Сначала – коротко о себе: родилась я в Риге, в Латвии. В 1998 году приехала в Америку и по окончании школы в Вермонте поступила в Джорджтаунский университет по специальности «Международные отношения» – международная политикa и китайский язык. По окончании университета получила международную стипендию Фулбрайта, по которой меня направили в Китай, где я провела год (в Харбине), изучая китайскую миграцию в Россию. В 2006 году я получила премию Роудза и отправилась в Оксфордский университет, где окончила магистратуру на отделении политических наук и стала готовить докторат, специализируясь на теме прессы в Китае и в России. За время пребывания в Оксфорде я получила награду Oверсиз Пресс Клаб и стажировку в китайском отделе агентства Рейтер, где я занималась телевизионной журналистикой. Моя последняя награда – стипендия Вай Сенг от Азиатского Центра в Оксфорде (выдана в апреле 2010 года и оплачивает мою нынешнюю учебу в Оксфорде).

Уговорить бабушку открыться мне и рассказать о своем далеком прошлом было непросто. «Кому это надо, Маришенька?» – раз за разом повторяла она, отвечая на мои вопросы. Мне кажется, эта её реакция отчасти объясняется еще и тем, что своей историей она начала делиться поздно, в надежде уберечь нас от подобной судьбы. Несмотря на то, что у бабушки официальный статус узника гетто, её энергичный и жизнелюбивый образ не соответствует общему представлению о жертвах Холокоста. Поэтому многие окружающие сомневались в достоверности её истории, что сильно обижало и даже ранило ее и привело к многолетнему молчанию.

Общение с бабушкой заставило меня задуматься над тем, что, возможно, в мире немало подобных историй, когда уходящие поколения утаивают своё прошлое и в большинстве случаев эти истории, увы, уходят вместе с ними. А ведь свидетелей Холокоста, да и Второй мировой войны становится всё меньше и меньше, и их воспоминания, как никогда, необходимы всем нам.

Бабушка – мой стимул, мой герой и пример, который вдохновляет меня на преодоление всех препятствий, которые встречаются на моём жизненном пути. Её умение принять любую ситуацию, не теряя доброты к людям и любви к жизни, никогда не переставало меня удивлять.

Моя бабушка, Галина Алпатова, – родом из Белоруссии. Есть там в Витебской области город под названием Городок. Через десять дней после начала Второй мировой немцы оккупировали Городок и вскоре организовали гетто, куда согнали всех местных евреев, включая бабушкину семью. Её родители были расстреляны в гетто, а бабушка чудом спаслась. Это было только начало ее борьбы за выживаниe, затем последовали три года оккупации, и бабушка скрывалась в разных семьях до конца войны. Сразу после освобождения Белоруссии советскими войсками бабушка попала в армию, стала «дочерью полка» и ей доверили доставлять ценные документы в различные воинские части, находившиеся в самых разных местах – от Литвы до Германии.

После войны судьба забросила бабушку в Бишкек, Киргизстан. Там она прожила 40 лет, а затем перебралась в Латвию. Пять лет назад бабушка приехала в Америку, тем самым завершив процесс иммиграции нашей семьи.

За последние несколько лет я пыталась записать своими словами историю ее жизни, но поняла, что не может быть более точного и ясного описания этой истории, чем собственные искренние слова бабушки. Диалоги, с которыми вы познакомитесь ниже, связывают невидимой нитью обрывoчные воспоминания бабушки. Она уже многого не помнит, но те нестираемые из памяти события, которые удалось от нее услышать, вдохновили меня поделиться ими с другими людьми.

Часть первая: в мамином доме в Вермонте, июнь 2009

Я неделю дома из Оксфорда, и в новогодней суете отложила разговор с бабушкой на последний вечер. Бабушка гладит мои рубашки и волнуется о том, насколько я не приспособлена к самостоятельной жизни. Я игнорирую ее замечания и в ответ пытаюсь задавать ей вопросы.

Бабушка, расскажи, что ты помнишь o гетто?
O гетто я только помню, что страшно было, все были в одной какой-то большой комнате, спали на полу, кушать никто ничего нам не давал, на работу выгоняли.

А как немцы узнали, что вы евреи?
Узнали – просто объявили, и всем дали шестиконечные звезды. Было приказано прицепить эту звезду Давида, желтого, кажется, цвета…Мы их просто вырезали из материала желтого и прикалывали – то ли на спине, то ли на груди, я уже не помню… Приказ был – и всё. Все знали, кто еврей, кто не еврей.

И всем приказали собраться и пойти куда-то?
Нам сказали, куда прийти, в такое-то место, большое общежитие. Вот всех туда и согнали, и огородили это место колючей проволокой. Дом наш пришлось бросить. Из вещей взяли только самое необходимое. А что на себе унесешь-то? Kакую-то постельку, что-то переодеться – и всё. Больше ничего не разрешили взять с собой.

Ну, а когда вы шли туда, вы не знали, куда идёте?
Я не знаю, что немцы говорили. Мы думали, они куда-то нас отправят, на какие-то работы. Я думаю, что не знали, что будут расстреливать. Бытовых условий не было никаких. Через некоторое время полицаи загружали людей в машины и больше в гетто никто не возвращался.

В такие моменты мне казалось, что я беспокою бабушку возвращением в прошлое. Мои вопросы, наверное, звучали наивно, и ей казалось, что никто не может полностью почувствовать это, не испытав подобное на себе.

Часть вторая: Пекин/Линн, Массачусетс, ноябрь 2009

Полгода спустя.
Живу в Пекине, в маленькой комнатке в «хутоне» – традиционном китайском районе, известном своими узкими улочками, одноэтажными домиками и доброй атмосферой. Я исследую развитие китайской прессы для своей диссертации и работаю журналисткой. День и ночь среди китайцев – я уже чувствую себя как дома. Порой, правда, не работает душ, ползают тараканы и ломается отопление… Греясь на электрическом одеяльце, я иногда размышляю, зачем избрала такой цыганский образ жизни и ради чего всё это… В такие моменты, когда мне больше всего хочется пожаловаться кому-то и я нуждаюсь в поддержке, я звоню бабушке, слышу ее бодрый голос, звонкий смех и ее любимую фразу: «Что ты, Маришенька, это всё такая ерунда..». И порой наши беседы вновь возвращаются к истории ее детства.

А ты что-нибудь помнишь, как вы жили в гетто, что там дети делали?
Дети ничего не делали. Что там можно было делать? Там ничего не было. Согнали всех в кучу. Таких подростков, как я, выгоняли на работу – расчищать дороги после бомбежки, чистить тротуары, разбитые мосты. Мы таскали доски, камни, кирпичи. Всё, что разбито, всё убирали, чтобы немцам было удобно ходить, чтобы тротуары были чистые, травой не заросшие. Все работали – и взрослые, и дети, делали, что придется. Но, в основном, разбирали завалы после бомбежек. Всё это расчищали и за это нам давали баночку супа. Какого супа? Баланды из очисток картофельных. Да, там не то чтобы крупу положили, сами немцы ели картошку, а нам очистки варили. Но без работы и этого не давали.

Остались ли у тебя какие-то воспоминания о подругах или друзьях из гетто?
Нет, нет, нет. В гетто – никаких подруг, какая там могла быть дружба? Там согнали всех с разных улиц, из разных домов, да и дружить-то некогда было: или ты идешь на эту работу, или ты сидишь голодный и умираешь – вот такой выбор. Какая дружба могла быть, там ведь не то что куда-то выходили, где-то прогуливались, – там же ничего этого не было. Всех гнали строем на работу и с работы, вели под конвоем. Не было возможности даже перекинуться словом, всё было строго по времени и в сопровождении полицейских. Так просто там не было: вроде «хочу – иду, хочу – не иду». Не идешь – тебе не будет баланды, ну и подыхай с голоду. И всё. Так было.

И сколько вас там было?
Ой, не знаю, большое было здание. А вшей было! Все завшивели. Мыться было негде. Не было возможности подогреть водy или что-то сварить. Никаких условий, просто как скотину согнали – и всё. А кто уже совсем был больной, те были просто брошены – и всё. Что я помню – это было страшно.

Все на полу лежали?
Да, все на полу. Кто там про условия думал, когда расстреливали? Немцы просто не могли физически сразу в один миг всех расстрелять. Людей везли за город, там заранее заставляли копать ямы и спихивали туда и детей, и взрослых. И всех еще заставляли раздеваться.

После такой беседы все мои испытания в Китае кажутся малозначительными, а жалобы – смешными. Я благодарна за дарованную мне возможность познавать жизнь, путешествуя по миру. И в то же время меня мучает вопрос, как представители человеческой расы могли быть способны на такие преступления? И как моя бабушка, пережив подобное, смогла сохранить любовь к людям и внутреннюю радость?

Возвращаясь в свое детство, я вспоминаю его яркие моменты: первых подружек, любимую учительницу в Рижской гимназии, поездки на Балтийское море, выходные у бабушки с дедушкой – такого детства не было у моей бабушки. С какой любовью она меня растила, когда я гостила у неё в Киргизии, и гораздо позже, когда мама уехала в Америку. Бабушка никогда не жаловалась, не называла меня избалованной, лишь только надеялась, что я ценю всё, что мне дано. До наших с ней разговоров о годах войны я не могла даже представить, насколько велик контраст между бабушкиным и моим детством.

Часть третья: Линн, Массачусетс, январь 2010

Я в гостях у бабушки, в городе Линне, куда она эмигрировала из Риги. Здесь она обрела новых знакомых и активно участвует во всех мероприятиях местной общины. Спросив у бабушки о том, как она спаслась из гетто, я была удивлена, как мало воспоминаний у нее сохранилось о тех событиях, которые, как мне казалось, она должна была запомнить. И я поняла: гораздо лучше бабушка помнила о более светлых моментах после окончания войны.

Бабушка, а ты помнишь, как спаслась?
Ну, было так. Я работала на расчистке, когда моя бывшая соседка Оля с мамой меня увидели. Пока мы работали, охрана так не следила за нами, не стояла над каждым. Можно было поговорить, можно было даже подойти. Они поговорили со мной: «В такое-то время мы придем в такое-то место и заберем тебя». Так они и сделали. Было уже темно. Oни проследили, когда охранник отошел в сторонку, и приблизились к проволоке. Вдвоем они приподняли ее и я по земле проползла под ограждением. Вот так я ушла из гетто. Родители знали, что я ухожу, что меня забирают. Но нам было не до прощаний. Если бы нас увидели полицейские, всех бы расстреляли.

Пожалуй, тот момент спасения, который отложился в моем сознании, для бабушки был настолько мимолетным, что в ее памяти не сохранилось тех подробностей и эмоций, которых я ожидала. Сразу после спасения из гетто последовали новые испытания.

И что произошло потом, после гетто?
Самые страшные годы, Маришенька, были в оккупации. Сначала меня приняла бездетная пара – Королёвы. Они знали, кто я была. У них я прожила чуть меньше года. Королёвы были связаны с партизанами, но кто-то их выдал, и стало известно, что за ними следят. Тогда они отвезли меня к своим знакомым в глухую деревеньку с шестью домами – там тоже знали, кто я, но приняли. Я нянчила детей в двух семьях. Работать приходилось крайне тяжело: была и пастухом, и вместо лошади тянула плуг, и выполняла всевозможные работы по дому. Моих спасителей было шестеро, одна из них до сих пор жива. Всем им в Израиле присвоено почетное звание «праведников народов мира». В иерусалимском мемориальном музее «Яд ва-Шем» их имена выбиты на камне золотыми буквами и в их честь посажены деревья на Аллее Праведников. С их детьми и внуками я поддерживаю связь и по возможности помогаю.

Но в бабушкином рассказе были и светлые воспоминания – например, о ее пребывании в советской армии. После нескольких лет жизни в оккупации, скитаясь по разным семьям, именно в армии она нашла единственное для себя убежище.

Ну, а в армии я была связной, доставляла документы в воинские части, в штабы полка, в штаб армии – ездила на велосипеде и всё доставляла. И дело в том, что когда мы перешли границу и были уже в Польше, и дальше в Германии, там на чердаках прятались снайперы и отстреливали советских солдат, которые были связными. Очень много погибло ребят, даже после войны. И тогда кто-то из наших офицеров предложил: у нас есть девочка, которую можно научить кататься на велосипеде, одеть ее на немецкий манер и пусть она развозит документы. Никто и не подумает в нее стрелять, потому что будут думать, что это немецкая девочка. Так оно и было. Солдаты перестали гибнуть, не стали их отстреливать, потому что документы развозили не они, а я.

И тебе не было страшно выполнять такую ответственную работу?
A меня уже знали и ждали. Документы мне упаковывали как-то так, чтобы не видно было, что я везу бумаги. И уже потом генерал один меня лично благодарил: «Ты даже себе не представляешь, сколько своей работой спасла жизней наших ребят, наших молодых солдат. Ты не стреляла, не ходила с винтовкой, ты маленькая была, но на велосипеде ездила с такими документами важными, которые нельзя было солдату дать, опасаясь, что его убьют. А ты на велосипеде довозила наши приказы до всех штабов, до всех частей». И так оно и было.

Надо же, как необычно…А ты помнишь, во что ты была одета, когда развозила те самые документы?
Я только одно платьишко помню, синенькое, шелковое, расклешенное и точь-в-точь по моей фигурке сделанное. Вот заполнилось оно мне. И такая в нем фигурка вырисовывалась, что я такая – как подросточек. А в самой воинской части я ходила в форме, как солдатик. Сапожки мне сшили и одежду. Там и мастерские были: вещи офицеров часто перешивали на меня. Я же там была «дочь полка». Все офицеры меня очень любили. Я, наверное, шустрая была. Они меня называли Галчонком.

Сколько тебе тогда было?
Лет 15-16, наверное. Не знаю точно. Да откуда мне знать, сколько мне лет?! Ты жe понимаешь, я никогда не видела документов своих, никогда не видела метрик, никогда до войны свой день рождения не отмечала. Ну, приблизительно я, наверное, с 32-го года рождения или, может, с 31-го. А может, с 33-го. Сама не знаю. Так приблизительно всё. Но разве важно, сколько мне лет? Важно, что я с вами, и сравнительно бодренькая. А сколько мне лет, какое кому дело!?

Моя бабушка продолжает жить в Линне, где она уже помогла многим членам местной общины и продолжает очаровывать окружающих своей жизнерадостностью, бодростью и умением радоваться жизни, каждому ее мгновению.

Бабушка говорит: «Конечно, без языка очень сложно. Куда бы ты ни пошел, везде чувствуешь себя каким-то неразумным человеком. Но что делать? Самое приятное, что никто на тебя из-за этого не сердится, никто не смотрит косо. Отношение теплое, с улыбочкой. Вот что самое приятное».

Многие моменты бабушкиного прошлого, к сожалению, уже не восстановить. Нет писем, нет фотографий, нет истории её семьи. Поэтому я так дорожу редкой возможностью запечатлеть её историю, как звено, соединяющее нас, сегодняшних, с прошлым. О бабушке я рассказывала в Джорджтаунском университете на лекции о правах человека и во время дискуссий со студентами в Оксфорде. Ей я посвятила свою престижную награду Rhodes Scholarship. Однако более ценная для меня награда – это восприятие жизни, которое я унаследовала от бабушки. Помогая другим, она чувствует себя счастливой. На мой вопрос о том, что подталкивает ее постоянно помогать другим, у бабушки всегда есть готовый ответ: «Я люблю людей – это очень просто. Они мне помогали, а я – им. Вот сейчас собираюсь снова отослать деньги детям своих спасителей в Беларусь. Они там живут уж совсем бедно…».
“
МЗ”  № 280  14 – 20 окт. 2010