К началу Первой мировой войны в Латвии жило почти 190 тысяч евреев.
После обретения Латвией независимости 18 ноября 1918 года всем национальным меньшинствам были гарантированы политические права и право на национально-культурную автономию. При Министерстве просвещения был создан Еврейский отдел, руководивший широкой сетью школ с обучением на идише, иврите, немецком и русском. Кликнув на текст, можно прочесть весь материал.
Помещено на обновляющемся сайте 22 октября 2014
Территории Литвы и Латвии первыми из советских республик были целиком оккупированы нацистами. Они (вместе с Эстонией, захваченной полностью в сентябре 1941 г.) стали полигоном для апробации айнзатцгруппами технологии массовых казней, осуществленных в первые Дни войны как оккупантами, так и местными националистами. С августа 1941 г. эти территории вошли в рейхскомиссариат “Остланд”. Подразделения айнзатцгруппы “А” (это была основная территория ее деятельности в 1941 г.) и частично “В”, войск СС и вспомогательной полиции при активнейшем участии местных “партизан” и полицейских методично уничтожали евреев городов и местечек Прибалтики.
Хронику уничтожения жертв Холокоста целесообразно начать с Литвы. Именно здесь погибло наибольшее количество евреев в странах Балтии. К моменту немецкой оккупации в Литве, по разным оценкам, находилось от 225 до 265 тысяч евреев, включая 13-15 тысяч беженцев из Польши. Территория республики была полностью оккупирована германскими войсками уже в первую неделю войны, поэтому число беженцев из Литвы было крайне невелико. Под властью оккупантов оказалось не менее 220-225 тысяч евреев.
Буквально в первый день войны в районе Паланги и Кретинги оккупантами были уничтожены местные евреи. Уже 25 июня передовые части вермахта вошли в Каунас. В ту же ночь местные националисты приступили к уничтожению евреев. В Вильнюсе организатором первых убийств стали подразделения айнзатцгруппы “В”.
В течение следующих полутора месяцев интенсивность уничтожения резко возросла. В “Сводном отчете” от 1 декабря 1941 г. штандартенфюрер СС Егер сообщал:
“Еврейская проблема в Литве полностью решена. В Литве больше нет евреев, кроме работающих евреев и их семей. Всего осталось: в Шауляе – около 4500, в Каунасе – около 15000, в Вильнюсе – около 15000”.
По его данным было уничтожено свыше 137.000 человек. Речь идет о деятельности лишь одной айнзатцкоманды и местных коллаборационистов. Не учитывались жертвы за первые 2 недели войны. В отчет не попали сведения о десятках тысяч людей, уничтоженных другими подразделениями СС и полиции, а также вермахтом и местными жителями.
В этом донесении впервые четко изложена технология народоубийства на советской земле. Поражает дотошность палача, с гордостью сообщавшего в Берлин о своей “методике”:
“Очищение Литвы от евреев могло быть достигнуто только путем создания отборных подвижных команд… Проведение подобных акций прежде всего требовало хорошей организации. Систематическое очищение от евреев каждого района обязывало тщательно подготовиться к каждой акции и изучить местные условия. Евреев надо было сосредоточить в одном или нескольких пунктах, затем, в соответствии с их количеством, выбрать место расстрела и вырыть ямы. Расстояние от мест концентрации евреев до вырытых ям составляло в среднем 4-5 км. Евреи доставлялись на место экзекуции группами по 500 человек, расстояние между группами было не менее 2 км”.
С небольшими модификациями (использование грузового автотранспорта, первоначальное уничтожение мужчин, укладка жертв на трупы ранее уничтоженных) эта “технология” применялась айнзатцгруппами в 1941 г. на всей оккупированной территории СССР.
Уничтожение евреев Литвы продолжалось (хотя и в значительно меньших масштабах) также и в декабре 1941-январе 1942 г. Более половины всех казненных составляли женщины и дети. К концу января 1942 г. жертвы Холокоста составили в Литве (в том числе от невыносимых условий существования) примерно 180.000-185.000 человек, что составляет не менее 80% всех жертв на ее территории. Важнейшим результатом первого этапа уничтожения евреев республики было практически полное истребление многочисленных общин маленьких местечек. Тотальное истребление их жителей в ходе 1-2 (максимум трех) “акций” произошло уже летом – в начале осени 1941 г.
Все нетрудоспособные, а также старики и дети были уничтожены в Вильнюсе, Каунасе и Шяуляе осенью 1943 г., когда был осуществлен приказ Гиммлера о ликвидации гетто. Осенью 1943 г. каунасское и шауляйское гетто были преобразованы в концлагеря. Подавляющее большинство оставшихся в живых узников гетто Вильнюса отправили в концлагеря в Латвию (Кайзервальд/Саласпилс) и Эстонию (Клоога, Вайвара и другие). Несколько тысяч уцелевших было расстреляно летом и осенью 1944 г. в этих концлагерях (массовое убийство узников концлагеря Клоога произошло 23 сентября 1944 г.), а часть переведена в концлагеря на территории Германии, где лишь немногие смогли выжить. Таким образом, с зимы 1943/44 г. число уничтоженных литовских евреев составило более 10.000 человек.
Территория Литвы (в частности, IX форт в Каунасе) была использована как место массовых депортаций и уничтожения евреев Европы (наряду с Минском и Ригой). В конце 1941 г. сюда пришли эшелоны с 5.000 евреев из Германии, Австрии, Чехословакии. В 1942-1944 гг. в IX форте уничтожили несколько тысяч евреев ряда европейских государств, в частности Бельгии и Нидерландов. Около 1.000 человек из пересыльного лагеря Дранси (Франция) были привезены для уничтожения в Каунас летом 1944 г. незадолго до прихода Советской Армии. В отличие от Белоруссии и Латвии, иностранных евреев привозили не в гетто, где они имели хоть какой-то шанс выжить, а сразу к месту уничтожения.
Общее число литовских евреев – жертв Холокоста составляет не менее 215.000-220.000 человек. Эти потери в процентном отношении – 95-96% довоенного еврейского населения – являются самыми большими среди всех оккупированных республик бывшего СССР, а также наибольшими среди еврейских общин всех европейских государств в границах на 1 сентября 1939 г.
Рассмотрим вопрос о числе жертв Холокоста на территории Латвии. Ее столица Рига была оккупирована войсками группы армий “Север” 1 июля 1941 г., а вся территория республики – к 8 июля. Самым активным образом в Холокосте в Латвии участвовали местные националисты.
В начале августа 1941 г. штаб-квартира рейхскомиссариата “Остланд”, который возглавлял Г. Лозе, была переведена из Каунаса в Ригу. Здесь же расположился начальник полиции безопасности и СД “Остланда”. Осенью 1941 г. эту должность занял обергруппенфюрер СС Ф. Еккельн, “отличившийся” до этого в Украине, в частности в Бабьем Яре. Перед отъездом в Ригу он побывал на аудиенции у Гиммлера, который потребовал ускорить решение “еврейского вопроса” в Прибалтике и Белоруссии и поделился идеей ликвидации рижского гетто.
Именно с реализации этого приказа Гиммлера Еккельн начал свою карьеру в “Остланде”. В Румбульском лесу в пригороде Риги было вырыто три огромных ямы (советских военнопленных, занятых на этих работах, немедленно расстреляли). В конце ноября – начале декабря 1941 г. сюда стали привозить тысячи евреев. У каждой ямы располагалось по четыре стрелка-эсэсовца. Людей заставляли раздеваться и ложиться лицом вниз. Двое гитлеровцев расстреливали каждую партию, а вновь прибывших обреченных заставляли ложиться сверху на погибших. Еккельн называл этот метод “пачка сардин”.
В Риге, Даугавпилсе и Лиепае в оккупации оставалось 54.000 – 56.000 тысяч евреев (соответственно свыше 35.000; 14.000 -16.000 и свыше 7.000 человек). Число погибших евреев Латвии за период до Ванзейской конференции составляет как минимум 72.000 -74.000 человек.
Оккупационные власти приняли в этот период несколько весьма своеобразных мер по “защите арийской крови”. По приказу Еккельна была проведена стерилизация сотен латышских женщин, состоявших в браке с евреями. Несколько десятков мужчин-полукровок были кастрированы. Именно в Риге впервые в истории Холокоста осенью 1941 г. массово расстреляли евреев – подданных нейтральных стран (Ирана, Южной и Северной Америки, включая США).
С декабря 1941 г. рижское гетто стало местом концентрации и последующего истребления евреев из Германии, Австрии и Чехословакии. Только в декабре 1941 г., согласно немецким документам, сюда было направлено 19 тысяч человек. Всего же через гетто Риги прошло 25 тысяч евреев из других стран. Таким образом, этот город (наряду с лагерем смерти Тростенец под Минском) стал местом наиболее массового уничтожения иностранных евреев на территории СССР.
На следующем этапе – до осени 1943 г. – число жертв составило около двух тысяч человек. В октябре 1943 г., после ликвидации гетто в Латвии, уцелевшие узники были переведены в концлагерь Кайзервалъд (Саласпилс), пригород Риги.
Последние евреи на территории Латвии (около 300 человек) были расстреляны в самом конце войны – в мае 1945 г. в Лиепае, куда они были направлены из Риги на строительство оборонительных сооружений весной 1944 г. Общее число жертв среди советских евреев на территории Латвии (с учетом беженцев из Шауляя и других городов Литвы) составляет около 77000 человек. Сумели пережить Холокост лишь несколько сот латышских евреев, оказавшихся на оккупированной территории. В отличие от Литвы, “еврейский вопрос” в Латвии был практически решен еще до Ванзейской конференции. Численность оставшихся в живых узников гетто была минимальна. На территории республики также уничтожали иностранных евреев и создавали концлагеря для трудоспособных евреев после ликвидации гетто. Небольшое количество латышских евреев (как и эстонских) использовали на принудительных работах на территории России. В столице Латвии Риге выжили менее 200 евреев, оставшихся в оккупации.
В Эстонии, материковая часть которой была оккупирована к 5 сентября 1941 г., более половины немногочисленного еврейского населения успело эвакуироваться. По немецким источникам в оккупации осталось около 2000 евреев, а современные историки утверждают, что не более тысячи. Подразделение айнзатцгруппы “А” появилась здесь только 10 июля. В упоминавшемся выше отчете о ее деятельности от 15 октября 1941 г. говорилось:
“Арест всех евреев мужского пола в возрасте старше 16 лет почти закончен. Все они были уничтожены эстонскими силами самообороны под руководством зондеркоманды-1а. Исключение было сделано только для врачей и членов юденрата, которые были отобраны зондеркомандой,
В донесении начальника полиции безопасности и СД в Берлин от 31 января 1942 г. с ликованием сообщалось:-“Эстония уже полностью очищена от евреев”.
Часть евреев была вывезена и расстреляна в Пскове. Всего же до конца января 1942 г. было уничтожено не менее 1 тысячи эстонских евреев, преимущественно в Таллине и Дерпте.
Именно в Эстонии впервые в Европе состоялось “окончательное решение” еврейского вопроса. Впрочем, на ее территорию в 1943-1944 гг. в многочисленные концлагеря были доставлены несколько тысяч евреев из Литвы. Латвии, Польши для использования на тяжелых физических работах. Большинство из них погибло или было уничтожено.
Еврейский вопрос в Прибалтике был в основном “решен” уже в 1941-январе 1942 г. – быстрее, чем на территории всех остальных оккупированных республик СССР. Практически поголовно были уничтожены еврейские общины в малых и средних городах и местечках Литвы, Латвии и Эстонии. В этот период погибло свыше 250 тысяч человек – более 85% жертв Холокоста в Прибалтике. Именно здесь геноцид евреев впервые стал тотальным.
В то же время весь 1942 г. и вплоть до осени 1943 г. уничтожение узников гетто в Литве и Латвии (в отличие от остальной советской территории) не носило массового характера. Лишь в период ликвидации гетто число жертв резко возросло за счет детей и нетрудоспособных. В этот период они составили около 27.000 евреев, преимущественно из Литвы. Свыше 11.000 евреев стран Балтии погибли на последнем этапе, Холокоста на территории СССР. Общее число жертв составило здесь около 290.000 человек.
Открытое и зверское уничтожение евреев – их убивали прямо на улицах и в собственных домах, топили в воде и сжигали – были одной из особенностей Холокоста в Прибалтике. Местные пособники оккупантов (отметим, что среди них были русские, поляки и представители других национальностей) уничтожили здесь наибольшее число евреев на оккупированных советских территориях. По степени вовлеченности местного населения уничтожение евреев носило здесь беспрецедентный характер,
В Литве и Латвии находятся такие печально знаменитые места массовых казней, как IX форт в Каунасе, Понары в Вильнюсе, Румбульский лес в Риге.
Эстония стала первой и единственной республикой СССР, в которой к началу 1942 г. были уничтожены все местные евреи, которые не смогли эвакуироваться.
В то же время в Литве и Латвии – Вильнюсе, Каунасе, Шауляе, Риге – узники гетто просуществовали до осени 1943 г. На территории Эстонии и Латвии (Лиепая) дольше всех функционировали рабочие и концентрационные лагеря для евреев. Именно это обстоятельство позволило уцелеть небольшой части узников. Таковы основные особенности уничтожения еврейского населения на территории Прибалтики.
Взято из сайта
Источник: http://school.ort.spb.ru/library/torah/shoa/hfond_115.htm
На обновляющемся сайте помещено 22 октября 2014
Михаил Володин
Этот рассказ должен был появиться месяц назад, к 70-ой годовщине уничтожения Минского гетто. Я тянул с публикацией: старался отыскать фотографии тех, благодаря кому возник Черный обелиск; тех, кто стоял стеной, когда его пытались снести; тех, кто навек уезжая, приходил сюда прощаться с городом, чтобы отсюда отправиться на вокзал.
Я тянул, пытаясь найти подход к одному из из самых горьких минских памятников… Ведь остальные — просто монументы, а этот — разверстая могила. Я тянул, пока не понял, что говорить нужно от первого лица. Потому что весь город прошел через Яму, и у каждого минчанина она своя. Даже у тех, кто этого не знает или не хочет знать.
Мне трудно назвать этот рассказ историйкой — это история.
***
Кажется, Яма была всегда. В 60-х мы с мамой, испуганно косясь, обходили ее стороной на пути к шляпнице, тете Циле — ее крошечный домик стоял на месте «Брестской крепости», что на Танковой. В 70-х Яма раскрывала страшный свой зев, когда вечерами я спешил мимо нее в дом на несуществующем нынче Зеленом переулке: там для недавних учеников «Парната» читал лекции об искусстве незабвенный Кирилл Зеленой. Скорее всего, и раньше, до 60-х, существовала моя Яма — куда ей было деться!
Детская память рисует место, которого боялись взрослые — со склонами, уходящими вглубь земли, и дном, терявшимся в темноте. Взрослых пугала не только пролитая здесь кровь, но и стоявший внизу памятник с непонятной надписью на запрещенном еврейском языке. Никто толком не знал, иврит это или идиш, зато все знали, что место это связано с отъездами в Израиль.
Мои родные — что еврейские, что русские — на Яму не ходили. И их образованные друзья — врачи, музыканты, преподаватели — тоже. В Израиль никто из них не собирался, а карьеру можно было испортить запросто. К Яме шли те, кому нечего было терять:«отъезжанты», «отказники» и беспартийный еврейский пролетариат: столяры-слесари, сапожники-портные, парикмахеры-сантехники. С ними советская власть ничего поделать не могла.
Так и получилось, что Черный обелиск, помещенный в сердце Ямы, стал антисоветским памятником. Его не показывали по телевизору, о нем не писали в газетах и не упоминали в путеводителях… Вообще нигде не упоминали! Его не однажды пытались снести — под разными предлогами, но всегда, чтобы улучшить. Улучшить хотели надпись — убрать из нее этот самый то ли идиш, то ли иврит.
Это был, пожалуй, единственный случай, когда советской власти не удалось реализовать свое желание: и памятник, и надпись отстояли. Кто? Эти самые столяры-слесари и иже с ними.
Благодаря всем этим людям, в начале 80-х, когда я впервые попал на Яму, прочел на Черном обелиске те же слова, что были начертаны там изначально. Их же можно прочесть и сегодня.
Светлая память на вечные времена пяти тысячам евреев, погибшим от рук лютых врагов человечества — фашистско-немецких злодеев 2 марта 1942 года
Против фашистско-немецких злодеев советская власть ничего не имела, а вот евреи ей были не по душе. Всего-то и нужно было, заменить их на абстрактных советских граждан. Но евреи не хотели быть советскими гражданами, они хотели быть евреями и потому уезжали в Израиль.
История Черного обелиска — это история исхода евреев из Беларуси.
Идея воздвигнуть монумент узникам Минского гетто родилась в 1945 году, когда вернувшиеся с войны солдаты узнали, что их родные убиты и тела их брошены в старый песчаный карьер. Карьер стали звать Ямой — с большой буквы.
К 1947 году всем миром были собраны деньги на памятник, и известный городской камнетес Мордух Спришен из надгробья со старого еврейского кладбища на Сухой вырезал мраморный обелиск. Надпись для него на идише написал поэт Хаим Мальтинский. Через годы, вспоминая о нем в книге «Толькi б яурэi былi!», его друг Рыгор Бородулин скажет: «Як прыходiць дзядзька Хаiм, сустракаем дружным хаем». Видно, хорошим человеком был идишистский поэт.
Мальтинский прошел войну до Берлина, был награжден орденами и медалями, в бою потерял ногу. И вот он, надев боевые награды, пошел согласовывать надпись на памятнике в Главлит — так в СССР называлось цензурное ведомство. Цензоры сидели в Доме правительства на шестом этаже. Лифт не работал. Когда одноногий фронтовик добрался до нужного кабинета, от боли и усталости чуть не плакал. Цензор прочел текст и, как ожидалось, разрешения не дал. Спорить было бесполезно. Перед тем, как уйти, Мальтинский произнес всего одну фразу: «У меня там лежат мать, жена и семилетний сын». И произошло чудо: цензор, тоже фронтовик, подписал разрешение.
С таким трудом добытая бумага окажется плохой защитой: через несколько лет Мальтинского разыщут в Биробиджане, куда он уедет работать в издательство. Его приговорят к десяти годам лагерей «за попытку продать американцам Дальний Восток и часть Сибири». От Владивостока до Якутска — ни больше ни меньше! Камнетес Спришен будет осужден за коллекцию пластинок советской фирмы «Мелодия» с еврейскими песнями. Тоже на десять лет.
Такой будет цена, которую создатели заплатят за памятник. Первый в СССР памятник убитым евреям.
В 70-х и 80-х «антисоветская» Яма будет стоять посреди города, как крепость, окруженная врагом. Советская власть будет бороться с ней не на жизнь, а на смерть. И проиграет:Советского Союза не станет, а Яма останется. Впрочем, победа окажется пирровой — с развалом СССР уедут почти все, кому она была нужна.
***
Несколько лет назад меня попросили провести экскурсию для джазового ансамбля De Phazz. Автобус катил по Проспекту, а я рассказывал — об удивительном нашем Вавилоне, где переплелись множество культур; о бесчисленных войнах, пожарах и разрушениях; о коммунистах и фашистах; о начале всемирной революции и убийце президента Кеннеди… Музыканты только что отыграли концерт и были уставшими: они смотрели в окно, за которым скользил зимний город, и время от времени вежливо кивали головами. Неожиданно один из них спросил:
А евреям памятники у вас есть?
Есть, — ответил я и рассказал о Яме.
Можно туда поехать? — попросил музыкант.
Просьба была неожиданной. Еще более странной ее делало то, что мой собеседник был негром.
После некоторых колебаний я изменил маршрут. Мы подъехали к Яме и музыкант, собрав в охапку цветы, подаренные зрителями, сошел по ступеням к памятнику. В темноте на фоне снега черный человек казался призраком. Он положил цветы на камень и молча застыл рядом. Черный человек у Черного обелиска.
Я спросил, зачем ему еврейский памятник. И услышал удивительную историю. Предки странного гостя попали в США из Эфиопии, и среди них бытовала легенда о том, что они… евреи. Одно из затерянных израильских колен.
Наверное у меня на лице промелькнуло недоверие, мой собеседник на мгновение запнулся, а потом сказал:
Легенду трудно проверить, легче поверить, что ты еврей.
С этими словами он протянул мне фотоаппарат и попросил сфотографировать его на фоне Черного обелиска.
Оригинал и ряд интересных комментов здесь
Опубликовано 24.11.2013 19:19
Германия – непростая страна
Я думаю о своих многочисленных визитах в Германию в течение 22 лет. Они начинались как командировки, но оказывались эмоционально напряжёнными поездками, ибо еврей не может приехать в Германию как в обычную страну, просто так. Германия – это непросто.
«Хрустальная ночь» в Магдебурге
В 1991 году я работал в институте имени Макса Планка в Штутгарте. Это было моё первое посещение Германии. Тогда там было раз в десять меньше евреев, чем сейчас. Еврейский вопрос задавали мне и отвечали на него в основном немцы. 9-го ноября я приехал в Магдебург, который напоминал давно забытый мною советский город с громоздкими и шумными трамваями, убогими магазинами, тёмный по вечерам. Эльба встретила меня хмуро. Хотя Берлинской стены уже не было, в Магдебурге ещё оставались советские солдаты. После долгого перерыва я видел воинов СССР, государства, которое прекратит своё существование через полтора месяца после моей встречи с его оккупационным контингентом. В Магдебург я прибыл по приглашению Марины Минковой, отставного профессора местного университета, еврейки, бывшей москвички, бывшей заключённой советских лагерей, жившей в Германии к тому времени более 30 лет. В день моего приезда Марина и её муж немец Мартин, тоже профессор в отставке, привели меня на еврейское кладбище. Отмечали 53-ю годовщину «хрустальной ночи». На траурной церемонии молодые немцы просили прощения у еврейского народа за преступления отцов и обещали, что в Германии этот ужас больше не повторится. Когда мы с Мариной и Мартином вернулись в их квартиру с кладбища, по телевидению показывали демонстрацию неонацистов в соседнем городе Галле. Как всё непросто в Германии…
Мюнхенская встреча
Через месяц после посещения Магдебурга я приехал с рабочим визитом в Мюнхен. В местном университете заканчивал дипломную работу мой сотрудник Тим Залдитт. Тим, уроженец Кобленца, стал моим учеником за полтора года до нашей встречи в Германии. Он приехал во Францию делать курсовую работу и учить французский язык. Его прикрепили ко мне. Потом он приезжал в Израиль, и мы опубликовали статью в американском журнале. В Мюнхене мы продолжили работу и опубликовали новую статью в британском журнале. Тим, тяготевший к Израилю и написавший на дипломной работе посвящение мне на иврите, решил показать мне Мюнхен с необычной стороны. Мы пришли на то место, где был убит в 1919 году националистом глава баварского правительства еврей Курт Эйснер, и посетили пивную, в которой в 1923 году начался «пивной путч» Гитлера.
Та самая пивная «Хофбройхаус» в Мюнхене…Фото: alexcheban.livejournal.com
Тим учился в университете имени Людвига-Максимилиана, который не принял на работу Генриха Гейне и лишил Лиона Фейхтвангера докторской степени, полученной им за диссертацию о незаконченном произведении Гейне «Бахарахский раввин». Зимний, холодный, снежный Мюнхен, декабрь 1991 года. Мы с Тимом сидим в кафе, он рассказывает с болью о прошлом Германии, о Мюнхене, о баварской революции, о пивном путче будущих нацистов, о борьбе против гитлеровского режима считанных немцев, попавших в близлежащий лагерь смерти Дахау. Он осуждает немцев за нацизм и спрашивает, что я думаю о будущем связей немецкого и еврейского народов. Занимает ли ещё эта проблема руководителя группы в институте физики рентгеновских лучей, профессора Гёттингенского университета Тим Залдитта?
Киевский «гость»
Я проживал в пригороде Штутгарта Бюсснау, где находился институт имени Макса Планка, в котором работал в субботний год. От моего квартирного хозяина, господина Маурера, я узнал о его жизни и службе в 1941 году в Киеве, в городе, где я родился и вырос, и в котором сложили головы от нацистских пуль члены моей семьи. Я узнал от хозяина квартиры о горячем приёме, который “коренное” население Киева оказало оккупантам, и об активном участии местных жителей в убийствах евреев в Бабьем Яре. Маурер был фельдшером гитлеровской авиации. В сентябре 1941 года ему было 37 лет. Он был только что мобилизованным медбратом и с содроганием описывал дружественный приём, оказанный местным населением “нацистам” (в кавычках слова рассказчика – А. Г.). Он слышал звуки выстрелов палачей в Бабьем Яре. Жена Маурера рассказала, что он всю жизнь видел ночные кошмары, следствие пережитого в Киеве. Она вспоминала, как он просыпался от звуков автоматных очередей, от криков евреев, идущих на смерть, и молитв “Шма Исраэль!” (Слушай, Израиль!). Он просыпался, а мои родные спали там беспробудным сном. Нацистское прошлое Германии вдруг пришло ко мне в рассказе «гостя» Киева, немецкого солдата Маурера. Германия – непростая страна для еврея…
Сионизм в новогоднюю ночь
Ночь с 31-го декабря 1991 года на 1-е января 1992 года застала меня за давно забытым за годы жизни в Израиле занятием – встречей Нового Года во франкфуртской гостинице «Амбассадор» на улице Мозеля, рядом с главным железнодорожным вокзалом центрального делового города Германии. Там я встретился спустя много лет с другом детства, переселившимся из СССР в Германию за неделю до моего приезда из Штутгарта во Франкфурт. Рядом с другом я увидел новоприбывших советских евреев, пионеров заселения Германии. Они были растеряны, не уверены в себе и в своём будущем и полны угрызений совести передо мной, израильтянином, живущим в еврейском государстве, от которого они бежали в страну «окончательного решения еврейского вопроса», чтобы решить свой еврейский вопрос. Я был из той же страны, что и они, говорил на том же языке, что и они, но жил в стране их народа, которой они избегали «из-за климата, войн и религиозности». Новогодняя ночь стала для них ночью исповеди передо мной. Они стыдливо, сбивчиво и с волнением объясняли мне, почему предпочли Германию Израилю. Я никого ни о чём не спрашивал, никого не осуждал. Я молча выслушивал рассказы о причинах переезда в Германию, плач по необретённой стране евреев, стыд и объяснения любви к Израилю. Некоторые выказывали желание когда-нибудь переехать в еврейское государство. Сионизм бился в их сердцах несколько часов. Наступил Новый Год, началась новая германская жизнь, они интенсивно включались в изучение нового языка и новой страны, которые для них никогда не станут своими. Я застал их в момент истины, в минуту слабости, и они заполнили новогоднюю ночь извинениями и оправданиями.
Место, которого нет
Прошло 7 лет, и я работал в научно-исследовательском институте в Рейн-Вестфалии, родине Гейне. Маленький город Юлих назван в честь Юлия Цезаря. Он расположен между Аахеном и Кёльном. В 1998 году во время работы в тамошнем институте физики твердого тела ко мне приехал сын Ариэль. По приезде он заявил: «Папа, быть в Германии и не посетить Берген-Бельзен означает упустить что-то очень важное». В 1978 году, перед отъездом в Израиль, я привёл четырёхлетнего Ариэля в Бабий Яр. Мы пришли попрощаться с теми, кто не смог уехать с нами.
Берген-Бельзен – концентрационный лагерь. Когда Ариэль один впоследствии ездил в Мюнхен на конференцию, он посетил Дахау. Я последовал его примеру через несколько лет. После того, как сын сказал мне о желании поехать в Берген-Бельзен, я подумал: «Странное воспитание», а потом спросил себя: «Неужели моё?».
Мы начали искать Берген-Бельзен в туристских агентствах. Никто не знал о наличии такого центра притяжения для туристов. Есть город Берген, есть деревня Бельзен, нет такого места, как Берген-Бельзен. В справочниках этой точки не было, но мы туда всё же поехали. Я сказал Ариэлю: «Поезжай в Бонн, сходи в музей Бетховена, а потом разузнай в израильском посольстве, как туда ехать». Он так и сделал, и мы поехали в Ганновер. Ехали долго и со многими пересадками. В Ганновере обнаружили следы Берген-Бельзена: служащая местного турбюро рассказала, что в детстве её водили на это место, но она ничего не поняла, и пошла туда вновь уже взрослой. Из Ганновера мы приехали в соседний город Целле. Там заночевали в гостинице, в которую нас привёз шофёр такси. Денег с нас он не взял. Почему?
Германия – непростая для евреев страна, но также не совсем простая для немцев. Если вы прибыли из Израиля и направляетесь в бывший концентрационный лагерь, с вами могут произойти удивительные события. Когда мы сели в такси, чтобы ехать в гостиницу, шофёр спросил, откуда мы приехали и что ищем в таком неинтересном для туристов районе? Берген-Бельзен… Ему было лет пятьдесят в 1998 году. С момента, когда он узнал о цели нашего приезда и месте, из которого мы прибыли, диалог превратился в монолог. Мы ехали час в гостиницу, в которую надо было добираться пять минут. Говорил только шофёр. «Эти позорные 12 лет надо вычеркнуть из истории Германии. Это были страшные для наших народов годы». Голос его дрожал. Он путал слова. “Немцы перестали принадлежать к роду человеческому. Всё, что существовало глубоко в подсознании немцев, из какой-то тёмной бездны вышло наружу и создало невиданные преступления. Незаконное стало законным, уродливое – красивым, фальшивое – действительным. Когда я вырос и узнал, что произошло, я не захотел жить в Германии. Я перебрался в Англию. Я был не в силах считать себя немцем. Я европеец». Всё это время такси стояло на месте, а он говорил. Затем довёз нас до гостиницы и никак не мог расстаться. «Впервые вижу израильтян. Я много читал о вашей стране: Бен-Гурион, Бегин. У вас замечательная страна. Я не был в Израиле, но уверен, что у такого мудрого народа должна быть прекрасная страна. Её надо защищать. Не только от вашего окружения. В Германии всё может вернуться к прежнему. Нацизм не побежден полностью. Я знаю, что в Германию переехали русские евреи. Для чего? История повторяется». У него в глазах стояли слёзы. Он видел уцелевших евреев, едущих в концентрационный лагерь Берген-Бельзен…
Когда мы зашли в гостиницу, хозяин, с удивлением увидав иностранных туристов, спросил, откуда мы и куда. Мы рассказали. Он помолчал и, как будто продолжая с кем-то дискуссию, сказал: это спорный вопрос. Я попытался определить его возраст: в то время он был маленьким мальчиком. Наутро мы поехали в лагерь, сначала на автобусе, а потом, после выяснений у местного населения, – на такси. Мемориал впечатляет. Продаются и частично даются бесплатно материалы о лагере на иврите. Демонстрируется фильм по-английски и по-немецки. Мы шли в смешанном лесу по территории лагеря и через полчаса подошли к могиле Анны Франк. Через несколько дней мы приехали в Амстердам, Ариэль там был впервые. Он, конечно, пошёл в тот самый дом, в котором пряталась Анна и долго там ходил. Вышел напряжённый и мрачный. Мы отошли от могилы Анны и продолжали бродить. Туристов не встретили. Неподалеку от нас шла группа немецких полицейских. Они слушали рассказ экскурсовода. Когда мы уезжали на такси от мемориала к автобусу, чтобы возвратиться в Юлих, девушка-шофёр сказала нам: «Мы все через это прошли». Мы не поняли. Она показала на экскурсию полицейских и повторила: «Мы все через это прошли. Нам нужны прививки от рецидивов».
Мой Генрих Гейне
После той поездки в Юлих родился замысел моих книг о немецких евреях «Этюды о еврейской дуальности» и «Двойное бремя». Он начался с первого дуального образа, с которым я познакомился в жизни – с Генриха Гейне, исследователем творчества которого был мой отец.
Генрих Гейне вёл двойную жизнь немца и еврея. В предисловии к поэме «Германия. Зимняя сказка». (1844) он пишет о своей «странной любви к отчизне» (в терминах М. Ю. Лермонтова: «Люблю отчизну я, но странною любовью»): «Я люблю отечество не меньше, чем вы. Из-за этой любви я провел тринадцать лет в изгнании, но именно из-за этой любви возвращаюсь в изгнание, может быть, навсегда, без хныканья и кривых страдальческих гримас». Гейне был любим и ненавидим двумя народами, к которым принадлежал. Немцы любили его лирику и не любили его политическую поэзию. Евреи любили причислять к себе его гений и не любили его переход в протестантизм, над которым он часто подшучивал: “Что вы хотите? Я нашёл, что мне не по силам принадлежать к той же религии, что и Ротшильд, не будучи столь же богатым, как он”. Гейне был доктором права. Немецкий поэт крестился, чтобы стать адвокатом, но Германия не дала доктору права Генриху Гейне права заниматься её законами, и он стал описывать её беззаконие. Университет Людвига-Максимилиана в Мюнхене счёл Гейне недостойным быть профессором немецкой литературы, и тот стал её творцом. В одном письме Гейне утверждал, что в его переезде во Францию главную роль играли “не столько страсть к блужданию по свету, сколько мучительные личные обстоятельства, например ничем не смываемое еврейство…”. Он считал, что нанёс себе вред переходом в лютеранство: “Едва я выкрестился – меня ругают как еврея… Я ненавидим теперь одинаково евреями и христианами. Очень раскаиваюсь, что выкрестился: мне от этого не только не стало лучше жить, но напротив того – с тех пор нет у меня ничего, кроме неприятностей и несчастья”. Горько посмеиваясь над своим крещением, Гейне как-то сказал Бальзаку: “Я окропился, но не крестился”.
Выкрест Гейне критиковал выкрестов-антисемитов: «Среди евреев-выкрестов есть многие, которые из трусливого лицемерия преступно говорят о еврействе. Они ведут себя хуже, чем евреененавистники от рождения… Известные писатели для того чтобы им не вспомнили их еврейского происхождения, наносят вред евреям или замалчивают их. Это известное, печальное и смехотворное явление».
В 1851 году в сборнике «Романсеро» (романсы) Генрих Гейне опубликовал «Еврейские мелодии». Они состоят из трёх поэм: «Принцесса Шабат», посвящённая субботе, «Иегуда бен Галеви» и «Диспут». Поэма «Иегуда бен Галеви» – рассказ о еврейских поэтах XI-XII веков – Иегуде Галеви, ибн Эзре и ибн Гвироле. «Диспут» изображает идеологическую борьбу между христианством и иудаизмом. Поэма Гейне о кордовском поэте, враче, философе и раввине Иегуде Галеви – квинтэссенция двойственного отношения немецкого поэта к евреям. Она является выражением его тяги к еврейству и отстранения от него, глубокого знания его печальной истории, сочувствия его бедам и подшучивания над ним. В отличие от еврейского поэта Галеви, Гейне не верил в возможность обретения евреями родины в стране Израиля. В «Дневнике» (1910-1913 гг.) Франц Кафка писал о Гейне: «Несчастный человек. Немцы обвиняли и обвиняют его в еврействе, а ведь он немец, и притом маленький немец, находящийся в конфликте с еврейством. И как раз это и есть типично еврейское в нём».
Мои книги
Две трети героев моих книг – германоязычные евреи. После публикации в 1783 году книги немецкого философа Моисея Мендельсона «Иерусалим» считалось, что решение еврейского вопроса состоит в дуальной жизни народа: еврей должен исповедовать иудаизм, но принадлежать к немецкой нации. Таким путём, по мнению философа, еврей органически вливается в нацию, исповедующую христианство, сохраняя особенности своей религии и культуры. Дуальность, предложенная Мендельсоном в качестве образа жизни, оказалась тяжёлой ношей для немецких евреев. Они были не в состоянии нести двойное бремя принадлежности к двум народам. Такой модус вивенди толкал их к выбору, который чаще был в пользу титульной нации. Дуальное существование в качестве немцев и евреев одновременно было отвергнуто и немцами, и евреями. Камень, который катил Мендельсон на вершину освобождения евреев, упал к подножию горы, как камень Сизифа. Дуальный образ жизни испробован евреями стран диаспоры, в том числе евреями СССР. Всюду он давал плохие результаты. Люди были заворожены иллюзией равноправия и травмированы душевно её крушением.
Немецкая еврейская община была уничтожена. Отдельные её представители эмигрировали из Германии. Реквием по самой талантливой общине еврейского народа не написан. В своих книгах я хотел вспомнить о них, о том, как они жили, творили, разрушали, заблуждались, надеялись. Я впервые приехал в Германию через 50 лет после исчезновения еврейской общины. Мне достались руины.
В биографических эссе о создателе еврейского либерализма философе Моисее Мендельсоне, предтече сионизма Моисее Гессе, основоположнике коммунизма Карле Марксе, публицисте Людвиге Бёрне, великом поэте Генрихе Гейне, философе, юристе и политическом деятеле Фердинанде Лассале, поэте Первой мировой войны Эрнсте Лиссауэре, государственном деятеле Курте Эйснере, знаменитом химике Фрице Габере, министре иностранных дел Германии Вальтере Ратенау, выдающемся писателе Стефане Цвейге, известном сатирике Курте Тухольском, популярном композиторе Леоне Йесселе, создателе психоанализа Зигмунде Фрейде, великом физике Альберте Эйнштейне, знаменитом шахматисте Эммануиле Ласкере, основоположнике сексуальной революции Вильгельме Райхе, авторе концепции еврейской самоненависти философе Теодоре Лессинге, мыслителях франкфуртской школы, «последнем немецком еврее», философе Герберте Маркузе и знаменитом писателе Лионе Фейхтвангере, я прослеживаю проявления еврейской дуальности, последствия отказа от неё и результаты солидаризации с титульной нацией. Я описываю раздвоение, порождённое желанием быть “нормальными”, как все, и оставаться евреями, а также показываю стремление некоторых героев книги порвать с еврейством ради “более высоких идеалов”.
Немецкие евреи сегодня и завтра
Я много раз выступал в немецких еврейских общинах с лекциями об Израиле и презентациями книг. Когда я писал о немецких евреях прошлого, я поневоле сравнивал их с немецкими евреями настоящего, в основном выходцами из СССР. В отличие от своих предшественников, немцев по языку и культуре, родившихся и выросших в Германии, советские евреи в Германии – иностранцы. Они германские граждане, живут в демократической стране, поэтому их существование в ней обеспеченное, охраняемое законами государства. Их дети – гибриды, не евреи и не немцы, даже при отличном знании немецкого языка. Они ищут себя в удобной, благополучной и чужой стране. У исчезнувших евреев Германии были глубокие корни в своей стране, но их вырвали из неё с корнями. Они так и не стали «своими». Дети сегодняшних советских евреев, обладатели немецких паспортов, не имеют корней в стране, гражданами которой они являются, но жаждут, как и их предшественники, укорениться в Германии. У них нет той интимной, уникальной связи со страной, которая была у немецких евреев до Катастрофы. Они теряются в идентификации, блуждают среди церквей, к которым не имеют отношения, проходят мимо еврейских кладбищ, на которых захоронены не их семьи, читают повести и стихи о любви и родине, написанные далёкими от них по духу людьми. Они поколение пустыни в стране обильных дождей, больших рек и красивых озёр. Германские власти делают вид, что хотят возродить еврейскую общину. Им известно, что привезенные ими евреи мыслят, чувствуют, живут образами, понятиями, способами, заимствованными из советской жизни, а их дети далеки от еврейских общин, в которых родители говорят и думают по-русски. Советские евреи, населяющие еврейские общины Германии, которые смотрят на своих детей, осознают, что еврейская жизнь в Германии окончилась. Жизнь эта окончилась намного раньше – с исчезновением старой общины в 30-40-х годах прошлого столетия. Пессимисты говорят, что у евреев Германии нет будущего. Они имеют в виду фактическую оторванность советских евреев от культуры народа. У сегодняшних евреев нет прошлого, немецкого прошлого, на котором строится традиция и зиждется продолжение национальной жизни. Советские евреи мало знают о своих предшественниках, плохо говорят, пишут и читают на их языке, и используют Германию как удобное жилище с мягким климатом, из которого доступна Европа и в котором можно рядиться в евреев, отдаляясь от своего народа в детях и внуках. Германия, с которой были кровно и духовно связаны герои моих книг, – чуждая для советских евреев страна. Их дети затрудняются ассимилироваться в Германии. Они пришельцы, иммигранты с неопределённым национальным лицом. Они не принадлежат к нации, на языке, которой говорят, как на родном языке. Они не евреи, они люди ниоткуда, которые не знают, куда идёт поколение их соплеменников. Они незваные гости, которые хотят быть немцами, но не знают, как это сделать. Они знают только, что Германия – непростая страна.
Юрий Векслер. “Ночь сожженных синагог…”
11 ноября 2013
В 2009 году опубликована книга Владимира Лившица – Горецкая еврейская община: страницы истории. Автор, ныне проживающий в Нацерет Илите, прислал для публикации на сайте главу о местных евреях, участниках войны, а также расстрелянных фашистами.
vladimir livshiz (1) (Для прочтения, кликнуть на название)
Опубликовано 19 марта 2012
Еще материал под общим названием: Владимиру Лившицу – 70 лет
Обновлено и дополнено 3 февраля 2016
Благодарю автора и не сомневаюсь, что публикация будет интересна многим читателям сайта.
Данный материал заставил меня еще раз вернуться к тому, о чем писал неоднократно. Итак,
Хочу пояснить о чем идет речь.
Холокост на Дятловщине
Бернард Пински: “Обычная, необычная. Жизнь моего отца.” Перевод: Андалюкевич О.А.
(примечание: в оригинал текста перевода внесены исправления ряда еврейских имен и названий, которые были не совсем верны, а также исправлены некоторые грамматические, орфографические и стилистические ошибки – А.Ш.) 31.07.11
Здесь оригинал материала
Четыре черные тетради. Предисловие Евгении Ласкиной. Послесловие Даниэля Тамара
СЕТЕВОЙ ЖУРНАЛ “ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ” № 141 июнь 2011
Пола Шрайбер родилась в 1919 году в Кракове. С юных лет активно работала в молодежном сионистском движении “А-Халуц а-лохем”, где в 1938 году познакомилась с Шломо Гольдвассером. В 1941 году, когда в Кракове было создано гетто, она вместе с семьей Шломо Гольдвассера уехала в местечко Бохня, где пряталась в бункере… Вследствие доноса Полу с товарищами гестаповцы отвезли в тюрьму “Монтелупих”, а родных куда-то отправили и уничтожили. В апреле 1943 года Полу из тюрьмы перевезли в Освенцим. В нацистском концентрационном лагере она провела два кошмарных года, до апреля 1945-го. После освобождения из лагеря она вместе с десятью тысячами бывших узниц находилась в Швеции. Там ее позже разыскал Шломо Гольдвассер. В 1947 году они поженились в Швеции, а в декабре 1948-го уехали в Израиль, где у них родились две дочери. Сразу же после освобождения, еще в Швеции, Пола Шрайбер стала писать дневники. Ее жгло все, что она пережила, и пока свежа память, по горячим следам она исписала четыре черные тетради. Делала она это тайно от всех, хотя единственное ее желание было – донести до широкой общественности во всех подробностях то, что творили нацисты с евреями и представителями других наций в лагерях уничтожения. Она в деталях рассказала о чудовищной машине уничтожения невинных людей. В Израиле Пола Шрайбер-Гольдвассер по разным причинам много лет скрывала от всех свои дневники (они были написаны по-польски). Когда дочери стали взрослыми, они перевели эти четыре черные тетради на иврит и издали их в 2005 году в издательстве мемориала катастрофы, в “Яд-ва-Шем”. Умерла Пола в июле 2001 года.
| Из истории Холокоста в Осиповичском районе |
Зайцева Валерия, Новик Вита (Беларусь, г. Осиповичи , Могилевская обл.)
Введение
Холокост… Конечно, мы слышали это слово не раз на уроках истории. И даже очень четко и ясно произносили при необходимости его определение: «Холокостом называется массовое уничтожение нацистами в годы Второй мировой войны еврейского населения Европы». Но знали ли мы на самом деле, что такое Холокост? Сегодня мы со всей уверенностью отвечаем: конечно, нет. Нет, потому что мы знали, но не чувствовали. В общем-то без особого желания (ну, надо, так надо) согласились посмотреть несколько фильмов. Сначала «Жизнь прекрасна», потом – «Список Шиндлера», «А ведь это было…», «Брестское гетто…» Что-то перевернулось у нас в душе. А затем мы прочитали книги «Когда слова кричат и плачут. Дневники Ляли и Берты Брук», «Реквием по матери», съездили в музей истории и культуры евреев в г. Минске, побывали на экскурсии по территории бывшего Минского гетто, – и ужаснулись. Как могли люди, созданные единым Богом, кого-то принижать и зверски уничтожать только за их принадлежность к определенному народу? То, что мы увидели и прочитали, навсегда останется в наших сердцах. Холокост – это ужаснейшая трагедия не только для евреев, но и для всего мира. Страшно думать о тех днях, днях беззакония и подлости, о днях, история которых написана кровью тех, кто ни в чем не был виновен. Разве это вина, если человек родился в семье евреев? Вдумайтесь: в Холокост погибло 6 млн. евреев, в том числе в нашей республике – 715 тысяч белорусских евреев и 90 тысяч евреев из стран Европы, привезенных сюда на погибель (14). А был ли Холокост у нас, в Осиповичах? Где можно об этом узнать? Первым делом мы обратились к книге «Памяць. Асіповіцкі раён». Да, некоторые сведения там есть. Небольшой материал об Осиповичском гетто, списки погибших евреев в Липени, Лапичах, Гродянке, Дараганово, – вот, пожалуйста, и все. В районной газете мы нашли рассказ об уничтожении фашистами детского санатория в д. Крынка (мы видели об этом документальный фильм). Списки погибших в Свислочи предоставили нам сотрудники районного краеведческого музея. И все? Но если нет документов, то, может быть, остались люди, пережившие Катастрофу? Мы решили узнать об этом как можно больше. Итак, цель определена: напишем работу о Холокосте в нашем районе. Но где найти очевидцев? И здесь нам помогла наша учительница истории Цыганок Неонила Львовна: в Осиповичах живут родители ее одноклассников – евреев. Так мы познакомились с Э.М.Колос, А.М.Шапиро… Оказалось, что С.Г. Утевская – узница Осиповичского гетто, чьи воспоминания мы читали в книге «Память» – прабабушка ученицы нашей школы Соколовской Алины. Нашлись люди, по национальности белорусы, которые жили в годы войны в Осиповичах и помнят события тех лет. Наш поиск стал расти, как «снежный ком». Мы узнали, что Осиповичский край – это еврейский край. Многие местечки на 60-70% были заселены евреями. Так определились главные задачи: воссоздать довоенную историю еврейского населения, собрать как можно больше сведений и о погибших, и о выживших в годы войны, узнать о тех людях, которые помогали евреям спастись (мы знаем, что сейчас их называют Праведники народов мира). А потом рассказать об этом нашим землякам. В том, что это необходимо, нас убедил небольшой социологический опрос. Мы задавали только один вопрос: «Что такое Холокост?» и школьникам, и взрослым людям. Результаты нас, в общем-то, не очень удивили. Предлагаем и вам познакомиться с ними:
Таблица 1. Результаты социологического опроса, проведенного в мае 2006 г. среди жителей г. Осиповичи. «Что такое Холокост?»
Обратите внимание: из 158 опрошенных ничего не знают о Холокосте 77% (121 человек). Не превращаемся ли мы постепенно в Иванов, родства не помнящих? И не это ли лежит в основе того, о чем нам еще хотелось бы сказать?
Трагедия, которую не ждали
Вы не должны иметь прав. Вы не имеете права жить среди нас. Вы не имеете права жить. Рауль Хильберг, американский историк
В начале 1941 г. в Осиповичах насчитывалось более 10 тысяч жителей. Все они: и поляки, и белорусы, и евреи, и русские – радовались мирной, счастливой жизни. Никто не думал, что впереди – война. 22 июня стало трагическим днём для всех жителей г. Осиповичи и Осиповичского района. По радио объявили: война. Не все сразу поняли, что это такое. Особенно в деревнях. Ольга Ивановна Ковалёва, проживавшая в д. Гродзянка, вспоминает, что «сначала не придали значения, и только на третий день уехали мужчины-евреи, так как они боялись немцев, просачивалась информация о Германии. Семьи остались» В Осиповичах тоже жизнь мало изменилась. Хотя первая бомбёжка была уже в ночь с 22 на 23 июня, предприятия продолжали работать. Анна Марковна Шапиро до войны окончила 7 классов, работала в конторе райсоюза, в первые дни войны продолжала ходить на работу. Правда, семьи многих евреев (как, впрочем, и белорусов) ушли в деревни: боялись бомбёжек, но и оттуда приходили на свои рабочие места. И только 26 июня разнёсся слух, что в городе немцы (на самом деле, по разным данным, город был оккупирован в период с 30 июня по 2 июля). Мы спрашивали: почему не ушли все евреи? Ответы были похожи: не верили, что немцы всех уничтожат, кто-то не успел, а кто-то не ушёл сознательно, т. к. в семье были пожилые люди, которые не хотели уходить из родного дома или не имели возможности двигаться вследствие старости и болезней. С. Я. Касперская, проживавшая до войны в Липени, высказала точку зрения многих: «Жили же под поляками, и под немцами проживём» (мы уже писали выше о том, что польская оккупация 1919-1920 г.г. сослужила плохую службу осиповичским евреям). Кто-то просто не успел… Оставшиеся очень скоро поняли, что жизнь изменилась. Наша Могилёвская область, в том числе Осиповичский район, вошла в зону армейского тыла группы армий «Центр». В район прибыли зондеркоманды, тайная полевая полиция (ГФП), полиция безопасности и СД, жандармерия и другие карательные органы. Неограниченная власть принадлежала немецким военным полевым и местным комендантам. По-разному встречало население своих «освободителей». Можно согласиться с Н. Вакаром: «Преобладающее большинство белорусского населения – в том числе дезинформированные евреи – некоторое время относились к немцам индифферентно, если не открыто приятельски». Как вспоминает житель нашего города Санкович В. И., в самом начале войны он случайно встретил на улице Борера, работавшего начальником радиоузла в Осиповичах. Тот шёл в приподнятом настроении и сказал Володе: «Ну, теперь заживём!» Владимир очень удивился: кажется, вы и до немцев жили неплохо, но вслух ничего не сказал (Борера немцы расстреляли одним из первых прямо на радиоузле). Евреи часто шли на сотрудничество с фашистами в начале войны. Они занимали какие-то высокие должности, были переводчиками. Однако это продолжалось недолго. Не оказались исключением и Осиповичи. С приходом фашистов в Осиповичи была проведена регистрация евреев. Было создано гетто. Судя по воспоминаниям очевидцев, в Осиповичах существовало гетто открытого типа. В него входили улицы Коммунистическая, Чумакова, Октябрьская, Горького, Рабоче-Крестьянская, Полевая, Калинина, Серова от улицы Р. Люксембург до улицы В. Хоружей и полностью улицы К.Либкнехта,Красноармейская Социалистическая, Революционная, К.Маркса, Промышленная, Протасевичская. Те, кто жил в северной части города и других местах, были переселены в этот район на улицы Октябрьскую и Промышленную (сейчас Голанта). Жители других национальностей из своих домов не выселялись. Это было очень хорошо для евреев, так как они могли обменивать вещи на еду. В городе была введена карточная система, по карточкам выдавали в день по 100г. хлеба. Евреи обязаны были носить на левой стороне груди и спины жёлтые латы круглой формы диаметром 8-10 см., им было запрещено посещать общественные места: базары, кино, учить детей в школе и т. д. Было запрещено приветствовать и разговаривать с белорусским населением, ходить по тротуарам, выходить за границы гетто, на улицах собираться больше чем по 3 человека. За невыполнение всех этих ограничений наказание было одно – расстрел. Каждое утро всё трудоспособное население гетто выводилось на тяжёлые физические работы по разбору разрушенных казарм, домов, на железнодорожную станцию и другие объекты. При гетто был организован юденрат (еврейский совет). Этот совет состоял из трёх человек. Одним из них был Афроим Хавкин, который до войны работал главным бухгалтером военторга. Эти люди были назначены немецкой комендатурой по рекомендации бургомистра города Горанина, который до войны был техником-строителем Управления военно-строительных работ №76 в г. Осиповичи. Известно, что члены юденрата по заданию немецкого начальника гетто проводили регистрацию евреев. В местечке Липень фашисты появились через неделю после начала войны. Устроили собрание, после чего всем евреям приказали нашить нашивки. С первых дней стали расстреливать на мосту через Свислочь: ставили за перила, толкали и стреляли, чтобы человек не мог выплыть. Многих небольшими партиями уводили в лес и расстреливали. Однако массовое уничтожение еврейского населения началось осенью 1941г. Еще живы в нашем городе свидетели тех страшных дней. Подберезкин И.П.: «Я видел, как вели евреев. Их собрали на Чумакова, потом повернули по К.Либкнехта и прямо в ворота и в городок (имеется в виду Южный военный городок-авт.). Немцев было мало, а больше полицаи. Снегу еще не было, в руках у людей были маленькие узелки. Мы смотрели из-за забора, а Бабиниха говорит: «Вот сначала евреев, а потом и нас поведут» Верещагин Л.Т.: «Немцы всех заставляли работать. Утром уходили, вечером возвращались. После 18:00 на улицу нельзя было выходить. Однажды вижу: идет группа людей, у всех на спине желтая нашивка. Я очень удивился. Говорили, что обычно приходил один человек, забирал евреев на работу. В октябре 1941 г. (уже пошел снег) я видел, как со стороны Южного военного городка по Красноармейской (ныне Абросимова) ехало саней 10-15 немцев, все вооруженные. Проходящие люди говорили: евреев расстреляли» Аббакшонок Н.Н.: «Я сама видела, как евреев вели на расстрел. Шла толпа людей. В основном в телогрейках с желтыми нашивками. Больше мужчин, но были и женщины с детьми. Шли по Рабоче-Крестьянской в сторону переезда, к польскому кладбищу. Мне кажется, что это было раннее утро. Пору года не помню. Мама услышала стоны, сказала: «Евреев ведут на расстрел». Я вышла на улицу. Сопровождали их полицейские и один немец. Люди шли молча, только стонали. Их было много, человек сорок. Минут через 30 мы услышали выстрелы. Я в ту сторону никогда не ходила, боялась» В книге «Память. Осиповичский район» сказано, что в Осиповичах евреев расстреливали дважды. 11 октября 1941 г. под видом отправки на работу все трудоспособное население гетто было загнано в Южный военный городок и там расстреляно. В гетто остались женщины с детьми и старики, они были расстреляны 5 февраля 1942 г. Всего погибло 420-440 человек (16, 201). Однако встречи и опрос свидетелей ясно свидетельствуют: расстрелов было больше. Называют не только военный городок, еврейское кладбище, но и поселок Советский, «Треугольник» (так называют у нас район улиц Р.Люксембург-Люлькова-Луговая). В 1942 г. началось массовое уничтожение евреев и в местечках Осиповичского района. О том, как это происходило в Дараганово, рассказал в своей книге «Асколкi параненай памяцi» Владимир Николаевич Киселев . В Дараганово примерно половина еврейских семей не успела эвакуироваться. Осенью 1941 года все они были собраны в неохраняемое гетто по улице Песчанка, а их дома и имущество захватили полицейские. В январе 1942г. по деревне разнесся слух, что кто-то убил за службу в комендатуре немецкую переводчицу. Недавно удалось установить, что на самом деле она была выдана немцам, как еврейка. Позже ее перевезли в Осиповичи, где и расстреляли. Имя ее осталось неизвестным. Некоторые жители говорят, что она до войны работала учительницей немецкого языка в Дарагановском детском доме. Приблизительно в мае-июне 1942 г. в Дараганово прибыл карательный отряд бобруйской СС в составе 30 человек. Немцами одни полицейские были расставлены по местечку охранниками. Другие полицейские начали собирать из гетто на Песочной евреев и по пять человек подводили к выкопанной в лесу, на север от местечка, большой яме. Тут каратели заставляли людей раздеваться до нижнего белья и потом расстреливали. Имущество погибших было разграблено немцами и полицейскими. В настоящее время в Дарагановском школьном музее есть два разных списка расстрелянных. В одном из них 11 фамилий (эти несчастные погибли в сентябре 1941 г. и похоронены в братской могиле около бывшей школы-интерната), в другом-107 (их расстреляли в мае 1942 г., похоронены около старой пекарни д.Дараганово). В книге «Память. Осиповичский район» – 113. Эти списки не во всем совпадают. В школьном списке почему-то нет фамилий директора довоенной Дарагановской СШ Евсея Моисеевича Ирзака, профессора Пейси Шлемовны Перельдик, детей от смешанных браков. В списке книги « Память» все погибшие – в мае 1942 г., тогда как В.Н. Киселёв пишет, что 25 января 1943 года фашисты расстреляли детей от смешанных белорусско-еврейских браков, в том числе и троих детей Евдокии Акимовны Кузьмич и её мужа Е.М. Ирзака: Инну, Валерия и Светлану (в книге «Память» Инна почему-то названа Ниной). Видимо, по этой же причине были убиты Галина Жлобич, Владимир Лившиц, Эрнст Дмитриевич Рохлин, Эдуард Владимирович Иванов и другие (11, 41). Мы склонны думать, что В. Н. Киселёв прав. И потому, что он очевидец тех событий, и потому, что фашисты установили своеобразную очерёдность уничтожения евреев: сначала мужчин, потом женщин и детей. От смешанных браков сначала уничтожались дети, у которых мать была еврейка. Последними в страшном списке шли дети, у которых отцы – евреи. Мы составили уточненный список погибших в м. Дараганово в 1941-1943г.г. и передали его в Дарагановской СШ школьный музей и в районную комиссию по уточнению содержания книги «Память». Не меньшая трагедия постигла и еврейское население м. Гродзянка. До войны здесь евреев проживало больше, чем белорусов. В большинстве своем семьи были многодетные, родители работали в леспромхозе, магазине, аптеке, на складе. Дети ходили в школу. Между собой говорили на идиш, с одноклассниками – по-белорусски. Отношения с односельчанами поддерживали хорошие, но особенно тесно дружили между собой. Их хорошо помнят в селе и сейчас. Немцы вошли в Гродзянку 1 июля 1941 г. Чувствовали себя хозяевами: ехали на мотоциклах, рукава закатаны, ботинки кованые, все здоровые, рослые. Автоматы наперевес. Искали военных. Через некоторое время сюда прибыли полицейские, начали устанавливать «новый порядок». Большинство евреев остались в Гродзянке. Уехали только мужчины (просачивалась информация о Германии), женщин и детей, надеялись, не тронут. Но не тут-то было. Очень скоро их согнали в бывший дом Винокура (он был длинный, деревянный, напоминал казарму). Огородили забором. Вокруг стояли охранники (и немцы, и полицаи). Называли это место «жидовский кагал». Евреи, как и везде, носили желтые звезды на спине. Односельчане их жалели, помогали, чем могли. Маленький брат Нины Татур Костя (ему было в то время 10 лет) лазил через отбитую доску в заборе, носил евреям хлеб, печеную картошку. Оля Близнец (Ковалева) навещала свою подругу Дору. Так прошла зима, лето… Ольга Ивановна Ковалева и сейчас не может без слез вспоминать то страшное утро: « Это было зимой. Выпал снег, евреев везли на санях. Подводы курсировали несколько раз. Им сказали, что повезут на Запад, чтобы забрали ценные вещи. А на самом деле выкопали огромную яму на деревенском кладбище, ставили на ее краю евреев и расстреливали в упор. Полицаи сгоняли белорусов, чтобы шли смотреть. Мы на кладбище не пошли, но видели все в окно, они ехали мимо нашего дома. Моя мама рыдала на весь дом.» Всего, согласно книге « Память» здесь погибло 112 евреев Весной 1942 года были уничтожены оставшиеся евреи и в м. Лапичи. Это были в основном женщины и дети. Очевидец тех событий И. П. Сугако рассказывал: «Многие женщины, чтобы уцелеть, принимали православие, вешали иконы. Но ничего не помогло. Весной всех повели в военный городок, расстреляли. В каждый дом заходили. Отогнёт вот так ухо, посмотрит, не знаю, что там увидит, и кричит: «Юдэ!». (20) Останки расстрелянных случайно в 1992 г. нашёл Г. Г. Мизюк. Он собирал грибы, и вдруг видит – человеческий череп. Подошёл ближе, нагнулся – а там дырочка. Ему, как бывшему партизану и солдату, не нужно было объяснять, что это такое. Сельский Совет с помощью специального поискового батальона произвёл сначала раскопки, а потом перезахоронение останков погибших. В 1993 г. они с воинскими почестями были похоронены на старом еврейском кладбище в Осиповичах. По данным книги «Память», в Лапичах фашисты уничтожили 11 человек. Безусловно, эти данные требуют уточнения. 28 октября 1942 г. секретарь Осиповичского подпольного комитета КП(б)Б Р.Х. Голант в докладной записке на имя секретаря Бобруйского подпольного межрайкома КП(б)Б И.М. Кардовича сообщал : «По Осиповичскому району всего имеется населения 59 тыс. человек, еврейского населения нет…» (16, 226 ). Жуткая запись. Не верится, что в одночасье исчез целый народ. Исчезли люди, которые любили, растили детей, трудились, отдыхали, пели песни, ставили спектакли… Исчезли… Но разве произошло наводнение? Извержение вулкана? Разверзлась земля? Нет! Их уничтожили такие же люди, у которых тоже были семьи, дети. Это не укладывается в голове. Безгранична человеческая жестокость. Но разве евреи не могли спастись? Мы все время думали об этом. Почему они так безропотно шли на смерть? Мы пытались найти ответ в рассказах свидетелей тех страшных событий. Удалось ли нам это? Не знаем. С одной стороны, да, а с другой – нет. Было очень трудно рассчитывать на спасение в обстановке всеобщего страха. Если на всех столбах висит объявление «За укрывательство еврея – расстрел», а у тебя самого дети, да и ты ещё не готов умирать… Не знаем… Кроме того, не всё было так уж замечательно в отношениях с евреями, как нам сейчас иногда рассказывают. Например, Нина Никитична Аббакшонок вспоминает, что «наши еврейскую нацию не очень любили. Говорили, они лентяи, в колхозе работать не хотят. Они хитрые, всё больше в парикмахеры норовят, в фотографы. В Осиповичах во всех магазинах заведующими и продавцами были евреи. Особенно деревенские так говорили…» . Это тоже могло быть причиной, по которой не спаслись. Повидайко А. В. во время войны жил в деревне Татарка. У них в 1939 г., после освобождения Западной Беларуси, поселились четыре семьи польских евреев. Местные их знали плохо, это были новые люди. Ещё в деревне жила семья директора торфопредприятия «Татарка» Хайкина. Он сразу ушёл в армию, а жена с детьми осталась. Первое время евреи работали на немцев, возили из леса дрова на кухню. Ездили они без охраны. Александр Васильевич вспоминает, что очень удивлялся – почему они не убегут? А ему взрослые говорили: «евреи боятся леса, поэтому не идут в партизаны». Но мы-то сейчас знаем, что до лета 1942 г. никаких партизан в Осиповичском районе не было. Небольшие группы партийных работников (среди них были евреи, например, Голант Р. Х.) скрывались в районе д. Гродзянка, иногда совершая единичные вылазки против фашистов. Поэтому правильно сказала Ольга Ивановна Ковалёва: «А куда им было бежать? Партизан ещё не было. У нас в деревне все очень жалели евреев. Их дома стояли пустые, только некоторые занимали полицаи» . И потом, спрятать нужно было не одного-двух, а сотни людей. Сделать это в условиях военного времени практически было невозможно. И все-таки помогали. Мы можем уже сейчас привести фамилии десятков людей, которые помогали, спасали часто совсем незнакомых им людей от верной гибели. Это и Леонид Денисов, и семья Е. И. Хлус из д. Зборск (впрочем, мы не ошибёмся, если скажем, что это все жители д. Зборск), и В. И. Санкович, и Н. Астапович, и Е. А. Гладкая, которые не получили за свои подвиги никаких наград, и Михадюки из Дараганово, и Александра Звонник, ставшие Праведниками Народов Мира. А сколько ещё просто безвестных людей, о милосердии которых никто до сих пор не знает! Впрочем, это тема другого исследования. Да и сказать, что евреи не сопротивлялись, мы тоже не можем. Из воспоминаний бывшей узницы Осиповичского гетто С. Г. Утевской нам известно, что «из-под расстрела трое самых отважных и смелых бежали: это были Хавкин Афроим, Дурец Миша и Файн Яша. Немцы стали стрелять по убегающим. Хавкина Афроима фашистская пуля достала, и он погиб, а молодые 16-летние парни Дурец и Файн убежали в лес. Они попали в партизанский отряд, где пробыли до освобождения» (12). Действительно, сведения о том, что М. Дурец и Я.Файн были в партизанских отрядах, подтверждаются материалами книги «Встали мы плечом к плечу» (составитель И. П. Герасимова) (5,46, 108 ). Работая с архивом Сарры Григорьевны, мы нашли адрес М. Дурца. Он жил после войны в г. Пинске. Н. Л. Цыганок обратилась к своей однокурснице Дорошенко Л. А. (она живёт в Пинске и преподаёт в еврейской школе) помочь его разыскать. Выяснилось, что М Дурец умер в 1996 г., а следы семьи затерялись. Пока наши поиски зашли в тупик, но мы не теряем надежды. Поразительный факт о еврейском сопротивлении мы узнали, беседуя с Владимиром Ивановичем Санковичем. Вот что он нам рассказал: «Моя жена Лариса Сафроновна до войны работала в Осиповичской больнице. Хорошо знала врачей Чернецкого Григория и его жену Фаину. Молодые, ещё не было детей. Они ушли в детский санаторий «Крынка» с началом войны. Потом подруга жены Ася Дубовик, фельдшер, говорила, что они покончили с собой. Сначала Григорий повесил жену, а потом и сам повесился. Оставили записку: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» Тяжело узнавать такие факты, но появляется гордость, что эти люди жили на нашей Осиповичской земле. Поэтому сказать, что евреи не сопротивлялись, мы не можем. Мы привели факты только по нашему району, а сколько их по всей Беларуси! Просто силы были слишком не равны. Поэтому евреи погибли. Но погибли они с честью. Одна из миллионов (С. Г. Утевская – узница гетто)
История складывается из судеб различных народов, отдельных людей. Наш город хранит историю жизни Сарры Григорьевны Утевской. Удивительная женщина, которая проделала огромную работу для многих евреев. К сожалению, мы не общались с ней лично, так как она уже умерла, но мы смотрели видеозапись её воспоминаний, встречались с её сыном Львом Ивановичем Разумовым, а также работали с личным архивом Сарры Григорьевны. Судьба этой женщины не простая. Она пережила войну, а это уже о многом говорит. Сарра Григорьевна являлась узницей Осиповичского гетто, и ей чудом удалось спастись. Однако, обо всём по-порядку. Сарра Григорьевна работала в военторге бухгалтером. Часто помогала людям. Об этом рассказывает Мельникова Надежда Ивановна: «Закончив 7 классов, я уже не могла учиться, не было денег, поэтому пошла работать. Определили меня ученицей бухгалтера в контору военторга на 6 месяцев, так я и познакомилась с Саррой Григорьевной Утевской. Она была среднего роста, черноволосая, картавила. У нее уже было два сына. Меня сначала прикрепили к другой, Марголиной. Я делала много ошибок. Так та Марголина кричала на меня: «Взяли дурную девку!» А Сарра Григорьевна тихонько мне шепнула, чтобы я сначала ей на стол ложила документы на проверку, она исправит, а потом уже Марголиной показывала. Когда меня принимали в профсоюз, Утевская меня защищала. С ее помощью меня перевели настоящим калькулятором (за 4 месяца). Она месяца два мне помогала» Война не изменила Сарру Григорьевну, она только сделала её ещё более выносливой и решительной. По стечению обстоятельств, она осталась в Осиповичах, когда пришли немцы, а затем оказалась в гетто. Наверное, ей было суждено выжить. Бывали минуты, когда Сарра висела на волоске, но всё заканчивалось благополучно. Первая её встреча со смертью состоялась, когда она уже была в гетто. Тогда ей помогла жена врача Денисова Татьяна и старуха, жившая с Саррой Григорьевной. Таня пришла к Утевской в дом и говорит: «Сарра, ведь евреев выгоняют! Чего вы так спокойно стоите!». Сарра Григорьевна посмотрела в окно, и, действительно, идут полицаи. Она спряталась за дверь. Полицаи вошли в дом, начали искать, кричали: «Где жидовка?». А старуха говорит, что нет таких. Немцы всё просмотрели, а дверь, за которой стояла Утевская, не открыли. Фантастическая история! Если бы старуха-приживалка оказалась предательницей, или если бы немцы додумались посмотреть за дверь, мы бы сейчас не писали про эту женщину. Сарра Григорьевна на протяжение всей войны пыталась спастись разными путями. Из воспоминаний Самсоновой Софьи Ивановны нам стало известно, что осенью 1941 года Сарра Григорьевна и её муж Иван Разумов венчались в церкви. Ей сделали фату из марли. То, что Утевская крестилась во время венчания, очень удивило Софью Ивановну. Однако, что здесь удивительного? Люди хотели жить. Но венчание не помогло, и Сарра Григорьевна пошла на решительный шаг. Муж Сарры Григорьевны Иван работал бухгалтером в управлении немецкого бургомистра. Ему удалось подделать паспорт жены. Имя Сарра он исправил на Александра, и написал, что она не еврейка, а белоруска. Семья Разумовых дружила с Денисовами. Татьяна Яковлевна тоже была родом из Калинковичей, работала до войны учительницей химии, а её муж Леонид – ветврачом. Татьяна была еврейкой. Благодаря своим связям Иван и в её паспорте поменял национальность, она стала русской. У Денисова было двое детей, мальчик и девочка. Во время войны Леонид продолжал работать ветеринарным врачом. Первый расстрел – 11 октября 1941 г. – семьи Разумовых и Денисовых не затронул. В этот день увели только еврейских мужчин. В своих воспоминаниях Сарра Григорьевна написала, что «под предлогом «на работу» всё более взрослое, трудоспособное еврейское население города было загнано на военный городок (южный) и расстреляно. Ямы были заготовлены заранее». После этого каждый день стал наполнен страхом. Леонид Денисов решил уехать в г. Старые Дороги, так как там не знали, что его жена – еврейка. Он получил у немцев разрешение на переезд. Стало известно, что 4-5 февраля 1942 г. в Осиповичи должен был прийти карательный отряд. Поэтому Леонид со своей женой согласились взять в Старые Дороги Сарру Григорьевну. Она должна была ехать вместо матери Денисова. К тому же, в Старых Дорогах уже был «решён еврейский вопрос», а значит, Утевская была бы в безопасности. Муж и дети оставались в Осиповичах. Всё прошло удачно. Денисов с семьёй переехал в Старые Дороги, а с ними Сарра Григорьевна. Они решили, что она будет молчать, якобы немая, так как её картавость могла всё испортить. Везде есть хорошие люди, но среди них живут и предатели. Так и на пути у Сарры Григорьевны повстречался такой человек. Ей и Тане Денисовой пришлось уйти из Старых Дорог. Женщины решили пробираться в партизанскую зону за Глусском, чтобы попасть в партизанский отряд. Это было в конце февраля 1942 г. Но, не дойдя до Глусска 12 км, они узнали, что в город пришли каратели, и подруги решили изменить маршрут. Оставался только один путь: к родственникам мужей. Сарра пошла на Быхов, а Таня – на Толочин. К сожалению, судьба Тани оказалась трагической. Как мы узнали из копии письма С. Г. Утевской в Яд-Вашем, в 1943 г. в Толочине Татьяну (Тайбу) Яковлевну и её дочку Лилю (1937 г. р.) расстреляли немцы во дворе ветлечебницы. В живых остался маленький сын, которому едва исполнилось три года. Но никто не может узнать заранее, что ждёт его впереди. У моста в Чечевичах подруги распрощались, поцеловали друг друга и, пожелав счастливого пути, ушли каждая своей дорогой. К вечеру того же дня Сарра добралась в Быхов к родителям мужа. Это было счастье! Наконец она смогла искупаться и вычесать вшей. В своих воспоминаниях Сарра Григорьевна называет эту ночь «блаженной». Но долго в Быхове оставаться было нельзя. Все соседи знали, что у Вани жена – еврейка, и если бы кто-то донёс, что она дома, то расстреляли бы всю семью. Поэтому вместе со свекровью Прасковьей Никитичной (Сарра называла её мамой) она ушла из города. После трёх дней скитаний женщины оказались в д. Скачок. Ночевать их пригласил обходчик леса Апанас Суровец. Из его рассказов, из бесед с другими людьми стало ясно, что в посёлке добром вспоминают Советскую власть, враждебно относятся к немцам и поддерживают партизан. Видя, что здесь им нечего опасаться, Прасковья Никитична ушла в Осиповичи, а Сарра осталась у этих добрых людей. Томительно тянулись дни ожидания. И вдруг примерно через неделю Сарра увидела во дворе знакомую фигуру. Ваня! Ванечка! Казалось, радости не будет конца. И вот 7 апреля 1942 г. Иван привёз в Скачок своих сыновей. Как пишет Сарра Григорьевна, наконец она услышала обращённое к ней слово «мама». «За этим словом я так истосковалась, и мне казалось, что я больше слово «мама» не услышу. Из глаз невольно у меня полились слёзы, но это были слёзы радости, что я снова со своими детьми» Казалось, беда забыла дорогу в их дом. Иван работал в Бобруйске, на выходные дни приезжал в Скачок и привозил продукты жене, детям и матери, которые оставались в посёлке. Но ошибается тот, кто думает, что разминется с войной. 22 мая 1942 г. в посёлок пришли партизаны, пробыли недолго, часа два. Но, наученные горьким опытом, жители стали уходить кто куда (большинство в лес, в гражданский лагерь): знали, что кара неминуема. И действительно, вскоре из Чичевичей прибыл карательный отряд. Спрятавшись в старых блиндажах, Сарра видела, как фашисты сжигают дома. Возвращаться было некуда, и погорельцы все остались в лесу. Присоединилась к ним и семья Сарры Григорьевны. Какой-то старик построил им шалаш. Есть было нечего, но некоторые жители, успевшие увезти с собой коров, давали детям молоко. То, как они жили в лесу, помнит и Лев Иванович Разумов. Он рассказал нам, что «есть было нечего, ходили в деревню за горелой картошкой. Гриша ел её, а я нет. Так меня женщины кормили заячьей капустой». Постепенно лагерь опустел. Люди перебрались к родственникам, ушли в другие деревни. Сарра Григорьевна, видя, что им идти некуда, решила разыскать мужа в Бобруйске. Это был очень рискованный шаг. Но благодаря мужеству, выдержке и находчивости, она победила. Вот как Сарра Григорьевна рассказывает об этом: «Местные жители посоветовали мне идти в Бобруйск через Скриплицы. В Сриплицах находилась немецкая комендатура и местная полиция, но я этого не знала. Следуя по указанному маршруту, я попала на полицейский пост. Они меня остановили. Потребовали документы. Начальник полиции спросил мою фамилию, я ответила: «Утевская». Он спросил моё имя и отчество, я ответила «Александра Григорьевна». Он спросил меня: «Куда идёшь?» «В Бобруйск». А речь-то у меня картавая, буква «Р» у меня не чистая. Тогда начальник полиции, по-хамски выругавшись, говорит мне: «Жидовочка! Из леса идёшь в разведку». На что я ему ответила: «Не смейте меня оскорблять. А в лесу вы меня не поймали». Он стал меня дразнить «кукуруза», «бик», «ворона каркает», произнося картавое «Р». На это я ему ответила, что кукуруза-то кукуруза, а бык-то бык, ну а что «ворона каркает», то разве я виновата, что отец поторопился и недоделок получился С начальником полиции я разговаривала очень смело. На его ругань и угрозы старалась отвечать шутками». Такое поведение помогло Сарре Григорьевне избежать расправы. Она осталась жива, дошла до Бобруйска и встретилась с мужем. Жизнь в Бобруйске уже довольно хорошо помнит сын Сарры Григорьевны Лев Иванович Разумов. Он рассказал нам, что были и курьёзные случаи. Как-то Лёва катался на самокате и врезался в немца. Тот страшно обозлился и бросился за мальчишкой. Лёва заскочил в сенцы какого-то дома и спрятался в бочку. Через щели видел, что немец зашёл, головой покрутил и ушёл. Были и хорошие немцы. Один из них катал детей в кабине грузовика по городу. Если идёт офицер, дети прятались, а потом ехали дальше. Конечно, дети есть дети. Баловались они и с порохом. Заворачивали в бумагу, поджигали, – и в снег. Так устраивали дымовую завесу. Ещё стреляли из трубок пороховых. Получалась настоящая стрельба. Однажды так напугали немцев, что они стали в подштанниках выпрыгивать из окон второго этажа и кричать: «Партызан!» Как говорит Лев Иванович: «Баловались, а немцев напугали». А вот Сарре Григорьевне было не до смеха. Муж её Иван стал связным в отряде Ливенцева. Он доставал для партизан спирт, папиросы, передавал сводки о дислокации немецких войск. С помощью жены распространял в городе газеты «Звезда», «Правда», листовки, которые приносила партизанка Люба. Но нашёлся негодяй, который выдал подпольщиков фашистам. Три месяца просидел Иван в гестапо, его пытали, требовали признаться в связи с партизанами. Иван держался мужественно, и, не имея доказательств, немцы его отпустили. Но Иван очень сильно заболел: у него начался туберкулёз лёгких. Победа над фашистами принесла в семью Разумовых и радость, и горе. Наконец-то они вернулись домой, все живы, и даже дом уцелел! Тринадцатого сентября 1944 г. в семье родился ещё один ребёнок – Миша (это папа Алины Соколовской – она учится в 10 «Б» классе нашей школы, и именно она познакомила нас с семьёй Сарры Григорьевны). Но счастье было недолгим. 10 сентября 1947 г. Иван Разумов умер. Сарре опять пришлось сражаться за себя и своих детей. Было очень трудно, но она выстояла. Сейчас думается, что Бог оставил этого человека, чтобы она сохранила память о многих жертвах фашизма. Сарра Григорьевна Утевская после войны вела работу по написанию истории жизни и гибели еврейского населения Осиповичского района до и во время войны. Кажется, что желание помочь людям переполняло всё её существо. Она составляла списки погибших евреев, а это требует огромной внимательности и терпения. Она искала многие имена, чтобы люди не потерялись в круговороте жизни. Также она писала историю некоторых еврейских местечек, в том числе Осипович, Лапич, Липени. Мы можем сказать, что она любила свой народ, ценила его. Сарра Григорьевна любила всех людей, не различая еврея, русского, белоруса. Жалела немощных и пыталась всем помочь. Сарра Григорьевна боролась за справедливость. Она переписывалась с Яд-Вашемом, чтобы Леониду Денисову присвоили звание «Праведника Народов Мира». Она не забывала помощи и хотела отблагодарить людей, которые помогли ей выжить. Мы внимательно изучили списки Праведников Беларуси, но не нашли среди них Леонида Денисова. Сейчас мы пытаемся понять, в чём тут дело. Мы написали в Яд-Вашем и ждём ответа, хотя и понимаем, что не за награды спасал Леонид Сарру Утевскую и свою жену Татьяну. Большую переписку вела Сарра Григорьевна со многими известными людьми. Среди них Феликс Липский – организатор и первый председатель объединения евреев – бывших узников гетто, Михаил Нордштейн – первый редактор газеты «АВИВ», Леонид Смиловицкий – израильский историк, исследователь темы Холокоста в Беларуси, и многие другие. О том, что Сарра Григорьевна ценила культуру своего народа, свидетельствует тот факт, что она собирала еврейские вещи, которые потом передавала музею Яд-Вашем. Мы были поражены судьбой и самой Саррой Григорьевной. В некоторой мере, её работа тоже вдохновила нас на написание нашего исследования. Удивительный человек – удивительная судьба – память… Заключение Подводя итоги, мы можем с уверенностью сказать: цель, которую мы ставили перед собой, достигнута. Историю гибели наших земляков мы установили с большой достоверностью. Были решены и поставленные задачи: мы воссоздали довоенную историю еврейского населения, узнали многое о жизни людей, что казалось навсегда потерянным, восстановили имена и фамилии 204 человек, в том числе и тех, кто остался жив. Мы нашли двоих белорусов, спасавших еврейских детей, и заслуживающих, на наш взгляд, звания Праведников. Мы рассказали обо всём этом нашим землякам. И с уверенностью можем утверждать, что наша работа не пропала даром. В октябре 2006 г. мы провели новый социологический опрос среди жителей нашего города и тех учащихся, которым мы читали лекции. Вот его результаты:
Таблица 2. Результаты социологического опроса, проведенного в октябре 2006 г. среди жителей г. Осиповичи. «Что такое Холокост?»
Результаты отличаются от тех, которые мы получили весной (см. с. ). Из 238 опрошенных только 69 (29%) человек ничего не знают о Холокосте. Но ведь мы не собираемся прекращать свою работу. А это значит, что «Иванов, родства не помнящих», станет ещё меньше. * * *
Новик Вита, Зайцева Валерия (Беларусь, г. Осиповичи, Могилевская обл., 10 класс). 2 место на конкурсе школьников. Научный руководитель Н.Л. Цыганок
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
Александр Баршай
Георгий Тимофеевич Забавский. 2009 г.
Я, Забавский Георгий Тимофеевич, родился в местечке Свислочь 13 апреля 1930 года. 13-е – число для меня счастливое. 13-го – я родился, 13-го – получал диплом, 13-го – вручили партбилет, 13 лет проработал, будучи на пенсии. Мой трудовой стаж 52 года, если поделить на 4, тоже получается 13!
До войны я успел окончить четыре класса. Два года моей учительницей была Раиса Иудеевна Шапиро, потом Анна Ивановна Горбаценко и Александра Ивановна Шевчик.
В 1944 году, после изгнания немцев, начинали учебный год с 1 октября, а лето работали в колхозе. Схитрил, пошел после четвертого класса сразу в шестой и обогнал своих сверстников на год. Сначала было трудновато, но на диктанте я допустил только одну ошибку. Читал очень много, у меня уйма книг была. Тем более, что библиотеку всю клубную немцы свалили под пол, а мы с дружком Валентином Лукьяненком разобрали этот пол, залезли, много книг оттуда выгребли. Так что нам на всю войну хватило читать. Остался нечитанным «Капитал» Маркса только. Валентин взял его, дореволюционное издание, и прятал в лесу в дупле. Лукьяненко теперь живет в Минске – ветеран автозавода. У него этот «Капитал» и находится.
В 1946 году закончил 7-й класс и пошел в Елизовскую школу. Автобусы, понятно, не ходили, пришлось три года пешком ходить. В 1949 году закончил 10 классов с одной только четверкой (по математике, потому что не знал десятичных дробей, проходили в том классе, который я «перескочил»). Поступал в военное училище, но меня медицинская комиссия не пропустила. Я с опозданием чуть не на месяц приехал в Могилев в учительский институт, в один день сдал четыре экзамена. Приступил к занятиям, хотя прошло уже три месяца учебы. Было очень трудно. Опасался, что стипендии не получу. А если стипендии не получу – уеду домой. Но получил. Окончил, имел право преподавать только в семилетке. После женитьбы в 1953 году поступил заочно в Минский пединститут. В 1957 году окончил его. Работал все время в своей школе (с 1951 года). Потом перевели меня в школу-интернат (теперь на этом месте санаторий), там я поработал где-то лет шесть, затем вернулся в свою школу. Поработал организатором семь лет и затем десять лет завучем. За пять лет до пенсии попросился снова в учителя, потому что здоровье стало сдавать. И остался работать учителем до 2003 года, когда оставил работу в школе.
Жена моя – Ядвига Александровна Шкутко, тоже учительница. Трое детей: старшей дочери Ирине 55 лет, аптекарь в Лепеле. Одна на весь Лепельский район имеет высшую категорию. Вторая дочь, Елена – логопед в Минске, тоже имеет высшую категорию. Сын Николай уже лет 20 директором Вязьевского клуба. Дети у меня хорошие. Пять внучек, три правнучки и правнук. Имею две грамоты Министерства просвещения, есть грамоты облоно и районо. Первая учительская категория.
Отец мой, Тимофей Васильевич, 1901 года рождения, колхозный столяр, погиб в 1944 году. Отца на фронт в 1941 году не взяли по годам. В 1944 году, после освобождения, отец пошел воевать и погиб. Вместе с односельчанином Сороком Иваном, окопы были рядом, этого односельчанина ранило, отец перелез перевязать, тут их снарядом и накрыло. Рассказывал об этом тоже наш, Кобылянец Михаил, живой остался.
Мама, Евдокия Васильевна (1905–1974 гг.), немного работала в швейной артели, а потом в колхозе звеньевой. Ее в 1940 г. за успехи отправляли на выставку сельскохозяйственную в Москву. Было нас три брата: я – средний, старший Василий (1927 г), ныне покойный, и младший – Степан (1937 г.). Он жив, слава Богу.
В Свислочи я прожил всю жизнь. Тут было примерно три четверти еврейского населения. У нас местечко называлось. Общее население было не меньше тысячи. Евреев было 600, может, 700 человек. До 1926 года Свислочь была районным центром. Тут были учреждения такие, в которых можно было занять людей. Это сплав-участок (начальник Липский, еврей). Дальше – швейная артель. Отличные мастера, закройщики. Я там бывал, потому что моя мама работала в этой швейной мастерской. Сапожная мастерская. Были магазины, в которых тоже работало еврейское население. Я с 1937 по 1941 годы учился с еврейскими ребятами. Отличнейший математик – Лучник Арон Лейбович. Я помню имя его отца – Лейба-Борух. У Арона было еще два брата, только отчества у них были разные. Лейбович был у нас председатель промартели тут, а другой брат – Борухович. И в райкоме партии не могли понять – в чем тут дело? Два брата – а разные отчества? Ну, а то, что Лейба-Борух – у евреев не удивительно. Ковель Леша, Клапер Абраша, Сироткин Ася – это мои одноклассники. Ребят этих фашисты завезли машиной за речку, в общем массиве убивали.
Вот тут рядом с нами хата Матуса, еврея (он сам умер году в 1936, помню его похороны). Я в детские ясли ходил, а рядом была синагога. Вот когда его на катафалке принесли, молились и все такое прочее.
Синагога была в обычном доме, бревенчатом, одноэтажном, только уже потемневшим, старым. Почему помню, потому что к улице была веранда, мы залазили на крышу и могли видеть, как старики там молятся. Где молились женщины, я не помню, но, по крайней мере, на похоронах были и мужчины и женщины. Молились ли вместе или отдельно, у меня представления об этом нет. Молилось около сорока человек. Внутри я ни разу не был. До самой войны она была только синагогой. Сгорела в 1944 году во время боев. Немцы при отступлении сожгли и тот мост, где расстреливали евреев.
В школе преподавали на белоруском языке. Была у нас и еврейская школа. Там, где сейчас так называемое Городище Замок было четыре здания. В одном здании, как теперь помню, крыльцо высокое, деревянное, была и еврейская, и польская, и русская школы. Нормальная семилетняя школа. Ее все время меняли: год-два польская, потом русская, а последней уже еврейская была. До войны в одном из зданий «замка» был клуб. Здания стояли каре, похоже на крепость. Уже после войны какому-то генералу в Осиповичах понадобились камни, и чтобы их солдатам на поле не собирать, эти три здания взорвали. Чтобы взять камни на какое-то строительство. Случилось это в 50-х годах.
Река Свислочь у м. Свислочи.
Евреи говорили дома на идише. Я мало понимал их язык. Дети способнейшие, они знали и русский, и польский, и белорусский. Проблем в общении не было.
До войны я хорошо знал Баршая Меера, потому что он жил тут напротив. У него два сына: Лева примерно на год старше меня, после окончания школы пошел в военное училище и был офицером. Когда отца хоронили, я с ним еще встречался. Миша моложе, учился в институте механизации сельского хозяйства.
Наши хаты были близко одна от другой. С его сыном Левой мы, еще дошколята, игрались на кургане (так звался песчаный бугор между нашими домами). С Меером (мы звали его дядя Меер) мы были в хороших отношениях. Когда я ходил на работу в школу, то виделись с ним почти ежедневно. Он был мудрым, толковым человеком. К нему часто обращались люди за советом. Он помогал людям не только советом, но и материально.
Их семья эвакуировалась, а когда Свилочь освободили, они вернулась.
После войны к нам приехал еще один Баршай – Петр с тремя детьми – старшая Маша, Зяма-Гиршик и Люба. Любу я выпускал с 10 класса. Я в 1951 году после учительского института приехал на работу сюда, и в тот же день примерно Баршая Петра Фаевича назначили директором школы. Он до войны окончил учительский институт, всю войну пробыл в армии в связистах. Мы с ним проработали много лет. Мне еще пришлось обмывать его…
Вернулись и другие. Шмулик Меська (Моисей, его Меська все звали) с женой и племянником. Родителей расстреляли, а племянник остался, Юзик. Мы его выпускали с 10 класса в 1956 году. Был у Моисея и сын Дода, который женился на дочери Зельцера Эле. А Зельцер жил на нашей улице. У него тоже много дочерей, а сыновей не было. Меньшую дочку Розу я тоже учил. Они все были в эвакуации. Уходили кто как: кто подводами, кто полуторкой, а кто на пароходе.
Почему стали эвакуироваться? Люди грамотные, у некоторых радио было. Кроме того, приехал к нам в 1939 году из Западной Белоруссии Кляпер. Он знал, какие у немцев порядки, и всем рассказывал. У него было три сына. Меньший Абраша учился со мной. Старших я уже не знаю.
Сам Кляпер не успел эвакуировался, но его кто-то переправил через реку. А у нас там стояли еще дореволюционные пуни – такие сараи, куда складывали сено. В этой пуне он и поселился. Ему еще кое-кто и еду приносил. А в 1942 году, когда уже речка замерзла, кто-то из мужиков говорит, что Кляпера нашли там мертвым. Судьбу детей не знаю. Не видел их после войны. Они не объявлялись.
Фельдман Симха, рядышком хаты по той стороне. Они вместе с Моисеем построились, сплавщики были. У него сын и дочка Сара, с которой я в 1946 году заканчивал семилетку нашу. Шмулик Машу и Любу я учил. И Айзик, их брат. Полищук Муля. Я учил его сына Люсика (как мы его звали) и Дашу, дочку. Первая жена его была расстреляна, он сам был в армии. Так он женился на старшей дочери Фельдмана. Когда я женился, мы жили по соседству. Вот это те, которые вернулись. Все мы жили рядом. Отношения были очень хорошие.
Жестянщик Марголин до войны сделал нам очень хорошее жестяное корыто. В нем мать купала детей. Во время войны его украли со всем имуществом.
Мой отец был бригадиром строительной бригады. Тут вот колхозный двор был. Электростанция на нефтяном движке, кузница и столярная мастерская. Эвзя Плоткин, отличнейший столяр, он работал в мастерской. Потом Дрон, сына одного помню – Рува. Старший, по-моему, сын. И два сына у него работали молотобойцами. Я часто бывал у отца, всех их знал, но после войны не видел. И Лахмеера нет. Зелик (фамилию уже забыл), хороший портной, отличнейший! Нёма торговал в хозмаге. Фамилию не помню. Нёма и Нёма! Керосин – иди к Нёме. Спичек – иди к Нёме! Липский, начальник сплавучастка, его все помнят. Потом Мазлин, он ведал всеми артелями: пекарня, чайные, делали напитки – это все в его ведении. Наш клюквенный морс был, наверное, лучший в районе. Его разливали в бутылки, забивали резиновой пробкой, и если достаешь эту пробку, так можно застрелить человека. Это я хорошо помню. Это была промартель.
Незадолго до войны в Свислочи случился большой пожар. Многие дома евреев сгорели. Пожар случился от дома Кашко Василия. Он работал столяром в колхозной мастерской. В тот день он пришел на обед, и его жена Татьяна (любительница выпить) начала жарить мясо на припечке (не в печи). Они не заметили, что в дымоходе загорелась сажа, и искры, вылетая из трубы, падали на соломенную крышу (тогда многие крыши были покрыты соломой). Крыша вспыхнула, и ветер понес искры на другие крыши. Огонь охватил сразу несколько строений.
Люди были все на работах, и многие ничего не спасли.
А еще воспользовались случаем цыгане. Они ворвались в местечко всем табором и много чего украли у погорельцев.
Место пожара вскоре было застроено новыми домами. Улицу назвали именем Кирова. Но некоторые постройки снова сгорели в 1944 года, когда немцы прорывались из Бобруйского котла. Но им пройти не удалось. 30 июня 1944 года был сильный бой. Тогда сгорело более половины построек.
После начала войны и до расстрела евреи жили по своим домам, их никуда не переселяли. Они носили шестиконечные звезды желтого цвета впереди и сзади.
Лучник Арон спрятался возле моста через реку Свислочь, но потом все-таки его обнаружили. Два молодых немца в форме, без головных уборов, закатаны рукава, парабеллум в руках. Они по хатам рыскали, им хотелось убивать. И вот они Арона обнаружили, и там же расстреляли, на этом огороде, где мой брат теперь двоюродный живет. Там он и закопан. Не знаю, перезахоронили ли его. Этого я уже сказать не могу.
И я был следом за Ароном на этой смертной очереди. Это уже сколько от начала войны? Не стриженый, волосы кучерявые, темно-русые, не черные. Я от соседей из колодца нес воду, эти же два немца выходят от Матуса и ко мне: «Юде»? Какой мне выход? Я головой крутнул: никакой защиты. Тогда я как закричу: «Не, я белорррус!» – «р» твердое – и показываю, где я живу. Они что-то погаргатали, один рукой махнул – пошли. А что им было выстрелить мне в затылок, как Арону, – и все. Они ходили, выискивали, хотелось им убивать. Я ж говорю: закатаны рукава, без головных уборов, только в этой форме зеленой. Полевая форма немецкая.
Я даже теперь потерял счет времени. Было это в 1941 или было это в 42? Расстрелы… Почему? Потому что к нам согнали партизаны с окружающих деревень полицаев. Они тут прятались. Гарнизон был очень сильный. Я вот почему помню. Откуда-то с деревни Остров или еще дальше с Березинского района появился Каневский. Два сына у него, жена. Так вот его старший сын, как раз, когда шел общий расстрел, дежурил недалеко от нашего дома, караулил. Это я хорошо помню. А меньший хвастался потом, что он двух евреек убил и сбросил их в озеро.
Мужчин отдельно расстреливали летом, примерно в августе месяце. Захоронение их в колхозном саду, на горе. Там были рвы – на одном выступе яма, и на другом. Вот туда возили расстреливать. Ямы специально вырыли накануне. Заставили евреев копать. Сами мужчины вырыли для себя ямы. Там расстреляли не менее сорока человек.
Потом вроде бы спокойно все было. Я даже помню, что дед Лахмейер (домов через четыре от меня еще стоит его хата) – так мы его все называли – собрал пацанов с нашей улицы, в том числе Арона Лучника, и водил на гору к еврейским кладбищам, прятались в кустах. Каждый вечер, уже в сумерках, он их приводил домой. И получилась такая штука. Должны были они уже пойти – а тут, хоп! Перехватили! И все… Они уходили каждый день на рассвете, а тут перекрыли рано утром. Так скрытно все получилось, утречком. Подняли, и все. Поэтому они не смогли пройти. Вот и получилась такая штука. Это было под осень. Общий расстрел. Конец августа, может, даже и в сентябре.
Мать моей учительницы Раисы Иудеевны Шапиро каким-то образом спряталась, потом спустилась к речке и хотела берегом пройти. Тут полицай ее перехватил (место это у нас называется «Пристань») и здесь же и расстрелял. Она как упала, так и плавала до вечера, пока в темноте ее люди не вытащили и не захоронили. Я даже не знаю, где, и что, и как. Я только знаю, что назавтра уже трупа не было. После ее расстрела вскоре лужи замерзли. Значит, это уже было в октябре или ноябре, но снега еще не было, это я точно помню. Основную массу за мостом расстреляли раньше, а некоторые прятались, их потом добивали.
Борт Исаак – дружок мой, на год или два старше меня, жил в этой стороне, на горе метров 300 от моего дома. Он тоже прятался в колхозной конюшне, а потом (все-таки голод – не тетка) вышел, видимо, и напоролся на полицая. Он его и застрелил прямо там возле ворот.
Мужчин расстреливали и по одному. Я был свидетелем такого случая. Имя его помнил, но теперь не вспомню ни за что. Вот тут, возле аптеки, идет полицай с винтовкой. А у еврея того рука раненая, перевязанная, стонет, и полицай его повел туда, в деревню и там расстрелял. Вот это я как теперь все вижу.
Расстрел проводили немцы и полицаи. Полицаев было много, но всем немцы командовали. Приезжие немцы.
Некоторые, например, Рубинчик Циля, спаслись. У нее хорошее произношение, она всю войну пряталась или в Березинском, или в Крупском районе. Она старше меня года на четыре. Я некоторое время на общественных началах после войны был директором вечерней школы, так она еще окончила среднюю школу. Работала бухгалтером в промкомбинате, где бочки и корзины делали. Жена Баршая Петра – Софья Адамовна, по национальности еврейка, но светловолосая и чистое произношение. Она вышла перед самой войной замуж за еврея по фамилии Шер. У нее родилась дочка Рая, и она с этой дочкой пряталась тоже где-то всю войну. Фамилию Шер тушью переписала на Иванову, а Сара Абрамовна стала Софьей Адамовной. Вот это ее и спасло. И потом после войны они сошлись с Баршаем. У них еще родились три сына. Двое из них – Дима и Фалик – в Минске, в Борисове был Леня. Потом они, кажется, уехали в Израиль.
Неонила Львовна Цыганок.
Партизан в нашей местности было мало. Были три попытки взять свислочский гарнизон, ни одна не удалась. Всех полицаев как согнали в кучу, тут такое было, что на каждом бугре по доту стояло. Гарнизон располагался в так называемом доме Яцко. И в Замке они были. Дом, где теперь санаторий, внутри двора осталось старое, еще помещичье двухэтажное здание. Всю эту площадку обнесли бревнами, засыпали песком и сделали амбразуры через каждые 50 метров. Так же сделали и в Замке. На самом бугре, потом середина горы и по самому низу. Ворота закатывались катушкой, колючая проволока – и это все гарнизон. В основном здесь были полицаи. Немцы только проходящие.
Например, те, что Брицаловичи сожгли, это были прибалты в немецкой форме. Когда это скопище пошло по деревням уничтожать людей, сын Каневского был в каком-то специальном отряде в немецкой форме и на лошадях. Мы с отцом шли к бабушке, а все улицы были запружены танкетками, лошадьми. Отец прислушался к разговору и говорит: «А ведь это не немцы, это прибалты. Это латыши». Они-то как раз Брицаловичи и сожгли. Свислочь не жгли, потому что это был их укрепленный гарнизон. Но жителям и без того всего хватало.
Первым, кто возглавлял полицию в Свислочах, был немец Бурштель, местный. Бывший лесничий. За мостом был у него дом в лесу. Ясное дело, что он и до войны был связан с немцами. Потому что первым делом немцы – к нему. Бурштель уехал вместе со всей семьей в Германию.
Еще немцы сразу, как пришли, на легковой машине подъехали к Шидловскому. Это бывший военрук нашей средней школы. Видимо, тоже был связан. Потому что сразу к нему заехали. Потом он был бургомистром. Но Бишлер его расстрелял, как многих. Заартачился: я, мол, такой-сякой! А Бишлеру до лампочки! Я помню одно. Если из лагеря кого-то вызывали к Бишлеру на допрос вечером, то эти люди обычно в лагерь не возвращались. Их расстреливали на обрыве (там, где теперь рыбхоз в Вязье).
Расстреляли двух девушек из Свислочи: Лузанову и Сорока (имен не помню), Ананича Ивана, бывшего полицая. Он не дал согласия служить у Бишлера. Помню, что с допроса не вернулись двое стариков из Елизова (муж и жена Купша). Расстреляли мою одноклассницу, бывшую детдомовку Вашкову Валю. Ее захватили в партизанской зоне в деревне Бозок.
Моего отца трижды арестовывали. Последний раз вместе с нами, с семьей в 1943 году. Место это называлось – концлагерь в Вязье. Это хата большая, а двор обнесен еловыми прутами, как колючей проволокой. Однажды я пересчитал, сидело в этой хате 80 человек. Была такая орава – бишлеровцы. Недавно в районной газете была статья о них. Бишлера я видел и тут, в Свислочи. Ходил он в военной форме, воинское звание – майор. В очках, в фуражке офицерской. Я видел его, когда он ехал на коне верхом, с оравой своей, 20 человек бамбизов, в две шеренги с автоматами. И он так гордо на них посматривает.
В лагере мы полтора месяца сидели. И там я его тоже видел. Подъем – стреляют четыре противотанковые пушки в сторону партизанской зоны. Потом он идет на моцион. В брюках, сапогах, рубашка шелковая навыпуск. В фуражке. А за ним эти в две шеренги и поют песни. Гимн их был на мотив песни «Скакал казак через долину». Они пели так: «В Дорогобужском районе родился Бишлера отряд». Бишлер – сын помещика, мечтал вернуть свои земли. Когда наши стали гнать фашистов, то он как делал? Налетал на более богатый район, окружающие деревни грабил, людей куда попало. Так получилось и у нас. Нас посадили в лагерь, потому что им надо было грабить нашу хату. Бабушка одному начальнику отдала золотые украшения, которые еще до революции собрала. Тот и отдал распоряжение – выпустить.
Во время войны было в Свислочи такое же хозяйство, как и колхоз. Иди на работу, отработай трудодень. Отработаешь 21 день в месяц – получишь 14 кг суборной муки. Рожь, ячмень смолют – и ты получаешь эту муку. Иждивенцу – 7 кг. Если не выработал 21 день, то тоже получишь 7 кг. 20 соток, которые нам еще до войны колхоз на поле выделил, они остались за нами. Огород бабушки и нашей семьи. С этого мы кормились. Все хозяйство колхозное сохранилось. Пытались коров выгнать от немцев в другой район, на восток, но не получилось, перехватили немцы. Стадо вернулось назад. Председатель колхоза Рудый по приказу Сталина закрутил проволокой ворота конюшни и поджег. Все кони сгорели. Овчарник сжег, курятник сжег, свинарник сжег. Сам через Березину – и ушел.
Хозяйство во время войны возглавляли немцы. Один (Бунслав) пробыл примерно год, а потом зачем-то его черт погнал с автоматом через речку. Потом я слышал автоматные очереди и крик. Я вышел на гору, смотрю – этот немец кульгает и сюда к речке, к лодке. Видимо, автомат сорвался, и нечаянно ранил его. После этого назначили Геша. Все бегал с бельгийским карабинчиком. Это назначенные немцы, до войны их здесь не было. Но ему тоже подгадили. Осенью 1943 г. весь лен с полей посвозили, а у нас были колхозные гумны метров по 100 длиной. Сюда свозили снопы, а потом уже молотили. Во время обеда вдруг ни с того, ни с сего вспыхивает все это. В результате этого сторож Кудин Филимон расстрелян, и бухгалтер Лапко Дмитрий расстрелян. Короче, нашли «козлов отпущения».
После войны на том месте, где расстреливали евреев, был памятник. Его поставили в промежутке между 1949 и 1951 годами. Я там был только один раз. Памятник, небольшой обелиск с металлической оградой, ставили евреи. Сейчас там ничего не осталось. Останки евреев – и мужчин, и детей с женщинами, перевезли в Бобруйск.
Перед началом войны наша семья переехала из Свислочи в Елизово, где папа работал охранником на стеклозаводе. Но в Свислочи оставались бабушка с дедушкой и много других наших родственников. Елизово было всего в пяти километрах от нашего местечка, их разделял мост через реку Свислочь, и я часто бегала в гости к бабушке. Война для нас началась 26 июня, когда в Елизово вошли немецкие десантники, а вслед за ними – карательный отряд. Немцы сразу же расстреляли больше ста елизовских мужчин разных национальностей в отместку за одного убитого фашиста. А потом взялись за евреев. Выгнали из своих квартир и домов в гетто, велели нашить на одежду желтые звезды и стали ежедневно гонять на принудительные работы. Однажды на строительство дороги вместо меня пошел мой 13-летний брат Исаак. Немцы схватили его вместе с несколькими взрослыми евреями для отправки в концлагерь. Брат кричал, что ему нет еще и 14 лет, пытался достать из кармана пальто свидетельство о рождении, но полицай прикладом автомата разбил ему голову и бросил в машину. Больше мы его не видели…
Памятник в Елизово.
Через неделю после потери брата я решила навестить бабушку. Это было 14 октября 1941 года. Эту дату я никогда не забуду. Мама умоляла меня не ходить, ей было очень страшно. Но я только махнула рукой и убежала. Перешла мост через реку Свислочь и сразу же поняла, что попала в ад. Солдаты и полицаи выгоняли евреев из домов, заталкивали в кузов грузовика и вывозили в лес. А кто жил на краю Свислочи, тех просто гнали пешком к месту казни. Отовсюду неслись страшные крики, рыданья, визг.
Я была как загипнотизированная, шла, не таясь, но на меня никто не обращал внимания, хотя вокруг полицаи палками, прикладами гнали по улицам женщин, детей, стариков. Братья Бондари и их отец орали на всю улицу: «Бей жидов, спасай Россию!». Тетю Рахель – жену местечкового раввина – вели к грузовику, и какая-то баба рвала у нее с плеча пуховой платок. В другом месте две бабы набросились на еврейскую девушку, повалили ее и стали стаскивать с ног блестящие резиновые ботики, причем, одна баба рвала с одной ноги, а вторая – с другой. А я твердила про себя: «Я хочу жить, я буду жить, я должна жить, я обязательно выживу».
Так, незамеченной добралась я до бабушки Соре-Риве, которая лежала дома в своей кровати больная и немощная и никуда не собиралась идти. Она плакала и кричала, что все кончено, что надо прощаться с жизнью. Бабушка поцеловала меня, попрощалась и велела быстрей уходить. Потом нам рассказали, что бабушку застрелили тут же, в постели.
Памятник на еврейскомЯ попыталась вернуться в Елизово, но на мосту полицаи преградили мне путь: «Поворачивай оглобли, жидовка, а то убьем!». «Но я из Елизова, с завода!». «Возвращайся в Свислочь, там решат, что с тобой делать». Пришлось кружить по обезумевшему местечку еще несколько часов, пока не стемнело. На этот раз мост никто не охранял, но, когда я пробегала по нему, меня нагнал грузовик с пьяными полицаями. Они завершили акцию по уничтожению евреев в местечке, горланили песни и были в хорошем настроении. Один из них крикнул собутыльникам: «Гляди, жидовка бежит. Давай-ка, пульнем в нее». На что другой ответил ему: «Хай бежит. Я знаю ее. Это наша, елизовская. До них еще очередь дойдет». Но все-таки один из полицаев выстрелил в меня, и пуля пролетела около уха…
А до этого кто-то сообщил маме, что я убитая лежу у моста. (А там действительно лежала какая-то другая еврейская девушка, застреленная накануне). Мать в чем была – в чулках, в одном платье ринулась было бежать к мосту. Хорошо, соседи остановили: «Куда же вы, Сарра Борисовна, подождите, может, это ошибка. Придет ваша Бэлка, никуда не денется».
Можете себе представить, что было со всеми нами, когда я вернулась живая. Я долго не могла выйти из шокового состояния».
Потом было много всякого. Погромы и убийства в Елизово, гибель моего отца Иосифа Баршая, побег вместе с мамой и братом через замерзшую Березину в лес, долгое блуждание по лесу, поиск партизан и нелегкая военно-партизанская жизнь…
Интересно, что вырваться из блокированной Свислочи удалось моей двоюродной сестре – тоже Белле – Лившиц. У нее было четверо детей, двое остались с ней, а двое вместе с бабушкой и дедушкой успели эвакуироваться. Когда началась война, Белла сумела раздобыть документы о том, что она и ее дети – белорусы. А сама в суматохе первых дней войны умело распространила слух о своей смерти. Не дожидаясь массового расстрела евреев в местечке, Белла Лившиц с детьми сумела выбраться из Свислочи, добраться до небольшой белорусской деревеньки Копчи в Кличевских лесах и там со своими документами «легла на дно». До той поры, когда в их дом неожиданно вошел мой младший брат, 12-летний Миша Баршай, и в хозяйской девочке вдруг узнал свою троюродную сестру Мару. Дети, уже наученные войной, молча смотрели друг на друга и ничем не выдали своих чувств. Миша выбежал из дома и стал догонять меня и маму. А мы вместе с группой других евреев спешили скрыться из подозрительной деревни в лесу. Он догнал нас он и рассказал о неожиданной встрече, но группа уже далеко отошла от деревни. А Белла Лившиц, узнавшая о том, что через Копчи прошла группа земляков и родственников, решила присоединиться к нам и попасть в партизанский отряд. Но как найти уже ушедших евреев. И тут она разыграла настоящий спектакль. С воплем: «Ой, жиды проклятые последний горшок украли!» она стала расспрашивать соседей-белорусов, в каком направлении двинулись евреи. И тут же, собрав детей, кинулась за ними вдогонку. В конце концов, мы обе встретились в лесу и вместе попали в партизанский отряд…
Перед самым отъездом в Израиль Белла Лившиц умерла от разрыва сердца прямо на улице Бобруйска. Уже здесь, в Израиле умер ее муж Абраша. А две дочери Беллы – та самая девочка Мара и Дора живут в Нацрат Илите.
Другие материалы Неонилы Цыганок можно прочесть среди других здесь: День памяти жертв катастрофы. Различные материалы , а также Трагические судьбы калинковичан
|
ЛЕСНАЯ ОДИССЕЯ БЕЛЛЫ БАРШАЙ
Александр БАРШАЙ
|
Сразу оговорюсь, мы c Беллой Баршай не обнаружили между собой прямых родственных связей, хотя, наверняка, состоим с ней в какомто далеком родстве. Дело в том, что Белла, ее родители, ее дедушка с бабушкой родились и жили в том же самом белорусском местечке Свислочи, что и мои дед с бабушкой, и носили одну и ту же фамилию – Баршай. Свислочи и Баршай – два этих имени для меня очень дороги и неразделимы – в них корни моей семьи, мои корни. Вот почему я был обрадован и взволнован знакомством с Беллой Иосифовной БаршайАроновой, которая живет в израильском городе КирьятГате. Встреча с еще одной представительницей нашей фамилии могла бы стать частным фактом моей личной биографии. Но, когда я узнал о судьбе Беллы, юной девушкой пережившей все ужасы немецкой оккупации, все тяготы партизанской жизни, когда я понял, что война, кровь и смерть, потеря родных и близких, Катастрофа еврейства для нее – не учебник истории, не абстракция, а часть собственной жизни, ее боль, с которой она ложится и встает, я решил, что должен рассказать об этом. ОЖОГ Недавно с Беллой Баршай случилась беда. Нечаянно опрокинула на себя кастрюлю с кипящей водой. Ошпарила грудь, живот, руки и ноги, на теле мгновенно вздулись волдыри, кожа поползла вместе с прилипшей к ней тканью одежды. Словом, пришлось госпитализировать бедную женщину в больницу с ожогом второй степени, пришлось терпеть ей страшные боли, смазки, перевязки, медленное заживление ран и прочие послеожоговые неприятности. Когда смазывала раны облепиховым маслом, Белла силилась вспомнить, а чем же, какой травой лечила она свои ожоги в далеком 42м году, там, в лесу, в партизанском отряде. Опрокинула она тогда на себя в темноте ведро кипящего супа, которое несла партизанам в дальнюю землянку. Ошпарилась так, что мясо на руках слезло до кости. Несколько дней пролежала в шалаше забинтованная, и какимито лесными травами отхаживали ее партизанские фельдшерицы и собственная мама Сарра. Обидней всего было ей, что ведро вкуснейшего супа из конины пропало, а главное – что несколько дней пришлось без дела проваляться, не участвовать в боевых операциях. Но в 17 лет раны заживают куда быстрее, чем в 80. Так что уже очень скоро Белла Баршай – по прозвищу Зина – снова встала в строй лесных белорусских партизан Кличевского района Могилевской области… И хотя нынешний ожог действительно заживал намного дольше, чем тот, 60летней давности, Белла, как и в юности, не поддавалась унынию, не думала о плохом, а верила в лучшее. Ее больше волнует и печалит не будущее, а прошлое, которое никогда не отпускает от себя, тревожит, вызывает учащенное сердцебиение, а подчас и незваные слезы. Оно, как ожог, который всегда вспоминаешь с содроганием. ТАНЕЦ СМЕРТИ День, когда жизнь для Беллы развалилась надвое, пришелся на 26 июня 1941 года. Ранним утром семья собралась на кухне у черной тарелки радиорепродуктора и, затаив дыхание, слушала сводку Совинформбюро о положении на фронтах. Но война была уже на пороге их квартиры. В буквальном смысле. В дом ворвались немецкие солдатыдесантники, только что высадившиеся в поселке Елизово Могилевской области, куда к тому времени семья Беллы переехала из Свислочи. Немцы быстро оглядели бедную квартиру Баршаев и, увидев, что взять здесь особенно нечего, быстро удалились. Но один солдат немного задержался. Он оказался австрийцем и, поняв, что перед ним евреи, решил предупредить их о скорой и неминуемой гибели. Он сказал отцу Беллы, знавшему немецкий язык, что десантники пока евреев убивать не будут – только пограбят, но вот идущие за ними регулярные части СС в живых евреев не оставят… И уже на следующий день в поселок вошел карательный отряд. Он начал с того, что расстрелял на окраине Елизова более ста мужчин разных национальностей, в том числе и нескольких евреев, в отместку за то, что ктото из местных поднял руку на немца. Оккупационный режим мгновенно изменил жизнь в спокойном прежде и вроде бы дружном поселке. Быстренько объявились свои полицаи и активисты. Немцы велели местному населению не общаться с евреями, и вот уже вчерашние соседи, одноклассники, сослуживцы не отвечают на приветствия, злобно смотрят вслед и рисуют желтые круги на еврейских домах. Соседи выгнали семью Баршай из их квартиры, которую отец Беллы – Иосиф получил от стекольного завода, где он работал охранником. Так они очутились в маленькой комнате в гетто, где теснились несколько еврейских семей. Немцы велели всем евреям пришить на одежду желтые метки и стали гонять молодежь на строительство дороги. Однажды полицай увидел, что у Беллы нет на груди желтой звезды, и отхлестал ее нагайкой так, что она еле добралась до дому. Первой жертвой в их семье стал брат Исаак. Однажды – это было 7 октября, и уже подмораживало, бывшая соседка позвала Беллу помочь ей копать картошку. Получить за работу несколько картофелин – это было очень важно для семьи из пяти человек, куда, кроме 16летней Беллы, входили мама с папой и два брата – 13летний Исаак и 11летний Миша. Вместо Беллы на принудительные работы отправился Исаак. Он был высокий крепкий мальчик, выглядевший старше своих лет. Это его и погубило. Когда немцы стали хватать мужчин и молодых людей для отправки в концлагерь, подошли и к Исааку. Он стал плакать и кричать, что ему только 13 лет и что у него есть метрика, которая у него с собой. Мальчик полез в карман пальто, чтобы достать справку, и в ту же минуту получил сильнейший удар прикладом автомата по голове. Так, с окровавленной головой, его закинули в машину и увезли вместе с остальными несчастными. Много лет спустя, уже после войны, младший брат Беллы Миша смотрел фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», и в эпизоде, где рассказывалось о злодеяниях фашистского врачасадиста Йозефа Менгеле, он вдруг увидел Исаака среди подопытных «пациентов» немецкого изувера. Миша был настолько уверен, что это его старший брат, что побоялся рассказать об этом Белле, чтобы не расстраивать ее. Через неделю после потери брата Белла решила навестить бабушку, оставшуюся в Свислочи. Она перешла мост через реку Свислочь, отделявшую Елизово от одноименного местечка, и сразу же поняла, что попала в ад. Солдаты и полицаи выгоняли евреев из домов и сгоняли их на площадь возле костела. Отовсюду неслись страшные крики, рыданья, визг. Белла медленно и молча шла вдоль домов, и ее как будто никто не замечал. «Я была как загипнотизированная, – вспоминает Белла. – Шла, не таясь, но на меня никто не обращал внимания, хотя вокруг полицаи палками, прикладами гнали по улицам женщин, детей, стариков. Братья Бондари и их отец орали на всю улицу: «Бей жидов, спасай Россию!» Тетю Рахель – жену местечкового раввина – вели к грузовику, и какаято баба рвала у нее с плеча пуховой платок. А я твердила про себя: «Я хочу жить, я буду жить, я должна жить, я обязательно выживу». Так она добралась до дома бабушки СореРиве, которая лежала в кровати больная и немощная и никуда не собиралась идти. Она плакала и кричала, что все кончено, что надо прощаться с жизнью. Бабушка поцеловала Беллу, попрощалась с ней и велела быстрей уходить. Потом Белла узнала, что бабушку застрелили тут же, в постели. Белла попыталась вернуться в Елизово, но на мосту полицаи преградили ей путь: «Поворачивай оглобли, жидовка, а то убьем!» – «Но я из Елизова, с завода!» – «Возвращайся в Свислочь, там решат, что с тобой делать». Пришлось кружить по обезумевшему местечку еще несколько часов, пока не стемнело. На этот раз мост никто не охранял, но, когда она пробегала по нему, ее нагнал грузовик с пьяными полицаями. Они завершили акцию по уничтожению евреев в местечке, горланили песни и были в хорошем настроении. Один из них крикнул собутыльникам: «Гляди, жидовка бежит. Давайка, пульнем в нее». На что другой ответил ему: «Хай бежит. Я знаю ее. Это наша, елизовская. До них еще очередь дойдет». Но всетаки один из полицаев выстрелил в Беллу, и пуля пролетела около уха… А до этого ктото сообщил ее родителям, что их убитая дочь лежит у моста. (А там действительно лежала какаято другая еврейская девушка, застреленная накануне.) Мать в чем была – в чулках, в одном платье, ринулась было бежать к мосту. Хорошо, соседи остановили: «Куда же вы, Сарра Борисовна, подождите, может, это ошибка. Придет ваша Белка, никуда не денется». «Можете себе представить, что было со всеми нами, когда я вернулась живая, – вспоминает Белла. – Я долго не могла выйти из шокового состояния». Но самые жуткие дни наступили зимой. Страшные холода, почти полное отсутствие еды, издевательства и грабеж со стороны вчерашних соседей, избиения и расстрелы. В начале января немцы и полицаи согнали всех евреев поселка в заводской клуб. Возле клуба люди увидели свежевырытые ямы, и у многих сжалось сердце. А вокруг клуба, за цепью охранников, собрались местные жители, в основном женщины, которые «заказывали» полицаям еврейские вещи – кто сережки, кто кофточку, кто шляпку. И полицаи выполняли заказы. Врачиху Закс, которая не хотела расставаться со своей меховой шапочкой, жестоко избили. Избивали и других – тех, у кого плакал ребенок, тех, кто просто чемто не понравился бандитам. Белла попросила знакомого полицая Марченко выпустить ее в туалет. Тот не только не разрешил, но еще избил ее и снял с девушки зимнее пальто. Тем временем в клуб понаехали полицаи из соседних сел и местечек, стали чистить затворы, проверять оружие. Люди понимали, к чему это все, так как знали, что произошло в соседних Свислочах и в деревне Липень, где евреев, загнанных в школу, сожгли заживо. Рыданья, крики, плач детей. Вечером явились эсесовцы в черных плащах. Один из них, офицер, взяв в руки длинное полено и взобравшись на табурет, обратился к евреям с речью. «Доблестная немецкая армия стоит на подступах к Москве, – сказал он, – не сегоднязавтра мы войдем в вашу столицу. Но наши солдаты очень мерзнут изза этой проклятой русской зимы. Сейчас вы все под конвоем разойдетесь по домам, возьмете всю спрятанную вами зимнюю одежду и принесете сюда. За невыполнение приказа – расстрел. А теперь пошевеливайтесь – шнель, шнель!» И каждого, кто проходил мимо него, офицер ударял поленом. Дети еще могли увернуться. А взрослым досталось прилично. Семью Баршаев вел по темному ночному поселку полицай Кабанов, их бывший сосед. Возле дома мама незаметно толкнула Беллу и Мишу за угол, и они убежали. Когда зашли в квартиру и обнаружилось, что детей нет, соседполицай рассвирепел и жестоко избил родителей. А Белла с 11летним братом всю ночь ходили по селу, пока, наконец, одна белорусская семья согласилась их приютить. Вернувшихся с зимней одеждой в клуб ожидал ночной кошмар. Немцы сказали запуганным, голодным и замерзшим людям, что не расстреляют их, если они споют и станцуют для доблестных германских солдат. Местные полицаи знали, что один из стоящих перед ними евреев – Марголин – был кантором. Бедного старика заставили петь, а остальных – танцевать под его пение. Трясущиеся, еле сдерживающие слезы люди вынуждены были изображать веселье. Натешившись вволю, бандиты поздней ночью отпустили евреев домой, в гетто. …Этот день – годовщину смерти Ленина – 21 января 1942 года – Белла не забудет никогда. Партизаны, решившие отметить эту дату, рано утром ворвались в Елизово и вступили в бой с полицаями. Бой был неравный, и партизаны с потерями отошли. А одного из них, местного жителя Яндовского, полицаям удалось взять живым. К нему подошел его двоюродный брат Масловский, поступивший на службу к фашистам. «Ну, что, братец, жидам продался?» – спросил он, глумливо ухмыляясь. И недрогнувшей рукой застрелил кузена. К вечеру того же дня 21 января прибывший в Елизово карательный отряд немцев (вместе с ними были местные бандиты) решил провести акцию возмездия, и вместо того, чтобы искать партизан в лесу, устроил облаву на поселковых евреев. Пришли двое и за Иосифом Баршаем. Он, все сразу понявший, молча поцеловал жену и Беллу с Мишкой и, постоянно оглядываясь и махая рукой, покорно пошел за полицаями. Той же морозной ночью отца вместе с еще 27 последними мужчинамиевреями Елизова расстреляли на краю села, заставив предварительно вырыть для себя общую могилу. Рассказывали, что когда изпод груды мертвых тел выполз окровавленный, но еще живой Абрам Вайнер, его увидел местный житель, полицай по имени Гавриил, которого все в поселке звали Гавриком. «Гаврик, – прошептал ему истекающий кровью Вайнер, – помоги мне, спрячь куданибудь». Но тот увидел во рту еврея золотые коронки, и судьба Абрама была решена. Полицай добил несчастного и вырвал из его рта металлические зубы. Но та же война в иных людях выявила и беспримерное благородство, честь, гражданское мужество. Такой, например, оказалась сельская учительница Нина Яковлевна Лысюк. Она спасла семью Баршай в самый критический момент их жизни. В апреле 1942 года в Елизово должна была войти большая карательная экспедиция и намечался очередной погром. Местные полицаи, не дожидаясь прихода карателей, начали вылавливать евреев по селу. И тогда Нина Яковлевна предложила Сарре Борисовне спрятаться у нее. Мама с Мишей направились к Лысюкам, а Белла вначале решила забежать на свою старую квартиру и немного задержалась. Когда девушка побежала к дому учительницы, ее заметила бывшая соседка Назарова, которая до этого грабила их. Она тут же сообщила полицаям, и те направились к Нине Яковлевне. Но учительница встретила их у своей калитки и указала в ту сторону, куда якобы побежала еврейская семья. Полицаи удалились, а в это время Нина Яковлевна вместе с отцом подняла доски пола, и в образовавшуюся узкую нишу между лагами втиснулись Сарра Борисовна, Белла и Миша. Несколько дней они пролежали под полом, где не только невозможно было повернуться, но трудно было даже дышать, особенно маме, которая страдала от астмы. По ночам, правда, Лысюк выпускала своих «подпольщиков» подышать воздухом. Но долго держать евреев у себя Нина Яковлевна не могла, поскольку за стеной жил полицай, да и вообще ее дом был на подозрении. Тогда она перевела семью Баршай в сарай. Там на земляном полу стояла вода, которая ночью подмерзала, а днем оттаивала. Нина Яковлевна тайком, под видом какихто хозяйственных дел, приносила узникам еду, но те находились в таком нервном напряжении, что кусок не шел им в рот. Несколько раз по ночам к сараю подходили полицаи, прислушивались, принюхивались, и тогда Баршаи сидели, не дыша, и молили Бога о спасении. А тут еще жена полицая, что жил во второй половине дома, стала донимать Нину Яковлевну: чего это, мол, она так часто в сарай бегает. Оставаться дальше у доброй женщины, подвергавшей смертельной опасности не только себя, но отца и двух своих детей, было невозможно. Надо было уходить. Житель поселка Аверченко, бывший партизанским связным (а для конспирации работавший на немцев), помог Баршаям выйти к реке Березине, за которой начинался Кличевский район, зона партизанского действия. Лед на реке уже начал трескаться, коегде были большие полыньи, так что беглецам приходилось прыгать с льдины на льдину. Как смогли преодолеть ледяную реку дети и полная, не совсем здоровая мама Беллы – одному Богу известно. Когда же они, наконец, ступили на землю, на противоположном берегу появились немецкие мотоциклисты с собаками – это ктото из местных «доброхотов» сообщил оккупантам о побеге еврейской семьи. Но форсировать реку по льду немцы не решились, постреляли для острастки и уехали. ОГОНЬ ЖИЗНИ В… ГОРШКЕ Около деревни Бацевичи Баршаи встретили группу евреев из Свислочи и Елизова, которые тоже скитались по лесу в поисках партизан. Там были Сарра Моисеевна Белкина с матерью и своим 13летним сыном Гришей, Люба Кричмер, 15летний Фоля Левин, его ровесница Соня Рубинчик по прозвищу «Рыжая», 16летняя девушка Фаня, бежавшая из Польши, и еще несколько человек, всего около пятнадцати. Решили держаться вместе. – Днем мы прятались в лесу, – вспоминает Белла, – а по ночам выходили к деревням в поисках еды. Мы очень голодали, питались заячьим щавелем, желудями, ягодами, если везло, выкапывали картошку. Поэтому ходили по домам и просили еду. Где гнали в шею, а где и давали поесть. Особенно запомнилась деревня Подъяблонька. Немцев там не было, а всеми делами в деревне заправлял бургомистр Лукаш Белокурский. Деревня была не бедная. Как раз наступила масленица, и селяне собрались в дом к бургомистру на блины. Сельские пацаны сказали ему, что в лесу у деревни прячется группа евреев. Что, мол, с ними делать – гнать или как. Но Лукаш послал свою жену Ганну за нами, сказав: «Приведи их сюда, блинов на всех хватит». И нас всех усадили за стол, накормили блинами и разместили по домам. Мы с мамой и Мишей остались в доме Лукаша и Ганны Белокурских – людей очень отзывчивых, добрых сердцем. Деревня нас не выдала. Однажды власовцы, которые знали, что гдето недалеко прячется группа евреев, пошли на хитрость. На поляне между деревнями Рывки и Бацевичи они стали ходить строем и петь русские песни, рассчитывая на то, что, услышав их, евреи выйдут из укрытия. Но мы их раскусили и не вышли. Както появился у нас хромой мужичок – Илья Лызо, житель деревни Любичи. Мы вначале подумали, что это провокатор. Но он оказался партизанским связным и очень хорошим, добрым и сильным человеком. Он увидел, в каких условиях обитают «лесные евреи», и просто не смог остаться равнодушным. В один из своих визитов Лызо вместе с едой принес топорик и ножовку и помог нам соорудить нечто вроде шалаша из веток. В другой раз сделал бесценный подарок – принес глиняную мискугоршок, а в ней несколько углей. И дал нам несколько спичек. Мы разожгли эти угольки и потом постоянно поддерживали огонь в горшке, все время подкладывая туда кору, веточки. Ответственной за «вечный огонь» была у нас Соня Рубинчик. День и ночь наша «Рыжая» прижимала драгоценный горшок к груди и следила, чтобы тлеющие угольки не погасли, поддувала, если надо, подкидывала «питание» в топку. Потом вдруг Лызо, которого мы называли «фатер» – «отец», исчез. Оказывается, его схватили немцы и стали избивать, допытываясь, где скрываются евреи. Но он держался, говорил, что не знает. Дней через десять его выпустили. И он, несмотря ни на что, снова появился у нас. Уже наступили холода. Обувь, одежда у нас совсем поизносились. Я обморозила ноги и вся покрылась болячками. Однажды мы увидели какойто загон, сбитый из высоких, плотно пригнанных досок. Что это было, не знаю. Может быть, немцы держали там пленных. Мы забились туда, закрылись наглухо и приготовились спать на земле. Но к ночи наш «загон» окружила стая голодных волков. Они так выли и щелкали зубами, что нам было не до сна. Это была ужасная ночь. Но страшнее волков были блокады лесов, своего рода массовые облавы, которые устраивали немцы, чтобы выкурить оттуда партизан. Большие силы пехоты на машинах, мотоциклах окружали лесные массивы и методично начинали прочесывать их, не пропуская ни одного хутора, ни одного села. С воздуха блокаду поддерживали самолеты. Они расстреливали скопления людей из пулеметов или даже сбрасывали на них бомбы. Много погибало людей во время блокад. Мы или рассыпались по лесу и бежали кто куда, пытаясь вырваться из смертельной сети, или наоборот, вжимались в землю, в мох, в кустарник и пережидали, пока опасность минует. Однажды мы вышли на бугорок и видим: прямо на нас немцы идут, гонят коров. Мы все врассыпную в одну сторону, а мама наша – в другую. И потерялись мы с ней. Дней десять искали друг друга, ходили по лесу по кругу и не могли встретиться. Она заходит в село, ей говорят: вчера была группа евреев, ушли в ту сторону. Она идет в следующую деревню, а мы уже и оттуда ушли. Мама, чтобы не одичать, разговаривала сама с собой. Ела траву заячью, ягоды. После дождя телега проедет, она из колеи воды напьется и дальше идет. В конце концов, нашли мы с Мишкой маму, встретились в одном селе и уже больше старались не теряться. ИХ ЖДАЛ ОГОНЬ СМЕРТЕЛЬНЫЙ Когда немцы сняли блокаду и отошли, Илья Лызо привел к еврейскому шалашу партизан. Это были комиссар 115го отряда Петр Викторчик, командир отделения Иван Скрипка. Когда они увидели вышедших к ним навстречу лесных обитателей, то языками зацокали. Худые, изможденные, грязные, все в болячках люди даже у видавших виды партизан вызвали изумление. В отряд взяли, да и то после долгих просьб и уговоров, только Беллу и еще двух девушек – Любу и Фаню. Остальным пришлось оставаться в лесу еще несколько долгих месяцев. До партизанской базы шли всю ночь. Беллу оставили в 115м отряде, ее подруг направили в два других отряда. Белла сразу же стала полноправным бойцомпартизаном. Ей выдали винтовку, командир роты Николай Книга научил ее стрелять и обращаться с оружием. Партизаны достали ей большие немецкие сапоги, которые очень быстро натерли ноги. И тогда Белла попросила принести ей обычные крестьянские лапти. Она уже успела сносить несколько пар этой незамысловатой обуви, плетеной из лыка. Попросила она найти ей и мужские штаны, чтобы удобнее было воевать. В отряде Белла получила имя Зина. Так звали дочь командира отряда Артема Долгого, и с его легкой руки еврейскую девушку окрестили Зиночкой. Трагической оказалась судьба самого командира. Както он поехал в свою родную деревню – звать людей в отряд. Но попал в засаду и был убит. Его лошадь сама привезла тело Артема в отряд. Место командира занял комиссар Петр Викторчик, которого все в отряде звали «дядя Петя». После войны П. Викторчик написал книгу о партизанских буднях – «Над Ольсойрекой». Один экземпляр с памятной подписью он подарил и Белле. А 17летней девчонке наравне со всеми бойцами приходилось нести трудную и опасную партизанскую службу: стоять на посту, лежать в засаде, участвовать в боях, ходить в разведку и на подрывы железнодорожных рельсов, убегать от немцев и гнать их самих. В моменты затишья между боями Белла выполняла хозяйственные поручения – варила еду, стирала, ухаживала за ранеными. Но ни на один день не забывала о том, что там, в лесу, остались ее мама с братом и еще несколько женщин и детей. Каждый день Белла просила, требовала, умоляла начальство, чтобы остальных евреев взяли в отряд. Прошло несколько долгих месяцев, пока, наконец, один из высоких командиров – Зайцев, женатый на еврейке Асе Гуревич, разрешил привести беженцев в расположение Кличевской партизанской бригады. И Белла повела группу партизан во главе с командиром взвода Иваном Ковриком на поиски родных. Снова шли всю ночь. Вышли на поляну, где должен был стоять еврейский шалаш. Все заросло, ничего не видно. Белла стала кричать порусски и на идише: «Мама, мама, где вы, выходите, это я, Белла». Никакого ответа. Она уже отчаялась найти своих. Но тут ктото из них, затаившихся в лесу, опознал голос Беллы. И тогда они вышли к партизанам. Иван, как увидел их, сказал решительно: «Я их не возьму». «Черт его знает, почему он так решил, – говорит Белла. – Ведь и приказ получил, и шли мы специально всю ночь, чтоб людей привести. И вот как отрубил: не возьму и все тут. Собрались мы возвращаться. Я говорю маме: «Знаете что? Давайте идите вслед за нами. Мы в деревню заходим, вы после нас. Доберетесь до отряда, а там решим». Так и сделали. Ну, а там уж – куда деваться – приняли всех, распределили по отрядам. Мама с Мишей попали в 278й отряд, где командиром был Николай Иванович Книга, бывший наш комроты – замечательный человек, честный, справедливый, прекрасно относившийся к евреям, в отличие от некоторых других партизанских командиров. Потом и я перешла к нему в отряд. Позже он стал комиссаром целой партизанской бригады. У него с нашей семьей сохранились самые дружеские отношения. Мы дружили с ним и после войны, до конца его жизни». Сарру Борисовну с Мишей определили в хозяйственный взвод. Она была поварихой, обстирывала партизан, чинила их одежду, а иногда и шила. В отряде ее ласково называли «наша бабушка». Миша тоже не оставался без дела – пас партизанских коров, помогал заготавливать дрова, разносил еду по землянкам. На плечи 12летнего мальчика легли все тяготы лесной партизанской жизни – с вечными переходами и боями, облавами и блокадами, с кровью и смертью. И все же он был безмерно рад, что попал в отряд. После страшных и безнадежных скитаний по лесу жизнь в отряде – опасная и трудная, но осмысленная, направленная на сопротивление врагу, была гораздо милей его исстрадавшемуся детскому сердцу. Свое боевое крещение Белла получила в самом начале 1943 года. Она стояла на посту, когда в небе появилась немецкая «рама» и началась бомбежка. Осколок бомбы попал ей в шею и рассек ухо. Изза облав и блокад отряд потерял санчасть, и ей пришлось самой лечить себя. Белла участвовала во всех боях и могла погибнуть в любом из них. То, что они с мамой и Мишей выжили, она считает судьбой. «Значит, так было суждено», – говорит она и вспоминает жестокий бой у деревни Голубок. После какойто успешно проведенной операции группа партизан численностью примерно в два взвода решила остановиться на отдых в деревне Голубок. Расставили посты и разошлись по домам на ночлег. Но одна местная жительница тайком, несмотря на выставленные заслоны, выбралась из деревни, добежала до Свислочи, где стояли немцы, и сообщила им о партизанах. Под утро разведка разбудила спящих: к Голубкам приближался большой отряд немцев и полицаев. «Бой был крепкий, – рассказывает Белла. – Они окружили деревню и открыли такой минометный огонь, так лупили по нам, что голову нельзя было поднять. Мы начали отходить с боем, били из пулемета и винтовок, но силы были явно неравные. Потеряли многих наших товарищей. Убили пулеметчика «Цыгана», боевой был парень, убили отца моей подруги Нади. Она только винтовку отца успела забрать, так две винтовки и тащила за собой. В какуюто яму мы плюхнулись, а она кричит мне: «Зинка, спрячь задницу, а то отстрелят ее тебе». И смех, и грех. Живьем в том бою немцы взяли Ивана Коврика – командира взвода, Сельца – адъютанта комиссара, еще когото. Их потом, я слышала, расстреляли то ли в Бобруйске, то ли в Свислочах. Сильный бой был, долго мы его помнили». Большой урон партизанам наносили лесные блокады. «Это был ад кромешный, – вспоминает Белла. – Особенно тяжелой была последняя блокада, весной 44го года, когда немцы уже начали отступать. Земля тряслась. Самолеты, танки, машины, кавалерия – все было пущено в ход против партизан. Все наши отряды тогда собрались в Усакинских лесах. Было принято решение прорывать блокаду и уходить. И вот партизаны с криками «Ура!» бросились на прорыв, дело доходило до рукопашной. Многие тогда полегли. Нашему отряду не удалось вырваться, и командир Викторчик – «дядя Петя», стал водить нас по лесу, который он хорошо знал. Немцы и власовцы за нами на лошадях, гонятся, а мы в лаптях убегаем от них. Однажды «дядя Петя» приказал всем идти задом наперед, пятиться, чтобы сбить погоню со следа». Жизнь в партизанском отряде для девушкиеврейки была полна и многих других опасностей. Среди партизан были разные люди, в том числе и бывшие полицаи. Если человек приносил в отряд свое оружие, считалось, что он искупил свою вину, и его ставили в строй. Впрочем, зачастую в тех условиях трудно было понастоящему проверить человека. Както Белла спросила бывшего полицая, что бы он сделал с ней, если бы они встретились не в отряде, а там, в местечке. «Расстрелял бы, конечно», – без тени смущения ответил «партизан». В другой раз Белла отказалась идти в заслон вместе с человеком, которого она боялась и подозревала в предательстве. Она пошла на пост одна, а ее несостоявшийся напарник был отправлен в другой заслон. Потом была атака немцев, бой, а после боя часового не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Он просто перешел к немцам. Так судьба и собственная осторожность хранили Беллу от гибели… Не меньшую волю и стойкость приходилось проявлять девушке, чтобы противостоять испытаниям другого, более житейского свойства. Хотя Белла Иосифовна решительно возражала против самого упоминания этой темы, думаю, что не обижу ее, если немного нарушу этот запрет. Тем более, что об этой стороне партизанского и вообще военного бытия принято стыдливо умалчивать. И все же, каково было молодой, красивой девушке среди множества молодых сильных мужчин, зачастую оторванных от своих семей, от любимых, поставленных в жестокие, экстремальные условия лесного партизанского существования? В конце разговора я прямо спросил Беллу Иосифовну: «Приставали, наверное, мужики партизанские?» Она тяжело вздохнула, пожала плечами и после некоторой паузы в общих чертах осветила и этот, довольно деликатный вопрос. По ее словам, хотя подавляющая часть партизан были вполне достойные, держащие себя в рамках приличия люди, встречались среди них откровенные хамы и приставалы, особенно опасные, если они были из числа командиров. Некоторые девушки были не в силах устоять перед натиском партизанских начальников, и им приходилось становиться их «боевыми подругами» или даже женами. И девушек тут невозможно ни в чем упрекнуть, тем более, что подчас подобные связи основывались на взаимной любви и потом перерастали в крепкую и полноценную семью. Но чаще всего, конечно, лесные связи между мужчинами и женщинами были временными и непрочными, заканчивались сразу же после расформирования партизанских отрядов. И это, естественно, ломало жизнь молодым женщинам, наносило им тяжелую моральную травму. Белла не хотела себе такой судьбы, она мечтала о нормальной хорошей семье и твердо противостояла всяческим ухаживаниям, приставаниям и прямым «брачным» предложениям. Испытала она и коварную месть отвергнутого ухажера и всякие другие неприятности и притеснения. Например, как позже выяснилось, ее решительный отказ от интимного «сотрудничества» с одним из высоких партизанских командиров аукнулся на маме, Мише и остальных оставшихся в лесу евреях, которых по этой причине и не брали так долго в отряд. И всетаки Белле, наверное, было немного легче, чем другим девушкам. С ней рядом были мама, младший брат – родные люди, которые всегда могли поддержать ее в трудную минуту. Вернемся в лето 1944 года. 28 июля этого незабываемого года в деревне Поплавы партизанский отряд Беллы соединился, наконец, с наступавшими частями Советской Армии. Радости жителей деревни и партизан не было конца. Конец оккупации, конец блокадам, конец лесной жизни под смертельным огнем! «В армию нас – девушек, в отличие от парней и мужчин, не взяли, – рассказывает Белла, – забрали у нас винтовки, поблагодарили за службу и сказали, что мы свободны и можем ехать по домам. Мы с мамой и Мишей вернулись в Елизово. Ни квартиры нашей, ни вещей никаких уже не было. Приютила нас в своем доме моя двоюродная сестра Белла Лившиц, которая с двумя детьми тоже была в партизанах. Ее судьба – это отдельная удивительная история. Я устроилась на работу на стекольный завод «Октябрь» – главное предприятие поселка. Мама зарабатывала на жизнь шитьем. Жить в Елизове было трудно еще и потому, что приходилось каждый день встречаться с людьми, которые еще недавно издевались над нами, грабили, прислуживали немцам. Поэтому, как только закончилась война, мы переехали в Бобруйск. Там я в 1946 году вышла замуж, там родились двое наших детей – дочь Рая (Рахель) и сын Иосиф». Более 30 лет Белла проработала на Бобруйском тракторноагрегатном заводе, была станочницей, возглавляла большую инструментальную кладовую, избиралась депутатом городского совета, вела активную общественную работу в ветеранских организациях города. ЕВРЕЙСКИЙ ПУХОВОЙ ПЛАТОК История, которую Белла вспомнила в ходе нашего разговора, показывает, какая душевная расплата может иной раз настичь человека, чьи злые помыслы не остановили его от греха. Одна свислочская подружка Беллы рассказала ей о мучениях своей тетки. Это была как раз та баба, которая требовала у жены раввина отдать ей пуховой платок. «Тебе он уже не нужен будет, – говорила ей тетка, – вас все равно всех убьют». А жена раввина, вроде, ответила ей: «Я отдам тебе платок, но когданибудь ты мне его обязательно вернешь. Сама принесешь. Не на этом, так на том свете». Не дослушав еврейку, баба сорвала с ее плеча теплую пуховую шаль, какие привозили в Свислочь с Кавказа. И вот уже давно закончилась война. всех замученных, застреленных, забитых до смерти евреев местечка, в том числе и раввина с женой Рахелью, похоронили на еврейском кладбище. Поставили на их могилах скромные обелиски. А тетка эта вдруг лишилась покоя – каждую ночь вскакивает в поту, потому что каждую ночь приходит к ней во сне Рахель и все спрашивает: «Когда же ты мне мою шальто вернешь?» Мучилась так, мучилась женщина, страдала от бессонницы и всяких тяжелых мыслей. Наконец, не выдержала и пошла на исповедь к местному батюшке, человеку справедливому и доброму. Он сам в годы оккупации двух еврейских мальчишек у себя в приходе прятал и от смерти спас. Рассказала ему тетка как на духу про все, что ее мучает, и спрашивает, как ей быть и что делать. «А ты верни платок хозяйке, – ответил ей батюшка, – глядишь, и легче на душе станет». И вот както ночью, чтобы никто не видел, свернула она этот самый пуховой платок, побежала на еврейское кладбище, нашла могилу Рахели, подкопала ямку с краю, засунула в нее шаль и присыпала землею. С тех пор тетка эта, если верить ее племяннице, стала спокойней спать по ночам. Сколько же есть еще на Земле таких теток и дядек, которым нужно покаяться, чтобы успокоить свою больную совесть… ВМЕСТО ЭПИЛОГА: Этот очерк уже был написан, когда из КирьятГата пришла печальная весть: в больнице после тяжелой болезни на 76м году жизни скончался брат Беллы Миша Баршай. Тот самый ее младший братишка, с которым Белла прошла все круги оккупационного ада, который был рядом с ней в партизанском отряде и всю последующую жизнь. Тогда, 60 лет назад, Мише было, быть может, еще тяжелее, чем Белле. Ведь война настигла его совсем ребенком, и все происходившее тогда с ним и вокруг него он воспринимал намного острей и болезненней. Белла вспоминает, что когда Миша с мамой и остальная группа евреев остались в лесу, не принятые в отряд, мальчик по ночам от страха лез, что называется, на стенку, и маме приходилось его успокаивать. Когда его привели в отряд, он был весь в лишаях, болячках и кровоподтеках. Наравне со взрослыми мальчишка нес все тяготы партизанской жизни. Видел кровь и смерть, даже смерть своих друзей. Так, в бою под деревней Любичи командир взвода послал Мишиного друга 15летнего подростка по фамилии Хиль вытащить убитого в бою партизана Жлобича. Хиль отправился выполнять приказ, уже взвалил на себя тело погибшего, как в него самого попала пуля, и он был убит. Веселый, задорный, многому научивший Мишу в партизанском быту, еврейский парнишка остался лежать в сырой земле вместе со Жлобичем, который до своего партизанства служил у немцев полицаем. А в другом бою – у деревни Подковяза – Мишу сильно контузило, он потерял на время слух и речь. Партизаны отправили мальчика в госпиталь. Подлечившись, Миша вновь вернулся в отряд. Нелегким оказалось привыкание к новой, мирной жизни. По настоянию мамы Миша пошел в школу, в четвертый класс. Непросто было сидеть в классе рядом с мальчишками младше тебя на тричетыре года. Но Миша усиленно занимался, наверстывая упущенное, и через три года, весной 1948 года, экстерном сдал экзамены за десятый класс. Сначала окончил бобруйский лесной техникум, а затем поступил на филологический факультет Белорусского университета, успешно окончив и его. Работал инженером на мебельной фабрике, 30 лет преподавал экономику в Бобруйском химическом техникуме, много лет возглавлял в нем экзаменационную комиссию. Так же, как Белла и мама, Миша был удостоен медали «Партизан Отечественной войны» и соответствующей медали, а вместе с сестрой они были награждены орденами Отечественной войны, медалью «За Победу над Германией» и многими другими наградами. Жизнь не оченьто баловала Михаила и после войны. От последствий Чернобыльской катастрофы пострадала его жена, которую он потерял еще до отъезда в Израиль. И всетаки поразительно, как много успел сделать, живя в Израиле, брат Беллы. Ему принадлежит решающая роль в деле присвоения Нине Яковлевне Лысюк звания «Праведника Народов мира» и увековечения ее памяти в мемориале «Яд Вашем». Он добился того, чтобы дочери Лысюк, живущей в Бобруйске, была вручена мамина медаль, чтобы она получала регулярную помощь от еврейской общины города. Он лично помогал многим людям в Белоруссии, бывшим друзьямпартизанам, тем, кто спасал евреев во время войны. Михаил Баршай стал инициатором сбора средств для создания в Бобруйске Аллеи Праведников и монумента в память о земляках, павших в борьбе с фашизмом. А сегодня мы должны склонить головы в память о самом Михаиле Баршае. «Он был половиной меня самой, – говорит Белла Иосифовна, – и теперь, без него, мир для меня осиротел». Очерк написан в 2006 году. Александр Баршай Мишпоха №24 |
В лесу, на высотке, при выезде из Нового Свержня на Несвиж, находится старое еврейское кладбище. Оно выглядит крайне печально из-за своего запустения. Разрушенные памятники, разрытые могилы, заросшие травой и кустарником. Есть там и массовое захоронение евреев расстрелянных немцами в период Холокоста. На всём этом печать неухоженности и забвения.
Я часто ходил по этому кладбищу и у меня всегда закипала кровь от увиденного, поскольку я патологически ненавижу всякого рода фашистов и националистов, также как бандитов и террористов с которыми воевал всю сознательную жизнь.
Беззащитные люди, всеми забытые, лежат в сырой земле среди мрачного леса, а многие из тех, кто их убивали, или даже морально способствовали преступлению, не только живы, но и вполне комфортно себя чувствуют в моральном плане- даже иногда претендуют на роли неких спасителей от засилия международного сионизма.
Я решил, по своим скромным возможностям, осветить страницу трагичного положения евреев в наших местах именно для тех молодых людей, которых я учил в Новосверженской школе.
Как говорят старожилы, в нашей деревне было чуть ли не 40% евреев до Войны. Жили они, как правило, зажиточно, поскольку их выручала традиционная взаимовыручка, трезвый образ жизни и врождённая способность к коммерческой деятельности и ремёслам. Держали многочисленные торговые лавки. Никаких конфликтов с проживавшими в деревне белорусами, поляками и русскими не возникало. Конечно, на бытовом уровне, у некоторых малообеспеченных слоёв была непрязнь к евреям, но это было скорее классовое чувство ненависти бедного к богатому. Оно с таким же успехом,и сейчас, выражается в проявлениях черной зависти, которая (это моё субъективное мнение) очень даже свойственна некоторым жителям деревни, вопреки христианским канонам, формально поддерживаемым практически всеми жителями деревни. Православный настоятель церкви – отец Сергий не устаёт об этом говорить в своих проповедях.
После оккупации Нового Свержня в 1941 году проводился целенаправленный геноцид евреев. В этом активное участие принимали и местные полицаи. Один из них мне рассказывал, что они периодически то арестовывали, то выпускали евреев исключительно с меркантильными целями – сбором у них золота. То есть фактически занимались рекетом. Никаких морально-идеологических предубеждений у них к евреям не было – просто из них можно было извлечь какую-то прибыль. Это уже немцы подводили под обычные грабежи и экономическую конкуренцию теоретическую и идеологическую базу.
Практически все местные евреи погибли или уехали. Сейчас это экзотическая разновидность этноса для Нового Свержня. О них, кроме кладбища, напоминают только остатки бани и руины еврейской школы и синагоги на берегу Жатеревки. Да и остов, с подвалами большого еврейского дома, напротив церкви.
Территория Белоруссии, как отмечалось выше, была расчленена на несколько зон. 50% населения республики оказались в зоне тылового района группы армий «Центр». Сюда вошли Витебская, Могилевская, значительная часть Гомельской, восточные районы Минской и несколько
районов Полесской области. В генеральном округе «Белоруссия» рейхскомиссариата «Остланд» оказалась 1/3 территории республики с населением в 3,1 миллиона жителей. В этот округ вошли также несколько десятков местечек так называемого Вильнюсского края, ныне являющегося частью Литвы.
25% населения Белоруссии в ее довоенных границах (жители Пинской, Брестской, части Полесской области) оказались под юрисдикцией рейхскомиссариата «Украина». Белостокская и часть Гродненской области вошли в состав рейха (Восточная Пруссия).
На территории республики свой кровавый след оставили три из четырех айнзатцгрупп—«А», «В» и «С». Первая из них действовала на территории, вошедшей с сентября 1941 г. в рейхскомиссариат «Остланд». В Минске летом 1941 г. обосновалась большая часть входившей в нее ЗК-1в.
Уже 3 июля в столицу Белоруссии вошли подразделения АК-9 АГ «В», штаб которой через два дня также обосновался в Минске. ЗК-76 достигла Минска 4 июля, оставляя кровавый след по маршруту следования через Брест, Кобрин, Пружаны, Слоним и Барановичи.
1 июля 1941 г. в Белосток вошла АК-8. Она двигалась к Минску, где находилась с 6 августа по 9 сентября, через Слоним и Барановичи, где активно участвовала в уничтожении евреев. С осени 1941 г. ее штаб-квартирой стал Могилев, откуда палачи направлялись в населенные пункты как Восточной Белоруссии, так и России. Подразделения АК-9 действовали с июля в Гродненской области, а затем переместились в Витебск. Они контролировали территорию северной части шоссе Минск — Москва, организуя уничтожение евреев в Полоцке, Лепеле и других населенных пунктах. Отдельные подразделения АК «С» уничтожали евреев в южной части республики. С сентября 1941 г. наметилось «разделение труда» между АК и ЗК. Первые действовали в тыловой зоне, находившейся под юрисдикцией гражданской администрации, вторые – в прифронтовой полосе, контролировавшейся военными властями. Евреев убивали не только подразделения АГ, поддержанные войсками СС, полицейскими батальонами и местными коллаборационистами, но и военнослужащие вермахта. Участие последнего в Холокосте было наиболее активным именно в Белоруссии. Уже в июле 1941 г. солдаты 354-го пехотного полка уничтожили около 2000 евреев в деревнях Крупка и Холопиничи в районе Минска. Первые массовые расстрелы не только евреев-мужчин (в Бресте и Пинске), но женщин и детей (в Белостоке), а затем в Припятских болотах произошли именно в Белоруссии. Они унесли жизни нескольких тысяч человек уже в первую неделю июля 1941 г. На территории Западной Белоруссии массовые расстрелы летом 1941 г. прошли в Бресте (4 —5 тысяч жертв), Белостоке (около 6 тысяч человек), Ломже (3,5 тысячи).
До начала 1942 г. «еврейский вопрос» был практически решен в восточных и южных районах республики, вошедших в военную зону оккупации. (НОВЫЙ СВЕРЖЕНЬ как раз и был в зоне армейского тыла – там находились и склады артиллерийского резерва). Только подразделения АГ «В», действовавшей в зоне наступления группы армий «Центр», уничтожили к середине августа 1941 г. 17 000 евреев.
В этот период и осенью 1941 г. жертвами массовых расстрелов стали 9000 евреев Борисова (октябрь); 20 000 — под Бобруйском (ноябрь); 20 000 (по другим данным — около 8000) —в Витебске (сентябрь — декабрь), 4000 — в Гомеле (август, ноябрь); 2000 — в Городке Витебской обл. (август); 10 000 — в Могилеве (сентябрь—октябрь), 7000 — в Полоцке (декабрь), 3000—в Речице Гомельской обл. (сентябрь—ноябрь); 6000 — в Орше (ноябрь).
В отчете военного коменданта Белоруссии генерал-майора фон Бехтольсхайма за период с 11 октября по 11 ноября 1941 г. содержится любопытное замечание, что ввиду связей евреев с коммунистами и партизанами, их «полное уничтожение до сих пор осуществлялось на востоке республики, по старой советско-польской границе и па железнодорожном участке Минск — Брест-Литовск». 24 ноября 1941 г. фон Бехтольсхайм издал приказ, в котором говорилось: «Евреи должны исчезнуть с лица земли». В Минске в ходе трех первых акций (в августе, 7 и 20 ноября 1941 г.) было уничтожено соответственно 5000 (в основном мужчин). 12 000 и 7000 человек — всего 24 тысячи евреев.
В «Донесении начальника полиции безопасности и СД о деятельности айнзатцгрупп за период с 1 по 31 января 1941 г.» сообщалось, что на территории Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат «Остланд», «насчитывается 139 000 евреев. 33 210 евреев были расстреляны айнзатц-группами». К началу 1942 г. свыше 120 000 евреев Белоруссии погибли только в военной зоне оккупации. «Еврейский вопрос» в этом регионе был практически решен. Не менее 60 000 белорусских евреев были уничтожены также в районах, включенных в рейхскомиссариат «Остланд».
В Западной Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат «Украина» и округ «Булосток», погибло около 70 000 евреев. Таким образом до конца января 1942 г. не менее 250 000 евреев Белоруссии были уничтожены нацистами и их пособниками.
До февраля 1942 г. (а иногда уже в конце лета1941 г.) целиком были уничтожены многие еврейские общины. Типичный для военной зоны оккупации можно считать расстрел в Черневке Могилевской области, где 6 октября 1941 г. казнили всех мужчин старше 15 лет, а затем – женщин и детей. Всего погибло около 500 человек. Спаслись лишь 2 женщины.
Айнзатцкоманды и полицейские подразделения, принимавшие участие в расстрелах, игнорировали позицию гражданских немецких властей.
Гебитскомиссар Слуцка Карль в конце октября 1941 г. безуспешно пытался приостановить расстрел необходимых ему специалистов. В своем докладе генеральному комиссару Белоруссии Кубе от 30 октября 1941 г. он сообщал, что в расстреле участвовало 4 роты 11-го полицейского батальона, в том числе – две роты литовских «партизан». Командир батальона не выполнил свое обещание провести «селекцию» специалистов. Способ уничтожения евреев, по словам Карля, «граничил с садизмом».
«Сам город во время акции представлял собой ужасающую картину. С неописуемой жестокостью, как со стороны немецких полицейских, так и литовских партизан, еврейское население, а также и немало белорусов были выведены из домов и согнаны в одно место. Повсюду в городе была стрельба и на улицах валялись трупы евреев. Мала того, что с еврейским населением, в том числе с ремесленниками, обращались по-зверски, прямо на глазах у белорусского населения, но и само белорусское население подвергалось избиению резиновыми дубинками и прикладами. Вырваться из облавы белорусам удавалось с огромным трудом. О еврейской акции, я уже не говорю…
Неоднократно мне приходилось буквально пистолетом в руках выгонять с предприятий немецких полицейских и литовских партизан. Такое же задание я дал и своим жандармам, однако из-за сильной стрельбы им часто приходилось покидать улицы, чтобы не попасть под пули… Относительно экономического ущерба замечу, что сильнее, всего пострадала кожевенная фабрика. Здесь работали 26 специалистов. 15 лучших специалистов из этого числа было расстреляно, 4 других спрыгнули на ходу из машины и скрылись, а еще 7 бежали и не были пойманы. Предприятие ныне едва может продолжить работу.
…Отовсюду поступают сообщения, что в одних семьях нет ремесленника, в других — жены, в третьих – отсутствуют дети. Так что почти все семьи пострадали. Сомнительно, чтобы в этих обстоятельствах оставшиеся ремесленники работали с охотой и качество их работы было соответствующим. Белорусское население, чье полное доверие мы завоевали, пребывает в растерянности…
Я считаю, что этой акцией мы свели на нет многое из того, что было достигнуто в последние месяцы и пройдет еще немало времени, прежде чем мы вернем утраченное доверие. Я прошу только об одном: чтобы меня навсегда избавили от встреч с этим полицейским батальоном».
В конце 1941-1942 г. происходит переселение евреев из небольших населенных пунктов в гетто более крупных городов и местечек. Это диктовалось как экономическими причинами, так и являлось своего рода подготовительным этапом к следующему этапу уничтожения.
Наибольшая частъ жертв Холокоста в Белоруссии (свыше 550 000 человек) погибла с февраля 1942 г. до осени 1943 г, когда нацисты массово уничтожали гетто как в Центральной, так и в Западной Белоруссии. До осени 1942 г. нацисты проводят периодические акции в крупных гетто сокращая численность его нетрудоспособного населения; ликвидируют небольшие гетто (нередко переводя нужных специалистов в более крупные гетто), завершают уничтожение евреев в сельской местности.
На этом этапе в генеральном округе «Белоруссия» пик активности пришелся на весну — лето 1942 г., когда было уничтожено 55 000 евреев только в Западной Белоруссии. Так, в гетто Барановичей в начале марта, 1942 г. было уничтожено от 2300 до 3400 евреев. Тогда же в минском гетто погибло 5000 узников. Летом 1942 г. Были расстреляны 116 000 евреев в районе Лиды; 8000 в Слониме; 5000 в Новогрудке.
Весной-осенью 1942 г. были ликвидированы все узники гетто на территории Белоруссии, входившей в рейхскомиссариат «Украина». Одной из первых уничтоженных общин (более 1,5 тысячи евреев) было гетто в местечке Мотоль. Летом были проведены несколько акций с частичным уничтожением населения ряда гетто. Все они были ликвидированы в октябре—ноябре 1942 г, включая самые крупные в Бресте (около 17 000 узников), Пинске(18 000), Кобрине (4250).
Пинское гетто было ликвидировано по личному приказу Гиммлера от 27 октября 1942 г. как «центральная база бандитского движения». До конца 1942 г. завершается ликвидация нескольких крупных гетто, входящих в генеральный округ «Белоруссия». Более 6000 евреев в ходе нескольких акций были казнены в Барановичах (в сентябре—декабре 1942 г.). Осенью были уничтожены евреи в Ошмянах (4000), Молодечно (3000). В декабре — в Видзы Браславльского района.
В некоторых гетто акции уничтожения и в этот период начинались с поголовного уничтожения мужского населения. С осени 1942 г. начинается ликвидация гетто в дистрикте «Белосток».
После концентрации узников в транзитных лагерях и в крупных гетто их вывозят (с декабря 1942 г.) в лагеря уничтожения Треблинка и Освенцим. В январе 1943 г. 10 000 евреев Гродно (3/4 узников) отправили в лагеря смерти. В конце января были ликвидированы 10 000 узников в Пружанах. В течение месяца (с 5 февраля по 5 марта) их число только по Гродненскому уезду составило 43 999 человек. Оставшихся узников из Гродно отправили в лагеря смерти 12 марта 1943
Узники гетто Белостока были ликвидированы в ходе двух акций в феврале 1943 г., когда в лагеря смерти было вывезено 10 000 евреев и еще около 1000 уничтожено в самом городе.
Основным мотивом уничтожения в этот период декларируется необходимость борьбы с партизанским движением. Этот фактор был доминирующим, несмотря на очевидные экономические причины сохранения трудоспособного населения гетто.
Оставшиеся узники гетто на территориях, подчиненных рейхскомиссару «Остланда» и вошедшие в состав рейха, были ликвидированы летом—осенью 1943 г. после специального приказа Г. Гиммлера от 21 июня 1943 г. К концу лета 1943 г. в гетто Белоруссии проживало еще около 30 000 евреев. Последними были уничтожены узники гетто в Глубоком (20 августа 1943 г.), Лиде (18 сентября 1943 г.), Минске (23 октября 43 г.). 16—19 августа 1943 г., в ходе и после вооруженного восстания, были ликвидированы последние узники Белостокского гетто (7600 человек).
С осени 1943 г. и до полного освобождения Белоруссии летом 1944 г. идет выявление и уничтожение скрывавшихся евреев и ликвидация последних гетто и рабочих лагерей (так, евреи в Колдычево были расстреляны 7 марта 1944 г.). Немало евреев, скрывавшихся в лесу в партизанских зонах, в том числе в семейных лагерях, стали жертвами карателей. Число уничтоженных на этом этапе евреев составляет около 10 тысяч человек.
Территория Белоруссии одной из первых в оккупированной Европе была использована для уничтожения евреев Германии и других европейских государств (Австрии, Венгрии, Голландии, Польши, Чехословакии, Франции). За период с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. оттуда в Минск было депортировано, по разным данным, от 21 965 до 35 442 евреев. Лишь единицы из них дожили до освобождения.
Самые крупные жертвы на территории Белоруссии понесло еврейство Минска — около 80 000, от 43 000 до 58 000 погибло в Белостоке; 24 000— 25 000 — в Пинске; 22 000 — в Бресте, 20 000 — в Бобруйске, Витебске и Гродно. Около 20 000 — в Слуцке; 16 000 — в Лиде; 5000—12 000 — в Барановнчах; 10 000 — в Могилеве.
Только на территории Западной Белоруссии, присоединенной к СССР после начала Второй мировой войны в 1941 — 1944 гг., было уничтожено от 528 до 569 тысяч евреев (в том числе в современных границах Республики Беларусь — от 370 до 395 тысяч человек).
В Белоруссии от рук нацистских оккупантов погиб каждый четвертый житель республики. Из них каждый третий был евреем. По числу жертв Холокоста на территории СССР — свыше 800 000 человек — Белоруссия занимает второе место после Украины.
Территория республики была расчленена оккупантами на несколько зон, что предопределило различные темпы уничтожения для жителей различных регионов. Восточная часть республики оказалась в военной зоне оккупации, и евреи здесь почти полностью были уничтожены до февраля 1942 г. Создание гетто имело целью прежде всего концентрацию жертв Холокоста накануне казни.
На территории Западной Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат «Украина», после массовых расстрелов мужчин летом 1941 г., еврейское население оставалось в живых еще более года. Многие гетто здесь были созданы несколько позднее, чем в других регионах. Их уничтожение произошло летом—осенью 1942 г.
Евреи-специалисты и члены их семей, оказавшиеся в рейхскомиссариате «Остланд» и в Восточной Пруссии, были уничтожены последними. Хотя и здесь уже с лета 1941 г. проводились регулярные акции с целью сокращения населения гетто под предлогом проблем со снабжением продовольствием и угрозой эпидемий.
Постоянным лейтмотивом объяснений причин ликвидации гетто в переписке и отчетах оккупационных властей звучал тезис о необходимости таких действий в связи с ростом партизанского движения. Разумеется, эти факторы носили вторичный характер относительно «политических» целей нацистов. Тем не менее нужды военной экономики и личная позиция рейхскомиссара «Остланда» Лозе и генерального комиссара Белоруссии Кубе сдерживали процесс уничтожения.
В отличие от Латвии и Литвы, после принятия решения о ликвидации гетто, их узники на территории Белоруссии были уничтожены, a не переведены в концентрационные лагеря. Одним из объяснений такого решения может служить месть за активизацию партизанского движения.
Благодаря связям с местными подпольными организациями и партизанскими отрядами, а также наличием крупных лесных массивов, часть узников сумела не только спастись, но и принять участие в партизанском движении.
В Новом Свержне и Столбцах немцами также были созданы гетто. Евреи конечно понимали, что их судьба будет трагична. Боролись вместе белорусами против немцев. Но как это было трудно. Вот что упоминают израильские исследователи о Новосверженском гетто:
Летом и осенью 1942 г. нацисты приступили к акциям по ликвидации гетто Западной Белоруссии. Были истреблены евреи Мира, Клецка, Ляховичей, Несвижа,Коссово и многих других мест. Некоторое время продолжало еще существовать гетто в Столбцах (Новом Свержне),где немногих оставшихся евреев немцы заверяли, что не тронут их, т. к. нуждаются в их услугах, как рабочей силы.
В Новом Свержене, в трех километрах от Столбцов находился трудовой лагерь: “Арбайт лягер дер Люфтганзкомандо Бреслау, Краков, Москау “, где делали шпалы для железной дороги. В нем работало 308 евреев, собранных из окрестных местечек. Лагерь был огражден забором и обтянут колючей проволокой, охрана состояла из 20 жандармов и полицейских. Многие понимали, что конец предрешен и нужно уходить.
В Краснослободском районе Полесья действовал партизанский отряд им. Жукова под командованием Льва Гильчикабригады им. Молотова, в котором воевало много евреев. Несколько евреев, бежавших из Нового Сверженя ,обратились к командованию бригады принять в отряд заключенных из трудового лагеря, но им разрешили привести только боеспособных молодых мужчин. Однако Лев Гильчик обещал поддержку в случае, если вместе с мужчинами приведут женщин и детей. Вместе с четырьмя партизанами из отряда Жукова (3 еврея и 1 белорус) отправились вНовый Свержень.
По дороге они разоружили двух полицейских, забрав их винтовки и патроны. На место они прибыли 29 января 1943 г., передали инструкции подпольщикам, которые служили в полиции и с их помощью прошли на лесопильный завод, где работали заключенные-евреи и вместе с ними вернулись в расположение трудового лагеря.
Ночью несколько сотен заключенных бежали в разных направлених. Охрана открыла огонь, но более 140 евреямудалось уйти. За трое суток они прошли марш в 100 км и 4 февраля 1943 г. прибыли в отряд им. Жукова. Еврейский семейный лагерь был образован в составе бригады Молотова, а боеспособные его члены составили отдельную Третью роту отряда. К этому времени каратели начали блокаду партизанского края. Воспользовавшись тем, что болота и реки замерзли, они окружили расположение бригады Молотова. Партизаны с боями вырывались из кольца, окрестные деревни были сожжены, начался голод и тиф. Стали искать виновных обрушившихся неудач.
На евреев из Нового Сверженя посыпались обвинения в том, что они привели с собой невооруженных людей и женщин, что семейный лагерь ставит под угрозу жизнь всей бригады.
Раздавались и антисемитские заявления и оскорбления.Евреев называли дармоедами, трусами и паразитами. Для того, чтобы избежать изгнания из отряда, что означало неминуемую гибель, десять человек из Третьей роты двинулись в Копыльский район в поисках оружия. В это время из семейного лагеря стали исчезать группы евреев по 6–8 чел., которых отправляли на “задание”, откуда они не возвращались. Трагический случай произошел с Гершлом Посесорским. Командир отряда Ананченко вызвал его в свою землянку и предложил сдать немецкий парабеллум, а за отказ подчиниться — застрелил Гершла. Это произошло 27 марта 1943 г. Потрясенные этим убийством и молчанием командования, члены Третьей роты покинули расположение бригады и перешли в другой район.
Вообще в наших краях действовали самостоятельные еврейские партизанские отряды: Новогрудок, Ивье, Мир, Дворец 1000—1200 человек,Минск, Минский район и его окрестности 700—800 человек Несвиж, Koпыль, Столбцы, Свержень 150—200 человек.
Наиболее известен отряд Бельского:
Тувия Давыдович Бельский ранней весной 42-го года вместе с братьями Асоэлом, Зусей и Арчиком удалось бежал из гетто. Вскоре к ним присоединились еще 13 беглецов. Так началась история одного из крупнейших в Европе еврейских партизанских отрядов. Примечательно, что он не упоминается ни в официальной публикации, изданной Институтом истории партии при ЦК КП Белоруссии, “Партизанские формирования Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941-июль 1944)”, ни в энциклопедическом однотомнике “Беларусь в Великой Отечественной войне (1941-1945 гг.)”, вышедшем уже в постсоветское время.
Между тем, отряд Тувия Бельского в Налибокской пуще стал центром притяжения для узников гетто Новогрудка, Лиды, Столбцов, Мира, Свержня, близлежащих местечек. Основной задачей командир считал сохранение жизни чудом спасшихся евреев. “Именно потому, что нас осталось так мало, – говорил Тувий, – для меня важно, чтобы евреи остались жить. И в этом я вижу свою цель, и это самое важное. Изо дня в день отряд продолжал расти. К концу 1942 года он увеличился до 300 человек, к июню 43-го – 750. В июле большая группа юношей выделилась в самостоятельный боевой партизанский отряд имени Орджоникидзе. Летом 1944 года семейный партизанский отряд насчитывал уже 1230 человек.
Тувий Бельский проявил недюжинные организаторские способности. Был сооружен хорошо замаскированный подземный городок. В отряде оказались квалифицированные оружейники, портные, кожевенники, сапожники и другие ремесленники. Стали работать мастерские. В пуще расположился госпиталь, имелись прачечная и мыловарня. Для обеспечения людей продуктами партизаны засеяли восемь гектаров пшеницы и ячменя. Постоянно работали мельница и пекарня. Верующие могли посещать синагогу. В марте 1944 года обитатели лагеря собрали и передали в фонд обороны страны 5321 рубль, 1356 немецких марок, 45 долларов, более 250 золотых и серебряных монет, около 2 килограммов золота и серебра ломом.
Партизаны отряда Тувия Бельского не только обеспечивали безопасность беззащитных женщин, детей и стариков, но и всеми доступными и недоступными средствами сражались с врагом. По данным Национального архива Республики Беларусь, боевая часть отряда составляла 296 человек. Ею командовал Зус Бельский. Готовясь к военным действиям, командование подготовило 22 разведчика и 28 подрывников. Евреи-партизаны не раз показывали примеры мужества и героизма. Они держали под своим контролем многие коммуникации. Об этом свидетельствуют выписки из коллекции архивных документов:
4 февраля 1944 года. Железная дорога Барановичи – Лида. Пущен под откос эшелон с военной техникой. Разбито 7 вагонов, повреждено – 4. Железнодорожное сообщение прервано на 15 часов.
17 марта. Перегон Неман – Яцуки. Подорван эшелон с военным грузом, шедший к фронту. Уничтожен паровоз и 6 вагонов. Остановлено движение на 9 часов.
22 марта. Шоссе Новогрудок – Лида. Взрывом мины уничтожена автомашина. Убито 12 гитлеровцев. Движение на дороге остановлено на несколько часов”.
27 марта. Участок Новоельня – Дворец. Уничтожена телефонно-телеграфная связь на линии Барановичи – Лида протяженностью один километр (21 столб). Во время отхода группа вступила в бой с полицейской засадой. Один из полицейских убит.
11 апреля. Участок Вейганы – Яхимовщина. На линии Молодечно – Лида пущен под откос вражеский эшелон с автомашинами. Поврежден паровоз, уничтожено 4 вагона. Сообщение прервано на 5 часов. Жертв со стороны группы не было.
28 апреля. Железная дорога Барановичи – Лида. На перегоне Неман – Яцуки пущен под откос эшелон с понтонными мостами. Уничтожен паровоз и 6 вагонов. Движение прервано на 9 часов.
29 апреля. Участок Лида – Новогрудок. У деревни Рушиловка подорваны две легковые машины. Убито три гитлеровца и два полицейских.
Документы сохранили имена отличившихся подрывников. Среди них Цукерман Мейлах Пинхусович, Осташинский Илья Гилькович, Домбровский Беньямин Шлемович, Нахимовский Герц Кушелевич, Левин Юдель Юделевич, Беркович Гутель Борухович, Лейбович Михаил Ноткович, Абрамович Иосиф Абрамович, минеры Фердман Лев Залманович, Шенвальд Павел Людвикович…
Было немало и других дерзких операций. В итоговом донесении отмечено, что бойцы пустили под откос 6 эшелонов, взорвали 20 железнодорожных и шоссейных мостов, 800 метров железнодорожного полотна, уничтожили 16 автомашин, убили 261 немецких солдат и офицеров. Они спасли от угона в Германию более 1000 человек.
Четыре раза в январе, феврале, мае и августе 1943 года немцы предпринимали карательные операции, чтобы уничтожить лагерь Тувия Бельского. Однако каждый раз, благодаря умелым действиям и исключительной изобретательности командира, удавалось прорвать кольцо блокады и спасти людей с минимальными потерями. Лишь в упорнейшем бою 5 января погибло 9 человек. Не случайно за помощь в поимке Тувия Бельского немецкие власти обещали вознаграждение в размере 100 тысяч рейхсмарок.
9 июля 1944 года отряд Тувия Бельского дал последний бой. Разведка обнаружила отборную часть эсэсовцев численностью более 200 человек. По тревоге партизаны заняли оборону. Завязалось ожесточенное сражение. В нем партизаны потеряли 9 человек, но сделали все, чтобы гитлеровцы не прорвались к лагерю. 45 немецких солдат и офицеров было убито, 56 – взято в плен. Захвачены значительные трофеи.
В этот же день партизаны отряда Тувия Бельского встретились с наступавшими на запад советскими войсками.
Другой крупный еврейский семейный отряд возник на территории Дзержинского района Минской области. Весной и летом 1943 года усилиями подполья началось массовое бегство узников Минского гетто в соседние леса. Как свидетельствуют материалы Национального архива РБ, значительное количество их скопилось в Старосельских лесах, в 30-ти километрах от Минска. Одна группа насчитывала более 200 человек, вторая – более 140. Много скиталось по лесу мелких групп. По примеру Тувия Бельского, командир взвода партизанского отряда имени Буденного бригады имени Сталина Шолом Зорин решил организовать семейный отряд. Сам прошедший “школу” трудового концентрационного лагеря на улице Широкой в Минске, он стремился спасти как можно больше оставшихся в живых евреев.
5 июня 1943 г. Ш.Зорин издал приказ #1 о создании семейного отряда, который в мае 44-го получил наименование 106-ой. Начальником штаба он назначил Анатолия Вертгейма, комиссаром – Хаима Фейгельмана. В целях безопасности отряд передислоцировали в Налибокскую пущу, Ивенецкий район. К январю 44-го в нем числилось 556 человек, в том числе около 400 минчан.
За короткое время партизаны обустроили лесной лагерь, соорудили утепленные землянки, создали оружейную, портняжную, обувную мастерские, пекарню, колбасный цех.
Была создана отличная медицинская служба. Ее возглавила преподаватель Минского медицинского института Розалия Лившиц. Она, врачи Фаина Воскович, Рахиль Рапопорт, Даша Фридман, Лев Пахутский, Соломон Смолянский, фельдшер Анна Гольбурт, медсестры Геня Кац и Ольга Лейбович оказывали помощь не только своим раненым и больным, но и из других партизанских отрядов Ивенецкой зоны, жителям окрестных деревень. Особую заботу командование проявляло о детях, которых в лагере было примерно 150, большинство из них сироты.
Элла Мальбина вспоминает: Комиссар отряда распорядился выдавать слабым и больным молоко с фермы. В швейной мастерской из парашютов, найденных в лесу, сшили им белые рубашечки. К осени в вырытой землянке открыли школу, единственную в Налибокской пуще, где детей учили квалифицированные учителя из партизан.
Следует признать горькую правду: нередко евреи становились жертвами не только карательных операций эсесовцев, но и антисемитских действий со стороны партизан.
Так, летом 1941 года 150 евреев городка Кричев под руководством Сони Примак, не выполнив приказа немецких властей поселиться в гетто, укрылись в лесу. Узнав, что по соседству расположился партизанский отряд Леха, Примак обратилась с просьбой принять земляков в свой отряд. Ответ командира был категоричен: “У нас боевой отряд, а не богадельня”. Лишенный поддержки семейный лагерь Сони Примак был уничтожен карателями.
Имелись случаи, когда у еврейских партизан изымали с трудом добытое оружие, а их самих изгоняли из отряда. Гирш Смоляр в книге “За проволокой гетто” рассказывает о том, что в отряде имени Пахоменко, созданном евреями Минского гетто, назначенный в августе 43-го командир Н.Г.Гулинский зачитал приказ белорусского партизанского командования, предписывающий женщинам и старикам покинуть отряды “в целях повышения их боеспособности и маневренности”. “В соответствии с этим распоряжением, – заявил он, – нам следует освободиться от 35 партизан-евреев, находящихся в отряде вместе с женами.
Этот командир, собственноручно расстрелявший одного из первых евреев Минского гетто, пришедших в отряд, – партизана Рубенчика, не позволил евреям даже переночевать в лагере. Он заставил их, невооруженных, немедленно отправиться к месту, где располагался отряд Зорина, хотя среди этих партизан были и те, кто уже отлично зарекомендовал себя в боях.
Проявления антисемитизма вынудили руководителя партизанского соединения Ивенецкой зоны И.А.Сидорка даже официально предупредить командира Первомайской партизанской бригады Н.Г.Ковалева. “Ваши действия, – указал он, – по отношению к семейному отряду Зорина совершенно неправильны. Руководящий состав штаба бригады разжигает и поощряет антисемитизм. Допускаете безнаказанно антисоветские методы, т.е. избиения партизан из отряда Зорина…
Семейные еврейские отряды Т.Бельского и Ш.Зорина подверглись нападению и со стороны крайне антисемитски настроенных частей польской Армии Крайовой (АК), стремившихся взять под свой контроль территорию довоенной Польши.
15 сентября 1943 года генерал Бур-Коморовский, командующий польской Армией Крайовой, издал приказ, прямо предписывавший уничтожение еврейских партизанских групп, обвинив их в бандитизме. Два месяца спустя, 18 ноября, конный взвод АК под командованием хорунжего Нуркевича окружил и обезоружил группу евреев-партизан из отряда Зорина. После зверских пыток и глумлений Хаим Сагальчик, Леня Фишкин, Израиль Загер, Зяма Озерский, Ефим Раскин, Гриша Чарно, Зяма Аксельрод, Шолом Шолков, Леня Опенгейм и Михаил Плавчик были расстреляны.
Когда же другой польский отряд в мае 1944 г. напал на бойцов Тувия Бельского, партизаны дали достойный отпор. Шестеро бандитов было уничтожено, остальные бежали.
Несмотря на все сложности, семейные партизанские отряды из евреев существовали в районе Лиды, Косово, Слонима, на Витебщине, Полесье. По данным израильского историка, доктора Леонида Смиловицкого, общая численность евреев, нашедших убежище в них, составила примерно 5000 человек.
В страшные для белорусского еврейства годы семейные партизанские отряды и лагеря, не имевшие аналогов ни в одной из стран Европы, стали убежищем для мужчин и женщин – от самых маленьких до старых, которые чудом спаслись от смерти в гетто.
Как мы видим, гонимые и уничтожаемые повсюду евреи, во время войны активно учавствовали в борьбе против немецко-фашистских захватчиков и внесли свой вклад в освобождение Белоруссии. Поэтому необходимо помнить это вечно нам и сохранить эту память для будущих поколений и благоустроить могилы жертв фашизма.
(перепечатка с сайта Вердыша А.В.)
http://shtetle.co.il/shtetls_mog/mstislavl/mstislavl.html
Татьяна Дмитриевна Шестак, учительница истории Эсьмонской средней школы, краевед
В небольшом местечке Эсьмоны издавна жило много еврейских семей. Они были людьми трудолюбивыми. Например, семья Бочаровых имела собственную швейную мастерскую, Генухи занимались скорняжным промыслом, Лардики были известны, как хорошие обувщики, Левины были закройщиками, Лившицы изготавливали конскую упряжь, Ной Есель держал “монопольку”, Рабинович с сыном трудились на мельнице, Сегалы возглавляли местный цех по изготовлению сливочного масла и т.д. Словом, как семья, так и свое дело.
Все представители местных еврейских семей имели неплохое, по тому времени, образование. Семья Томчиных, Хаима и Хайны, работали учителями, имели большую личную библиотеку. Хена Фельдман была фельдшером, а ее отец Янкель был известным провизором. Абрам Эленшух с женой Леей были постоянными гостями на всех праздниках сельчан, потому что прекрасно пели и владели талантам веселить людей.
Голда и Мула Фрадкины постоянно помогали односельчанам, когда у тех болели домашние животные. Грэйна Холодный был мастером по ремонту часов. Все местечковые еврейские семьи имели большие дома, неплохие вещи. Были скромными, честными, хозяйственными.
Великая Отечественная война перечеркнула все их мечты, оборвала жизни. В начале июля фашисты пришли в Эсьмоны, расквартировались в домах Фельдманов, Левиных и Томчиных. Танки и машины поставили вдоль центральной улицы, а в здании синагоги разместили свой штаб. На следующий день они покинули деревню, оставив в ней своих уполномоченных, поручив им собрать известия о местных коммунистах и евреях.
Через неделю фашисты снова остановились в Эсьмонах. Взрослых, самых сильных мужчин погнали на заготовку леса. Среди 30 работников – 26 были представителями местных еврейских семей. Они заготавливали деловую древесину, складывали ее в штабеля, готовя для отправки в Германию.
Невольники здесь же в лесу ночевали в шалашах. И когда на третьей неделе труда от несчастного случая погиб Меер Левин, все подняли бунт, требуя отправки их домой.
Место первого расстрела евреев Эсьмон.Вечерам 29 июля фашисты расстреляли их всех на старой лесной дороге, которая вела в Алешковичи. Тела закидали еловыми лапками и подожгли.
Следующая кровавая расправа над евреями из Эсьмон состоялась осенью 1941 года. Для ремонта дороги на Заозерье немцы собрали 56 человек. Как вспоминал Устинович Н.П. все шли с заступами, лопатами. Колонну сопровождали конвоиры с овчарками. Евреев расстреляли на другой день в лесном урочище Красная липа. Жители Майска похоронили тела безвинно убитых жертв фашистских геноцида. Фашисты погубили и остальных эсьмонских евреев – женщин, детей, стариков.
Место второго расстрела евреев ЭсьмонВ июле 1942 года их согнали в ров, заставили раздеться до нижнего белья. Выстраивали по 10 человек перед рвом и расстреливали из пулемета.
Гнев наполняет сердце, когда слушаешь рассказы жителей об этом расстреле.
Сначала расстреливали детей в возрасте 5-12 лет. Затем ко рву подводили стариков. Некоторые из них не могли держаться на ногах, их поддерживали молодые люди в возрасте 19-25 лет. Женщины-матери в начале расправы кричали, плакали, просили нелюдей расстрелять их первыми.
На краю рва евреев выстраивали не меньше 10 раз. После расстрела полицаи еще с полчаса перебирали снятую одежду, выбивали у убитых золотые зубы, снимали кольца с пальцев.
На месте этого расстрела находится братская могила. Школьники ухаживают за ней, приносят сюда цветы, венки, возлагают гирлянды. И каждый год в день гибели, заметили местные жители, как-то по-особенному кричат на березках, что выросли на склоне рва, коршуны. Они зовут души людей, которые погибли только из-за того, что были другой национальности. И сердца сегодняшних учеников, которые занимаются в кружке “Юный историк-краевед” и которые провели исследование судьбы эсьмонских евреев, становятся более чувствительными к чужому горю.
Из архива могилевской инициативы “Уроки Холокоста”
Павел Петрович Можайский.
Можайский Павел Петрович, 1928 г.р.
В Шепелевичах и на Заречье, части Шепелевич, жило много евреев. Когда приехали немцы, недели две никого не трогали. Потом собрали молодых мужчин, человек двенадцать, и расстреляли на Мокровском кладбище недалеко от Олешковичей. Звезды евреи не носили. Всех евреев немцам выдавал староста, который знал каждого. Глубокой осенью каратели собрали почти всех остальных евреев, человек шестьдесят, кроме старых женщин и части детей, и расстреляли в месте, которое теперь называют «Жиды». Женщин, старух и детей, тех немногих, кто остался в живых забрали в Круглое и убили там. Гетто в Шепелевичах не делали, так по своим домам и жили. Так что шепелевичские евреи были убиты в трех местах.
Место расстрела неизвестного мальчикаМолодая девушка Буня Ригер и Фрада Ригер с братом-близнецом Рахмилом убежали во время расстрела через лесок. Они воевали в партизанах. После войны они приезжали в Шепелевичи, вроде бы они жили в Могилеве.
Учительницу Скалину арестовали в Бовшевичах, полицай вел ее в Круглое, но не дошел и расстрелял где-то по дороге. В какой-то газете напечатали письмо ее внуков, которые хотели узнать, где же ее похоронили.
Когда евреев расстреляли в Круче и деревне Старое Полесье, в Шепелевичи прибежал еврейский парнишка и полицейские устроили на него охоту, стреляли по нему, гнали к лесу и расстреляли недалеко от общей могилы на «Жидах».
Имущество евреев, дома их немцы не брали, только полицаи брали.
Моя сестра Надя работала фельдшером. Она прятала у нас, когда облава была, в доме какую-то молодую девушку-еврейку, потом сестра вывела ее в лес. Я не знаю, как ее звали, и что с ней стало.
После войны от деревни только четыре дома осталось, волки ходили по деревне.
Место, носящее неофициальное название Борухова лужа.
Сохранилось маленькое озерцо недалеко от речки, которое называется Борухова лужа. Когда-то стоял там дом Боруха, который сделал озеро и разводил там рыбу. Справа от Центральной улицы за мостиком по направлению к Заречью.
Из воспоминаний Дроздова Ивана Власьевича, 1923 г.р., жителя деревни Бовсевичи, и Плискача Ивана Ивановича, 1927 г.р., жителя деревни Шепелевичи:
Иван Власьевич Дроздов и Иван Иванович Плискач.
Плискач: «Когда пришли немцы, они сразу избавились от более крепких, боялись, что те в лес убегут. Троих мужчин расстреляли возле Мокровского кладбища, что недалеко от Белынич. Уже после войны нашли их кости, когда прокладывали дорогу. Этими тремя были заготовщик Шевель, кузнец (вроде, звали его Хаимом), которого все называли Черненьким, и сапожник, имени которого не помню. Один наш сельчанин, которого уже нет в живых, рассказывал, что он хотел в этот день украсть коня в местном гарнизоне, и сидел в жите. В это время подъехала машина, оттуда вывели трех евреев, заставили лопатами вырыть яму и тут же расстреляли. Самому свидетелю было после этого уже не до своих планов.
На заречном кладбише (Заречье – одна из частей Шепелевич) был еще расстрелян мой одноклассник Мотус Клебанов.
Место второго расстела евреев Шепелевич.
Где-то в середине или конце августа приехали в Шепелевичи немцы из Белынич. Они приказали всем евреям помыться в бане, согнали их на окраине деревни и погнали в сторону озера Хотомля. Было их человек 30-40: стариков, женщин, детей. Яму для них заранее приказали вырыть местным сельчанам. Я сидел в это время в поле и все видел своими глазами. Евреи шли молча, шума и крика не было, хотя они прекрасно знали, что идут на смерть. С собой они ничего не несли, все осталось в хатах, т.к. фашисты запретили что-либо взять с собой. Охранников было немного, шли по бокам, знали, что эти беспомощные люди никуда не смогут убежать. В метрах 400 от местечка на опушке леса процессия остановилась и началась стрельба. Тогда и раздались страшные крики. Говорили, что потом это место, чуть засыпанное зерном, несколько дней шевелилось.
Из тех, кого расстреляли тогда, назвать могу немногих. Гершун, вот, продавал всякие там иголки, потом курей. Шая спасся, его среди расстрелянных не было. Спаслась еще одна женщина. Звали ее Буня. Она пряталась где-то, а потом воевала в партизанском отряде, который образовался на базе разгромленной в этих местах дивизии. Сначала их было четыре человека, которые жили в землянке возле деревни Гоенка в 4 км от Шепелевич. Потом сформировался отряд, а позже соединение. Говорят, что Буня приезжала в Шепелевичи после войны. Говорили, что кого-то из евреев долго прятали местные селяне, но, может быть, это и была Буня.
Был еще Стерлин, который работал в колхозе бухгалтером. Его и его жены-учительницы среди расстрелянных, вроде, не было.
Фашисты и потом вылавливали по деревням и дорогам всех, кто был похож на евреев. Так, словили одного военнослужащего, заставили снять штаны и тут же расстреляли»
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Из воспоминаний Шаройко (Голубевой) Надежды Никитовны, 1926 г. р., жительница деревни Бовсевичи (до войны жила в Шепелевичах):
«В основном все евреи жили в Шепелевичах на одной улице, но одна семья в Заречье (отдельная часть Шепелевич). Это был один двор, где жили судья Борух и его однорукая жена (ее, вроде, звали Ципа).
Обычно евреи держали коров, а резник приезжал из Белынич. Евреи, кроме торговли занимались кузнечным и портновским ремеслом. Евреи жили в большинстве своем богаче, чем белорусы. Рядом с домом ее брата жила Ривка, в семье у которой умерло в младенчестве четверо детей. И она взялась выхаживать чужих белорусских детей из бедных семей.
Помню магазинщика Шаю, и большую семью то ли учетчика, то ли бухгалтера Абы Стерлина. Его жена Бася была дочкой судьи Боруха. У них было два сына Лева и Симха, и одна дочка Гута. Все они, кроме самого Боруха, которому удалось перебраться в Дрибин, погибли в Шепелевичах.
Мужчин расстреляли возле Мокровского кладбища. В расстреле евреев принимали участие и полицаи, которые заставляли им отдавать свои личные вещи, били (полицай Петрок). Однорукая Ципа читала молитву и плакала, а из глаз ее катились крупные слезы. Когда евреев собрали вместе, их крик слышно было километра за два.
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Решение Яд ва-ШемБарановская Виктория, Борисенок Анна – Праведники народов мира
Местечко Шепелевичи.
Спасен: Сацункевич Леонид
«Отец Лени Сацункевича, Иван Леонидович, к началу войны был первым секретарем Минского обкома партии. Мама, Хая Персияновна Скалина, ушла к родственникам в Шепелевичи. Она скрывала то, что до войны была секретарем обкома партии и свою национальность. Как свидетельствуют документы и воспоминания людей, мама стала активной подпольщицей. В феврале 1942 г. немцы схватили ее и после пыток расстреляли.
Во время массовых акций против еврейского населения была расстреляна и 11-летняя сестра Лени Сацункевича – Лариса, которую мама отправила к своей матери в Борисовский район.
Леня СацункевичКогда Леня остался один, его взяла к себе на воспитание Анна Филипповна Борисенок. В то время ей было всего восемнадцать лет. Она заботилась о мальчике, как родная мать,
Анна Филипповна отвела Леню в другую деревню, крестила в местной церкви, наивно полагая, что это поможет защитить от фашистов. Вскоре Борисенок вместе с другими молодыми женщинами отправили на работы в Германию. Трехлетний Леня остался в деревне один, и его брала к себе то одна, то другая семья.
Фашисты, узнав, что его отец – командир партизанского соединения «Разгром» Минской области, взяли ребенка в качестве заложника. Партизанам удалось похитить Леню, вывезти его из вражеского гарнизона «Шепелевичи» и спрятать в доме Виктории Барановской. Леня Сацункевич чувствовал себя в доме Барановских, как член семьи. За ним смотрела Виктория, ее сестра Полина, братья, сын Альберт. На улицу мальчика не пускали, иногда разрешали постоять у окон, которые выходили на огород и близкий лес. Несколько раз заходили немцы и полицаи, но Леня ничем не выдал себя. Сын Виктории, Альберт Барановский, спустя годы вспоминал: «Риск был поистине смертельный. Известны всем немецкие декреты об ответственности тех, кто прячет евреев. И это не только на словах. В соседней деревне Падор фашисты сожгли вместе с домом целую семью именно за то, что помогли евреям. У нас в деревне убили мужчину, который был женат на еврейке».
В апреле 1943 года немцы в поисках исчезнувшего ребенка провели облавы по окрестным деревням. Леня Сацункевич сын генерала Сацункевича был переправлен в Кличевский район, а позднее вывезен с партизанского аэродрома на «Большую землю».
Через 40 лет после окончания войны полковник Леонид Сацункевич разыскал Викторию Барановскую, навестил ее семью, живущую в городе Пинске. С тех пор и до самой кончины Виктории Барановской между ней и спасенным ей Леней были самые теплые, родственные отношения» (Праведники Народов Мира Беларуси… с.101, см. также воспоминания Эпштейна А., по материалам Круглянского краеведческого музея)
(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч. 2 составитель А. Литин, И. Шендерович Могилев, 2009 г.)
Одна из улиц Шепелевич, на которой жили евреи.
По воспоминаниям Ивана Власьевича Дроздова, 1923 г.р., проживающего в деревне Бовсевичи, Круглянского района
Евреи жили в Шепелевичах на одной улице на окраине местечка. По одной из сторон улицы было очень болотистое место и было даже удивительно, что дома стояли чуть ли не прямо на болоте. Занимались евреи в основном торговлей и ремеслами. Многие держали лавки, пока им разрешали. Жены обычно не работали.
Говорили они и на своем языке, и на белорусском. Мы знали лишь некоторые слова на еврейском. Традиции в большинстве соблюдали. Когда покупался теленок, то евреи брали только переднюю часть, а мы забирали заднюю. Синагоги в местечке не было, собирались для молитвы в каком-то доме. Хоронить возили на еврейское кладбище в местечко Круча за 15 км. Евреи на похоронах не плакали, а только причитали: «Вай! Вай!». Было такое то-ли причитание, то ли поговорка: «Ўсе татачкі ў куче, а мой у Круче».
Жили евреи и белорусы между собой дружно, отношения были хорошие. Обычно всегда в магазине у еврея можно было все взять в долг, и этим многие пользовались. Но бывало, конечно, всякое. Наши мужики из Бовсевич славились своими хулиганскими выходками. Как то шел с косьбы мужик Михалка: устал и выпить хочется, а денег нет. Зашел в магазин и попросил чекушку, а в залог оставил «торопыжку» – такое деревянное приспособление для заточки косы. Выпил, да пошел дальше. На завтра заведующий магазином встречает Михалку и говорит: «Михалка, верни деньги и забери свою «шерхалку». А денег у Михалки как не было, так и нет. Да и не нужна ему та «торопыжка», ничего не стоит новую сделать. Так и говорит еврею: «Да забери ее себе в счет долга!».
Часто бывали и такие случаи. Придут в еврейский магазин бовсевские мужики и станут косу выбирать. Один берет ее из большого ящика, долго крутит туда-сюда, шелкнет по ней, а она: «Дзинь!». Он прислушается и говорит: «Не то», а кладет не в ящик, а передает по тихому товарищу сзади. Так и пол ящика могли унести. Называлось это «бовсевичский дзинь»
(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч. 1 составитель А. Литин Минск 2006 г.)
Из воспоминаний Хони Эпштейна, узника Шепелевичского и Круглянского гетто:
«Мне шел тринадцатый год, когда началась война. Немцы пришли неожиданно. И как только они появились, в нашем местечке (Шепелевичи) была создана полицейская управа. Всех евреев переписали. Вскоре мы узнали, ради чего стараются полицаи. В восьми километрах от Шепелевичей было местечко Эсьмоны. Ночью туда прибыл карательный отряд и всех евреев-мужчин от 15 лет и старше затолкали в душегубки. Трупы выбросили в ров. Мы догадывались о своей судьбе, ведь в Эсьмонах у многих были родственники. Чудом остались в живых мой отец и дядя, которые в то время где-то пропадали. Смерть начала входить в наши дома в облике полицаев, которые грабили все, что попадется под руку, а нас всех избивали, угрожая расстрелом. Нам запретили приобретать продукты, ходить по улицам, разговаривать с белорусами. Приказали всем нашить на одежду желтые звезды. Наша семья жила за счет того, что отец был сапожником, и крестьяне тайком заходя к нам, приносили продукты. Отец отдал учить сапожному ремеслу и меня.
В окрестных лесах бродили вооруженные группы пробирающихся на восток красноармейцев, и все чаще полицейские и немецкие карательные отряды прочесывали эти леса. Двух военных расстреляли на площади в Шепелевичах, согнав на казнь людей. 29 октября 1941 года стал черным днем нашей семьи. К нашему дому подкатила машина с жандармами. Они забрали отца и дядю. Я побежал вслед за той машиной. Долго бежать не пришлось: отца и дядю расстреляли в соседней деревне Стаи. Когда я туда прибежал, их трупы уже закапывали. Я узнал одежду отца и дяди, она лежала рядом с ямой, потом ее забрали полицаи. Пока я добирался до осиротевшего дома, пошел мокрый снег. Возле дома уже хозяйничал полицай Владыко Семен. Он разломал наш забор и таскал на свое подворье заготовленные отцом на зиму дрова.
– Вам, жиденята, скоро будет так жарко, что дров не понадобится больше, – говорил он.
Утром появился полицай Макар Головков, который приказал мне набить набойки на сапоги. Это были сапоги моего отца. Я, конечно, отказался, за что был тут же избит резиновой дубинкой. Заодно досталось и плачущей матери.
15 ноября все еврейское население местечка выгнали из домов и под конвоем повели на окраину, где находился карьер. Впереди шли пожилые полицаи с лопатами. Они несли их, как солдаты винтовки. По краям карьера стояли пулеметы с боевыми расчетами. Начался какой-то отбор: одних строили в колонну, других поставили в противоположной стороне от нее. Непонятно по какому принципу производилась эта селекция. На меня указал жандармский офицер и потребовал, чтобы я прошел туда, где стояли приговоренные. Но мама заплакала, и неожиданно это возымело действие: офицер махнул на меня рукой, дескать, пускай остается. В то страшное утро на опушке леса, всего в пятистах метрах от местечка Шепелевичи были расстреляны женщины, старики, мальчики, которые показались карателям старше тринадцати лет. Через полчаса раздались новые залпы – это каратели расстреляли малышей, отобранных у молодых женщин. Все это происходило на моих глазах. Нас, которых пока оставили в живых, поселили в нескольких домах – это все, что осталось от гетто. Вначале было тесно. Но каждый день в эти дома врывались каратели или полицаи и уводили на расстрел все новых людей. 12 декабря к нашим домам подъехали подводы, и всех нас увезли в Круглянское гетто. Гетто в Круглом состояло из евреев, которых привезли из местечек Тетерино и Шепелевичи. В Круглом жило две тысячи евреев. И вот, сколько нас осталось. В каждом маленьком домике разместили по 25-30 человек. Спали на полу без матрацев и подушек. Воду надо было брать только из одного «еврейского» колодца или из реки Друть. Пищи не было никакой. Ели мерзлую, оставшуюся под снегом картошку, очистки и то, что приносили из собранного подаяния. Причем выйти из гетто можно было только с риском для жизни: всякие контакты с населением были запрещены. Ежедневно привозили укрывавшихся и пойманных полицаями евреев. Казни совершались публично. Трупы убирать подолгу не разрешалось, да и хоронить уже было некому. Число людей все убывало. Наконец нас осталось столько, что все уместились в двух домиках на окраине Круглого. Но фашисты специально делали так, чтобы мы жили в скотских условиях, чтобы жить не хотелось. Гетто из двух домов они огородили забором трехметровой высоты, полицейская охрана стала круглосуточной. Это уже было даже не гетто, а самая настоящая тюрьма, выйти из которой можно было только с большим риском для жизни. Я все-таки умудрялся вырываться оттуда, чтобы сходить в соседнюю деревушку и выпросить что-нибудь съедобное для мамы, сестры и бабушки. Крестьяне деревень Остров, Павлово, Оглобля давали нам хлеб с собой. Они знали, что нас ждет.
Каждый вечер полицаи проверяли по списку людей в наших двух домиках, и если кого-то не оказывалось на месте, искали и злобно избивали всех. В ночь на 15 июня гитлеровские солдаты окружили наше последнее пристанище, сломали забор и начали выгонять всех на улицу, где уже стояли душегубки. Мама, полагая, что начнут с подростков и детей, заставила меня залезть в погреб и спрятаться под полом дома. Скорчившись между какими-то балками, я ощущал весь трагизм ситуации, слышал плач и стоны избиваемых. Это все происходило в четыре часа утра. И вдруг меня ослепил яркий сноп света: это жандарм с огромной металлической бляхой на груди направил на меня луч электрического фонаря. Он стал кричать, чтоб я вылезал, но я пополз дальше. Вскоре крики затихли, я понял, что дом опустел и стал дожидаться ночи… Я стал выбираться, не подозревая, что фашисты оставили на меня засаду в доме. Как только я подполз к погребу и стал издавать какие-то звуки, фашист бросил туда гранату. Я оказался между двумя толстыми балками, и осколки меня не достали. Немцы заставили полицаев взломать весь пол в доме, но меня они не обнаружили. Еще четыре дня пролежал я в своем укрытии. Наверное, бог меня хранил: ведь должен был остаться кто-то, чтобы рассказать о том, что делали эти изверги с нашим народом. На пятые сутки ночью – светила луна и было все видно – я выбрался. Полицай стоял на крыльце дома напротив и курил, глядя в темноту. Я бесшумно выскользнул и устремился к оврагу. Добрался до деревни Оглобля. На деревенской улице было тихо: фашисты и полицаи перестреляли даже собак. Я добрался до пустого сарая, весь мокрый, в изодранной одежде. Я чувствовал, что умираю от голода. И я решился войти в дом к крестьянину Шевчику. Он уложил меня на печь и занавесил ее. Меня накормили кислым молоком с творогом. Ни Шевчик, ни его жена, ни о чем не спрашивали меня. Они все знали. Я крепко уснул и проснулся от голосов. Я узнал их. Это хозяин разговаривал с Василем Макаровым, председателем Калиновского сельсовета. В 37-м его арестовали, через три года выпустили, и он работал лесником. Я прислушался: Василь говорил о том, что гетто уничтожено полностью, но один сбежал, и теперь его ищут. Деревня Оглобля находилась в четырех километрах от Круглого, значит скоро и здесь могут появиться полицаи. Когда Макаров ушел, я решил сматываться. Шевчики дали мне ботинки, одежду, телогрейку и шапку. Я пошел лесными дорогами, обходя большие деревни. Три ночи провел в лесу, добрался до глухой деревушки Ореховка. Меня здесь накормили и подсказали, как добраться до партизанского отряда.
Там я стал разведчиком, но это уже другая история…»
(В. Левин. Д. Мельцер. Черная книга с красными страницами.
ИА «Вестник» Балтимор. США 1996 г., с. 339-342).
Черневка – одна из старейших деревень в районе. Считается, что населенному пункту более 370 лет. До войны – это небольшое еврейское местечко, в котором был создан еврейский колхоз.
Старый еврейский дом в Черневке.
Евреи, жители местечка Черневка, работали кузнецами, продавцами, занимались сельскохозяйственными работами наравне с другими односельчанами, дети учились в Черневской средней школе. Известно, что в 1925-26 гг. 32 еврейских семьи «единолично» занимались земледелием на своих земельных наделах.
(НАРБ, ф. 4, оп. 10, д. 14, л. 9).
Старожилы вспоминают еврейский погром 1918 года, во время которого был убит Абрам Зеликов, бросившийся на бандитов с палкой; синагогу, в которой затем размещалась сапожная мастерская; отъезд местечковой молодежи в большие города на учебу перед войной.
Сейчас деревня Черневка – агрогородок. Здесь строятся коттеджи, объекты социально-бытового назначения, предприятия торговли.
В начале войны беженцы из города Могилева, из Шклова, Березино, не успевшие уйти за линию фронта, скрывались в лесах. Среди них были и евреи. В начале осени 1941 года по близлежащим от местечка Черневка деревням появились объявления немецкой комендатуры: «Местечко Черневка – место жительства евреев. Приходите спокойно. Спокойно живите. Будьте спокойны. Регистрация у бургомистра местечка Черневка. Получайте документы, еду». Постепенно в местечко стали приходить и приезжать евреи, преимущественно, старики с детьми. Они становились на учет, получали документы и возможность поселиться у кого-нибудь в доме, некоторых заселяли в пустующие дома. Первые месяцы охраны и притеснений не было, напротив, оказывалась помощь, выдавалось пропитание. Однако, это продолжалось недолго.
6 октября 1941 г. особые войска СС окружили соседние деревни, расположенные по соседству с Черневкой. Проводили обыски и облавы. Пойманных евреев, погнали в Черневку.
Тем же утром полицаи Черневского гарнизона приказали евреям быстро собираться в дорогу, под предлогом переезда в более просторное место. Вскоре все были собраны в одном месте и построены в колонну. Через несколько десятков метров колонну остановили и бургомистр приказал положить вещи, чемоданы, узлы, котомки и пройти несколько шагов вперед. Выбрали наиболее крепких мужчин, погнали их к крутому рву метров за 300 и там расстреляли.
Женщин делили на две разные группы: помоложе и постарше. Каждая мать держала около себя своих детей. Дети метались, плача, между двумя этими группами. Полицаи били плетками, некоторых хватали за руки и кидали детей в сторону. Молодых девушек хватали за руки и тянули в какое-нибудь помещение, чтобы там изнасиловать. Девушки изо всех сил кричали, боролись, пытаясь вырваться, но это им не удавалось. Потом изнасилованных подталкивали ко рву и расстреливали. Гитлеровские нацисты расстреляли всех мужчин и детей старше 15 лет. Смотреть на расстрел, было пригнано все взрослое нееврейское население местечка и соседнего поселка Васильевка.
Одно из мест расстрела евреев Черневки.
Расстреливали и тех, кого поймали в какой-нибудь соседней деревне, если он был похож на еврея. Все это продолжалось часа три. Больше 500 человек было расстреляно и сброшено с крутого склона в глубокую яму. Были там и убитые, и раненные, которые со стонами и воплями умирали рядом с расстрелянными. Оставили в живых лишь хромого и престарелого Лейбу, который после расстрела сам бросился с крутого обрыва на убитых. Лейба просил, чтобы его застрелили, а немцы и полицаи смотрели и смеялись. Вещи, отобранные у евреев, полицейские разделили между собой.
21 октября 1941 г. были расстреляны женщины и оставшиеся дети. Расстрел происходил на окраине местечка у рва в месте, которое по-еврейски называлось «Рукренице». Карательный отряд собрал женщин и детей еврейской национальности в овин, где с них была снята одежда, и группами расстреливал в овраге м. Черневка. Малых детей живьем бросали в яму и закапывали землей.
Во время расстрела сумел спастись Плоткин Вуля (Владимир), тогда мальчик 8-9 лет. Когда немцы пошли за очередной партией людей, он, раненный, выбрался из ямы и побежал прочь. Вулю спрятала семья, жившая в доме недалеко от кладбища. По воспоминаниям, спаслись также Ципа Фаерман (Файерман), Ципа Горина, жена Шлемы Лейзеровича (имя неизвестно), Моцкин.
Более десяти, сумевших скрыться во время облавы, женщин и детей некоторое время прятались в бане, в лесу неподалеку от поселка Кищицы. Их судьба неизвестна.
Памятник на месте перезахоронения на бывшем еврейском кладбище Черневки.
В 1 августа 1961 г. выходцами из этого местечка было организовано перезахоронение всех погибших. Останки расстрелянных мужчин и часть останков расстрелянных женщин и детей были выкопаны и перевезены на кладбище. Там, где были захоронены женщины и дети, оказались подземные холодные водяные ключи, и поэтому часть тел сохранилась неразложившимися, и их можно было узнать. Похороны произведены в двух братских могилах, отдельно мужчин, отдельно женщин на еврейском кладбище этого местечка и поставлены памятники.
Похороны погибших организовали выходцы из местечка Даниэль Розин, житель Могилева – Файерман Арон, житель Ленинграда – Илья Моцкин, Зелик Зеликов, и другие. Власти не разрешили написать на табличке о том, что памятник поставлен погибшим евреям. На памятнике надпись: «Мирному населению Черневки, трагически погибшему от рук немецких захватчиков 6–26 октября 1941 года».
Документы свидетельствуют:
Из материалов ГЧК
Показания очевидцев расстрелов еврейского населения:
Гр-н м. Черневка Дрибинского района Панков Захар Иванович показывает, что в первых числах августа 1941 года в м. Черневка немецким карательным отрядом было расстреляно около 200 человек советских граждан. Ровно через месяц опять прибыл карательный отряд, собрал женщин и детей еврейской национальности в овин, где с них была снята одежда, и группами расстреливал в овраге м. Черневка. Малых детей живьем бросали в яму и закапывали землей. В этот день было расстреляно около 600 человек и всего расстреляно в м. Черневка около 800 человек.
Таким образом, на основании свидетельских показаний, по далеко неполным данным, за время немецкой оккупации в Дрибинском районе немецко-фашистскими оккупантами и их сообщниками истреблено мирных советских граждан 2636 человек, в том числе замучено военнопленных русских 97 человек. Кроме того, угнано в немецкое рабство 652 человека.
Татьяна Петровна Прокофьева.
Из воспоминаний Прокофьевой (Тромбачевой) Татьяны Петровны, 1924 г.р.
До войны я училась в Черневке. Это было еврейское местечко и еврейский колхоз. Вместе со мной в 10 классе училось 19 парней и 10 девчонок. Из них было 4 еврея: Иосиф Климент, Гриша Хасин, Эсфирь Фраерман, Хаим Соловьев. Это были очень хорошие ребята и прекрасные ученики. Мы все дружили. Моими друзьями были и более младшие школьники – девятиклассники Тристер Ида, Вуля Ноткин, брат Эсфири Фраерман и др. Первых троих моих одноклассников расстреляли фашисты в Черневке в 1941 г.
Среди учителей помню Басю (Бетю) Станиславовну, которая вела немецкий язык. Она была очень хорошей учительницей. Немецкий язык я и сейчас помню, а когда пришли фашисты, мы их свободно понимали и общаться могли. Но это не спасло саму Басю Станиславовну. Она была расстреляна, как и еще более 700 евреев местечка. Метрах в двухстах от церкви на берегу заболоченной речушки, притока Баси, был вырыт большой ров, куда и согнали всех евреев. Расстреливали и полицаи, и немцы.
Организованной эвакуации не было. Уходили, кто как мог. Смог спастись Вуля Ноткин, его брат и сестра. Вуля после войны работал в милиции в Могилеве, его брат – врачом в Киеве. Хаим Соловьев (он жил в Коровчино) смог добраться до Москвы, стал летчиком. Мать Ханы Гориной ушла в партизанский отряд, а после войны жила в Дрибине. Я с ней встречалась, и по ее рассказам, знаю, что саму Хану расстреляли.
Здесь в местечке жил учитель физики Г. Он был падок на спиртное. Когда пришли фашисты, его поставили старостой. Рассказывали, что к нему каждую ночь водили молодых евреек. Через это перед расстрелом прошла и Хана. После освобождения староста был повешен.
В местечке было много смешанных браков. Знаю, что смогла спасти свою дочь Давыденко Наста. Дочь звали Хана, а после крещения она приняла имя Ева.
В 50-е гг. по инициативе родственников, которые приезжали из Ленинграда, Москвы, других городов, трупы расстрелянных были выкопаны и перезахоронены на старом еврейском кладбище, от которого теперь мало что осталось. Там же был установлен памятник.
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Из воспоминаний Свитковой (Красновой) Марии Герасимовны, 1934 г.р.
До войны наша большая семья жила в поселке Васильевка, что в пяти километрах от еврейского местечка Черневка. У нас в семье было 3 сестры и 6 братьев, отец работал председателем сельсовета, ревизором. Жили мы хорошо. В июне 1941 г. папу забрали на фронт. Я помню, как он уходил в Кищицы, где был сельсовет. С войны папа не вернулся. Мама осталась одна с 9 детьми, старшему было 16 лет, а младший родился в начале осени 1941 г. Я помню, как началась война. Был очень жаркий день. Немцы гнали колхозное стадо коров и свиней. Но свиньи, спасаясь от жары забрались в воду речки Баси и никак не хотели оттуда выходить. Отставших свиней подбирали наши поселковые. У нас тоже забрали корову и хотели забрать гусей. Немец ловил птиц и засовывал в большой мешок. Мы, малыши, бегали вокруг и кричали: «Это наши гуси!». Тогда брат (ему тогда было лет 8-9) подбежал, дернул мешок снизу и все гуси разбежались. Мама страшно испугалась, что вооруженные солдаты начнут в нас стрелять, но они только смеялись и говорили: «Гут!»
Где-то в начале осени приехали немцы расстреливать евреев Черневки. Тогда почти все взрослое население смотрело на это. Нас, младших детей, мама не пустила, но старшие братья рассказывали, что всех евреев согнали на край местечка и заставили вырыть яму. Потом людей ставили на край и расстреливали. Одну черноволосую кучерявую маленькую девочку – нееврейку, немцы тоже заталкивали в колонну идущих на расстрел, но вступились местные жители и ее отпустили к родителям.
Через несколько дней после расстрела мы с подружками гуляли недалеко от поселка. Там стояла большая старая баня. Оттуда вышла женщина-еврейка и позвала нас. Мы видели, что в бане пряталось много людей. Это были евреи из Чернёвки, которые смогли спастись во время облавы. Один маленький мальчик лет 4-5 очень сильно кашлял. Мама взяла его домой. Она положила его на теплую печь, отпаивала травами, натирала мазью, и он очень быстро выздоровел. Мы привязались к мальчику, мама хотела оставить его у нас, но старший брат сказал, что это очень опасно и грозит гибелью всей семье. Мама отвела малыша в баню. Мы с двумя девочками-подружками носили в баню яйца, молоко. Мама готовила еду и передавала с нами. Она также собирала продукты для евреев у соседок, которым доверяла. Я помню, что евреи из бани давали нам конфеты-ледяшки. Женщина из бани спросила наши имена и фамилии, записала их и обещала, что, когда война окончится, они найдут и отблагодарят нас. Мама просила не рассказывать о том, куда мы ходим, братьям, а старший брат (он часто приходил из леса домой ночевать) когда узнал, что беженцы-евреи записали наши фамилии, очень сердился и говорил, что если немцы найдут записи, то нас всех расстреляют. Что стало с этими людьми, я не знаю.
Самый старший брат, комсомолец, сразу же после прихода немцев ушел в лес к партизанам. Во время войны нас едва не расстреляли, кто-то донес, что брат в партизанах, а отец – коммунист. 15-летнего брата Колю и двоюродного брата, тоже Колю, угнали в Германию. Их спасла от голодной смерти девушка из нашей деревни, которую поставили работать на кухне. Ночью, тайком, она подсовывала им куски еды под колючую проволоку ограждения бараков лагеря. Нас с односельчанами едва не спалили в церкви в деревне Кищицы. Немцы и полицейские уже согнали туда все население и заперли двери, но потом, почему-то передумали и отпустили.
Недалеко от того места, где прятались евреи в бане, был блиндаж. Там партизаны скрывали своих раненных. Мы с братьями носили туда приготовленную мамой еду, воду и перевязочный материал. На меня мама наматывала прокипяченные в марганцовке тряпки для перевязки. Брат наказал, что если нас кто-то заметит, ни в коем случае не идти к раненным. Однажды нас задержал немецкий патруль. Мы видели, что недалеко пасутся коровы и сказали, что несем еду нашим пастухам. Но, на самом деле наши пастухи пасли коров совсем в другой стороне, а там, куда мы шли, пасли стадо из деревни Кулешовка. Вот удивились кулешовские пастухи, когда мы принесли им еду и сказали, что заблудились и раз уж своих пастухов найти не можем, то они могут поесть.
После войны оставшиеся в живых родственники погибших евреев наняли мужиков, и те в прорезиненных передниках и защитных масках вскрыли могилу. Наниматели рабочих стояли рядом и следили, чтобы оставшиеся на телах украшения, часы не забирали, а перекладывали вместе с трупами в большой деревянный короб. После войны никто из евреев в Черневку не вернулся.
По рассказам матери я запомнила одну фамилию: Моцкин. Он держал лавку или ларек. Был богатым, по деревенским меркам, человеком. Мама до войны покупала у него для себя и детей платочки, носки. Говорили, что он остался жив.
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Из воспоминаний Карабановой Веры Мироновны, 1930 г.р.
В Черневке жила многодетная семья Гориных. Жену звали Ципа Горина, и она была двоюродной сестрой сестер Нахман, которые приняли православие. Муж Ципы Гориной в 1939 или 1938 г. погиб. Ципа работала в маленьком магазинчике, растила 5 или 6 детей. С молодой красивой и доброй женщиной дружили многие крестьянки из соседних деревень. Когда евреев загнали в гетто, женщины помогали ей, приносили еду. Перед акцией уничтожения она ушла в деревню Рудицы, чтобы достать каких-нибудь продуктов у знакомых. Она пряталась у знакомых до вечера, чтобы незаметно вернуться в гетто, когда прибежали люди из Черневки и сказали ей, что всех евреев расстреляли. Женщина потеряла сознание. Знакомые спрятали ее в погребе. Там она лежала четыре дня. Потом, когда пришла в себя, хотела пойти в Черневку, чтобы погибнуть со всеми. Но в семье, где она скрывалась, жила религиозная старуха, которая сказала: «Ты туда не пойдешь! Мы острижем тебе волосы, нарядим по-крестьянски в самотканку, лапти». Взяли на Ципу «аусвайс» и отправили в Смоленскую область, где ее никто не знал. Через неделю в селе был бой. Ципа пришла к командиру Красной Армии, ее направили в «особый отдел». И там оказался парень-еврей из Черневки, который еще перед войной уехал в Ленинград учиться. Он сразу узнал Горину, и ее освободили. Женщина поступила в военный госпиталь, дошла до Берлина. Только в 1946 г. она приехала назад, была в Черневке и пришла к нам домой.
В Дрибине оказалась еще одна еврейская семья Домешки. Их сын Наум, 1923 г.р. был на войне. Мать расстреляли. Дочку Аню 1925 или 1926 г.р., когда евреев стали расстреливать, спасли в старом Дрибине ее одноклассницы и отправили в партизаны. Командир партизанского отряда переправил ее в Башары к пожилой женщине. Там она и прожила всю войну. Отец их воевал и тоже вернулся. Наум Домешко, сапожник, женился на Ципе. Аня окончила фармацевтический институт, вышла замуж, часто приезжала в Башары и в Дрибин. У Ципы и Наума детей не было. Ципа отмечала все дни рождения своих погибших детей. Она умерла в 1950- гг.
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Зелик Семенович Зеликов.
Из воспоминаний Зеликова Зелика Семеновича, 1926 г.р.
В тот день, когда расстреляли в Черневке всех евреев, Ципа Горина ходила за продуктами в другую деревню и оставила четверых детей. Когда пришла, уже всё было сделано, всех расстреляли. Она пошла к полицейскому Котову, который помогал расстреливать евреев, и сказала: «Веди, стреляй меня!» А жена этого полицейского начала плакать: «Ципу стрелять не дам! Всё, что хочешь, делай, а Ципу не дам!» Ципа ушла, перешла линию фронта, воевала до самого окончания войны, и уже потом, когда судили Котова, Ципа выступила свидетелем. И потому, что её он не расстрелял, его не отправили под расстрел, а дали 20 лет тюрьмы.
Благодаря усилиям патриотов – Даниела Розина в Могилеве, Фаерманов в Ленинграде, были разысканы бывшие жители Черневки по всему Союзу. Были собраны деньги для памятника погибшим в Черневке (на месте поселения ничего не осталось).
…Мы поехали в самом начале 1960-х, чтобы похоронить всех и поставить памятник. Там даже кости их почти не сохранились. Мы собрали все, что осталось. А женщин и детей расстреливали 26 октября, в месте, которое по-еврейски называлось «Рукренице», там небольшой ров и ключи били. Когда мы направились, чтобы собрать кости, то увидали, что там лежали совершенно не разложившиеся тела. Когда мы вскрыли захоронение, то трупы стали сразу чернеть, пошёл очень сильный запах. Чтобы рабочие могли работать, я купил водки, одеколона. Председатель колхоза сбил ящики. Останки рассыпались, когда их брали, чтобы переложить в те ящики. Было это всё страшно и тяжело. И всех так похоронить просто не смогли, несколько ящиков закопали, а остальных так и оставили в земле.
Возле памятника погибшим евреям.
Памятник был поставлен в 1960 году на территории бывшего еврейского кладбища при местечке. Но власти не разрешили написать на табличке о том, что памятник поставлен погибшим евреям. Там сейчас написано «Мирному населению Черневки, трагически погибшему от рук немецких захватчиков 6-26 октября 1941 года».
Из воспоминаний Давыденко Евы Ефимовны, 1933 г.р.
Я родилась в Черневке. Своего отца не знаю, но мама говорила, что он был евреем. Во время войны меня прятали у родственников в соседних деревнях. Возили тайно, из дома не выпускали. Очень боялись, что кто-нибудь донесет и меня убьют. Боялись полицаев, что из нашей деревни, боялись соседей.
Сама я, конечно, не видела, но взрослые рассказывали, что всех евреев собрали в колхозных сараях на окраине, потом выводили оттуда на расстрел.
Говорили, что во время расстрела сумел спастись Плоткин Вуля (Владимир), тогда мальчик лет 8-9. Когда немцы пошли за очередной партией людей, он, раненный, выбрался из ямы и побежал прочь. Вулю спрятала семья, жившая в доме недалеко от кладбища. Вся его большая семья погибла. В 60-х годах Плоткин работал в Могилеве начальником Ленинского райотдела милиции.
После войны приезжали с фронта те, кто остался жив. Многие приходили к нам.
Сделали перезахоронение. Мужики вывозили трупы людей на еврейское кладбище. Там потом евреи поставили памятник.
Особенно меня потряс один случай. Я хорошо помню дочку Ципы Гориной – Хану, очень красивую девушку с прекрасными длинными волосами. Когда откопали ее труп, его сразу опознали по косе, она лежала, крепко прижав к себе своего маленького братика. Так их и похоронили вместе.
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Из заметок Савки Осиповича:
«Никанор Спиридонович Мамычонок рассказал мне, как расстреливали евреев осенью 1941 г. Я записал его рассказ в тетрадь. Кажется, что все пережито и нет необходимости про это рассказывать, но это были наши евреи – жители местечка Черневка, которые работали кузнецами, продавцами, занимались сельскохозяйственными работами наравне с другими односельчанами, у них были дети, которые учились в Черневской средней школе.
Когда началась война, и пришли хозяйничать немцы, то многие жители, особенно евреи, покинули свое место жительста и разбежались по близлежащим лесах. Их пристанищем был лес Гебелевщины. Тут были евреи и из города Могилева, и из Шклова, и даже из Березино. Люди им оказывали помощь, а некоторые прятали от врага.
И вот через некоторое время по близлежащим от местечка Черневка деревням появились объявления немецкой комендатуры: «Местечко Черневка – место жительства евреев. Приходите спокойно. Спокойно живите. Будьте спокойны. Регистрация у бургомистра местечка Черневка. Получайте документы, еду». Не совсем скоро, но стали приходить и приезжать старухи с детьми, старики, мальчики, девочки. Они все брались на учет, получали бумаги и указания к какому хозяину на квартиру идти жить. А некоторых заселяли в отдельные дома, которые пустовали. Тогда, казалось, началась нормальная жизнь. Никто их не сторожил, не издевался, а наоборот оказывалась помощь, особенно пропитанием. Однако, это было совсем недолго.
Осенним утром особые войска СС окружили соседние деревни, расположенные по соседству с Черневкой. Проводили обыски и облавы. Тех евреев, которых поймали погнали в Черневку. Тем же утром полицаи Черневского гарнизона бросились по домам, где жили евреи и приказали им быстро собираться в дорогу, взять с собой все свое богатство, т.к. в Черневке им жить тесно – им отвели более просторное место. Жители заволновались. Они верили и не верили, но быстро начали собираться. Вскоре все были собраны в одном месте. Им предложили каждому взять свои чемоданы и строиться в колонну. Каждая мать держала около себя своих детей и близких знакомых. Прозвучала команда направо и люди растерялись, не понимая, где право, где лево. Им показали пальцами и колонна не пошагала, а двинулась. Прогнав несколько метров, колонну остановили и бургомистр крикнул: «Положить чемоданы и торбы и пройти несколько шагов вперед. Все так и сделали. Быстро выбрали наиболее крепких мужчин. Все видели, как их погнали к крутому рву метров за 300 и там расстреляли. Потом начали выбирать женщин. Женщин делили на разные группы: помоложе и постарше. Дети метались, плача, между двумя этими группами. Полицаи били плетками, некоторых хватали за руки и кидали в сторону. Стоял плач и крик.
Вскоре начали выбирать молоденьких девушек. Их хватали за руки и тянули в какое-нибудь помещение, чтобы там изнасиловать. Девушки изо всех сил кричали, боролись, пытаясь вырваться, но это им не удавалось. Потом изнасилованных подталкивали ко рву и расстреливали.
Расстреливали и тех, кого поймали в какой-нибудь соседней деревне, не спрашивая, кто он такой, если был хоть капельку похож на еврея. Все это продолжалось часа три. Больше 500 человек было расстреляно и сброшено с крутого склона в глубокую яму. Были там убитые, были раненные, которые со стонами и воплями умирали рядом с расстрелянными. Из всех оставили хромого и престарелого Лейбу, который сам пошел живым и бросился с крутого обрыва на убитых. Лейба просил, чтобы его застрелили, а немцы и полицаи смотрели и смеялись.
Только через некоторое время, когда на землю уже стали спускаться сумерки, комендант СС приказал своему офицеру построить отделение немецких солдат и прострелять всю загруженную людьми яму.
В Черневке стояла абсолютная тишина. Только в крепости слышался смех и шум. Полицаи делили отобранные у евреев вещи. Шум и смех окончились песнями.
Потом мне стало известно, что выкопанные из земли трупы перезахоронили и установили небольшой памятник на братской могиле на Черневском кладбище.
(Предоставлено директором музея Белорусской Государственной Сельскохозяйственной Академии (г. Горки) Татьяной Лосевой).
Окончил Одесский художественный институт в 1932 году. Участник художественных выставок с 1939 года. Г. Цейтлин известен более всего как портретист. В холстах его отсутствуют внешние эффекты, резкие контрастные сочетания. Они построены на сближенных тонах, благодаря чему живопись его приобретает певучесть, нежность, музыкальность. Особое место в творчестве отводилось натюрмортам – разнообразным, интересным. В его картинах предметы обретают благодаря тонким цветовым отношениям особую одухотворенность. Картины Г. Цетлина находятся в Государственной Третьяковской галерее, в художественных музеях Кемерова, Воронежа, Краснодара, Одессы, а также в частных собраниях в России и за рубежом: Германии, Франции, Англии, Японии, США. Работы художника неоднократно продавались на аукционах Sotheby`s и Christie`s.
Липчин Нохим Нахманович (25.05.1910, Черневка) – инженер-металлург, профессор. Работал на Харьковском турбогенераторном заводе (1935–1941 гг.), на Турбомоторном заводе в Свердловске (1941–1950 гг.): на Свердловском заводе «Главэкскаватор» (1950–1954 гг.). В 1954–1964 гг. – доцент в Пермском государственном университете; в 1964–1985 гг. – зав. кафедрой «Металловедение и термическая обработка металлов» в Пермском политехническом институте.
Награжден медалями. Специалист в области технологий производства сталей и сплавов. Основатель пермской научной школы по металловедению. За фундаментальные исследования в термической обработке сталей удостоен премии им. Д. К. Чернова. Автор более 175 печатных работ.
Вид на пойму реки Бася.
Местечко Сухари (20 км от Могилева) – один из самых древних населенных пунктов Могилевской области. В 16–17 вв. оно носило название Сухаревичи и принадлежало Могилевской королевской экономии.
После разделов Речи Посполитой и вхождения в состав Российской империи согласно генеральному межеванию Могилевской губернии в 1784 г. Сухари были записаны в состав Чаусского уезда.
В конце 18 – начале 19 вв. Сухарями владели различные хозяева. С 1856 г. это местечко получила в наследство дворянка Листовская Мария Феликсовна – жена коллежского асессора. Сухари ей принадлежали до начала 20 столетия, а потом им владели ее наследники. Во второй половине 60-х гг. 19 века Листовская Мария Феликсовна написала уставные грамоты об освобождении своих крепостных.
В 1880-х гг. в Сухарях проживало 730 жителей, из них 393 – православных и 337 – иудеев. В это время в местечке имелось 133 деревянных домов, православная церковь и синагога.
В 1878 г. в Сухарях был основан круподерный завод, на котором изготавливалось 130 четвертей крупы. Принадлежал он мещанину Иахиму Лившицу.
Братья Кацманы.В местечке размещалась питейная контора, в которую свозился для сбыта спирт, изготовленный на соседних броварных заводах: Петровском, Коровчинском, Павловском.
Работала в местечке и водяная мельница, которая в конце 19 – начале 20 вв. давала доход около 350 рублей.
В начале 20 века Сухари поделились на две части. Одна носила название местечка. Тут проживали евреи, которые занимались ремеслом. Вторая часть – имела статус села. Тут жили крестьяне-белорусы, занимающиеся земледелием и животноводством.
В 1910 г. в местечке насчитывалось 64 дворов, в котором проживало 517 человек. В селе же было 113 дворов с населением в 924 человека.
В местечке находилась мещанская управа, почтовая станция и квартира урядника. Каждый год 15 августа в Сухарях проводился небольшой «торжок». Через местечко проходил Могилевско-Мстиславский тракт.
Из воспоминаний Кацмана Льва Абрамовича, 1926 г.р.
«Я родился в местечке Сухари Чаусского района. Мой дедушка Велвул Лейбович Шапиро, тоже сухаревский, до революции был десятником на строительстве железной дороги, а потом счетоводом в колхозе. У него правая рука была покалечена. Отец, Кацман Абрам Гилькович, 1904 г.р., мать – Софья Владимировна (Вульфовна). У меня еще две сестры Галя (1930 г.р.) и Рая (1932 г.р.). Было два дяди, мамины братья. Один – Цодик – инженер министерства тяжелого машиностроения, погиб во время войны. Второй – Айзик, подполковник, умер несколько лет назад.
Софья Вульфовна КацманСухари были еврейским местечком (рядом была еще белорусская деревня Сухари – А.Л.). Его центр, для нас был центром культуры и цивилизации. Там находились еще дореволюционная школа, потом новая белорусская школа, сельсовет, церковь, хата-читальня, двухэтажная деревянная синагога, которую потом переделали под детский садик. Была в Сухарях своя, неплохая по тем временам, больница с врачами-специалистами, роддом. Где-то в 1936 году мне случайно отрубили палец. Врач пришил палец и он до сих пор работает. Главврачом там был еврей – Миллер.
Мы жили рядом с церковью. Сейчас там магазин. Нам, мальчикам, поп кричал «Не ходите в церковь. Иначе там будем вас венчать». Эту церковь мой отец, будучи председателем сельпо, переоборудовал в магазин – я хорошо помню, как сносили кресты. Это отцу не простили – как-то, когда родители спали на полу, в комнату влетел кирпич.
Было у нас подсобное хозяйство: корова, куры, поросенок, участок земли, огород, садик, кусты смородины. Сами взбивали масло, была своя сметана, сыр. Дома была швейная машинка, шили сами родители. На праздники все надевали нарядную одежду, не столько новую, сколько чистую.
Машин в Сухарях не было, ездили на лошадях. В немноговодной, но чистой нашей речке Ресте ловили раков, всякую рыбу.
В 1930 г. мы построили хороший бревенчатый дом, метров 40 площадью, а до этого все вместе жили в халупе. После 30-х гг. у нас появились кровати, шкаф. По тем временам семья наша была среднего достатка. В отдельной комнате жили бабушка Пэрла и дедушка Велвл, мы дети – в зале, а папа и мама в спальне. Отец сначала работал заготовителем в сельпо, потом стал председателем сельпо. Ближе всех в семье для меня был дедушка. Жили очень дружно. Разводов в нашей семье ни у кого не было.
В отдельном чуланчике у нас была пасхальная посуда. Помню, как в большом соседнем доме пекли мацу в русской печи. Делали все вместе. Женщины раскатывали лепешки, мужчины ставили их в печь, мы, дети, прокатывали их «редом», колесиком на ручке, чтобы тесто не поднималось. Помню «кнейдлах» – шарики из мацы на курином бульоне. Отмечали и еврейские, и советские праздники. На дверях была прибита мезуза. Помню, Свиток Торы, талиты. Была двухэтажная деревянная синагога, в ней потом сделали детский сад. После закрытия синагоги собирались в молельном доме, который находился, кажется, у Дудкиных. Был и свой ребе. Мы бегали туда, смотрели на моления. Собиралось 10–15 старых евреев. Туда ходил дедушка по религиозным праздникам. Но, скорей всего, дед с бабушкой были не очень религиозными. В доме было сало, и они, втихаря, чтобы не узнали, брали кусочек и ели в закутке после печи. Иногда, если бы не свинина, наверное, и есть было бы нечего.
Сухари. Еврейское кладбище.
Взаимоотношения между евреями и белорусами были хорошие. У папы было много друзей среди них.
Наши соседи Беркенблиты жили в здании, в котором до революции была почтовая станция на тракте по направлению к Мстиславлю. Я дружил с мальчиками Борей и Довидом. Главной у них в семье была бабушка Доба. Они не смогли уехать в эвакуацию, потому что у матери была болезнь суставов ног. Все они погибли во время войны.
Родственники отца еще в 30-х переехали в Могилев. До переезда дедушка и бабушка закупали туши мяса, рубили, разделывали и продавали его. В Могилеве дедушка работал в организации, где делали газированную воду».
Из воспоминаний Дудкина Исаака Моисеевича, 1919-2001 гг.
Земляки Михаил Кацман, Исаак Дудкин, Лев Лейвиков с сухаревцами«Я родился в декабре 1919 года, и детство провел в местечке Сухари, невдалеке от Могилева. Местечко практически ничем существенным не отличалось от сотен других, располагавшихся в черте оседлости. Евреи местечка в основном были ремесленниками или, как их называли по-белорусски – «самотужниками». Это были портные, сапожники, столяры. Многие фамилии и сейчас помню. Так кузнецами были Янкель Данилович, Велька Дворкин и мой отец Моисей Дудкин, старьёвщиком – Хавкин, портнихой – Сара-Лея Кацман, стекольщиком – дед моего друга Абрама Эстулина, а кровельщиком – Хаим-Хайкл Литин – отец моего друга Лазаря.
В 1929 году в Сухарях был организован колхоз «Коммунистический манифест», первым председателем которого был 25-тысячник Хача Аранзон – рабочий из Могилева. О нем долгое время с уважением вспоминали многие жители местечка.
Друзья-сухаревцы Исаак Дудкин, Абрам Эстулин, Лазарь Литин.
В местечке была и православная церковь и синагога. При синагоге был хедер, где мальчиков обучали еврейской грамоте. Учителем (меламедом) служил ребе Кацман. Я помню, что учился в этом хедере в семилетнем возрасте всего полгода. Потом, по распоряжению сельсовета, обучение детей было запрещено, и хедер закрыли. Синагога также была закрыта в начале 30-х годов. А до этого мой отец, как и многие другие религиозные евреи посещал синагогу и, и так как обладал прекрасным голосом, пел в качестве «хазана». Когда синагогу закрыли, многие собирались для молитвы в частых домах в составе «миньяна».
Молодое поколение воспитывалось уже в духе атеизма, но, тем не менее, все справляли еврейские праздники, особенно Пейсах, Пурим, Хануку и другие.
(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч.1 составитель А. Литин Минск 2006 г.)
Из воспоминаний Вайман Ривы Исааковны, 1922 г.р
Лазарь Ефимович Литин.
«Мой муж Лазарь Ефимович (Хаимович) Литин родился в местечке Сухари Могилевской области в 1910 году. Отец его Хаим-Хайкл был кровельщиком-лудильщиком. Мать Сара умерла рано, примерно в 1925г. В семье всего было 11 детей – 5 сыновей и 6 дочерей. После смерти матери в Сухарях с отцом остались сын Лазарь и дочери Гита, Хана и Хая. Остальные еще раньше уехали из местечка кто на учебу, кто на работу. Сын Давид в 20-ом году эмигрировал в Америку, и после этого никакой связи с ним не было. Лазарь уехал из местечка в Могилев в начале 30-х годов. Он окончил педрабфак в 1934 году и поступил в Могилевский пединститут на факультет русского языка и литературы. После окончания, до начала Великой Отечественной войны, работал в Костюковичах директором школы. Он женился на своей знакомой по Сухарям Хине (Хая или Хана), которая работала в аптеке. У них росли три дочери-малолетки. Когда началась война, Лазарь был призван в армию, а семья не успела выехать из Костюкович. Хина и три дочери погибли от рук фашистов. Подобная трагическая судьба постигла и его отца, брата Залмана-Оре, сестер Гиты, Хаи, Хана, Зелды, которых расстреляли фашисты в Сухарях. Лазарь прошел всю войну, служил сапером, закончил службу в звании старшины, был награжден двумя орденами Красной Звезды и Отечественной войны, медалями. Освобождал города Львов, Тернополь, Катовице, Краков и др.
В самом конце войны, в апреле 1945 года, Лазарь был тяжело контужен. Демобилизовался в январе 1945 года. В Костюковичи уже не вернулся, приехал в Могилев, где устроился сначала преподавателем в школу, а затем в 1946 году – в строительный техникум, где проработал до самой пенсии в 1970 году».
Из воспоминаний Десятовой Людмилы Михайловны, 1945–2008 гг.
Меер Вульфович Кацман.
«Мой папа, Кацман Михаил (Меер) Вульфович, был всегда не очень многословным, особенно не любил ни о чем рассказывать. Так что я знаю о его жизни не очень много.
Знаю, что родился и вырос он в еврейском местечке Сухари недалеко от Могилева. Его мама была хорошей портнихой. Она и содержала всю большую семью. Ну, а дед, по папиным воспоминаниям, особенно работать не любил. Детей было много, сколько точно не помню, но вроде, то ли 14, то ли 16, и все они, кроме папы и дядя Исаака, погибли в годы войны. Дядя после войны работал в городе Бресте начальником отдела в обкоме партии (занимался сельским хозяйством), потом переехал в Москву. Он уже умер.
Папа родился в 1908 году. В Сухарях он окончил школу и прожил там до 1925 года. Он очень рано стал работать. К сожалению, об этом периоде его жизни я почти ничего не знаю. Но друзьями его были именно выходцы из Сухарей, его земляки: Исаак Моисеевич Дудкин, Лазарь Ефимович Литин, Михаил Соловьев и другие. С ними он оставался в дружеских отношениях всю жизнь. Вместе они собирались на дни рождения, отмечали праздники, ездили иногда и в свою родную деревню. Это была очень преданная мужская дружба.
Продолжая эту тему надо сказать, что самые теплые воспоминания у меня сохранились о Лазаре Ефимовиче Литине. Он ко мне очень хорошо относился, по-отечески любил, может потому, что своих дочек у него не было. Со своими проблемами я всегда бежала только к нему, даже когда у меня уже свой ребенок родился, и я была совершенно взрослой и самостоятельной. О сухаревском периоде жизни, отец вспоминал именно связывая его с Лазарем Ефимовичем и своими друзьями».
(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч.2 составитель А. Литин, И. Шендерович Могилев, 2009 г.)
Первый расстрел был осенью 1941 г. Убили молодых мужчин и подростков на лугу, недалеко от колодца (точных данных нет). Второй расстрел состоялся 23 февраля1942 г. Расстреливали полицейские и фашисты.
Из воспоминаний Дудкина Исаака Моисеевича, 1919 – 2001 гг.:
«В местечке Сухари в урочище Липки были расстреляны десятки не успевших эвакуироваться евреев. Назову несколько имен: Соловьев Шая, его жена Лея, дочь Дора и внучка Люда, Эстулин Зелик, жена Маня, сын Самуил, Хаим-Хайкл Литин и его дети Залман-Оре, Хая, Хана, Зелда и Гита. К сожалению, на месте расстрела евреев местечка никакого памятного знака не было». (Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
Валюжевич Николай Дмитриевич, председатель сельсовета.
Николай Дмитриевич Валюжевич.
«Я работал в Сухарях главным агрономом, потом избрали секретарем партийной организации в Сухаревском сельском совете, после перестройки учил детей в школе, а сейчас я работаю председателем сельского совета.
Пока восстанавливали страну, поднимались из бедности, до прошлого руки не доходили, ничего не записали, не сохранили.
В 1989 г. отмечали 45-летие освобождения Белоруссии. Я взялся восстановить историю деревни. Побывал в Центральной библиотеке им. Ленина в Могилеве, в книге «Могилев на Днепре» под редакцией Дембовецкого за 1882 г. прочел, что в 1784 г. Сухари получили статус «местечка». По переписи 1880 г. в Сухарях проживали 387 мужчин, 383 женщины, в т. ч. православных мужчин – 190, женщин – 203, иудейского вероисповедания – 157 мужчин, 180 – женщин. Домов деревянных всего – 133, в т. ч. христианских – 191 дом, еврейских – 42 дома, одна мелочная лавка, деревянная церковь и синагога. Церковь и синагога стояли почти рядом, их разделяло не более 100 метров.
В 1929 г. в местечке был организован колхоз. Приехали представители из Чаусского райкома партии (Сухари входили в Чаусский район до 25 декабря 1964 г.) и на собрании предложили создать коллективное хозяйство.
В местечке проживало большинство евреев: Кацманы, Литины, Шалыто, Эстулины, Дудкины, Соловьевы, Мереминские и другие. Они организовали колхоз. Назвали его «Коммунистический манифест».
Первым председателем колхоза был рабочий лентоткацкой фабрики двадцатипятитысячник Аранзон. Он работал в колхозе год.
Янкель работал в колхозе кузнецом, был еще один кузнец – Дудкин Моисей. Вели работы они мастерски.
Литин работал лудильщиком, назывался в деревне «бляхер». Зелик Эстулин работал в лавке, продавал выпеченный хлеб и другие товары. Дора Моисеевна Соловьева была учительницей в школе, преподавала русский язык. У нее был муж и маленькая дочь. Была участковая больница. Врачом был Миркин. После войны он работал в Крупках. Там и похоронен. У него остались дети. Была в местечке хлебопекарня, шерстопрядильня.
26 июня 1944 г. 49 армия, 199 и 290 стрелковые дивизии освободили Сухари.
Сразу же была создана Областная чрезвычайная комиссия по расследованию злодеяний фашистов на оккупированной территории. Было установлено, что на территории Сухарей расстреляно было 84 человека, из которых 34 женщины и 14 детей. Расстреляны они были в урочище «Липки», что находится в 2 км северо-западнее деревни Сухари.
Среди жителей деревни Сухари землякиВ 1989 году я пытался восстановить имена и состав каждой расстрелянной еврейской семьи, но воспоминания были путанные, не всегда помнили имена, фамилии, называли прозвища. На плане деревни я нарисовал, где чей дом стоял и написал имена погибших евреев, которые вспомнили свидетели: Дудкин Ара имел сына Нему и дочку Розу, Генин Ясель, Брахнейка (прозвище) с женой, Алтер, Литин Моисей, у Хаима Литина–«бляхера» были две дочки 7 и 8 лет, еще был месячный ребенок и дед, Фаня-Ента Литина, Дудкина Маша (Мася) была убита с 5 детьми от 10 лет и младше, Соловьева Дора Моисеевна имела сына Срола, который был женат на Лисе. Гинда Шалыта – портниха, Кацман Давид имел сына-учителя в Могилеве, пожилая пара Лыко (?), Розин с женой, Лозовская Злата, Дысины и др. Евеля с женой расстреляли со всеми в Липках, а их сына Моту 15-ти лет убили на лугу возле колодца. Убили Маланчиху и 2 сыновей (ее имя неизвестно)
На кладбище расстреляли старшеклассника Юдку Дудкина, сына Маши. Юдке удалось как-то сбежать во время массового расстрела. Он прибежал домой и спрятался на печке, но полицейские нашли его там и убили уже после массового расстрела. Его забрали прямо с печи.
Эстулин Зелик с сыном Муликом. Мулика расстреляли на лугу. Соловьеву Дору Моисеевну убили с дочкой. Последние слова ее были: «Прощайте, больше мы не увидимся». Маленькая дочка Соловьевой была светловолосой. Дора Моисеевна просила односельчан взять девочку к себе, спрятать, сохранить. Ее муж был мельником. Женщина из церкви взяла девочку на руки, но полицай вырвал ребенка и бросил в толпу евреев.
Мереминская Рохля была очень красивой женщиной, не замужем, имела двоих сыновей. Говорили, что один из сыновей остался жив, жил где-то в Могилеве.
Мереминская дружила с женатым мужчиной Савкой (Савелием) Суденковым. Рассказывали, что в день, когда расстреливали евреев, была сильная пурга. Деревенских мужчин заставили запрячь лошадей в подводы. Приехал на телеге и Савка. Перед расстрелом Рохля сняла и бросила Савке большой красивый цветастый платок: «На память обо мне».
Памятный знак в урочище Липки.
В урочище «Липки» росли липы, кусты малины, орешник, редколесье, ягоды. Сейчас здесь поле 24 гектара. Там проходила дорога по низинке, за болотце на деревню Ходнево. Евреев везли по этой дороге. Среди кустарников была полянка, на полянке вырыта большая яма. По рассказам Ивана Карповича Власова и Щасного Василия Васильевича они это видели – они катались на горке и ездили посмотреть на место расстрела. Они хотели увидеть свою одноклассницу Дысину. Сейчас там все сровняли: прошла мелиорация, и поле распахали. В 1989 г. председателем сельсовета был Гомонов, а я – секретарем парторганизации. Тогда я проводил опрос свидетелей, привозил их на место, чтобы точно определить место захоронения. Собрал учеников, и мы копали с ними в шахматном порядке ямы, но место расстрела не нашли. На том месте, на которое указывало большинство свидетелей, и поставили памятник. По моей инициативе там насыпали курган и установили камень с доской и надписью.
В деревне осталось еще еврейское кладбище.
Сначала на камне была белая мраморная плита с надписью: «Вечная память семьям евреев, расстрелянным фашистами в 1941-1942 гг.» Потом табличку разбили, и мы сделали новую, черную. Слова «еврейские семьи» убрали, чтобы варвары не разбивали».
Расстрел еврейского населения в д. Сухари в период оккупации 1941-1944 г.г.
Опрошены жители д. Сухари: Малиновский Николай Иванович 1934 г.р., Зубрицкий Федор Иванович 1928 г.р., Гаврилович Иван Кузьмич 1934 г.р. (проживает в г. Могилеве)
Проводили опрос 2 октября 2008 года: Моисеенко Нина Владимировна, заведующая Сухаревской сельской библиотекой, Марченко Галина Николаевна, специалист социального пункта д. Сухари.
Зубрицкий Федор Иванович, 1928 г.р.
Лев Кацман.
Я учился с Кацманом Борей, у него был брат Лева. Мы вместе играли, вместе ходили в школу, лазили за грушами. Жила у нас перед войной одна или две семьи беженцев из Польши. По-русски они не говорили. Они уехали в эвакуацию, все бросили, остались живы. На Чаусской улице жили только евреи. Сейчас новые дома стоят на старых фундаментах еврейских домов. Стояла у нас шерстопрядильня. Перед войной она взорвалась. От пара взорвалась. Несчастный случай.
В 1941 году молодых мужчин среди еврейского населения не было, оставались пожилые, старики, дети и женщины. Осенью 1941 года немцы взяли мужчин-евреев и расстреляли их в окопах, оставшихся от отступления советских войск в урочище Липки. Сколько их было, точно неизвестно. По-моему, пожилых мужчин было человек восемь. Потом евреев не трогали до зимы. Ночью с 22 на 23 февраля 1942 года полицейские мобилизовали 13 подвод у местных жителей д. Сухари (Иван Малиновский, Исаак – отец Нилы Поздняковой и др.) на которые погрузили стариков, детей, часть людей шли сами, и повезли в то же урочище Липки. Мне рассказывал Рыжков Егор, который сам возил евреев на расстрел, что было 13 подвод. Расстреливали эсэсовцы с полицаями. Они приехали в деревню ночью, когда все уже спали. Когда всех привезли к выкопанной яме, местное население с подводами отправили назад. Всех евреев расстреляли, по его словам детей особо не старались расстреливать, а бросали в общую кучу. Затем расстрелянных в яме прикрывали одеждой, которую они перед расстрелом снимали. Вещи, что получше, забирали с собой, а те, что похуже, бросали в яму. Закапывали яму местные.
В тот день и еще 2-3 дня была страшная метель. Соседи, полицаи и немцы-связисты, которые жили в нашей деревне, брали еврейские вещи.
Малиновский Николай Иванович, 1934 г.р.
Осенью 1941 года я видел со своего двора, как полицейские, окружив с двух сторон, вели по старой Супоничской дороге, которая шла с Чаусской улицы через ровок с мостом в сторону Супонич, евреев в сторону Липок. Впереди шла подвода, а люди следом. Отец был на месте расстрела. Снега не было. Дети потом босыми бегали к месту расстрела. Яму выкопали до расстрела местные жители. Среди евреев было мало мужчин. Говорили, что было их 28 человек. В одного здорового еврея стреляли шесть раз, он им кричал, что может поучить, как это делать.
(Предоставлено Валюжевичем Николаем Дмитриевичем)
Гаврилович Иван Кузьмич, 1930 г.р.
Иван Кузьмич Гаврилович.
Я родился в Сухарях и жил здесь и до войны, и во время войны. Со мной в классе училась Дысина Галя. Ее отец Ицка торговал в магазине. У них был сын Сеня, жена Малка. Мы часто ходили с ней в магазин. Как только война началась, вся их семья уехала, после войны они вернулись в Могилев. Главным врачом в больнице был Миркин.
Директором школы был Скудный.
До войны я ходил с отцом в синагогу на осенние праздники. Это был большой деревянный дом с двухскатной крышей. Внутри синагога была украшена. На стенах были какие-то картины. Снаружи окна шли в два ряда, как в двухэтажном доме.
Во время войны полицаи сделали там склад оружия.
Жена Иткина была библиотекаршей.(?) Две еврейки работали в колхозе доярками. Одну из них звали Злата. Гинда Коломейцева работала почтальоном. Она жила в стареньком домике. Окна были у самой земли.
В клубе кассиром была очень красивая женщина. Старшие хлопцы ухлестывали за ней, а мы обманом пробирались в кино без билетов. Имя ее не помню.
Ерман Кива. Шея, Соня Брук.
Дысин Ицка имел жену Малку и 2 сыновей: Сеню (15 лет), Шаю и дочь Маню (10 лет). Их расстреляли.
Сын Зелика Эстулина Мулик (мы звали его Мота), был намного старше нас, ходил в 8-й или 9-й класс, читал книгу «Декамерон» и бегал к нам пересказывать по одной главе. Когда всех вывозили на расстрел, он как-то убежал. Мота пришел домой спрятался на печке, но кто-то его выследил и выдал.
Шалыто работал секретарем или кассиром в сельсовете. У него был сын Хача, жена Рая. Его большой высокий дом заняла полиция, там у них было общежитие.
Была зима 1942 года. За евреями приехали на подводах полицейские с немцами и под предлогом, что увезут куда-то, сказали взять необходимые вещи. Повезли их в «Коровий ложок», где и расстреляли. Расстрел был слышен в деревне. Расстреливали полицейские, немцы только стояли. Особенно лютовали братья полицаи Рыбаковы Борис и Степан. Урядник был из Васькович. Говорили, что впоследствии Бориса нашли в Магадане и судили.
Отдельно расстреляли Раису Максимовну Фридман, учительницу немецкого языка. Она постоянно просила молодежь уходить из деревни, но на неё донесли, забрали и увезли в Могилев. Больше её никто не видел.
После общего расстрела в живых остался только Мота, сын Зелика – продавца в лавке, который спрятался на печи, но на него донесли и расстреляли его около колодца и туда же сбросили тело.
После расстрела дома стояли пустыми. В 1943 году партизаны разгромили полицейскую управу в местечке, тогда и погорело несколько домов. После войны часть еврейских домов заселили Девбелев, Бычков Петр, Демьянков. Полицейская управа находилась в большом еврейском доме в районе теперешнего хозмага. В синагоге находился склад оружия и инвентаря. На месте снесенного заготовительного магазина была библиотека.
Когда учительницу Соловьеву везли на санях на расстрел, она держала на коленях дочку. Вдоль дороги стояли женщины. Дора Моисеевна просила, чтобы кто-нибудь взял ее девочку. Подошла женщина Краснобаева, мы ее звали Гурыниха, прижала к себе девочку и хотела бежать. В это время подошел полицай, вырвал ребенка и бросил на телегу. Я это видел сам.
Перед расстрелом евреев мы с ребятами собирались в доме Шайторовых, играли в карты. Пришла хозяйка и сказала, что всех евреев собирают в центре возле комендатуры, там, где теперь стоит памятник, с Заречной, Чаусской и других улиц. Уже стояли запряженные кони. Все кричали и плакали. Было очень холодно. Везли через мелкий ручей по дороге на Ходнево. Мы побежали домой. Я маме сказал, что повезли евреев на Ходнево. Там были и полицаи и немцы. Потом мы услышали выстрелы. Мама сказала, чтобы мы шли в погреб. Ни в тот день, ни на следующий, мать нас туда сбегать не пустила. Кто и когда копал могилу, я не знаю.
Янкель Данилович был кузнецом.
Рассказывали, что в деревне Хорошки жил только один еврей – кузнец. Был он сильным и большим. Жители деревни Хорошки защищали кузнеца, чтобы его не трогали. Кажется, его фамилия была Краснов, но точно не знаю. Его привели на расстрел и стали стрелять. Стреляют, а он стоит, не падает, стреляют, а он стоит. Тогда подходит полицейский Клубеньков, поднимает свой наган и стреляет в упор. Полицаю потом дали 25 лет. Он выжил и уехал в Краснодарский край на Кубань, к своей семье, которая сразу после войны уехала на Кубань.
В местечке около сельсовета уже после расстрела евреев были расстреляна группа (видимо десант): две девушки с рацией и парень, который пытался бежать, но его застрелили. Похоронили их на кладбище (скорее, на старом русском, а не на еврейском).
(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).
(обновлено 1 октября 2011)
Я, Баршай Александр Зузьевич, родился 28 мая 1941 года в Киеве. Отец Браверман Зузя Евсеевич был в это время на военных сборах, откуда уже не вернулся, поскольку началась война, в которой он и погиб в 1942 году под Ленинградом. Мама, которая работала на Киевском паровозо-вагоноремонтном заводе, вместе с заводом (и со мной, естественно) эвакуировалась в Саратов. Там мы прожили до 1943 или начала 1944 года и переехали в Киргизию.