Давид  Гренадёр

Моим  родственникам, жертвам холокоста, посвящается.

Родное Полесье, мой  край заповедный,

Раскрасила осень в цвет жёлтый, в цвет медный.

Лишь сосны да ели зелёный наряд

На зимний период менять не хотят.

На юг улетели последние птицы.

На зиму остались вороны, синицы,

И серые птички друзья-воробьи.

Лесные красавцы зимы-снегири.

Я в Туров собрался такою порою,

На родину деда здесь жившим с семьёю,

В еврейском местечке у тихой реки,

где в заводях утром сидят рыбаки

Но что я увидел? Посёлок обычный

Не встретишь евреев и идыш привычный.

Исчез он, не слышен здесь после войны

И лишь белорусы живут тут одни.

Фашистская нечисть народ погубила,

Евреев расстреляных в ямы зарыла.

Погибла и деда большая семья.

Лишь в памяти нашей звучат имена.

Звучат они в  шуме деревьев высоких,

Свидетелей зверства нацистов жестоких.

Звучат их фамилии в зале имён

У нас в Яд Вашем. Всем им низкий поклон.

О, сколько безвинных погибло в пожаре

Войны той кровавой, в нацистском угаре.

О, сколько есть братских, еврейских могил,

Где нет обелисков для тех, кто почил.

Там ранней весною склонившись берёзы,

По жертвам нацизма льют горькие слёзы.

Высокие ели, построившись в ряд,

в немом карауле угрюмо стоят.

 Ноябрь  2005     г. Ашдод

 

К 150-ти летию со дня рождения

Шолом-Алейхема

Местечка образ у меня перед глазами,

Как догорающией свечи неяркий свет.

И ностальгия навсегда осталась с нами,

Как в наше детство проездной билет.

Черта оседлости, российская глубинка.

Тевье-молочник с Богом говорит.

Местечка пасторальная картинка.

И идыша особый калорит.

Там жили добрые и милые евреи,

Их образы я в памяти ношу.

Ожившие в кино, в спектаклях на Бродвее –

С которыми смеюсь или грущу.

Коричневая буря пронеслась над миром,

Свершив свои кровавые дела…

Шесть миллионов жертв оплакивает лира

И призывает нас бороться против зла.

Местечка образ у меня перед глазами

И в лапсердаке с пейсами еврей.

Теперь мы все в кругу под небесами

Благословенной Родины моей.

  30.01.2009  Ашдод

 

65-ой годовщине уничтожения Минского гетто посвящается.

                  В Белорусском лесу.

В «Белорусском лесу» на Израильской древней земле,

Там где сосны шумят под напорами тёплого ветра,

Я у скромного знака стою на скалистом холме,

Словно там, на краю, где до смерти осталось полметра.

Словно там, на краю, где решался еврейский вопрос,

Где фашистская нечисть вершила своё злодеянье,

Там, где души евреев кричали с надеждою SOS,

Но весь мир равнодушно хранил гробовое молчанье.

Сколько их, дорогих, полегло в той проклятой войне?

Сколько в «Яме», в лесах иль в траншее засыпано узкой?

Образ Минского гетто остался на этом холме,

Где навечно сплелись корни сосен с Землёй Белорусской.

 

     21 ноября 2008      Ашдод.

По свету разбросала нас история, судьба,

Однако среди тысяч лиц узнаю их всегда.

Люблю я эти нежные, печальные глаза,

В которых отражается еврейская душа.

В Европе и Америке я встречу их всегда,

А в Африке иль в Азии лишь только иногда.

Курчавые, брюнеты, с горбинкою носы,

Весёлые и грустные, ну в общем иегуди

Погромы и гонения преследуют народ,

Он не исчез во времени, а сохранил свой род.

О сколько величайших он миру подарил,

Учёных и писателей, артистов и светил.

Навечно эти имена в историю вошли,

И их идеи и дела всем пользу принесли.

Собрались мы в Израиле, на родине своей,

И здесь могу я с гордостью сказать, что я еврей.

Страну построим сильную и скажем миру быть,

Народ наш хоть и маленький здесь будет вечно жить!

 

Иерусалим.

Я снова поднимаюсь в город мира,

Для всех, для нас, святой Иерусалим.

Торжественно во мне играет лира,

Душа моя поёт мажорный гимн.

С горы обозревая панораму,

Я в воздухе над городом парю,

И радужную, цветовую гамму

В стихах и музыке тебе дарю.

 

Мелодию веков застывших в камне,

В культурных наслоениях эпох,

В горниле войн, бурлящих, как в вулкане,

Лавиной проходящих, как молох.

Он, словно, Феникс, возрождённый ныне,

Связал меня с собой узлом одним.

И, прикасаясь к дорогой святыне,

В душе своей всегда останусь с ним!

Единственный, неповторимый город!

О, сколько в нём энергии, тепла!

Он очень стар, но в то же время молод,

И для врагов он твёрже, чем скала

ВАЛЕРИЙ ДЕМИДОВ

Хатынь

Нам суждено их имена святые
В надгробиях с коленей целовать.
Все слезы уничтоженной Хатыни
Не выразить в обыденных словах.

Сожгли деревню немцы в Беларуси,
И высечены в мраморной стене
Фамилии детей не русских,
Но сколько русских пало на войне!

И пусть Хатынь всегда нам будет болью,
Напоминанием из века в век,
Что есть любовь. А воинов и войны
Не Бог придумал – создал человек.

10 марта 2005 г.

Геннадий Сивак

Исход

Сорок лет шли по дикой пустыне,
Средь барханов и скал соляных.
Нам в небесной зеркальной витрине
Отражается Библии штрих…
Давит ветер у Красного моря,
По ушам бьет соленый прибой,
С солнцем ярким неистово споря,
Мы спасались мацой и водой.
Ночь сменилась колючим рассветом,
Но открылся вдруг месяц Нисан,
Жизнь сверяется с Ветхим Заветом,
По его самым точным часам…
И мелькают за датами даты,
Ноги вяжет тяжелый песок,
Здесь и мы проходили когда-то,
Получив самый важный урок…
Гложет мир сотни лет Одиссея,
И звучит, и звучит Агада…
Тут потомки прошли Моисея,
А над ними – Давида звезда.
Сорок лет шли по дикой пустыне,
Чтобы рабство изжить навсегда,
Дух свободы витает поныне,
Свят он, как Иордана вода..

 

Фрида Полак

Маленькая странная страна

В первый раз ступив на эту землю,
Я была всерьёз поражена:
Чувствую, ты рада возвращенью,
Маленькая странная страна!

Прямо возле трапа самолёта –
Море флагов и цветов наряд.
Вот меня уже встречает кто-то,
Приглашая в гости на Шаббат.

Странно, но никто не избегает
Солнечных лучей в столь жаркий час –
Люди сами пламя излучают
Темпераментом и блеском глаз!

Жизненный уклад у нас был разный,
Но живём-то в эру мы одну!
Я попала в этот дивный праздник –
В солнечную странную страну.

Зной меня совсем не раздражает –
(В жарком воздухе – ни ветерка).
Вот теперь я ясно понимаю:
Ты звала меня издалека.

З. Чеботарева

Пока память жива!

Отгремели давно залпы наших орудий,
А в воронке от бомбы трава-мурава…
Но войну не забыли суровые люди
И смеются сквозь слезы,
Ведь память жива!

Они помнят походы и дальние страны,
И простые, от сердца, народа слова.
Помнят лица друзей, уходивших так рано.
Их слова и улыбки –
Ведь память жива!

Они помнят весну 45-го года…
Закружилась от счастья тогда голова!
Не узнали её те, что гибли в походах,
Но всё помнят друзья их,
Ведь память жива!

Эта память с корнями уходит всё глубже,
И шумит на ветвях, зеленея, листва…
Её времени бег никогда не заглушит!
Ведь душа молода,
Пока память жива!

Имануил Глейзер

ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛОКОСТА

Я надену звезду Давида
В день всемирной еврейской скорби.
Мне ни капли не будет стыдно
Этой жёлтой звезды позорной.
Я надену её как Память
О шести миллионах евреев.
То же самое было б с нами,
Если б мы родились в то время.
Нас бы так же сгноили в гетто,
Растреляли во рвах и ярах…
Разве можно забыть об этом?
Эту память время не старит.
Знаем точно, что нас сожгли бы
В бухенвальдской, в освенцимской топке…
Разве мир придёт под оливы,
Если будем беспечны и робки?
Разве станет обычным шрамом
Эта кровоточащая рана,
Если нам продолженьем драмы
Угрожают из Тегерана?
Если в мире большом и малом
Всё плодятся тёмные силы
И со свастиками вандалы
Оскверняют наши могилы?
Да, у Памяти груз тяжёлый,
Но его сохранить должны мы,
Чтоб с нагрудной звездою жёлтой
Вновь не стать крематорским дымом.
Новый век и те же обиды?
Чем их вырвать навеки с корнем?
Я надену звезду Давида
В день всемирной еврейской скорби