину согнали – и всё. А кто уже совсем был больной, те были просто брошены – и всё. Что я помню – это было страшно.

Все на полу лежали?
Да, все на полу. Кто там про условия думал, когда расстреливали? Немцы просто не могли физически сразу в один миг всех расстрелять. Людей везли за город, там заранее заставляли копать ямы и спихивали туда и детей, и взрослых. И всех еще заставляли раздеваться.

После такой беседы все мои испытания в Китае кажутся малозначительными, а жалобы – смешными. Я благодарна за дарованную мне возможность познавать жизнь, путешествуя по миру. И в то же время меня мучает вопрос, как представители человеческой расы могли быть способны на такие преступления? И как моя бабушка, пережив подобное, смогла сохранить любовь к людям и внутреннюю радость?

Возвращаясь в свое детство, я вспоминаю его яркие моменты: первых подружек, любимую учительницу в Рижской гимназии, поездки на Балтийское море, выходные у бабушки с дедушкой – такого детства не было у моей бабушки. С какой любовью она меня растила, когда я гостила у неё в Киргизии, и гораздо позже, когда мама уехала в Америку. Бабушка никогда не жаловалась, не называла меня избалованной, лишь только надеялась, что я ценю всё, что мне дано. До наших с ней разговоров о годах войны я не могла даже представить, насколько велик контраст между бабушкиным и моим детством.

Часть третья: Линн, Массачусетс, январь 2010

Я в гостях у бабушки, в городе Линне, куда она эмигрировала из Риги. Здесь она обрела новых знакомых и активно участвует во всех мероприятиях местной общины. Спросив у бабушки о том, как она спаслась из гетто, я была удивлена, как мало воспоминаний у нее сохранилось о тех событиях, которые, как мне казалось, она должна была запомнить. И я поняла: гораздо лучше бабушка помнила о более светлых моментах после окончания войны.

Бабушка, а ты помнишь, как спаслась?
Ну, было так. Я работала на расчистке, когда моя бывшая соседка Оля с мамой меня увидели. Пока мы работали, охрана так не следила за нами, не стояла над каждым. Можно было поговорить, можно было даже подойти. Они поговорили со мной: «В такое-то время мы придем в такое-то место и заберем тебя». Так они и сделали. Было уже темно. Oни проследили, когда охранник отошел в сторонку, и приблизились к проволоке. Вдвоем они приподняли ее и я по земле проползла под ограждением. Вот так я ушла из гетто. Родители знали, что я ухожу, что меня забирают. Но нам было не до прощаний. Если бы нас увидели полицейские, всех бы расстреляли.

Пожалуй, тот момент спасения, который отложился в моем сознании, для бабушки был настолько мимолетным, что в ее памяти не сохранилось тех подробностей и эмоций, которых я ожидала. Сразу после спасения из гетто последовали новые испытания.

И что произошло потом, после гетто?
Самые страшные годы, Маришенька, были в оккупации. Сначала меня приняла бездетная пара – Королёвы. Они знали, кто я была. У них я прожила чуть меньше года. Королёвы были связаны с партизанами, но кто-то их выдал, и стало известно, что за ними следят. Тогда они отвезли меня к своим знакомым в глухую деревеньку с шестью домами – там тоже знали, кто я, но приняли. Я нянчила детей в двух семьях. Работать приходилось крайне тяжело: была и пастухом, и вместо лошади тянула плуг, и выполняла всевозможные работы по дому. Моих спасителей было шестеро, одна из них до сих пор жива. Всем им в Израиле присвоено почетное звание «праведников народов мира». В иерусалимском мемориальном музее «Яд ва-Шем» их имена выбиты на камне золотыми буквами и в их честь посажены деревья на Аллее Праведников. С их детьми и внуками я поддерживаю связь и по возможности помогаю.

Но в бабушкином рассказе были и светлые воспоминания – например, о ее пребывании в советской армии. После нескольких лет жизни в оккупации, скитаясь по разным семьям, именно в армии она нашла единственное для себя убежище.

Ну, а в армии я была связной, доставляла документы в воинские части, в штабы полка, в штаб армии – ездила на велосипеде и всё доставляла. И дело в том, что когда мы перешли границу и были уже в Польше, и дальше в Германии, там на чердаках прятались снайперы и отстреливали советских солдат, которые были связными. Очень много погибло ребят, даже после войны. И тогда кто-то из наших офицеров предложил: у нас есть девочка, которую можно научить кататься на велосипеде, одеть ее на немецкий манер и пусть она развозит документы. Никто и не подумает в нее стрелять, потому что будут думать, что это немецкая девочка. Так оно и было. Солдаты перестали гибнуть, не стали их отстреливать, потому что документы развозили не они, а я.

И тебе не было страшно выполнять такую ответственную работу?
A меня уже знали и ждали. Документы мне упаковывали как-то так, чтобы не видно было, что я везу бумаги. И уже потом генерал один меня лично благодарил: «Ты даже себе не представляешь, сколько своей работой спасла жизней наших ребят, наших молодых солдат. Ты не стреляла, не ходила с винтовкой, ты маленькая была, но на велосипеде ездила с такими документами важными, которые нельзя было солдату дать, опасаясь, что его убьют. А ты на велосипеде довозила наши приказы до всех штабов, до всех частей». И так оно и было.

Такой была моя бабушка в армии

Надо же, как необычно…А ты помнишь, во что ты была одета, когда развозила те самые документы?
Я только одно платьишко помню, синенькое, шелковое, расклешенное и точь-в-точь по моей фигурке сделанное. Вот заполнилось оно мне. И такая в нем фигурка вырисовывалась, что я такая – как подросточек. А в самой воинской части я ходила в форме, как солдатик. Сапожки мне сшили и одежду. Там и мастерские были: вещи офицеров часто перешивали на меня. Я же там была «дочь полка». Все офицеры меня очень любили. Я, наверное, шустрая была. Они меня называли Галчонком.

Сколько тебе тогда было?
Лет 15-16, наверное. Не знаю точно. Да откуда мне знать, сколько мне лет?! Ты жe понимаешь, я никогда не видела документов своих, никогда не видела метрик, никогда до войны свой день рождения не отмечала. Ну, приблизительно я, наверное, с 32-го года рождения или, может, с 31-го. А может, с 33-го. Сама не знаю. Так приблизительно всё. Но разве важно, сколько мне лет? Важно, что я с вами, и сравнительно бодренькая. А сколько мне лет, какое кому дело!?

Моя бабушка продолжает жить в Линне, где она уже помогла многим членам местной общины и продолжает очаровывать окружающих своей жизнерадостностью, бодростью и умением радоваться жизни, каждому ее мгновению.

И снова мы вместе…

Бабушка говорит: «Конечно, без языка очень сложно. Куда бы ты ни пошел, везде чувствуешь себя каким-то неразумным человеком. Но что делать? Самое приятное, что никто на тебя из-за этого не сердится, никто не смотрит косо. Отношение теплое, с улыбочкой. Вот что самое приятное».

Многие моменты бабушкиного прошлого, к сожалению, уже не восстановить. Нет писем, нет фотографий, нет истории её семьи. Поэтому я так дорожу редкой возможностью запечатлеть её историю, как звено, соединяющее нас, сегодняшних, с прошлым. О бабушке я рассказывала в Джорджтаунском университете на лекции о правах человека и во время дискуссий со студентами в Оксфорде. Ей я посвятила свою престижную награду Rhodes Scholarship. Однако более ценная для меня награда – это восприятие жизни, которое я унаследовала от бабушки. Помогая другим, она чувствует себя счастливой. На мой вопрос о том, что подталкивает ее постоянно помогать другим, у бабушки всегда есть готовый ответ: «Я люблю людей – это очень просто. Они мне помогали, а я – им. Вот сейчас собираюсь снова отослать деньги детям своих спасителей в Беларусь. Они там живут уж совсем бедно…».
“
МЗ”  № 280  14 – 20 окт. 2010

Герой моей сегодняшней публикации – известный шведский ученый и общественный деятель Ежи Эйнхорн – председатель Королевского онкологического фонда, почетный доктор многих университетов мира, многолетний председатель Нобелевского комитета по физиологии и медицине. О том, как сложилась судьба еврейского подростка из польского города Ченстохова, Ежи подробно описал в автобиографической книге «Избранный выжить». На русском языке она вышла в 1999 году в прекрасном переводе доктора Сергея Штерна. Эта удивительная книга посвящена, главным образом, детским и юношеским воспоминаниям автора о семье, в которой он вырос, об окружающих людях, о гетто, об уничтожении близких ему людей. Это размышления зрелого и мудрого ученого о человеческой природе, о мужестве и слабости людской.

Ежи Эйнхорн и его книга в переводе со шведского

Прочтя книгу, я, естественно, захотел познакомиться с ее автором. Но книга на русском языке вышла в 1999 году, а через год Ежи Эйнхорна не стало – он умер после тяжелой продолжительной болезни. И тогда, поскольку книга вышла небольшим тиражом, я решил обратиться к ее переводчику Сергею Штерну, чтобы с его помощью рассказать как можно большему числу русскоязычных читателей о том, как Ежи Эйнхорн, юноша из простой еврейской семьи, прошедший все семь кругов нацистского ада, не только выжил, но и стал известным ученым и общественным деятелем Швеции. Стал гордостью этой страны! Более того, Ежи подарил человечеству одну из лучших книг о Холокосте, его причинах, его идеологах и исполнителях «окончательного решения еврейского вопроса». Доктор Штерн, писатель и друг Ежи Эйнхорна, любезно согласился ответить на вопросы «МЗ».

Сергей, как читатели я полагаю, уже заметили, на обложке книги имя автора обозначено – Ержи Эйнхорн. Поэтому прошу вас для начала объяснить, как польское имя Ежи превратилось в Ержи? И какое имя мы с вами будем использовать в сегодняшнем разговоре?
Это объяснить легко. В Швеции Ежи Айнхорн стал Ержи Эйнхорном, его так называли все. Кстати, если вы прислушаетесь к польскому произношению, то уловите почти исчезающее «р» (действительно, на польском это имя пишется именно с «исчезающим» «р» – Jerzy – С.Р.) Поэтому, когда я спросил Ержи, как писать его имя, он ответил, что книга написана шведом и автора надо называть так, как называют его в Швеции.

Кратко – штрихи биографии Ежи Эйнхорна (по материалам Википедии)
«… родился 26 июля 1925 года в г. Ченстохов, Польша. Умер 28 апреля 2000 г. в Стокгольме, Швеция. При рождение был наречен в честь своего дедушки со стороны отца древнееврейским именем Хиль-Йосеф. Выросший в говорящей на идиш еврейской семье, он, как и вся его семья, стал жертвой Холокоста. Ержи пережил сначала гетто, а затем, с июня 1943 по январь 1945, – концлагерь Hasag-Palcery, из которого был освобожден советскими танкистами.

Ежи с женой Ниной: годы молодые – на всю оставшуюся жизнь

В 1945 году он окончил среднюю школу и поступил на медицинский факультете университета г. Лодзи. Год спустя, спасаясь от антисемитских выступлений в Польше, он бежал в Швецию, где закончил свое медицинское образование и приступил к работе в ведущем онкологическом институте страны Radiumhemmet. Со временем Ежи стал его директором, проработав в этой должности 25 лет вплоть до ухода на пенсию. Ныне директором этого института является его сын Стефан. В 1995 году он (ему уже 70 лет), наконец, решается написать хронику своей семьи, и эта хроника, выйдя под названием «Избранный выжить», постепенно стала в Швеции бестселлером номер 1 (разошлось почти 100 тысяч экземпляров книги при населении страны чуть более 9 млн.человек – С.Р.). В предисловии к русскому изданию (1999 г.) этой книги Ежи с особой теплотой пишет о своих спасителях: «Я буду всегда, до конца моих дней, с благодарностью вспоминать этих юных, смертельно усталых русских танкистов».
Всю свою жизнь Ежи и его жена Нина участвовали в сионистском движение. Нина, в частности, была председателем Керен ха-Йесод, т.н. Основного фонда Израиля, а Ежи ей помогал. А в период с 1991 по 1994 г.г. Ежи был членом шведского парламента от Христианско-демократической партии.

Уважаемый Сергей, а теперь, когда мы знаем хотя бы кратко биографию Ежи, расскажите нам об одном хорошо вам известном враче, писателе и переводчике книги «Избранный выжить»…

Я врач, кардиохирург, сейчас на пенсии, перевел немало книг шведских авторов на русский язык – в том числе и названную вами. Родился в Саратове, там же в соответствии с семейной традицией окончил в 1964 году мединститут и приступил к работе врача. Однако в 1972 году по делу о самиздате был лишен всех прав: мне, кардиохирургу и кандидату медицинских наук, запретили заниматься преподавательской и научной деятельностью, к которым я смог вернулся только через шесть лет. Позже, во время поездки в 1990 году на конгресс кардиологов в Швецию, мне предложили контракт на работу (просто в то время я занимался баллонной ангиопластикой сосудов, а в Европе, да и в мире, подобных специалистов тогда было очень мало). После выхода на пенсию решил заняться переводами со шведского языка на русский и толчком к этому послужила именно книга Ежи.

Естественный вопрос: как получилось, что вы овладели не преподаваемым ни в школах, ни в вузах шведским языком?
Выучил – деваться было некуда. В основном, помогло чтение шведской литературы, о которой у меня было до того весьма смутное представление – Лагерлёф, Стриндберг, Лагерквист… Линдгрен, конечно – вот, пожалуй, и всё. До сих пор знакомые говорят, что я говорю на книжном языке.

Но вы занимались литературной деятельностью и до работы над книгой Ежи…
Да, много писал в стол. Автор текстов (и частично музыки) к двум мюзиклам – «Золотой ключик» и «Три мушкетера». «Золотой ключик» был поставлен в Саратовском ТЮЗе в 1971 году, выдержал больше 500 спектаклей, в 1999 году постановка была возобновлена и, по-моему, до сих пор в репертуаре. (Проверил и убедился – «Золотой ключик по-прежнему в репертуаре театра – С.Р.).

Сергей, чем вас привлекла книга «Избранный выжить»? Это же наверняка не первая прочитанная вами книга о Холокосте. В чем же ее принципиальное отличие от всех остальных? Какова главная цель, если хотите, лейтмотив книги?
Когда я купил книгу Эйнхорна «Избранный выжить», я уже был немного знаком с автором. Впрочем, в Швеции имя Эйнхорна известно едва ли не каждому. Авторитет его был просто фантастическим. При мне к нему подходили люди на улице, в ресторане, где угодно – просто, чтобы сказать спасибо. В последние годы жизни Ежи был активен в политике, он был депутатом парламента от ХДС. Он представлял редчайшую категорию людей – честный политик. В начале 90-х, в годы депрессии, когда правительство, как всегда, начало «санацию» экономики с культуры и здравоохранения, Ежи сражался, как лев, чтобы сохранить достигнутый уровень медицинской помощи.
А книгу я начал читать не в самых лучших условиях – на пароме Стокгольм-Гданьск в сильный шторм. Книга меня настолько захватила, что я читал ее ночь напролет. Вы спрашиваете, чем она меня так привлекла, что я не мог оторваться… Это два вопроса: когда я прочитал книгу, то есть уже оторвался, я точно знал, чем она меня привлекла, а вот когда только начал читать…
Книга начинается с рассказа о детстве Ежи и о его семье. И рассказ этот завораживает радостным, я бы даже сказал, антифрейдистским ощущением гармонии маленького человека с окружающим миром. Атмосфера любви и понимания, тепла и благодарности, добрый, лишенный малейшего сюсюканья, юмор.
Вы спросили, в чем принципиальное отличие книги Ежи от других книг о Холокосте? Во-первых, книг о Холокосте не так уж много, учитывая масштаб Катастрофы. И уж совсем мало написано свидетелями этой трагедии. Но дело даже не в этом. Дело вот в чем: в книге нет ненависти. Я уже писал и говорил, что если бы Анна Франк, ровесница Ежи, дожила бы до наших дней, она могла бы написать такую книгу – но при одном условии: если бы она сохранила тот же детский, чистый взгляд на мир, которым освещен весь ее «Дневник». Пусть каждый попробует решить для себя – легко ли, узнав всю правду о Холокосте (Анна Франк ее не знала), представив себе ужасающую бесчеловечность одного народа по отношению к другому… легко ли сохранить этот взгляд и одновременно попытаться понять своих палачей? Как совместить детское непонимание человеческой мерзости с трезвым взглядом ученого-аналитика? А это и делает Ежи Эйнхорн в своей книге.

Это и есть главная цель, это и есть ее лейтмотив: попытка понять. Это вовсе не значит, что Ежи оправдывает немцев: преступление совершено, оно должно быть искуплено, но п о ч е м у оно свершилось? В Холокосте он подмечает нечто беспрецедентное: впервые в кровавой истории человечества в современном государстве, в самом центре цивилизованного континента, было принято решение – выслеживать, регистрировать, отмечать, изолировать, разорять, унижать, собирать в определенных местах, перевозить насильно и убивать ВСЕХ представителей определенной этнической группы… Особенно потрясает сочетание этой омерзительной и, по большому счету, совершенно безумной идеологии с безупречным планированием и исполнением, проведенными с чисто немецкой организационной гениальностью. Как сказал Ежи в своем выступлении на презентации в Москве – как это могло случиться с народом, носителем едва ли не самой мощной и плодотворной культуры мира? Как нация, давшая миру гениев гуманизма и философии, могла докатиться до ничем не прикрытого людоедства?
Ежи несколько раз дает понять, что не только закоренелые наци были причастны к Холокосту. Нет, первый же немец, которого он увидел, никакой не эсэсовец, не наци, не гестаповец, обычный мужичок «из народа» едва ли не добродушно предупреждает мальчика, что «еврейский вопрос фюрер скоро решит»…
Мне кажется, замечая с горечью, что «Гитлер был избран демократическим путем», Ежи Эйнхорн подводит нас к одной из главных мыслей его книги: «Демократия – это не только и не столько государственный строй, сколько отношение людей друг к другу».
Ежи ставит знак равенства между демократией и справедливым государственным устройством. С этим можно спорить, но главное другое. Я бы сказал, что отношение людей друг к другу и есть государственный строй. Умение нации сопереживать, сочувствовать и при необходимости приходить на помощь ближнему – залог жизнеспособности любой формы правления. И, напротив, озлобление народа автоматически превращает любую форму правления в кошмар, обреченный на катастрофическое пробуждение. Потому что политики, чувствуя растущую ненависть, стараются поскорее отвести ее от себя, срочно подыскивают врага. Я недавно прочитал в российском интернете, что в аномальной жаре в Москве виноваты американцы – они якобы испытывают климатическое оружие. Неважно, что этим же летом чудовищной жарой были парализованы и Нью-Йорк, и Вашингтон. Для носителей иррациональной ненависти не важны никакие факты.
И, конечно, прочитав книгу, любой поймет, что концепция расовой иерархии угрожает всем людям, угрожает миру на планете, угрожает нормальным отношениям между людьми. То, что случилось с евреями, может случиться и с другими. Холокост был беспрецедентен, но теперь-то прецедент уже есть! И обратить этот прецедент в предупреждение – долг всего человечества, и в первую очередь – политиков.

Что побудило вас перевести книгу на русский язык и как Ежи отнесся к такому предложению? Какие у вас с ним сложились отношения и как вам работалось с Ежи? Кстати, были ли вы знакомы с ним раньше?
Мне кажется, на вопрос, что именно побудило меня взяться за перевод книги на русский язык, я уже ответил. Должен сказать, что я взялся за эту работу (мой первый, кстати, литературный перевод) без малейшей мысли о публикации. Говоря высокопарно, по зову сердца. И только когда книга была готова, я послал ее своим литературным друзьям – просто почитать. Они сочли, что это необходимо публиковать. Тогда я позвонил Ежи Эйнхорну, с которым до этого был немного знаком по телефону (он очень помог мне, как и другим эмигрантам, с устройством в новой стране). Я позвонил и спросил, не возражает ли он, если я переведу его книгу на русский язык. Ежи в то время вовсе не был уверен, что он написал замечательное произведение, это был его первый литературный опыт. Он начал говорить, что он чувствует неловкость, что ему не хотелось бы, чтобы я тратил свое время на перевод… Тогда я был вынужден сказать ему, что перевод уже готов. Он засмеялся своим прелестным детским смехом и спросил, нужна ли мне его помощь.
А как же! Конечно, нужна! Ежи писал на не родном для него языке, над книгой работал редактор. Это значит, что интонация автора, его отношение к описываемым событиям могли потеряться. И я боялся усугубить эти искажения в переводе. Разные языки по-разному приспособлены к передаче настроения. Поэтому в данном случае прямое общение с автором было совершенно необходимо. Я просил Ежи рассказать некоторые эпизоды, мне важно было знать, каково отношение автора к тому или иному описываемому событию. Мне важно было, чтобы в переводе звучала интонация автора. Эта работа заняла довольно много времени, мы встречались много раз, я приходил к нему домой, иногда мы обедали вместе (всегда приглашал Ежи). Удивительно, что при всей своей колоссальной занятости он всегда находил время для встреч. Мы постепенно сдружились. Я и сейчас горжусь дружбой с этим великим человеком.

Кстати, Сергей, на каком языке вы общались с Ежи?
На шведском и на английском.

Если бы вам предложили создать его словесный портрет, что бы вы сказали о нем той большой аудитории, которая, как я полагаю, с интересом будет знакомиться с данным интервью-презентацией?
Словесный портрет… Это ведь что-то из криминалистики? Но я попробую. Ежи был высокого роста, крепкого сложения. Самое удивительное в его облике – глаза. Это довольно редкий феномен – глаза, которые принято называть лучистыми. От него исходило тепло – я не могу придумать лучшего определения. Сейчас это принято называть харизмой, но мне кажется, это слово здесь не подходит, потому что под харизмой имеется в виду внешнее обаяние. Обаяние Ежи шло изнутри. Поразительным было его внимание к собеседнику и умение слушать. Может быть, это в какой-то степени и определило его карьеру, даже в демократичной Швеции редкую для беженца, попавшего в строну уже в зрелом возрасте.
Как-то раз я пригласил его с женой на дачу. В то время у меня в гостях был мой старинный приятель, профессор Саратовской консерватории Анатолий Катц. В небольшой комнате, где стоит пианино, есть и диван. Ежи полуприлег и, как мне показалось, задремал. Толя играл что-то, и, когда он закончил, «задремавший» Ежи приподнял голову и начал аплодировать.
– Вот почему ты стал депутатом парламента! – пошутил я, – выдающееся социальное мастерство!
Он засмеялся и погрозил мне пальцем.
Вот это непрерывное, заботливое внимание к окружающим и определяло, в первую очередь, характер Ежи Эйнхорна.

Какую роль и до какой степени в спасении семьи Эйнхорн сыграло мастерство отца Ежи, портного-виртуоза Пинхуса Эйнхорна?
Разумеется, портной высокого класса имел больше шансов выжить, чем другие – немцы тоже хотели носить хорошо сшитые костюмы. Это отсрочило отправку семьи в лагерь и, в конечном счете, спасло их жизни. Но они все равно были обречены – опоздай русские танки на несколько часов, и все было бы кончено.

Цитата об отце из книги Ежи Эйнхорна
«Пинхус – художник. Тощие астеники с покатыми плечами превращаются в элегантных господ. Толстяки становятся стройнее, согнутые спины выглядят прямыми, коротышки внезапно подрастают в его пальто и костюмах. Все хотят шить только у него. Вот и немцы захотели воспользоваться его мастерством и до поры до времени сохраняли его для себя. Это исключение лишь подтверждает правило – уничтожаются все евреи, невзирая на их знания, мастерство и уникальный опыт в отдельных отраслях промышленности, науки и даже в медицине. Кстати, и это подтверждение правил – друг Пинхуса, не менее, если не более известный портной Вайнапель (высокий профессионал, он шил для послов и президента Польши!) и вся его семья, за исключением младшего сына, жившего в Париже, все они погибнут одними из первых… Почему? Они никому не причинили зла, никому не угрожали, в конце концов, это такое мирное занятие – шить костюмы».

А теперь давайте вернемся к истории выхода в свет книги Ежи Эйнхорна на русском языке. Расскажите, кто проявил интерес к русскому изданию, и кто помог его реализовать? В своем предисловии вы благодарите культурного атташе Швеции Эберга и сотрудников шведского института, которые способствовали изданию книги в России. Но разве никто из россиян никак не откликнулся? Чем вы можете объяснить такой успех книги в Швеции (100 тысяч экз.) и такой маленький (всего 3 000) тираж на русском языке? Неужели ни одна еврейская или любая другая общественная организация не нашла нужным помочь издать для огромной России хотя бы 50-тысячным тиражом? Или вы с Ежи ни к кому из них не обращались? Быть может, тираж был заранее лимитирован властями! Тогда в чем ее «опасность» для России?
Я думаю, главная заслуга в том, что издание вообще состоялось, принадлежит моей жене Тане. Она с ее выдающимися организационными способностями нашла издательство, нашла спонсоров и следила за процессом самым внимательным образом, пока книга не вышла в свет. Деньги на издание собирали с миру по нитке, хотя сумма было не такой уж большой. Этим и объясняется сравнительно небольшой тираж, хотя по нынешним временам редкая книга в России выходит тиражом больше 5000-7000 экземпляров. Часть суммы выделил Шведский институт по инициативе деятельной и очень компетентной Хелен Сигеланд, немного дало шведское посольство (по настоянию тогдашнего советника по культуре, на редкость инициативного и заинтересованного Юхана Эберга), очень помогли главный раввин Швеции Мортон Нарроу и управляющий банком Марк Пуриц. Не забывайте, что это была ельцинская эпоха, «ревущие девяностые». Никаких препятствий власти не чинили, никакой опасности в книге никто не усмотрел, а люди, особенно люди культуры, были поглощены вопросом выживания.
Зато когда книга вышла, все еврейские и, как вы выразились, «любые другие общественные организации» были тут как тут. Книга была принята с колоссальным энтузиазмом, получила очень хорошую прессу. В обсуждении книги в еврейском обществе «Ковчег», в Доме медика в Москве, в МГУ приняли участие едва ли не все крупные литературные критики и публицисты – Александр Борщаговский, Бенедикт Сарнов, Лев Аннинский, Николай Шмелев, Александр Асмолов, Юрий Черниченко, Алла Гербер, Александр Гельман и многие, многие другие.
На презентации в Гуманитарном университете мы встретились с Юрием Афанасьевым, к тому времени ушедшим из политики и полностью разочаровавшимся в возможности реорганизации общества. Ежи сказал, что главным документом эпохи он считает Декларацию о правах человека.
– Бумага, – горько усмехнулся Афанасьев.
– Конечно, бумага, – с улыбкой согласился Ежи. – Но ведь Библия и Коммунистический манифест – тоже кипа бумаги, но посмотрите, что из этого вышло…
Кое-какие критики говорили, что ничего нового из книги они не узнали, а философия ее банальна. Да, банальна, но это банальность заповедей, банальность добра и зла.

Где в России и в каких еще странах прошли презентации книги и как ее воспринимали присутствовавшие? На какие языки, кроме руского, она уже переведена?
В России, кроме Москвы, презентации были в СПб (в ПЕН-клубе и Гуманитарном университете), в Саратове в связи с Днями Швеции (октябрь 1999, Ежи не смог поехать, но подготовил видеообращение к присутствующим). Позже, когда Ежи был уже нездоров, я представлял книгу для русскоязычных читателей в Таллине, Риге, Германии (Штуттгарт, Ройтлинген, Дюссельдорф, Берлин). Примечательно, что в Германии книгой заинтересовались и немцы, так что приходилось работать с переводчиком.
Насколько мне известно, книга переведена только на русский и польский языки – симптоматично… Немецкого перевода, по-моему, нет до сих пор, что не менее симптоматично.

Из книги Ежи – возможное объяснение
отсутствия интереса к переводу на немецкий язык
… Опыт показал, что это слишком долго и дорого – расстреливать нас и хоронить – нас чересчур много. Когда проводится в жизнь такой всеобъемлющий проект, надо использовать методы индустриального планирования, необходимо разработать более дешевую и эффективную технику массового убийства здоровых людей, необходимо использовать последние достижения техники, объединить современную химию. медицину, строительную технику, построить хорошую коммуникационную сеть и обучить людей – как жертв, так и убийц, провести необходимые испытания, – чтобы процесс, когда он будет запущен, шел гладко и без помех.
Это поистине монументальный проект. Но в исполнителях нет недостатка, все работают не за страх, а за совесть – ученые, изобретатели, химики, архитекторы, и немецкая промышленность – и палачи, непосредственные исполнители. Большинство привлекаемых к работе знают, что они делают, другие догадываются, все знают всё – кроме жертв.
К работе привлекаются бесчисленные немецкие врачи, ученые и психологи. Все объяснено научно или псевдонаучно… Всё аккуратно и красиво мотивировано, и потом – никто же не хочет взять под свою защиту этих евреев, никто не хочет их принимать, так что мы, немцы, оказываем человечеству неоценимую услугу.
… Но вот что знаменательно: насчет того, что никто не хотел нас принять, они правы, несмотря на то, что немецкие власти до 1939 года и даже позже разрешали еврейскую эмиграцию как одну из возможных форм решения еврейского вопроса. Никто не хотел нас принять, и это хороший аргумент: массовое уничтожение – единственный возможный выход из положения.
Германия воюет, но главный враг – это мы, безоружные евреи, мы – мужчины, женщины и дети – должны быть уничтожены. И на это работают все, не только гестапо, СС и члены партии. Помогают и многие поляки, не только сочувствуют, но и активно помогают, выдавая немцам тех, кто пытается спастись бегством…

На какие ключевые моменты в жизни Ежи и всей его семьи вы хотели бы обратить внимание читателей?
Во-первых, конечно, чудесное спасение всей семья 17 января 1945 года. Ведь на путях уже стоял состав, который должен был вывести оставшихся евреев в лагерь уничтожения, уже паровоз разводил пары, когда случайный прорыв нескольких советских танков перепугал немцев настолько, что они побросали все и ретировались. Во-вторых, важное решение, принятое Ежи в 1946 году, – эмигрировать в Швецию. Он в то время учился по обмену в Дании, и когда в Польше начались еврейские погромы, и родители и друзья посоветовали ему не возвращаться. Но все равно, надо себе это представить – двадцатилетний юноша вынужден принять решение, обрекающее его на много лет одиночества, отрыва от близких, трудности натурализации, нового языка… В-третьих – получение шведского гражданства в 1956 году. Впервые за всю жизнь человек (а ему уже был тридцать один год, он был отцом двоих детей!) – впервые он получил возможность идентифицировать себя со страной, в которой живет.

Каковы главные традиции семьи родителей Ежи и как он воплотил их в своей семье?
Главная традиция – любовь и понимание. Родители Ежи были отнюдь не ортодоксальны, хотя, разумеется, соблюдали еврейские обычаи. Ежи и Нина не были религиозны, но он считал важным помнить свою национальную принадлежность.

Важно ли, по мнению Ежи, для любого народа сохранять свои национальные традиции, и какой из еврейских традиций он сам больше всего следовал в жизни?
Ежи ценил и соблюдал еврейские традиции. Именно традиции, считал он, позволили нашему народу сохранить национальное своеобразие и духовную целостность в течение бесконечно долгих столетий галута. Соблюдение традиций, неважно, из каких побуждений, позволяет сохранить как внешнее, так и внутреннее своеобразие народа. Ежи следовал традициям, но, скорее, не из религиозности, а из соображений национальной идентификации.
И самая главная традиция – традиция любви. Редко можно встретить книгу, которая была бы настолько пронизана любовью, как книга Эйнхорна. Любовь к родителям, близким, друзьям. Любовь-понимание, любовь-прощение и любовь-надежда. Спокойная и деятельная любовь врача к больному человечеству.

Две цитаты из книги: Ежи – о родителях
«Сара – красавица, у нее черные вьющиеся волосы и светлая кожа, легкая походка и гордая осанка, красиво посаженная голова. Мгновенная мягкая улыбка освещает лицо, а родинка на левой щеке придает ему еще большую выразительность. У нее хороший вкус, она одета модно, но без вызова, она как раз из тех женщин, которых мужчины на улицах провожают долгими взглядами, что мне не очень нравится».

Сара, Ежи, Роман и Пинхус

«Я горжусь своим отцом. Он почти никогда не повышает голос, он сильный, мудрый и добрый – сила, мудрость и доброта, какое прекрасное сочетание. Он много видит и мало говорит, он понимает, что люди не всегда ведут себя так, как следовало бы. Я никогда не видел, чтобы он кого-то поучал, кроме, конечно, учеников в своей мастерской, никогда не видел, чтобы он с кем-то разговаривал надменно, будь то ребенок или взрослый, это ему совершенно не свойственно. Но он никогда не выглядит приниженным – несмотря на все, что случилось с нами. Его достоинство и авторитет абсолютно естественны».

Что вы можете сказать о философских взглядах Ежи и насколько, в частности, их отражают завершающие его книгу два послесловия-рассуждения: одна – «Кто мы, евреи?» и вторая – «Владыка Германии, премьер-министр Адольф Гитлер»?
Отражают полностью. Мировоззрение Ежи можно описать фразой его отца: «Все люди хороши. Если они ведут себя плохо, значит, с ними что-то не так. Им надо помочь».

Какое место в здравоохранении и общественной жизни Швеции занимал Ежи?
На этот вопрос очень трудно ответить коротко. Лучше всего об этом рассказал сам Ежи в своей второй (и последней) книге «Речь идет о людях!». Это своего рода профессиональная автобиография. Но не только и не столько автобиография, сколько мысли Ежи о здравоохранении, социальной справедливости и политическом устройстве общества. Собственно говоря, эта книга была заказана издательством «Бонньер» еще в 1993 году. Издатели попросили его написать книгу о шведском здравоохранении, предварив ее коротким рассказом о себе. Начав писать, Ежи понял, что «короткого рассказа о себе» не получится – воспоминания юности, вытесненные многими десятилетиями упорного и жертвенного труда, нахлынули с такой силой, что вместо книги о медицине он написал книгу о Холокосте – «Избранный выжить». Но он все время чувствовал себя обязанным выполнить заказ издательства.
В первую очередь в книге «Речь идет о людях!» речь идет именно о людях. О самых незащищенных группах общества – раковых больных и стариках. Несмотря на свою мягкость и феноменальную уживчивость, Ежи Эйнхорн становился совершенно жестким, когда ему казалось, что права этих людей ущемлены. Конечно, это удивительно – беженец, эмигрант в первом поколении находит в себе силы, уверенность и мужество, чтобы вступить в борьбу со столетиями сформированным бюрократическим аппаратом государства. Все остальные молчат – кто-то опасается за свое место, кто-то уверен в безнадежности борьбы (ах, как нам это знакомо!) – но Ежи молчать не мог. Началось все в 1988 году, когда возглавляемый им коллектив онкологического института фактически поставил аппарат перед фактом – они не могут обеспечить достойного лечения онкологических больных при существующей кадровой политике и системе финансирования. Еще до этого Ежи много раз выступал со статьями в газете, говорил по телевидению, но услышан не был. И тогда он решается на отчаянный шаг – фактически бунт. Министр социального обеспечения обвиняет Ежи в нарушении закона о здравоохранении. Но тут в дело вступает пресса – серьезные журналисты, ознакомившись с состоянием дел, решительно принимают сторону доктора Эйнхорна. И он побеждает! Для института выделяют дополнительное финансирование, находят необходимые ставки (потом, правда, все это постепенно урезают, бюрократы не могут простить Ежи победы). Во всей этой истории самое примечательное, что заслужившему репутацию «несговорчивого», «чересчур боевого» и даже «склочного» доктору Эйнхорну предлагают баллотироваться на выборах в парламент от уже упоминавшейся ХДС!
Мы несколько раз говорили с ним об этом – как он, будучи евреем, воспринял такое предложение. Он всегда подчеркивал, что конфессия имеет второстепенное значение. Для него важно, чтобы программа партии, как бы эта партия ни называлась, была ЭТИЧНОЙ и ГУМАННОЙ. В 1991 году Ежи становится депутатом риксдага. К удивлению многих, он лоббирует не только медицинские вопросы. Он борется за права пожилых людей. Для него кажется несправедливым, что процветающее общество забывает о тех, кто это общество создал. Он занимается социальными проблемами и вопросами охраны окружающей среды, старается создать условия для развития альтернативной энергетики. Выступает по радио, пишет в газеты…
Примечательно, что один раз – всего один раз! – он проголосовал против своей совести. Речь шла о каком-то, в общем, малозначительном вопросе, и партийное руководство из тактических соображений решило голосовать «за», хотя внутренне Ежи был против. После этого он посчитал, что не имеет морального права баллотироваться на второй срок, хотя работа в риксдаге ему очень нравилась и получила высокую общественную оценку.

Ежи участвовал и в общественной жизни страны?
Да, он был невероятно активен. Десятки статей в газетах, выступления по телевидению, участие в дебатах.

Как вы думаете, чем можно объяснить назначение иностранца, каковым по сути и был Ежи Эйнхорн, на пост председателя комитета по присуждению Нобелевских премий в области физиологии и медицины?
Думаю, что это понятно из предыдущего. Кстати, председателем он был три года, а членом Нобелевского комитета – ни много ни мало двадцать пять лет.

Уважаемый Сергей, завершая нашу беседу, прошу рассказать о чувствах Ежи к своим спасителям – советским танкистам и о потрясающей воображение встрече с одним из них спустя более чем полвека.
Этот рассказ есть в моей статье в немецком журнале. Вот он: «Ежи Эйнхорн неоднократно говорил автору этих строк, что мечтает увидеть когда-нибудь хотя бы одного из русских танкистов, спасших жизнь его и его семьи. Мы сходились на том, что это маловероятно – пятнадцать человек на сто пятьдесят миллионов, всем им сейчас должно быть под восемьдесят или за восемьдесят, так что их наверняка даже не пятнадцать… но если даже пятнадцать – все равно, один человек на десять миллионов, к тому же имена их неизвестны…
Какова в этом случае вероятность найти эти танкистов?
Но в октябре 1999 года состоялась презентация книги в Саратове – в связи с проводимыми там Днями Швеции. И уже к концу встречи один из выступавших, Владимир Тартар, сказал:
– А знаете ли вы, что один из участников этого прорыва живет под Саратовом, в городе Красноармейске?
Я мысленно продолжил свои расчеты: один человек на десять миллионов… А в миллионный Саратов за месяц до презентации прислали десяток книг… кто-то из прочитавших книгу вспомнил, что у его приятеля есть дедушка, и этот самый дедушка рассказывал когда-то, что принимал участие в этом отчаянном прорыве в Ченстохове… И мы решили съездить в Красноармейск – и всё подтвердилось!

Сергей и Таня Штерн с Михаилом Наумовичем Зубиным

Нас встретил аккуратный маленький старичок в синем пиджаке, увешанном орденами и медалями. Мы сверили даты, посмотрели книгу тогдашнего заместителя начальника танкового корпуса Якубовского, впоследствии маршала СССР «Земля в огне». В этой книге, присланной им с дарственной надписью нашему герою, он подробно описал взятие Ченстохова. Все детали совпадали с рассказом Ежи .. .– но и отличались, как бывает всегда, когда два свидетеля рассказывают об одном и том же событии. В частности, Ежи не знал, что причиной панического бегства немцев послужил чудовищный взрыв – один из танковых снарядов угодил в вагон с боеприпасами.

Я прямо оттуда позвонил Ежи.
– Если ты стоишь, то сядь, – сказал я. – Мы нашли одного из твоих спасителей.
Ежи никак не мог в это поверить.
– Ежи, ты можешь поговорить с ним и спросить обо всем сам.
– О чем ты говоришь, Сергей? – грустно спросил он. – Я не знаю русского, а он вряд ли знает английский или немецкий… тем более, шведский. На каком языке мы будем разговаривать?
И тут я выложил свой главный козырь.
– Как это на каком? На идиш!

Наш героический танкист, старший лейтенант, получивший за этот прорыв орден Александра Невского, оказался евреем по имени Михаил Наумович Зубин (его заместитель, нееврей, стал Героем Советского Союза).

Привожу текст (расшифровку) двух последних абзацев письма Зубина:
«Зная из первых уст, что мои действия в Ченстохове спасли жизнь полутора тысяч людей от гибели в газовых печах Освенцима, тем более – родных людей…, – это изменило мою жизнь, взгляд на жизнь и оценки… Для меня это событие намного дороже тех наград, которые я получил от командования Советских войск, а у меня за участие в войне получено 5 ( пять) орденов, кроме медалей, в т.ч. за Ченстохов – орден Александра Невского…

Первая семья М.Н.Зубина, жена и ребенок, были расстреляны немцами в 1941 году под Херсоном…

К сожалению, Зубин и Эйнхорн так и не смогли увидеться – через полгода Ежи, уже тогда неизлечимо больной, скончался.
А вы говорите – теория вероятности!
Больше добавить мне особенно нечего – главных героев этой истории уже нет в живых.

*     *     *

Мне остается еще раз поблагодарить доктора Сергея Штерна за интервью, за исчерпывающие ответы о его удивительном друге, крупнейшем враче и ученом Швеции Ежи Эйнхорне и о книге «Избранный выжить», которую Сергей талантливо и бережно перевел на русский язык.

Шели Шрайман, Ян Топоровский, опубликовано в приложении «Окна» в мае 2000-го

( В то время, когда во всей Европе евреев отделяли от остальных людей, сгоняли в гетто, затем отправляли в концентрационные лагеря, а там уничтожали, в Финляндии все происходило с точностью до наоборот: определяли, кто среди советских военнопленных является евреем, отделяли его от остальных и отправляли в концентрационные лагеря, где была вполне сносная жизнь, а значит – и удивительное спасение. От этого и в самом деле получаешь шок. Но когда шок проходит, начинаешь размышлять. Возникает не один, а множество вопросов, среди которых главные: кто и для чего создавал еврейские лагеря?…read more… ) часть первая

( Мы могли бы потребовать ответа на вопрос: почему Финляндия передавала военнопленных, в том числе и евреев, немцам. Почему она нарушала Гаагскую конвенцию? Кто отдал такой приказ и почему? И почему Финляндия сочла возможным, тем более в 1943 году, после международного скандала 1942 года вокруг еврейских заключенных, нарушить международную конвенцию о военнопленных и отправить немцам партию людей, среди которых было немало евреев?! Нам известно, где и в каком лагере это произошло, в какой день, кто был отправителем и кто – получателем. Это грязная история, и надо найти ее концы…read more ) часть вторая

( Это кажется чудом. Правительство Финляндии выделило два миллиона евро на расследование проблемы, поднятой нами в статье Зачем был создан рай в аду?. Об этом мы узнали во время недавней встречи, проходившей в Иерусалиме с участием героев нашей статьи: историка Сэры Бейзер, родственников военнопленных-евреев, чьи фамилии мы привели в своем рассказе, и представителей страны Суоми. Пять лет назад мы опубликовали свое журналистское расследование судьбы пленных евреев, попавших во время Второй Мировой войны в финские концлагеря. Привели и списки советских военнослужащих-евреев, переданных финнами нацистской Германии. Мы надеялись таким образом вернуть из небытия имена людей, сообщить их родственникам о том, что случилось с ними – ведь многие считались пропавшими без вести. После публикации материалов расследования в редакцию обратились родственники военнопленных, проживающие ныне в Израиле. Большинство из них не знали о дальнейшей судьбе своих близких, пропавших без вести, и вдруг обнаружили их имена в наших списках, добытых из финского военного архива в Хельсинки…read more… ) часть третья

Последняя тайна режима (часть первая)   Журналистское расследование
Шели Шрайман, Ян Топоровский (при содействии Зеэва Бар-Селы и Вениамина Додина), опубликовано в приложении «Окна», «Вести», в 1995-м году, перепечатано газетой “Новое русское слово” – Нью-Йорк.

( Евреи СССР знали, что скоро с ними ЭТО случится. Шепотом передавали друг другу, что уже готовы товарняки на запасных путях, а где-то в Сибири уже выстроены бараки. И никому из евреев не избежать страшной участи: уже составляются списки, по которым их всех возьмут в одну ночь. И по всей видимости, окончательное решение еврейского вопроса – депортация евреев СССР назначена на февраль 1953 года. Но в феврале 53-го ничего не произошло, а в марте умер Сталин. А затем… Затем был XX съезд, знаменитый закрытый доклад Хрущева о сталинских преступлениях. Но и в закрытом докладе ничего об этих планах Сталина не говорилось. Сказано было об отступлениях от ленинской национальной политики – но только о том, что было сделано: о чеченцах, ингушах, калмыках… И много лет спустя, в эпоху перестройки, когда многое, очень многое выплыло из секретных архивов и о сталинском антисемитизме можно было говорить открыто, дело ограничилось уже знакомым делом врачей – первым преступлением (уже в апреле 53-го), признанным советскими властями… И странным образом получилось так, что то, о чем знали и говорили все, о чем знала и чего боялась каждая еврейская семья, стало самой непроницаемой тайной. Во всем призналась Россия, во всем покаялась – и в голодоморе 1933 года, и в убийстве тысяч польских офицеров в Катыни, и в сговоре с Гитлером… Даже подготовка Сталиным захвата Европы в 1941 году – сквозь зубы, но признана. И документов об этом публикуется все больше… А здесь – ни документов, ни признаний. Не странно ли?…read more… ) часть первая

( Евреи СССР знали, что скоро с ними ЭТО случится. Шепотом передавали друг другу, что уже готовы товарняки на запасных путях, а где-то в Сибири уже выстроены бараки. И никому из евреев не избежать страшной участи: уже составляются списки, по которым их всех возьмут в одну ночь. …
часть вторая