Стремительное развитие в 20 веке науки и техники, изменение социального уклада общества и быта населения привели ныне к исчезновению многих хорошо известных нашим дедам-прадедам профессий, в том числе скорняка, бондаря, лудильщика, печника, извозчика. Последний в белорусском Полесье именовался «балагола», что с древнееврейского языка переводится как «владелец колесницы», а в более позднем значении – «наемный кучер, извозчик». И это имеет свое объяснение, т.к. частным извозом здесь испокон века занимались почти исключительно представители этой национальности. Первые еврейские семьи появились и осели в Каленковичах с разрешения владельца села шляхтича Оскерки в середине 17 века. Они бежали с Украины от погромов и ужасов полыхавшей там казацко-польской войны. В начале 19 века им в местечке принадлежали уже 6 дворов, это были семьи Голод, Карасик, Кацман, Колесник, Пхинсин, Факторович. Голоды были потомственными корчмарями, а прочие занимались торговлей, ремеслом, извозом. Первые достоверные сведения о местных балаголах находим в штабных документах дислоцированного в 1812 году в окрестностях Мозыря 2-го резервного корпуса русской армии. Тогда в начале августа командование дало каленковичскому арендатору распоряжение прислать для формирования большого военного обоза и склада («магазейна») несколько «…новых крестьянских телег с упряжкой в две лошади при извозчиках от 17 до 50 лет». Мобилизованным в обоз крестьянам на пропитание себя и лошадей выдавалось пайковое довольствие и еще 5 рублей в месяц деньгами. Здешнее еврейское сообщество также выставило в этот войсковой обоз несколько четырехконных фур с балаголами того же возраста при месячной оплате в 15 рублей. Начальство уведомляло, что «…за людей, которые умрут во время похода, даются рекрутские квитанции. За беглых должно ставить других. Для воздержания погонщиков от побегов к магазейну предоставляется казачья команда». Уже в сентябре эти возчики были вместе с войсками под огнем противника у Бобруйска, один из них получил смертельное ранение. Поздней осенью они ходили со 2-м резервным корпусом до самого Вильно, откуда, после расформирования обоза в начале 1813 года, были отправлены домой.
Проводимая царским правительством политика переселения евреев из деревень и сел в местечки и города привела к тому, что в 1858 году в Каленковичах проживали уже 166 еврейских семей. Два десятка из них имели лавки и вели торговлю, кто-то кормился от портняжного, сапожного и прочего ремесла, а большинство являлись потомственными балаголами. Это были семьи Кацманов, Дворкиных, Чертков, Медведников, Колесников, Хайтманов, Левиных, Рогинских и другие. Некоторые из них занимались «легковым извозом» – перевозкой пассажиров и их поклажи в пределах Речицкого уезда, другие «ломовым извозом» – доставкой различного тяжелого груза, строительного материала, воды. Легковые извозчики, как и нынешние автовладельцы, отличались по достатку. Некоторые, что позажиточнее, имели в запряжке одного или двух рысаков, лакированный фаэтон на рессорах и кожаный раздвижной верх. Зимой фаэтон меняли на сани, обитые изнутри сукном и с теплым медвежьим покрывалом. Эти возили «чистую» публику «с ветерком», и брали с нее, соответственно, подороже. Что победнее (большая часть), имели лошадок попроще или даже старых кляч, обшарпанную коляску на 6-8 седоков и холщовый верх на обручах. Возили они клиентуру небогатую, что отчаянно торговалась за каждый пятачок, а то и вовсе норовила улизнуть, не заплатив.
Характерно, что конкуренции евреи-балаголы «тутэйшим» белорусам не составляли. Государственные крестьяне Дорошки, Драбницы, Бадеи, Змушки, тяжко трудившиеся на своих наделах, просто не имели возможности постоянно заниматься этим промыслом. Их кони были постоянно заняты на сельхозработах и выполнением многочисленных дорожных и прочих установленных начальством повинностей. А член здешней еврейской общины, человек лично свободный, своей пахотной земли не имел, но вполне мог сам или с помощью соотечественников приобрести одну-две лошадки, сбрую, тарантас, фургон либо грузовую телегу. Но было одно исключение из правила: возчики (ямщики) казенных и земских почтовых станций всегда набирались из числа здешних крестьян. Устроенная в середине 19 века Калинковичская казенная почтовая станция (дорожная, на 8 лошадей, обслуживала участок пути от Дудичей до Мозыря, от Калинковичей до Юровичей) в 1887 году была перенесена из местечка на только что учрежденную железнодорожную станцию. Ее арендовал шляхтич Г.А.Сущинский, в подчинении которого было четыре ямщика. Плата за перевоз почты и с проезжающих с версты и лошади составляла на тот момент 3 копейки, годовой доход – 125 рублей. Но пассажирский и грузовой поток постоянно возрастал, и в 1898 году рядом с казенной (примерно на месте нынешней автостоянки у вокзала) начала функционировать еще и земская дорожная почтовая станция. Ее содержатель шляхтич П.И.Врублевский имел 3 ямщика и 6 лошадей, годовой доход в 100 рублей. Таким образом, у калинковичских балаголов появились государственные конкуренты, что несколько снизило их расценки. Из сохранившихся архивных документов известно, что в начале 20 века месячный доход частного извозчика был невелик – около 12 рублей, в то время как ремесленник имел примерно 15-17 рублей, а железнодорожный рабочий – вдвое больше. Для сравнения: фунт (410 гр.) ржаного хлеба стоил тогда на рынке 2 копейки, пуд (16,4 кг.) пшеничной муки – 2 рубля, фунт свинины или говядины – 20 копеек, пара сапог – 3 рубля.
В 1897 году в Минской губернии были приняты специальные правила об извозном промысле. Циркуляр гласил, что к этому занятию «…допускаются лица не моложе 18-летнего возраста, доброго поведения, честные, трезвые и здоровые». Для получения свидетельства на это занятие желающим приходилось ехать в Речицу, где представители уездной управы и полиции проводили нечто вроде нынешнего техосмотра в ГАИ: проверяли тарантас (либо грузовую телегу, водовозную бочку), лошадей и сбрую, а также экипировку самого извозчика (полагалось иметь специальный кучерский армяк и шляпу). Соискателей инструктировали, что они «…должны быть вежливы с седоками и отнюдь не дозволять себе грубостей. Воспрещается, перекликая и перебивая друг друга, подавать экипажи желающим, а в случае зова извозчика пассажиром с некоторого отдаления от места стоянки, должен подаваться очередной извозчик». Специально оговаривалось, что «…ломовые извозчики не должны обременять лошадей непосильной кладью». Правила дорожного движения были вполне современными: держаться правой стороны, не ездить вперегонку, не наезжать друг на друга экипажами, предупреждать окриком проезжающих и проходящих. Заплатив установленный сбор, балагола получал таксу в виде таблички (прикреплялась на телеге или экипаже) и специальный знак, который прикреплялся на армяк. (Заслуженный железнодорожник, орденоносец В.Ф.Шарков рассказывал автору этих строк, как еще школьником, в начале 30-х годов прошлого века, видел в Калинковичском горисполкоме, где работал его отец, большие, на картонной основе, работы здешнего фотомастера Ласбина. Их было много: виды города и железнодорожной станции, лавок, мастерских, групповые портреты, в том числе и евреев-извозчиков в шляпах и с бляхами на груди).
Число калинковичских балагол заметно увеличилось после учреждения здесь железнодорожной станции. Один из пассажиров, следовавших далее в Мозырь вспоминал: «…пока мы раздумывали, ехать ли нам туда на ночь глядя или заночевать здесь, нас обступила целая толпа евреев-балагольщиков; рвут вещи из рук, каждый дергает, тянет в свою сторону, и не успели мы опомниться, как оказались на передке «фаэтона» допотопной конструкции». Со временем местечковые балаголы сплотились в дружную корпорацию, которая жестко и не всегда законными методами отваживала от этого «хлебного места» посторонних извозчиков. Впрочем, так было везде и всегда. Газета «Минский курьер» поведала в 1908 году своим читателям про некоего г-на Имшенецкого, который вознамерился было нарушить монополию тамошних привокзальных извозчиков. Он приобрел двух рысаков, роскошный шестиместный экипаж и однажды утром подкатил к вокзалу как раз перед приходом варшавского экспресса. Но дождаться богатых седоков не успел. Местные балаголы тут же окружили и атаковали незваного конкурента. В мгновение ока карета была повалена и лишилась всех стекол, а рысакам отрезали хвосты. Самому «водителю» крепко намяли бока, и лишь вовремя подоспевшая полиция уберегла бедолагу от более серьезных последствий.
Неизвестно, случалось ли подобное у нас, но в архивах сохранилась обширная переписка, вызванная жалобами терявших клиентуру мозырских перевозчиков грузов и пассажиров на калинковичских балагол. В июне 1898 года мозырская городская Дума даже обратилась в канцелярию Минского губернатора по поводу того, что «…жители местечка Каленковичи почти ежедневно доставляют со станции «Мозырь-Калинковичи» в г.Мозырь и обратно грузы и пассажиров и не платят установленного налога по 3 рубля с каждой лошади». Однако губернатор, генерал-лейтенант князь Н.Н.Трубецкой, исходя из того, что «…м.Калинковичи расположено в расстоянии 12 верст от города и вовсе не входит в черту города», эти претензии отклонил. Мозырская Дума, однако, проявила упорство и пожаловалась в столицу, в Министерство внутренних дел. Разбиравшего эту коллизию заместителя министра князя А.Н.Оболенского, мозыряне, очевидно, сумели должным образом «заинтересовать». В направленном им из Санкт-Петербурга в Минск отношении говорится: «…принимая во внимание, что лица, перевозящие пассажиров и грузы со станции железной дороги в город и обратно, несомненно, производят извозный промысел и в черте города, я нахожу, что освобождение сих лиц от установленного сбора не имеет достаточных оснований». Другому князю не оставалось ничего другого, как начертать на этом документе свою резолюцию: «Сообщите Мозырскому городскому старосте, что городскому общественному управлению разрешается обложить сбором всех лиц, занимающихся извозом».
Профессия «водителя кобылы» была хлопотной, нервной, а иной раз и опасной для жизни. За перегруз и прочие нарушения его нещадно штрафовала полиция (а затем сменившая ее милиция), его коней безвозмездно использовали для подвоза воды при пожарах и даже могли целыми днями держать на «конном дворе» при калинковичской пожарной части (находилась на месте нынешнего городского сквера). «Улицы – сообщали в 1912 году «Минские губернские ведомости» – представляют из себя сплошные выбоины и ухабы, сильно затрудняющие езду. Особенно тяжело приходится извозчикам, перевозящим разного рода тяжести. Лошадям таких извозчиков не под силу вести тяжелый воз, нагруженный кладью. Бедные животные падают от усталости под брань и побои возниц. Пожалейте лошадей!». В том же году на реке Припяти при переправе в Мозырь перевернулся груженый паром (моста через реку тогда не было), утонули 5 человек: калинковичский балагола А.Дворкин и его пассажиры. В 1926 году ячейка ЛКСМБ депо ж.д. станции Калинковичи исключила из комсомола некоего А.Пережогина, который «…хулиганит, пьянствует, в пьяном виде с другом побили извозчика, попали в милицию». И это были не единичные случаи.
В годы Гражданской войны, когда в наших местах несколько раз менялась власть, на дорогах начали промышлять банды грабителей. Подобному приключению посвящен эпизод повести «Давние годы» нашего земляка Д.Г.Сергиевича (1912-2004). В один из дней ранней осени 1920 года калинковичский рабочий-путеец Георгий Сергиевич собрался навестить своего брата Андрея, живущего в Мозыре, и взял с собой восьмилетнего сына Диму, будущего писателя. «…В понедельник, взявши отпуск на два дня, отец вместе со мной после школы пошел на вокзал. Здесь мы заняли места в балагольском фаэтоне. Кроме нас, извозчик взял еще четырех пассажиров, сошедших с поезда: совсем юную супружескую пару, молодую женщину и пожилого мужчину. Шоссе, мощеное булыжником, тянулось через сплошной массив леса. Еще на станции старый извозчик-еврей предупредил своих пассажиров, и нас с отцом в том числе:
– Уважаемые господа-товарищи, хочу сразу сказать вам, что дорога наша неспокойная. Есть такой атаман Хомка (Ф.Мицкевич, в 1923 году убит в д.Гулевичи в перестрелке с милицией – В.Л.), чтоб он был жив-здоров, да только нас не трогал… Словом, у кого большие запасы грошей, а может, и серебро-золото есть, ну и всякие там дорогие вещи, оставляйте тут у кого-нибудь на сохранение, потому что нет никакого ручательства, что вы довезете их в целости.
Молодые заулыбались, а пожилой мужчина сказал:
– Если Хомка и найдет у меня, так это только шиш в кармане.
– Авось пронесет святая Богородица – заметила молодая женщина.
– Веселый разговор! – рассмеялся возчик. – Люблю веселых пассажиров – по нонешним временам это, может, самое бесценное достояние! Иди ко дну, а хвост держи пистолетом!
Отец тоже посмеивался – о Хомке мы уже слыхали. Больших запасов денег у нас не было, не говоря уже о каких-то драгоценных вещах. Поживиться Хомке у нас было ровным счетом решительно нечем. … Извозчик чмокнул губами, гикнул, взмахнул кнутом, и пара лошадей стала давать ход старому, скрипучему, уже достаточно заезженному фаэтону. …Теперь между Калинковичами и Мозырем дорога прямая, как стрела. А в ту пору булыжное шоссе змеилось в лесу то вправо, то влево, огибало встречавшиеся низинки и болотца. Прогрохотав по развалюхе-мосту через старицу, наш фаэтон обогнул песчаную гору, и мы увидели постройки приречной деревни Боровики. Все пассажиры облегченно вздохнули, что удалось избежать неприятной встречи. Все снова заулыбались и разом заговорили, и, видимо, только я да еще возчик заметили, как из-за сарая, что стоял у самого шоссе, вышло трое вооруженных молодцов. Один из них поднял руку, что означало: «Стой!» Извозчик остановил лошадей.
– Хомка, – шепнул пожилой мужчина.
Грабитель неторопливо подошел к фаэтону. Извозчик поклонился ему с козел, и было смешно наблюдать этот поклон сверху:
– Добрый день, уважаемый гражданин Хомка!
Хомка, скорее коренастый, чем высокий, был одет в щегольскую, опушенную мехом, куртку-венгерку. На поясе у него висел револьвер в кобуре. Два других бандита, вооруженные обрезами, зашли с другой стороны фаэтона. Оружие они держали наготове.
– Всегда ты возишь, чертов идол, на что глядеть не хочется! – выразил неудовольствие предводитель грабителей.
– Чем богаты, тем и рады!
Хомка внимательно прощупал взглядом каждого пассажира. Бросил мимолетный взгляд и на меня. То ли потому, что все это случилось буквально на виду у всей деревни, то ли по каким-то приметам, бандит решил, что пожива будет у него небольшая, – «операция» не состоялась. Он махнул рукой и угрожающе крикнул извозчику:
– Возишь всякую голь перекатную!
– Даю слово, – усмехнулся извозчик, – в другой раз будут ехать генералы да министры!
Он стегнул лошадей, и те, рванув фаэтон, в несколько минут обогнув деревню, вынесли нас на широкую пойму Припяти. За ней виднелся город».
В 1926 году калинковичские балаголы в числе 283-х человек были объединены в кооперативное транспортное товарищество, осуществлявшее грузоперевозки в городе и за его пределами. Такса за перевоз одной груженой телеги на расстояние 1 версты составляла 1 рубль 50 копеек. Однако уже через несколько лет, когда власти взяли курс на сворачивание частной торговли и предпринимательства, число извозчиков начало быстро уменьшаться. А во второй половине 30-х годов здесь появились первые рейсовые автобусы, после чего балаголы окончательно пропали с нашего вокзала, улиц и дорог. И все же эта древняя профессия не исчезла бесследно. Ныне ее прямые продолжатели в Калинковичах – водители частных «маршруток» и такси.
От редактора сайта.
Примечание: Ранее местечко называлось Каленковичи. В 1883 г. состоялись первые выборы в Калинковичскую мещанскую управу. В официальных документах начинает употребляться название Калинковичи.
Возможно у кого-то в семейном архиве сохранились фотографии балагол. Присылайте на адрес сайта. Ими будет дополнен этот исторический материал.
И немного о другом, также касающееся прошлого. В Калинковичах в межвоенный период работали два профессиональных фотографа – Ошер Букчин (ок.1882-?) и Лазник. Некоторые их работы дошли до нас. Если у кого-то сохранились фото с подписями фотографов, особенно групповые семейные портреты, то также присылайте на адрес сайта.
Размещено 23 октября 2015
И в продолжение темы, по наводке Вольфа Рубинчика, рассказ
Беня-балагол
Беня сядзіць на перадку сваёй будэ і ціха пасвіствае. Але конь хоць бы што – ні ўзад ні ўперад. Апусціў галаву і ні з месца. Нават хвастом не матне, калі цярплівы Беня асцярожна штурхане яго пугаўём па задняй назе.
– Но-но… но… вараны!
Вараны ні з месца. Беня злазіць з воза і ідзе да каня, праходзіць немаведама чаго крокаў пяць уперад, потым варочаецца назад, поркаецца нешта ля сядзёлкі, мацае супонь, ізноў прабуе пасвістаць, але ўсё гэта не мае аніякіх вынікаў.
З рагожнае будэ, сяк-так прымайстраванае на арэшкавых абручах, высоўваюцца нецярплівыя пасажыры, страціўшыя ўсякую надзею пасунуцца хоць на крок уперад.
– Чаго ты глядзіш ды дзівуешся. Ты яго па каленках, па каленках, адразу пойдзе… А то, бач, патурае каню. Так ты век з ім не зварухнешся з месца.
– Навошта жывёлу біць? Конь сам ведае, калі яму трэба пабегчы. І навошта біць, а мо жывёліна застудзіла жывот і не можа пайсці.
– Які там жывот, і ці можа конь застудзіць жывот? І наогул ты, Беня, жулік. Ты ж толькі казаў, што мы праз тры хвіліны будзем на месцы і што конь твой – віхор.
– Ну тры хвіліны, ну дзве гадзіны. Але пры чым тут я, калі конь не хоча ісці?
Паміж пасажырамі і Бенем пачынаюцца доўгія спрэчкі аб конскай прастудзе, аб розных конскіх хваробах і норавах, аб кепскай дарозе ды іншых падобных рэчах. Беня спрачаецца неахвотна, і з усяго відаць, што яму ўсё роўна: і пасажыры, і іхнія словы, і спрэчкі гэтыя самыя, і лаянка.
Урэшце Беня зусім маўчыць і, прысеўшы ля дарожнай канавы, круціць паволі цыгарку, не спяшаючыся раскурвае яе і лена сплёўвае на прыдарожны камень.
Вараны, якому надакучылі, мусіць, спрэчкі, раптам сцепануўшы вушамі, крануў з месца і ціха пасунуўся ўперад.
– Ну што, ці я не казаў вам: жывёліна ведае, калі ёй трэба пабегчы…
Але паспеў толькі Беня зноў усесціся на перадок, як жывёліна стала.
– Э, халера на яго, – нечакана злуе Беня, – жывёліна не любіць залішняга цяжару.
Беня злазіць і заходзіць наперад каню.
Вараны раптам паварочвае назад і выказвае яўныя намеры кінуцца з усіх ног назад у горад.
– Трымайце… Трымайце лейцы, ды мацней, мацней… Стой, стой, тпр-р, вараны…
Сяк-так павярнулі зноў на дарогу, і вараны, раздумаўшы, мусіць, што ад дарогі ўсё роўна не выкруцішся, пайшоў ціхім трухам па траскай шашы. Магчыма, што ў конскай галаве былі і другія якія-небудзь меркаванні, мо аб вячэрняй мерцы аўса і аб прытульным родным хляве ці аб чым іншым, што прымусіла яго канчаткова ісці ўперад. Але як бы там ні было, усе былі задаволены. І пасажыры, што ўткнуліся ў салому, і Беня, што прыліп да перадка і пачаў мармытаць пад нос нейкую ціхую песню без слоў.
Рагожная будэ зыбалася з боку ў бок, стукаючы паломаным абручом па драбінах калёс і падымаючы ўсярэдзіне вялікі вецер, ад якога нудныя пасажыры хуталі свае насы ў каўняры і забіраліся з нагамі ў салому. Праз будэ, праз падраныя парудзелыя мяхі і выветраную рагожку ўсміхаліся зоркі. Зыбалася будэ, гойдалася ўніз і ўгару – і тады скакалі зоркі ў рагожных дзірках і месяц блытаў свае белыя пасмы між арэшкавымі абручамі.
Будэ і зоркі рагожныя няслі думку далёка-далёка, і здавалася, што не будэ скрыпіць па дарозе, а плывуць па эгіпецкіх дарогах у пыле вякоў паходныя шатры жыдоўскія, зыбаюцца шатры, а ўперадзе нязмерная дарога і далячынь – нязведаная будучыня. І цвітуць над шатрамі надзеі, і бурліць жыццё, і, здараецца, нават песні чуеш, што плывуць-выплываюць з-пад белых шатроў.
– …Нішто. Чатыры. Дзякаваць Богу. Да самага Глуска…
Нібы скрозь сон пазнаеш голас Бені. І праўда, задрамалася крыху. Побач з намі яшчэ з паўдзесятка будэ – па дарозе нагналі. Беня гутарыць з балагольшчыкамі, ідзе недзе ззаду.
– Анішто? – пытае нечы голас.
– Ат, так сабе, лепей, як паражняком.
Балаголы ідуць купкаю па абочыне шашы. Гучна гавораць паміж сабою, размахваюць рукамі, часам над нечым рагочуць. Адзін расказвае:
– І… толькі гэта я пад Залатую горку, пад сухі дуб пад’ехаў, як з-за куста тыц два чалавекі. «Стой, – кажуць, – рукі ўгору!..» Я як еў каўбасу, так і выпала яна з рук, і сам чуць не падавіўся. Вось табе, думаю, і зарабіў на шабас. І невялічкае багацце там у мяне на калёсах – усяго два мяшкі мукі для кааператыва вёз, ну з дробязі там сёе-тое… Ну, да ў кішэні трохі было, дый то чужыя грошы… Хуценька гэта я рукі ўгору, а сам у дрыжыкі, гляджу, чакаю… Чакаю і думаю: забіць мо і не заб’юць, бо за апошнія часы не было ўжо такіх выпадкаў, а што абяруць за мілую душу – гэта ўжо як цот – не адчэпішся. Ато, думаю, як і каня адбяруць – без ног пасадзяць. А яны навялі гэта ўрэзы і, дзіўна мне, мнуцца нешта, справы не пачынаюць. Што за праява, думаю. А адзін тым часам і пытае: «Хто ў цябе там на возе?» Тут нібы чорт мяне падкінуў з калёс, куляй гэта на дарогу ды да іх.
– Ах вы, кажу, такую вас ды гэткую… Гэта вам што: яблыкі ў садзе красці ці па моркву ў агарод лазіць… Што ж вы сабе надумаліся…
Ну і шмарганулі, аж залапацела па балоце. Як ветрам змяло, і след прастыў…
– Аднак жа ты храбрасці набраўся такой, на бандзюкоў адной душой папёр.
– А вось і папёр… Бо што зробіш? Апошняга каня аддаць? А па-другое, без патронаў яны былі, а гэта я адразу і скеміў з іхніх паводзін.
Усе балагольшчыкі дружна рагочуць.
– А ты б яго каторага за каўнер ды на воз…
– Вось было б дзіва…
– Мне-то там было не да дзіва. Хутчэй на воз, ды траха каня не загнаў з гарачкі. Бо як пагнаўся – не думаў ні аб чым, а вярнуўся да воза, дык як падумаў – нібы ў ліхаманцы затросся. І дамоў прыехаў – маўчаў. Толькі на другі дзень расказаў жонцы, бо адышло крыху сэрца…
– Ого, з такога перапуду… Я вось у Слуцак ездзіў за таварам, дык у нас горш было…
Апавяданні плывуць адно за адным пад аднатонны скрып калёс, што пакідаюць цёмныя рыскі-істужкі па шэрай роснай шашы. Толькі адзін Беня не прымае ўдзелу ў агульнай гутарцы, ён ідзе ззаду, нахіліўшы галаву, мне ў пальцах пугаўё ды, зрэдку зірнуўшы на сваю будэ, паціху ўздыхае. Ад Бені плыве-калышацца па шашы доўгі цень, які робіцца ўсё больш празрыстым, – то набліжаецца золак. Прадранічным холадам пацягнула з хвойніку, што разлёгся побач шашы. Рагожныя мяшкі будэ адсырэлі за ноч і ад гэтага зрабіліся больш цяжкімі, паляглі на абшарпаныя абручы, цупка абцягнулі іх парэпаныя рэбры. Ад таго меней ветру ў будэ – яна страціла сваю рухомасць. І знізу пакрышкі пад мокрым брудным мяшком гойдаецца капля вады і ніяк не можа набрацца сілы і адарвацца ўніз на салому, дзе спяць, зарыўшыся ў яе, закалыханыя дарогай пасажыры. Вараны ідзе мерным крокам, і лёгкія, чуць прыкметныя струмені пары ўюцца ў яго над сядзёлкай.
Ля павароткі, развітаўшыся з таварышамі, якім не па дарозе з намі, Беня садзіцца на перадок і бярэ лейцы ў рукі. Ён паварочвае ў бок ад шашы, на вузкую лясную дарожку. Зразу стала прыемней у будэ пасля жорсткай трасяніны па бруку шашы. Калёсы мякка пакаціліся па наезджаных каляінах, падскакваючы зрэдку на хваёвых карэннях і карчэўі. Калі ўехалі ў густы хваёвы лес, што ахапіў дарогу чорным суччом і закрыў ад будэ бледныя прадранічныя зоркі, Беня непакойна заёрзаў на месцы. Ён, павярнуўшыся да пасажыраў, не прагаварыў, а глуха, прыдушана прашаптаў:
– А ці няма ў вас чаго-небудзь у кішэні?
– Нашто?
– А калі трэба страляць?
– Дзеля чаго страляць?
– Ну так, ну страляць, скажам… Бо ўсяго бывае, а тут хутка ўз’едзем на Залатую горку.
– Пры чым тут Залатая горка?
– Ат… – І Беня, прыўстаўшы на калені і заматаўшы лейцы на левую руку, пачаў паганяць з усёй сілы свайго варанога. У адну хвіліну перамяніўся Беня. Дзе падзеліся яго залішне беражлівыя, занадта ласкавыя адносіны да каня. Ён неміласэрна гнаў варанога, падганяючы яго не пугай, а пугаўём, і пры гэтым злосна, упарта нокаў на яго і рабіў гэта ўсё шэптам.
– Н-но… но! Каб на цябе халера…
Вараны бег ваўсю, цяжка перакідваючы ногі і часта паводзячы сваімі сухімі рэбрамі. Гэта дзікая шалёная язда абудзіла пасажыраў, і хоць усе зразумелі просты манеўр Бені, але нервовасць і напружанасць перадаліся ўсім, і нібы нейкая салодкая абрачонасць на адзін міг, на адну хвіліну вострай ільдзінкай кальнула ў сэрца. Але толькі на адну, бо ў будэ чатыры чалавекі, а ў перадку пяты, – пры чым жа тут страхі начныя ды жахі. Але хутка і Беня абмяк, папусціў лейцы і нават хутка злез, каб паправіць з’ехаўшую набок сядзёлку.
– Цяпер маё сэрца спакойна… Годзе… Горку праехалі… Ну, вараненькі, чаго прыстаў? Ну, ну, аддыхай, хутка і дома будзем.
Конь ішоў спакваля. Беня скінуў з сябе палапленую выцвілую світку і доўга прыладжваў яе, ідучы поплеч з канём, на спіну варанога, старанна абцёршы крысом узапрэлыя, узмыленыя конскія бакі.
Лес парадзеў, і скрозь шэрыя стромкія хвоі відаць на ўсходзе бледна-ружовая істужка – адзнака недалёкае раніцы. Над нізінай, па-над віхлястаю рэчкай, што захавалася ў асаковыя зараслі, клубяцца, выпіраюць угору кучомкі малачавага туману. Яго белыя космы нікнуць у вышыні, таюць, робяцца шкляна-празрыстымі. Дзесьці на другім беразе, у бярозавым парасніку, адазвалася першая птушка, дзелавіта праляцеў крумкач па-над хвояй, і квола, ледзь чутна прасвісцела крыллямі пара качак, праляцеўшых у кірунку да рэчкі.
Пачыналася раніца. І з раніцай ажываў Беня. Куды падзелася яго нерухомасць, яго ўздыхі і нейкі нібыта сум не толькі ў яго вачах, а і ва ўсёй яго няскладнай постаці. Беня жвава расказваў пра мястэчка, пра кепскія заработкі, пра магутнага канкурэнта – аўтобус, што падрывае балагольскі хлеб.
– Але нішто… Была б вясна, зіма ды восень. Хлеб яшчэ можна есці. Ці аўтобус паедзе ў такую бездараж… Дый летам ён ходзіць не заўсёды. Праўда, спрабавалі і аўтобусу шыны падколваць, але ж гэта ўжо ад глупства. Ці гэтым паможаш гора гараваць? Не ў шынах справа. Дый заработку хопіць на ўсіх – абы здароўе ды конь здаровы. Яно і каня цяпер трымаць – бяда адна, – гэта ж прожар, гэта ж машына, што авёс меле. А паспрабуй ты знайдзі аўса гэтага цяпер ды пры заработках нашых. Але ўсё ж такі жыць можна, без хлеба не паміралі і не памром… Ну, вось і наша мястэчка. У гасцініцу?
Хутка ў нумары (50 капеек за суткі з бялізнай, самаварам і г. д.) мы пілі гарачую гарбату з местачковаю халай. Дзябёлая гаспадыня гасцініцы, узбіваючы пярыны на зыбучых ложках, расказвала нам апошнія местачковыя навіны, маючы пэўную надзею і ад нас пачуць што-небудзь новае, якую-небудзь свежую чутку.
– А з кім жа вы прыехалі?
– Ды з вашым жа балаголам. Конь у яго такі вараны, недалужны, ды і сам ён…
– А… з Бенем, мусіць… Та-а-к…
– Што – так?
– Нічога… Бачыце, дзіўны ён крыху ў нас. Трохі ў яго не стае… таго… – і гаспадыня выразна паказвае на свой лоб.
– Чаго ж гэта ён?
– Як вам сказаць… З чалавекам усё можа стаць. Бачыце, гэта яшчэ з пазалеташняга. Тады яшчэ на Залатой горцы непакойна было. Не праходзіла тыдня, каб каго не пакрыўдзілі. Ну, дык вось, Беня ды яшчэ тут адзін, недалёчкі сусед мой, ехалі ноччу. Ну, і здарылася. Суседа забілі, а Беню пашанцавала неяк, уцёк усё ж такі. З таго часу ў яго гэта самае… І нішто сабе чалавек, і гаворыць з табою як след, але ж часам загаварваецца, а то маўчыць, нават не адказвае на пытанні.
– А цяпер жа як з гэтай горкай?
– Цяпер? Нічога. Дзякуй Богу, суцішылася. Вось ужо гады са два, як паспакайнела.
– А чаму Залатой горкай месца гэта завецца?
– Ну, бачыце, грошы там заўсёды грабежылі, таму і назва – Залатая ды Залатая.
За тонкай шалёвачнай пераборкай завазілася ў калысцы дзіця, зашугала рэзка калыска, стукаючы па няроўнай падлозе.
– Гэта дачкі маёй дзіцёнак. Крыху неспакойны, але ж што зробіш, ды ён вам і не пашкодзіць… Адпачнеце крыху з дарогі, а там і ўзбуджу, калі трэба. Ну, дык спіце сабе на здаровейка.
1928
Добавлено 25 октября 2015
Сегодня в Калинковичах отмечают очередную, 72–ю годовщину освобождения от немецко–фашистских захватчиков. Ныне торжества будут особенно проникновенными. Сотни жителей райцентра соберутся на «встречу» с родными людьми, которые много лет назад ушли на фронт и не вернулись. Сегодня здесь открывают поименный памятный знак погибшим на войне землякам, построенный за народные деньги (
