Георгий Тимофеевич Забавский.

Холокост. Осиповичи

Из истории Холокоста в Осиповичском районе

Зайцева Валерия, Новик Вита

(Беларусь, г. Осиповичи , Могилевская обл.)

 

Введение

 

Костры, коптящие до звезд, заполоняли мирозданье.

Чужое племя на закланье живьем

сгоняли на погост.

Лишь тени жертв в безмерный рост

темнят и память, и сознанье.

А сыт ли он кровавой данью, Мир зла,

свершивший Холокост?

В. Корман

 

Холокост… Конечно, мы слышали это слово не раз на уроках истории. И даже очень четко и ясно произносили при необходимости его определение: «Холокостом называется массовое уничтожение нацистами в годы Второй мировой войны еврейского населения Европы».

Но знали ли мы на самом деле, что такое Холокост?

Сегодня мы со всей уверенностью отвечаем: конечно, нет. Нет, потому что мы знали, но не чувствовали. В общем-то без особого желания (ну, надо, так надо) согласились посмотреть несколько фильмов. Сначала «Жизнь прекрасна», потом – «Список Шиндлера», «А ведь это было…», «Брестское гетто…» Что-то перевернулось у нас в душе. А затем мы прочитали книги «Когда слова кричат и плачут. Дневники Ляли и Берты Брук», «Реквием по матери», съездили в музей истории и культуры евреев в г. Минске, побывали на экскурсии по территории бывшего Минского гетто, – и ужаснулись. Как могли люди, созданные единым Богом, кого-то принижать и зверски уничтожать только за их принадлежность к определенному народу?

То, что мы увидели и прочитали, навсегда останется в наших сердцах. Холокост – это ужаснейшая трагедия не только для евреев, но и для всего мира. Страшно думать о тех днях, днях беззакония и подлости, о днях, история которых написана кровью тех, кто ни в чем не был виновен. Разве это вина, если человек родился в семье евреев?

Вдумайтесь: в Холокост погибло 6 млн. евреев,  в том числе в нашей республике – 715 тысяч белорусских евреев и 90 тысяч евреев из стран Европы, привезенных сюда на погибель (14).

А был ли Холокост у нас, в Осиповичах? Где можно об этом узнать? Первым делом мы обратились к книге «Памяць. Асіповіцкі раён». Да, некоторые сведения там есть. Небольшой материал об Осиповичском гетто, списки погибших евреев в Липени, Лапичах, Гродянке, Дараганово, – вот, пожалуйста, и все. В районной газете мы нашли рассказ об уничтожении фашистами детского санатория в д. Крынка (мы видели об этом документальный фильм). Списки погибших в Свислочи предоставили нам сотрудники районного краеведческого музея. И все? Но если нет документов, то, может быть, остались люди, пережившие Катастрофу? Мы решили узнать об этом как можно больше.

Итак, цель определена: напишем работу о Холокосте в нашем районе. Но где найти очевидцев? И здесь нам помогла наша учительница истории Цыганок Неонила Львовна: в Осиповичах живут родители ее одноклассников – евреев. Так мы познакомились с Э.М.Колос, А.М.Шапиро… Оказалось, что С.Г. Утевская – узница Осиповичского гетто, чьи воспоминания мы читали в книге «Память» – прабабушка ученицы нашей школы Соколовской Алины. Нашлись люди, по национальности белорусы, которые жили в годы войны в Осиповичах и помнят события тех лет. Наш поиск стал расти, как «снежный ком». Мы узнали, что Осиповичский край – это еврейский край. Многие местечки на 60-70% были заселены евреями. Так  определились главные задачи: воссоздать довоенную историю еврейского населения, собрать как можно больше сведений и о погибших, и о выживших в годы войны, узнать о тех людях, которые помогали евреям спастись (мы  знаем, что сейчас их называют Праведники народов мира). А потом рассказать об этом нашим землякам. В том, что это необходимо, нас убедил небольшой социологический опрос. Мы задавали только один вопрос: «Что такое Холокост?» и школьникам, и взрослым людям. Результаты нас, в общем-то, не очень удивили. Предлагаем и вам познакомиться с ними:

 

Таблица 1.      Результаты социологического опроса,

проведенного в мае 2006 г. среди жителей г. Осиповичи.

«Что такое Холокост?»

 

Возраст респондентов

 

Социальное положение

 

Количество опрошенных  (человек)

Дали правильный ответ Имеют какое-то представление Не знают
Количество человек % Количество человек % Количество человек %
15-18 лет Учащиеся 8-11 классов 126 25 20 7 5 94 75
23-60 лет Служащие (в том числе учителя) 22 5 23 17 77
35-44 года Рабочие 10 10 100

 

Обратите внимание: из 158 опрошенных ничего не знают о Холокосте 77% (121 человек). Не превращаемся ли мы постепенно в Иванов, родства не помнящих? И не это ли лежит в основе того, о чем нам еще хотелось бы сказать?

 

Трагедия, которую не ждали

 

Вы не должны иметь прав.

Вы не имеете права жить среди нас.

Вы не имеете права жить.

Рауль Хильберг,

                                                                                    американский историк

 

В начале 1941 г. в Осиповичах насчитывалось более 10 тысяч жителей. Все они: и поляки, и белорусы, и евреи, и русские – радовались мирной, счастливой жизни. Никто не думал, что впереди – война. 22 июня стало трагическим днём для всех жителей г. Осиповичи и Осиповичского района. По радио объявили: война. Не все сразу поняли, что это такое. Особенно в деревнях. Ольга Ивановна Ковалёва, проживавшая в д. Гродзянка, вспоминает, что «сначала не придали значения, и только на третий день уехали мужчины-евреи, так как они боялись немцев, просачивалась информация о Германии. Семьи остались»

В Осиповичах тоже жизнь мало изменилась. Хотя первая бомбёжка была уже в ночь с 22 на 23 июня, предприятия продолжали работать. Анна Марковна Шапиро до войны окончила 7 классов, работала в конторе райсоюза, в первые дни войны продолжала ходить на работу. Правда, семьи многих евреев (как, впрочем, и белорусов) ушли в деревни: боялись бомбёжек, но и оттуда приходили на свои рабочие места. И только 26 июня разнёсся слух, что в городе немцы (на самом деле, по разным данным, город был оккупирован в период с 30 июня по 2 июля). Мы спрашивали: почему не ушли все евреи? Ответы были похожи: не верили, что немцы всех уничтожат, кто-то не успел, а кто-то не ушёл сознательно, т. к. в семье были пожилые люди, которые не хотели уходить из родного дома или не имели возможности двигаться вследствие старости и болезней. С. Я. Касперская, проживавшая до войны в Липени, высказала точку зрения многих: «Жили же под поляками, и под немцами проживём» (мы уже писали выше о том, что польская оккупация 1919-1920 г.г. сослужила плохую службу осиповичским евреям). Кто-то просто не успел…

Оставшиеся очень скоро поняли, что жизнь изменилась.

Наша Могилёвская область, в том числе Осиповичский район, вошла в зону армейского тыла группы армий «Центр». В район прибыли  зондеркоманды, тайная полевая полиция (ГФП), полиция безопасности и СД, жандармерия и другие карательные органы. Неограниченная власть принадлежала немецким военным полевым и местным комендантам. По-разному встречало население своих «освободителей». Можно согласиться с Н. Вакаром: «Преобладающее большинство белорусского населения – в том числе дезинформированные евреи – некоторое время относились к немцам индифферентно, если не открыто приятельски».

Как вспоминает житель нашего города Санкович В. И., в самом начале войны он случайно встретил на улице Борера, работавшего начальником радиоузла в Осиповичах. Тот шёл в приподнятом настроении и сказал Володе: «Ну, теперь заживём!» Владимир очень удивился: кажется, вы и до немцев жили неплохо, но вслух ничего не сказал (Борера немцы расстреляли одним из первых прямо на радиоузле).  Евреи часто шли на сотрудничество с фашистами в начале войны. Они занимали какие-то высокие должности, были переводчиками. Однако это продолжалось недолго. Не оказались исключением и Осиповичи.

С приходом фашистов в Осиповичи была проведена регистрация евреев. Было создано гетто.

Судя по воспоминаниям очевидцев, в Осиповичах существовало гетто открытого типа. В него входили улицы Коммунистическая, Чумакова, Октябрьская, Горького, Рабоче-Крестьянская, Полевая, Калинина, Серова от улицы Р. Люксембург до улицы В. Хоружей и полностью улицы К.Либкнехта,Красноармейская Социалистическая, Революционная, К.Маркса, Промышленная, Протасевичская. Те, кто жил в северной части города и других местах, были переселены в этот район на улицы Октябрьскую и Промышленную (сейчас Голанта). Жители других национальностей из своих домов не выселялись. Это было очень хорошо для евреев, так как они могли обменивать вещи на еду. В городе была введена карточная система, по карточкам выдавали в день по 100г. хлеба. Евреи обязаны были носить на левой стороне груди и спины жёлтые латы круглой формы диаметром 8-10 см., им было запрещено посещать общественные места: базары, кино, учить детей в школе и т. д. Было запрещено приветствовать и разговаривать с белорусским населением, ходить по тротуарам, выходить за границы гетто, на улицах собираться больше чем по 3 человека. За невыполнение всех этих ограничений наказание было одно – расстрел. Каждое утро всё трудоспособное население гетто выводилось на тяжёлые физические работы по разбору разрушенных казарм, домов, на железнодорожную станцию и другие объекты. При гетто был организован юденрат (еврейский совет). Этот совет состоял из трёх человек. Одним из них был Афроим Хавкин, который до войны работал главным бухгалтером военторга. Эти люди были назначены немецкой комендатурой по рекомендации бургомистра города Горанина, который до войны был техником-строителем Управления военно-строительных работ №76 в г. Осиповичи. Известно, что члены юденрата по заданию немецкого начальника гетто проводили регистрацию евреев.

В местечке Липень фашисты появились через неделю после начала войны. Устроили собрание, после чего всем евреям приказали нашить нашивки. С первых дней стали расстреливать на мосту через Свислочь: ставили за перила, толкали и стреляли, чтобы человек не мог выплыть. Многих небольшими партиями уводили в лес и расстреливали. Однако массовое уничтожение еврейского населения началось осенью 1941г. Еще живы в нашем городе свидетели тех страшных дней.

Подберезкин И.П.: «Я видел, как вели евреев. Их собрали на Чумакова, потом повернули по К.Либкнехта и прямо в ворота и в городок (имеется в виду Южный военный городок-авт.). Немцев было мало, а больше полицаи. Снегу еще не было, в руках у людей были маленькие узелки. Мы смотрели из-за забора, а Бабиниха говорит: «Вот сначала евреев, а потом и нас поведут»

Верещагин Л.Т.: «Немцы всех заставляли работать. Утром уходили, вечером возвращались. После 18:00 на улицу нельзя было выходить. Однажды вижу: идет группа людей, у всех на спине желтая нашивка. Я очень удивился. Говорили, что обычно приходил один человек, забирал евреев на работу. В октябре 1941 г. (уже пошел снег) я видел, как со стороны Южного военного городка по Красноармейской (ныне Абросимова) ехало саней 10-15 немцев, все вооруженные. Проходящие люди говорили: евреев расстреляли»

Аббакшонок Н.Н.: «Я сама видела, как евреев вели на расстрел. Шла толпа людей. В основном в телогрейках с желтыми нашивками. Больше мужчин, но были и женщины с детьми. Шли по Рабоче-Крестьянской в сторону переезда, к  польскому кладбищу. Мне кажется, что это было раннее утро. Пору года не помню. Мама услышала стоны, сказала: «Евреев ведут на расстрел». Я вышла на улицу. Сопровождали их полицейские и один немец. Люди шли молча, только стонали. Их было много, человек сорок. Минут через 30 мы услышали выстрелы. Я в ту сторону никогда не ходила, боялась»

В книге «Память. Осиповичский район» сказано, что в Осиповичах евреев расстреливали дважды. 11 октября 1941 г. под видом отправки на работу все трудоспособное население гетто было загнано в Южный военный городок и там расстреляно. В гетто остались женщины с детьми и старики, они были расстреляны 5 февраля 1942 г. Всего погибло 420-440 человек (16, 201). Однако встречи и опрос свидетелей ясно свидетельствуют: расстрелов было больше. Называют не только военный городок, еврейское кладбище, но и поселок Советский, «Треугольник» (так называют у нас район улиц Р.Люксембург-Люлькова-Луговая).

В 1942 г. началось массовое уничтожение евреев и в местечках Осиповичского района. О том, как это происходило в Дараганово, рассказал в своей книге «Асколкi параненай памяцi» Владимир Николаевич Киселев .

В Дараганово примерно половина еврейских семей не успела эвакуироваться. Осенью 1941 года все они были собраны в неохраняемое гетто по улице Песчанка, а их дома и имущество захватили полицейские. В январе 1942г. по деревне разнесся слух, что кто-то убил за службу в комендатуре немецкую переводчицу. Недавно удалось установить, что на самом деле она была выдана немцам, как еврейка. Позже ее перевезли в Осиповичи, где и расстреляли. Имя ее осталось неизвестным. Некоторые жители говорят, что она до войны работала учительницей немецкого языка в Дарагановском детском доме.

Приблизительно в мае-июне 1942 г. в Дараганово прибыл карательный отряд бобруйской СС в составе 30 человек. Немцами одни полицейские были расставлены по местечку охранниками. Другие полицейские начали собирать из гетто на Песочной евреев и по пять человек подводили к выкопанной в лесу, на север от местечка, большой яме. Тут каратели заставляли людей раздеваться до нижнего белья и потом расстреливали. Имущество погибших было разграблено немцами и полицейскими.

В настоящее время в Дарагановском школьном музее есть два разных списка расстрелянных. В одном из них 11 фамилий (эти несчастные погибли в сентябре 1941 г. и похоронены в братской могиле около бывшей школы-интерната), в другом-107 (их расстреляли в мае 1942 г., похоронены около старой пекарни д.Дараганово). В книге «Память. Осиповичский район» – 113. Эти списки не во всем совпадают. В школьном списке почему-то нет фамилий директора довоенной Дарагановской СШ Евсея Моисеевича Ирзака, профессора Пейси Шлемовны Перельдик, детей от смешанных браков. В списке книги « Память» все погибшие – в мае 1942 г., тогда как В.Н. Киселёв пишет, что 25 января 1943 года фашисты расстреляли детей от смешанных белорусско-еврейских браков, в том числе и троих детей Евдокии Акимовны Кузьмич и её мужа Е.М. Ирзака: Инну, Валерия и Светлану (в книге «Память» Инна почему-то названа Ниной). Видимо, по этой же причине были убиты Галина Жлобич, Владимир Лившиц, Эрнст Дмитриевич Рохлин, Эдуард Владимирович Иванов и другие (11, 41). Мы склонны думать, что В. Н. Киселёв прав. И потому, что он очевидец тех событий, и потому, что фашисты установили своеобразную очерёдность уничтожения евреев: сначала мужчин, потом женщин и детей. От смешанных браков сначала уничтожались дети, у которых мать была еврейка. Последними в страшном списке шли дети, у которых отцы – евреи.

Мы составили уточненный список погибших в м. Дараганово в 1941-1943г.г.  и передали его в Дарагановской СШ школьный музей и в районную комиссию по уточнению содержания книги «Память». Не меньшая трагедия постигла и еврейское население м. Гродзянка. До войны здесь евреев проживало больше, чем белорусов. В большинстве своем семьи были многодетные, родители работали в леспромхозе, магазине, аптеке, на складе. Дети ходили в школу. Между собой говорили на идиш, с одноклассниками – по-белорусски. Отношения с односельчанами поддерживали хорошие, но особенно тесно дружили между собой. Их хорошо помнят в селе и сейчас. Немцы вошли в Гродзянку 1 июля 1941 г. Чувствовали себя хозяевами: ехали на мотоциклах, рукава закатаны, ботинки кованые, все здоровые, рослые. Автоматы наперевес. Искали военных. Через некоторое время сюда прибыли полицейские, начали устанавливать «новый порядок». Большинство евреев остались в Гродзянке. Уехали только мужчины (просачивалась информация о Германии), женщин и детей, надеялись, не тронут. Но не тут-то было. Очень скоро их согнали в бывший дом Винокура (он был длинный, деревянный, напоминал казарму). Огородили забором. Вокруг стояли охранники (и немцы, и полицаи). Называли это место «жидовский кагал». Евреи, как и везде, носили желтые звезды на спине. Односельчане их жалели, помогали, чем могли. Маленький брат Нины Татур Костя (ему было в то время 10 лет) лазил через отбитую доску в заборе, носил евреям хлеб, печеную картошку. Оля Близнец (Ковалева) навещала свою подругу Дору. Так прошла зима, лето… Ольга Ивановна Ковалева и сейчас не может без слез вспоминать то страшное утро: « Это было зимой. Выпал снег, евреев везли на санях. Подводы курсировали несколько раз. Им сказали, что повезут на Запад, чтобы забрали ценные вещи. А на самом деле выкопали огромную яму на деревенском кладбище, ставили на ее краю евреев и расстреливали в упор. Полицаи сгоняли белорусов, чтобы шли смотреть. Мы на кладбище не пошли, но видели все в окно, они ехали мимо нашего дома. Моя мама рыдала на весь дом.» Всего, согласно книге « Память» здесь погибло   112   евреев

Весной 1942 года были уничтожены оставшиеся евреи и в м. Лапичи. Это были в основном женщины и дети. Очевидец тех событий И. П. Сугако рассказывал: «Многие женщины, чтобы уцелеть, принимали православие, вешали иконы. Но ничего не помогло. Весной всех повели в военный городок, расстреляли. В каждый дом заходили. Отогнёт вот так ухо, посмотрит, не знаю, что там увидит, и кричит: «Юдэ!». (20)

Останки расстрелянных случайно в 1992 г. нашёл Г. Г. Мизюк. Он собирал грибы, и вдруг видит – человеческий череп. Подошёл ближе, нагнулся – а там дырочка. Ему, как бывшему партизану и солдату, не нужно было объяснять, что это такое. Сельский Совет с помощью специального поискового батальона произвёл сначала раскопки, а потом перезахоронение останков погибших. В 1993 г. они с воинскими почестями были похоронены на старом еврейском кладбище в Осиповичах. По данным книги «Память», в Лапичах фашисты уничтожили  11 человек.  Безусловно, эти данные требуют уточнения.

28 октября 1942 г. секретарь Осиповичского подпольного комитета КП(б)Б  Р.Х. Голант в докладной записке на имя секретаря Бобруйского подпольного межрайкома КП(б)Б  И.М. Кардовича сообщал : «По Осиповичскому району всего имеется населения 59 тыс. человек, еврейского населения нет…» (16, 226 ).

Жуткая запись. Не верится, что в одночасье исчез целый народ. Исчезли люди, которые любили, растили детей, трудились, отдыхали, пели песни, ставили спектакли… Исчезли… Но разве произошло наводнение? Извержение вулкана? Разверзлась земля? Нет! Их уничтожили такие же люди, у которых тоже были семьи, дети. Это не укладывается в голове. Безгранична человеческая жестокость.

Но разве евреи не могли спастись? Мы все время думали об этом. Почему они так безропотно шли на смерть? Мы пытались найти ответ в рассказах свидетелей тех страшных событий. Удалось ли нам это?

Не знаем. С одной стороны, да, а с другой – нет. Было очень трудно рассчитывать на спасение в обстановке всеобщего страха. Если на всех столбах висит объявление «За укрывательство еврея – расстрел», а у тебя самого дети, да и ты ещё не готов умирать… Не знаем… Кроме того, не всё было так уж замечательно в отношениях с евреями, как нам сейчас иногда рассказывают. Например, Нина Никитична Аббакшонок вспоминает, что «наши еврейскую нацию не очень любили. Говорили, они лентяи, в колхозе работать не хотят. Они хитрые, всё больше в парикмахеры норовят, в фотографы. В Осиповичах во всех магазинах заведующими и продавцами были евреи. Особенно деревенские так говорили…»  . Это тоже могло быть причиной, по которой не спаслись. Повидайко А. В. во время войны жил в деревне Татарка. У них в 1939 г., после освобождения Западной Беларуси, поселились четыре семьи польских евреев. Местные их знали плохо, это были новые люди. Ещё в деревне жила семья директора торфопредприятия «Татарка» Хайкина. Он сразу ушёл в армию, а жена с детьми осталась. Первое время евреи работали на немцев, возили из леса дрова на кухню. Ездили они без охраны. Александр Васильевич вспоминает, что очень удивлялся – почему они не убегут? А ему взрослые говорили: «евреи боятся леса, поэтому не идут в партизаны».

Но мы-то сейчас знаем, что до лета 1942 г. никаких партизан в Осиповичском районе не было. Небольшие группы партийных работников (среди них были евреи, например, Голант Р. Х.) скрывались в районе д. Гродзянка, иногда совершая единичные вылазки против фашистов. Поэтому правильно сказала Ольга Ивановна Ковалёва: «А куда им было бежать? Партизан ещё не было. У нас в деревне все очень жалели евреев. Их дома стояли пустые, только некоторые занимали полицаи» . И потом, спрятать нужно было не одного-двух, а сотни людей. Сделать это в условиях военного времени практически было невозможно.

И все-таки помогали. Мы можем уже сейчас привести фамилии десятков людей, которые помогали, спасали часто совсем незнакомых им людей от верной гибели. Это и Леонид Денисов, и семья Е. И. Хлус из д. Зборск (впрочем, мы не ошибёмся, если скажем, что это все жители  д. Зборск), и В. И. Санкович, и Н. Астапович, и Е. А. Гладкая, которые не получили за свои подвиги никаких наград, и Михадюки из Дараганово, и Александра Звонник, ставшие Праведниками Народов Мира. А сколько ещё просто безвестных людей, о милосердии которых никто до сих пор не знает! Впрочем, это тема другого исследования.

Да и сказать, что евреи не сопротивлялись, мы тоже не можем. Из воспоминаний бывшей узницы Осиповичского гетто С. Г. Утевской нам известно, что «из-под расстрела трое самых отважных и смелых бежали: это были Хавкин Афроим, Дурец Миша и Файн Яша. Немцы стали стрелять по убегающим. Хавкина Афроима фашистская пуля достала, и он погиб, а молодые 16-летние парни Дурец и Файн убежали в лес. Они попали в партизанский отряд, где пробыли до освобождения» (12). Действительно, сведения о том, что М. Дурец и Я.Файн  были в партизанских отрядах, подтверждаются материалами книги «Встали мы плечом к плечу» (составитель И. П. Герасимова) (5,46, 108 ). Работая с архивом Сарры Григорьевны, мы нашли адрес М. Дурца. Он жил после войны в г. Пинске. Н. Л. Цыганок обратилась к своей однокурснице Дорошенко Л. А. (она живёт в Пинске и преподаёт в еврейской школе) помочь его разыскать. Выяснилось, что М Дурец умер в 1996 г., а следы семьи затерялись. Пока наши поиски зашли в тупик, но мы не теряем надежды.

Поразительный факт о еврейском сопротивлении мы узнали, беседуя с Владимиром Ивановичем Санковичем. Вот что он нам рассказал: «Моя жена Лариса Сафроновна до войны работала в Осиповичской больнице. Хорошо знала врачей Чернецкого Григория и его жену Фаину. Молодые, ещё не было детей. Они ушли в детский санаторий «Крынка» с началом войны. Потом подруга жены Ася Дубовик, фельдшер, говорила, что они покончили с собой. Сначала Григорий повесил жену, а потом и сам повесился. Оставили записку: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» Тяжело узнавать такие факты, но появляется гордость, что эти люди жили на нашей Осиповичской земле.

Поэтому сказать, что евреи не сопротивлялись, мы не можем. Мы привели факты только по нашему району, а сколько их по всей Беларуси! Просто силы были слишком не равны. Поэтому евреи погибли. Но погибли они с честью.

Одна из миллионов

(С. Г. Утевская – узница гетто)

 

История складывается из судеб различных народов, отдельных людей. Наш город хранит историю жизни Сарры Григорьевны Утевской. Удивительная женщина, которая проделала огромную работу для многих евреев. К сожалению, мы не общались с ней лично, так как она уже умерла, но мы смотрели видеозапись её воспоминаний, встречались с её сыном Львом Ивановичем Разумовым, а также работали с личным архивом Сарры Григорьевны.

Судьба этой женщины не простая. Она пережила войну, а это уже о многом говорит. Сарра Григорьевна являлась узницей Осиповичского гетто, и ей чудом удалось спастись. Однако, обо всём по-порядку.

 

Сарра Григорьевна работала в военторге бухгалтером. Часто помогала людям. Об этом рассказывает Мельникова Надежда Ивановна: «Закончив 7 классов, я уже не могла учиться, не было денег, поэтому пошла работать. Определили меня ученицей бухгалтера в контору военторга на 6 месяцев, так я и познакомилась с Саррой  Григорьевной Утевской. Она была среднего роста, черноволосая, картавила. У нее уже было два сына. Меня сначала прикрепили к другой, Марголиной. Я делала много ошибок. Так та Марголина кричала на меня: «Взяли дурную девку!» А Сарра  Григорьевна тихонько мне шепнула, чтобы я  сначала ей на стол ложила документы на проверку, она исправит, а потом уже Марголиной показывала. Когда меня принимали в профсоюз, Утевская меня защищала. С ее помощью меня перевели настоящим калькулятором (за 4 месяца). Она месяца два мне помогала»

Война не изменила Сарру Григорьевну, она только сделала её ещё более выносливой и решительной.

По стечению обстоятельств, она осталась в Осиповичах, когда пришли немцы, а затем оказалась в гетто. Наверное, ей было суждено выжить. Бывали минуты, когда Сарра висела на волоске, но всё заканчивалось благополучно. Первая её встреча со смертью состоялась, когда она уже была в гетто. Тогда ей помогла жена врача Денисова Татьяна и старуха, жившая с Саррой Григорьевной. Таня пришла к Утевской в дом и говорит: «Сарра, ведь евреев выгоняют! Чего вы так спокойно стоите!». Сарра Григорьевна посмотрела в окно, и, действительно, идут полицаи. Она спряталась за дверь. Полицаи вошли в дом, начали искать, кричали: «Где жидовка?». А старуха говорит, что нет таких. Немцы всё просмотрели, а дверь, за которой стояла Утевская, не открыли. Фантастическая история! Если бы старуха-приживалка оказалась предательницей, или если бы немцы додумались посмотреть за дверь, мы бы сейчас не писали про эту женщину.

Сарра Григорьевна на протяжение всей войны пыталась  спастись разными путями. Из воспоминаний Самсоновой Софьи Ивановны нам стало известно, что осенью 1941 года Сарра Григорьевна и её муж Иван Разумов венчались в церкви. Ей сделали фату из марли. То, что Утевская крестилась во время венчания, очень удивило Софью Ивановну. Однако, что здесь удивительного? Люди хотели жить.

Но венчание не помогло, и Сарра Григорьевна пошла на решительный шаг. Муж Сарры Григорьевны Иван работал бухгалтером в управлении немецкого бургомистра. Ему удалось подделать паспорт жены. Имя Сарра он исправил на Александра, и написал, что она не еврейка, а белоруска. Семья Разумовых дружила с Денисовами. Татьяна Яковлевна тоже была родом из Калинковичей, работала до войны учительницей химии, а её муж Леонид – ветврачом. Татьяна была еврейкой. Благодаря своим связям Иван и в её паспорте поменял национальность, она стала русской. У Денисова было двое детей, мальчик и девочка. Во время войны Леонид продолжал работать ветеринарным врачом.

Первый расстрел – 11 октября 1941 г. – семьи Разумовых и Денисовых не затронул. В этот день увели только еврейских мужчин. В своих воспоминаниях Сарра Григорьевна написала, что «под предлогом «на работу» всё более взрослое, трудоспособное еврейское население города было загнано на военный городок (южный) и расстреляно. Ямы были заготовлены заранее».

После этого каждый день стал наполнен страхом. Леонид Денисов решил уехать в г. Старые Дороги, так как там не знали, что его жена – еврейка. Он получил у немцев разрешение на переезд. Стало известно, что 4-5 февраля   1942 г. в Осиповичи должен был прийти карательный отряд. Поэтому Леонид со своей женой согласились взять в Старые Дороги Сарру Григорьевну. Она должна была ехать вместо матери Денисова. К тому же, в Старых Дорогах уже был «решён еврейский вопрос», а значит, Утевская была бы в безопасности. Муж и дети оставались в Осиповичах.

Всё прошло удачно. Денисов с семьёй переехал в Старые Дороги, а с ними Сарра Григорьевна. Они решили, что она будет молчать, якобы немая, так как её картавость могла всё испортить.

Везде есть хорошие люди, но среди них живут и предатели. Так и на пути у Сарры Григорьевны повстречался такой человек. Ей и Тане Денисовой пришлось уйти из Старых Дорог. Женщины решили пробираться в партизанскую зону за Глусском, чтобы попасть в партизанский отряд. Это было в конце февраля 1942 г. Но, не дойдя до Глусска 12 км, они узнали, что в город пришли каратели, и подруги решили изменить маршрут. Оставался только один путь: к родственникам мужей. Сарра пошла на Быхов, а Таня – на Толочин. К сожалению, судьба Тани оказалась трагической. Как мы узнали из копии письма С. Г. Утевской в Яд-Вашем, в 1943 г. в Толочине Татьяну (Тайбу) Яковлевну и её дочку Лилю (1937 г. р.) расстреляли немцы во дворе ветлечебницы. В живых остался маленький сын, которому едва исполнилось три года.

Но никто не может узнать заранее, что ждёт его впереди. У моста в Чечевичах подруги распрощались, поцеловали друг друга и, пожелав счастливого пути, ушли каждая своей дорогой. К вечеру того же дня Сарра добралась в Быхов к родителям мужа.

Это было счастье! Наконец она смогла искупаться и вычесать вшей. В своих воспоминаниях Сарра Григорьевна называет эту ночь «блаженной». Но долго в Быхове оставаться было нельзя. Все соседи знали, что у Вани жена – еврейка, и если бы кто-то донёс, что она дома, то расстреляли бы всю семью. Поэтому вместе со свекровью Прасковьей Никитичной (Сарра называла её мамой) она ушла из города. После трёх дней скитаний

женщины оказались в д. Скачок. Ночевать их пригласил обходчик леса Апанас Суровец. Из его рассказов, из бесед с другими людьми стало ясно, что в посёлке добром вспоминают Советскую власть, враждебно относятся к немцам и поддерживают партизан. Видя, что здесь им нечего опасаться, Прасковья Никитична ушла в Осиповичи, а Сарра осталась у этих добрых людей.

 

Томительно тянулись дни ожидания. И вдруг примерно через неделю Сарра увидела во дворе знакомую фигуру. Ваня! Ванечка! Казалось, радости не будет конца. И вот 7 апреля 1942 г. Иван привёз в Скачок своих сыновей. Как пишет Сарра Григорьевна, наконец она услышала обращённое к ней слово «мама». «За этим словом я так истосковалась, и мне казалось, что я больше слово «мама» не услышу. Из глаз невольно у меня полились слёзы, но это были слёзы радости, что я снова со своими детьми»

Казалось, беда забыла дорогу в их дом. Иван работал в Бобруйске, на выходные дни приезжал в Скачок и привозил продукты жене, детям и матери, которые оставались в посёлке. Но ошибается тот, кто думает, что разминется с войной.

22 мая 1942 г. в посёлок пришли партизаны, пробыли недолго, часа два. Но, наученные горьким опытом, жители стали уходить кто куда (большинство в лес, в гражданский лагерь): знали, что кара неминуема. И действительно, вскоре из Чичевичей прибыл карательный отряд. Спрятавшись в старых блиндажах, Сарра видела, как фашисты сжигают дома. Возвращаться было некуда, и погорельцы все остались в лесу. Присоединилась к ним и семья Сарры Григорьевны. Какой-то старик построил им шалаш. Есть было нечего, но некоторые жители, успевшие увезти с собой коров, давали детям молоко. То, как они жили в лесу, помнит и Лев Иванович Разумов. Он рассказал нам, что «есть было нечего, ходили в деревню за горелой картошкой. Гриша ел её, а я нет. Так меня женщины кормили заячьей капустой».

Постепенно лагерь опустел. Люди перебрались к родственникам, ушли в другие деревни. Сарра Григорьевна, видя, что им идти некуда, решила разыскать мужа в Бобруйске. Это был очень рискованный шаг. Но благодаря мужеству, выдержке и находчивости, она победила. Вот как Сарра Григорьевна рассказывает об этом:

«Местные жители посоветовали мне идти в Бобруйск через Скриплицы. В Сриплицах находилась немецкая комендатура и местная полиция, но я этого не знала. Следуя по указанному маршруту, я попала на полицейский пост. Они меня остановили. Потребовали документы. Начальник полиции спросил мою фамилию, я ответила: «Утевская». Он спросил моё имя и отчество, я ответила «Александра Григорьевна». Он спросил меня: «Куда идёшь?» «В Бобруйск». А речь-то у меня картавая, буква «Р» у меня не чистая. Тогда начальник полиции, по-хамски выругавшись, говорит мне: «Жидовочка! Из леса идёшь в разведку». На что я ему ответила: «Не смейте меня оскорблять. А в лесу вы меня не поймали». Он стал меня дразнить «кукуруза», «бик», «ворона каркает», произнося картавое «Р». На это я ему ответила, что кукуруза-то кукуруза, а бык-то бык, ну а что «ворона каркает», то разве я виновата, что отец поторопился и недоделок получился С начальником полиции я разговаривала очень смело. На его ругань и угрозы старалась отвечать шутками». Такое поведение помогло Сарре Григорьевне избежать расправы. Она  осталась жива, дошла до Бобруйска и встретилась с мужем.

Жизнь в Бобруйске уже довольно хорошо помнит сын Сарры Григорьевны Лев Иванович Разумов. Он рассказал нам, что были и курьёзные случаи. Как-то Лёва катался на самокате и врезался в немца. Тот страшно обозлился и бросился за мальчишкой. Лёва заскочил в сенцы какого-то дома и спрятался в бочку. Через щели видел, что немец зашёл, головой покрутил и ушёл. Были и хорошие немцы. Один из них катал детей в кабине грузовика по городу. Если идёт офицер, дети прятались, а потом ехали дальше. Конечно, дети есть дети. Баловались они и с порохом. Заворачивали в бумагу, поджигали, – и в снег. Так устраивали дымовую завесу. Ещё стреляли из трубок пороховых. Получалась настоящая стрельба. Однажды так напугали немцев, что они стали в подштанниках выпрыгивать из окон второго этажа и кричать: «Партызан!» Как говорит Лев Иванович: «Баловались, а немцев напугали».

А вот Сарре Григорьевне было не до смеха. Муж её Иван стал связным в отряде Ливенцева. Он доставал для партизан спирт, папиросы, передавал сводки о дислокации немецких войск. С помощью жены распространял в городе газеты «Звезда», «Правда», листовки, которые приносила партизанка Люба. Но нашёлся негодяй, который выдал подпольщиков фашистам. Три месяца просидел Иван в гестапо, его пытали, требовали признаться в связи с партизанами. Иван держался мужественно, и, не имея доказательств, немцы его отпустили. Но Иван очень сильно заболел: у него начался туберкулёз лёгких. Победа над фашистами принесла в семью Разумовых и радость, и горе. Наконец-то они вернулись домой, все живы, и даже дом уцелел! Тринадцатого сентября 1944 г. в семье родился ещё один ребёнок – Миша (это папа Алины Соколовской – она учится в 10 «Б» классе нашей школы, и именно она познакомила нас с семьёй Сарры Григорьевны). Но счастье было недолгим. 10 сентября 1947 г. Иван Разумов умер. Сарре опять пришлось сражаться за себя и своих детей. Было очень трудно, но она выстояла. Сейчас думается, что Бог оставил этого человека, чтобы она сохранила память о многих жертвах фашизма. Сарра Григорьевна Утевская после войны вела работу по написанию истории жизни и гибели еврейского населения Осиповичского района до и во время войны. Кажется, что желание помочь людям переполняло всё её существо. Она составляла списки погибших евреев, а это требует огромной внимательности и терпения. Она искала многие имена, чтобы люди не потерялись в круговороте жизни. Также она писала историю некоторых еврейских местечек, в том числе Осипович, Лапич, Липени. Мы можем сказать, что она любила свой народ, ценила его.

Сарра Григорьевна любила всех людей, не различая еврея, русского, белоруса. Жалела немощных и пыталась всем помочь.

Сарра Григорьевна боролась за справедливость. Она переписывалась с Яд-Вашемом, чтобы Леониду Денисову присвоили звание «Праведника Народов Мира». Она не забывала помощи и хотела отблагодарить людей, которые помогли ей выжить.

Мы внимательно изучили списки Праведников Беларуси, но не нашли среди них Леонида Денисова. Сейчас мы пытаемся понять, в чём тут дело. Мы написали в Яд-Вашем и ждём ответа, хотя и понимаем, что не за награды спасал Леонид Сарру Утевскую и свою жену Татьяну. Большую переписку вела Сарра Григорьевна со многими известными людьми. Среди них Феликс Липский – организатор    и первый председатель объединения евреев – бывших узников гетто, Михаил Нордштейн – первый редактор газеты «АВИВ», Леонид Смиловицкий – израильский историк, исследователь темы Холокоста в Беларуси, и многие другие.

О том, что Сарра Григорьевна ценила культуру своего народа, свидетельствует тот факт, что она собирала еврейские вещи, которые потом  передавала музею Яд-Вашем. Мы были поражены судьбой и самой Саррой Григорьевной. В некоторой мере, её работа тоже вдохновила нас на написание нашего исследования.

Удивительный человек – удивительная судьба – память…

Заключение

Подводя итоги, мы можем с уверенностью сказать: цель, которую мы ставили перед собой, достигнута. Историю гибели наших земляков мы установили с большой достоверностью. Были решены и поставленные задачи: мы воссоздали довоенную историю еврейского населения, узнали многое о жизни людей, что казалось навсегда потерянным, восстановили имена и фамилии 204 человек, в том числе и тех, кто остался жив. Мы нашли двоих белорусов, спасавших еврейских детей, и заслуживающих, на наш взгляд, звания Праведников. Мы рассказали обо всём этом нашим землякам.

И с уверенностью можем утверждать, что наша работа не пропала даром. В октябре 2006 г. мы провели новый социологический опрос среди жителей нашего города и тех учащихся, которым мы читали лекции. Вот его результаты:

 

Таблица 2.   Результаты социологического опроса,

проведенного в октябре 2006 г. среди жителей г. Осиповичи.

«Что такое Холокост?»

 

Возраст респондентов

 

Социальное положение

 

Количество опрошенных  (человек)

Дали правильный ответ Имеют какое-то представление Не знают
Количество человек % Количество человек % Количество человек %
15-18 лет Учащиеся 9-11 классов 185 100 54 40 22 45 24
20-40 лет Служащие (в том числе учителя и студенты) 22 3 14 10 45 9 41
30-60 лет Рабочие 31 16 52 15 48

 

Результаты отличаются от тех, которые мы получили весной (см. с.   ). Из 238 опрошенных только  69 (29%)  человек ничего не знают о Холокосте. Но ведь мы не собираемся прекращать свою работу. А это значит, что «Иванов, родства не помнящих», станет ещё меньше.

* * *

 

 

 

Новик Вита, Зайцева Валерия (Беларусь, г. Осиповичи, Могилевская обл., 10 класс). 2 место на конкурсе школьников. Научный руководитель Н.Л. Цыганок


Мы не можем молчать. Школьники и студенты о Холокосте.
Выпуск 4: Сборник / Составитель:   Д.В. Прокудин. // Под ред. И.А.Альтмана.   – М.: Центр и Фонд  «Холокост», 2008 – С.
Сборник работ победителей и лауреатов  Y Международного конкурса работ о Холокосте включает   исследования, эссе и рисунки школьников и студентов 9  регионов России, а также из Беларуси. Многие работы – результат интервью с жертвами Холокоста и Праведниками Народов Мира, поиска в архивах, тщательного изучения литературы. Сборник рассчитан на исследователей Второй мировой войны, преподавателей, студентов, школьников.

 

ОБЫКНОВЕННЫЙ ХОЛОКОСТ

Александр Баршай

Но вначале – немного предыстории. В городе Осиповичи Могилевской области Беларуси живет и работает учителем истории и методистом отдела народного образования Неонила Львовна Цыганок. Несколько последних лет она со своими учениками всерьез занимается изучением истории Холокоста в Осиповичском районе.
В Осиповичском районе находится местечко Свислочь – родовое гнездо нашей семьи. По моей просьбе Неонила Львовна побывала в Свислочи и разыскала там местного жителя, который помнит и семью Баршаев, и годы оккупации местечка. Это бывший сельский учитель 79-летний Георгий Тимофеевич Забавский. Н. Цыганок записала его воспоминания, которые я и привожу здесь с небольшими сокращениями.
Рассказ Забавского об уничтожении евреев в Свислочи как бы дополняет с другой стороны Белла Иосифовна Баршай-Аронова, моя дальняя родственница, бывшая узница гетто и партизанка, живущая ныне в городе Кирьят-Гат.

РАССКАЗ ГЕОРГИЯ ЗАБАВСКОГО

1

Георгий Тимофеевич Забавский.

Георгий Тимофеевич Забавский. 2009 г.

Я, Забавский Георгий Тимофеевич, родился в местечке Свислочь 13 апреля 1930 года. 13-е – число для меня счастливое. 13-го – я родился, 13-го – получал диплом, 13-го – вручили партбилет, 13 лет проработал, будучи на пенсии. Мой трудовой стаж 52 года, если поделить на 4, тоже получается 13!

До войны я успел окончить четыре класса. Два года моей учительницей была Раиса Иудеевна Шапиро, потом Анна Ивановна Горбаценко и Александра Ивановна Шевчик.

В 1944 году, после изгнания немцев, начинали учебный год с 1 октября, а лето работали в колхозе. Схитрил, пошел после четвертого класса сразу в шестой и обогнал своих сверстников на год. Сначала было трудновато, но на диктанте я допустил только одну ошибку. Читал очень много, у меня уйма книг была. Тем более, что библиотеку всю клубную немцы свалили под пол, а мы с дружком Валентином Лукьяненком разобрали этот пол, залезли, много книг оттуда выгребли. Так что нам на всю войну хватило читать. Остался нечитанным «Капитал» Маркса только. Валентин взял его, дореволюционное издание, и прятал в лесу в дупле. Лукьяненко теперь живет в Минске – ветеран автозавода. У него этот «Капитал» и находится.

В 1946 году закончил 7-й класс и пошел в Елизовскую школу. Автобусы, понятно, не ходили, пришлось три года пешком ходить. В 1949 году закончил 10 классов с одной только четверкой (по математике, потому что не знал десятичных дробей, проходили в том классе, который я «перескочил»). Поступал в военное училище, но меня медицинская комиссия не пропустила. Я с опозданием чуть не на месяц приехал в Могилев в учительский институт, в один день сдал четыре экзамена. Приступил к занятиям, хотя прошло уже три месяца учебы. Было очень трудно. Опасался, что стипендии не получу. А если стипендии не получу – уеду домой. Но получил. Окончил, имел право преподавать только в семилетке. После женитьбы в 1953 году поступил заочно в Минский пединститут. В 1957 году окончил его. Работал все время в своей школе (с 1951 года). Потом перевели меня в школу-интернат (теперь на этом месте санаторий), там я поработал где-то лет шесть, затем вернулся в свою школу. Поработал организатором семь лет и затем десять лет завучем. За пять лет до пенсии попросился снова в учителя, потому что здоровье стало сдавать. И остался работать учителем до 2003 года, когда оставил работу в школе.

Жена моя – Ядвига Александровна Шкутко, тоже учительница. Трое детей: старшей дочери Ирине 55 лет, аптекарь в Лепеле. Одна на весь Лепельский район имеет высшую категорию. Вторая дочь, Елена – логопед в Минске, тоже имеет высшую категорию. Сын Николай уже лет 20 директором Вязьевского клуба. Дети у меня хорошие. Пять внучек, три правнучки и правнук. Имею две грамоты Министерства просвещения, есть грамоты облоно и районо. Первая учительская категория.

Отец мой, Тимофей Васильевич, 1901 года рождения, колхозный столяр, погиб в 1944 году. Отца на фронт в 1941 году не взяли по годам. В 1944 году, после освобождения, отец пошел воевать и погиб. Вместе с односельчанином Сороком Иваном, окопы были рядом, этого односельчанина ранило, отец перелез перевязать, тут их снарядом и накрыло. Рассказывал об этом тоже наш, Кобылянец Михаил, живой остался.

Мама, Евдокия Васильевна (1905–1974 гг.), немного работала в швейной артели, а потом в колхозе звеньевой. Ее в 1940 г. за успехи отправляли на выставку сельскохозяйственную в Москву. Было нас три брата: я – средний, старший Василий (1927 г), ныне покойный, и младший – Степан (1937 г.). Он жив, слава Богу.

В Свислочи я прожил всю жизнь. Тут было примерно три четверти еврейского населения. У нас местечко называлось. Общее население было не меньше тысячи. Евреев было 600, может, 700 человек. До 1926 года Свислочь была районным центром. Тут были учреждения такие, в которых можно было занять людей. Это сплав-участок (начальник Липский, еврей). Дальше – швейная артель. Отличные мастера, закройщики. Я там бывал, потому что моя мама работала в этой швейной мастерской. Сапожная мастерская. Были магазины, в которых тоже работало еврейское население. Я с 1937 по 1941 годы учился с еврейскими ребятами. Отличнейший математик – Лучник Арон Лейбович. Я помню имя его отца – Лейба-Борух. У Арона было еще два брата, только отчества у них были разные. Лейбович был у нас председатель промартели тут, а другой брат – Борухович. И в райкоме партии не могли понять – в чем тут дело? Два брата – а разные отчества? Ну, а то, что Лейба-Борух – у евреев не удивительно. Ковель Леша, Клапер Абраша, Сироткин Ася – это мои одноклассники. Ребят этих фашисты завезли машиной за речку, в общем массиве убивали.

Вот тут рядом с нами хата Матуса, еврея (он сам умер году в 1936, помню его похороны). Я в детские ясли ходил, а рядом была синагога. Вот когда его на катафалке принесли, молились и все такое прочее.

Синагога была в обычном доме, бревенчатом, одноэтажном, только уже потемневшим, старым. Почему помню, потому что к улице была веранда, мы залазили на крышу и могли видеть, как старики там молятся. Где молились женщины, я не помню, но, по крайней мере, на похоронах были и мужчины и женщины. Молились ли вместе или отдельно, у меня представления об этом нет. Молилось около сорока человек. Внутри я ни разу не был. До самой войны она была только синагогой. Сгорела в 1944 году во время боев. Немцы при отступлении сожгли и тот мост, где расстреливали евреев.

В школе преподавали на белоруском языке. Была у нас и еврейская школа. Там, где сейчас так называемое Городище Замок было четыре здания. В одном здании, как теперь помню, крыльцо высокое, деревянное, была и еврейская, и польская, и русская школы. Нормальная семилетняя школа. Ее все время меняли: год-два польская, потом русская, а последней уже еврейская была. До войны в одном из зданий «замка» был клуб. Здания стояли каре, похоже на крепость. Уже после войны какому-то генералу в Осиповичах понадобились камни, и чтобы их солдатам на поле не собирать, эти три здания взорвали. Чтобы взять камни на какое-то строительство. Случилось это в 50-х годах.

Река Свислочь.

Река Свислочь у м. Свислочи.

Евреи говорили дома на идише. Я мало понимал их язык. Дети способнейшие, они знали и русский, и польский, и белорусский. Проблем в общении не было.

До войны я хорошо знал Баршая Меера, потому что он жил тут напротив. У него два сына: Лева примерно на год старше меня, после окончания школы пошел в военное училище и был офицером. Когда отца хоронили, я с ним еще встречался. Миша моложе, учился в институте механизации сельского хозяйства.

Наши хаты были близко одна от другой. С его сыном Левой мы, еще дошколята, игрались на кургане (так звался песчаный бугор между нашими домами). С Меером (мы звали его дядя Меер) мы были в хороших отношениях. Когда я ходил на работу в школу, то виделись с ним почти ежедневно. Он был мудрым, толковым человеком. К нему часто обращались люди за советом. Он помогал людям не только советом, но и материально.

Их семья эвакуировалась, а когда Свилочь освободили, они вернулась.

После войны к нам приехал еще один Баршай – Петр с тремя детьми – старшая Маша, Зяма-Гиршик и Люба. Любу я выпускал с 10 класса. Я в 1951 году после учительского института приехал на работу сюда, и в тот же день примерно Баршая Петра Фаевича назначили директором школы. Он до войны окончил учительский институт, всю войну пробыл в армии в связистах. Мы с ним проработали много лет. Мне еще пришлось обмывать его…

Вернулись и другие. Шмулик Меська (Моисей, его Меська все звали) с женой и племянником. Родителей расстреляли, а племянник остался, Юзик. Мы его выпускали с 10 класса в 1956 году. Был у Моисея и сын Дода, который женился на дочери Зельцера Эле. А Зельцер жил на нашей улице. У него тоже много дочерей, а сыновей не было. Меньшую дочку Розу я тоже учил. Они все были в эвакуации. Уходили кто как: кто подводами, кто полуторкой, а кто на пароходе.

Почему стали эвакуироваться? Люди грамотные, у некоторых радио было. Кроме того, приехал к нам в 1939 году из Западной Белоруссии Кляпер. Он знал, какие у немцев порядки, и всем рассказывал. У него было три сына. Меньший Абраша учился со мной. Старших я уже не знаю.

Сам Кляпер не успел эвакуировался, но его кто-то переправил через реку. А у нас там стояли еще дореволюционные пуни – такие сараи, куда складывали сено. В этой пуне он и поселился. Ему еще кое-кто и еду приносил. А в 1942 году, когда уже речка замерзла, кто-то из мужиков говорит, что Кляпера нашли там мертвым. Судьбу детей не знаю. Не видел их после войны. Они не объявлялись.

Фельдман Симха, рядышком хаты по той стороне. Они вместе с Моисеем построились, сплавщики были. У него сын и дочка Сара, с которой я в 1946 году заканчивал семилетку нашу. Шмулик Машу и Любу я учил. И Айзик, их брат. Полищук Муля. Я учил его сына Люсика (как мы его звали) и Дашу, дочку. Первая жена его была расстреляна, он сам был в армии. Так он женился на старшей дочери Фельдмана. Когда я женился, мы жили по соседству. Вот это те, которые вернулись. Все мы жили рядом. Отношения были очень хорошие.

Жестянщик Марголин до войны сделал нам очень хорошее жестяное корыто. В нем мать купала детей. Во время войны его украли со всем имуществом.

Мой отец был бригадиром строительной бригады. Тут вот колхозный двор был. Электростанция на нефтяном движке, кузница и столярная мастерская. Эвзя Плоткин, отличнейший столяр, он работал в мастерской. Потом Дрон, сына одного помню – Рува. Старший, по-моему, сын. И два сына у него работали молотобойцами. Я часто бывал у отца, всех их знал, но после войны не видел. И Лахмеера нет. Зелик (фамилию уже забыл), хороший портной, отличнейший! Нёма торговал в хозмаге. Фамилию не помню. Нёма и Нёма! Керосин – иди к Нёме. Спичек – иди к Нёме! Липский, начальник сплавучастка, его все помнят. Потом Мазлин, он ведал всеми артелями: пекарня, чайные, делали напитки – это все в его ведении. Наш клюквенный морс был, наверное, лучший в районе. Его разливали в бутылки, забивали резиновой пробкой, и если достаешь эту пробку, так можно застрелить человека. Это я хорошо помню. Это была промартель.

Незадолго до войны в Свислочи случился большой пожар. Многие дома евреев сгорели. Пожар случился от дома Кашко Василия. Он работал столяром в колхозной мастерской. В тот день он пришел на обед, и его жена Татьяна (любительница выпить) начала жарить мясо на припечке (не в печи). Они не заметили, что в дымоходе загорелась сажа, и искры, вылетая из трубы, падали на соломенную крышу (тогда многие крыши были покрыты соломой). Крыша вспыхнула, и ветер понес искры на другие крыши. Огонь охватил сразу несколько строений.

Люди были все на работах, и многие ничего не спасли.

А еще воспользовались случаем цыгане. Они ворвались в местечко всем табором и много чего украли у погорельцев.

Место пожара вскоре было застроено новыми домами. Улицу назвали именем Кирова. Но некоторые постройки снова сгорели в 1944 года, когда немцы прорывались из Бобруйского котла. Но им пройти не удалось. 30 июня 1944 года был сильный бой. Тогда сгорело более половины построек.

2

После начала войны и до расстрела евреи жили по своим домам, их никуда не переселяли. Они носили шестиконечные звезды желтого цвета впереди и сзади.

Лучник Арон спрятался возле моста через реку Свислочь, но потом все-таки его обнаружили. Два молодых немца в форме, без головных уборов, закатаны рукава, парабеллум в руках. Они по хатам рыскали, им хотелось убивать. И вот они Арона обнаружили, и там же расстреляли, на этом огороде, где мой брат теперь двоюродный живет. Там он и закопан. Не знаю, перезахоронили ли его. Этого я уже сказать не могу.

И я был следом за Ароном на этой смертной очереди. Это уже сколько от начала войны? Не стриженый, волосы кучерявые, темно-русые, не черные. Я от соседей из колодца нес воду, эти же два немца выходят от Матуса и ко мне: «Юде»? Какой мне выход? Я головой крутнул: никакой защиты. Тогда я как закричу: «Не, я белорррус!» – «р» твердое – и показываю, где я живу. Они что-то погаргатали, один рукой махнул – пошли. А что им было выстрелить мне в затылок, как Арону, – и все. Они ходили, выискивали, хотелось им убивать. Я ж говорю: закатаны рукава, без головных уборов, только в этой форме зеленой. Полевая форма немецкая.

Я даже теперь потерял счет времени. Было это в 1941 или было это в 42? Расстрелы… Почему? Потому что к нам согнали партизаны с окружающих деревень полицаев. Они тут прятались. Гарнизон был очень сильный. Я вот почему помню. Откуда-то с деревни Остров или еще дальше с Березинского района появился Каневский. Два сына у него, жена. Так вот его старший сын, как раз, когда шел общий расстрел, дежурил недалеко от нашего дома, караулил. Это я хорошо помню. А меньший хвастался потом, что он двух евреек убил и сбросил их в озеро.

Мужчин отдельно расстреливали летом, примерно в августе месяце. Захоронение их в колхозном саду, на горе. Там были рвы – на одном выступе яма, и на другом. Вот туда возили расстреливать. Ямы специально вырыли накануне. Заставили евреев копать. Сами мужчины вырыли для себя ямы. Там расстреляли не менее сорока человек.

Потом вроде бы спокойно все было. Я даже помню, что дед Лахмейер (домов через четыре от меня еще стоит его хата) – так мы его все называли – собрал пацанов с нашей улицы, в том числе Арона Лучника, и водил на гору к еврейским кладбищам, прятались в кустах. Каждый вечер, уже в сумерках, он их приводил домой. И получилась такая штука. Должны были они уже пойти – а тут, хоп! Перехватили! И все… Они уходили каждый день на рассвете, а тут перекрыли рано утром. Так скрытно все получилось, утречком. Подняли, и все. Поэтому они не смогли пройти. Вот и получилась такая штука. Это было под осень. Общий расстрел. Конец августа, может, даже и в сентябре.

Мать моей учительницы Раисы Иудеевны Шапиро каким-то образом спряталась, потом спустилась к речке и хотела берегом пройти. Тут полицай ее перехватил (место это у нас называется «Пристань») и здесь же и расстрелял. Она как упала, так и плавала до вечера, пока в темноте ее люди не вытащили и не захоронили. Я даже не знаю, где, и что, и как. Я только знаю, что назавтра уже трупа не было. После ее расстрела вскоре лужи замерзли. Значит, это уже было в октябре или ноябре, но снега еще не было, это я точно помню. Основную массу за мостом расстреляли раньше, а некоторые прятались, их потом добивали.

Борт Исаак – дружок мой, на год или два старше меня, жил в этой стороне, на горе метров 300 от моего дома. Он тоже прятался в колхозной конюшне, а потом (все-таки голод – не тетка) вышел, видимо, и напоролся на полицая. Он его и застрелил прямо там возле ворот.

Мужчин расстреливали и по одному. Я был свидетелем такого случая. Имя его помнил, но теперь не вспомню ни за что. Вот тут, возле аптеки, идет полицай с винтовкой. А у еврея того рука раненая, перевязанная, стонет, и полицай его повел туда, в деревню и там расстрелял. Вот это я как теперь все вижу.

Расстрел проводили немцы и полицаи. Полицаев было много, но всем немцы командовали. Приезжие немцы.

Некоторые, например, Рубинчик Циля, спаслись. У нее хорошее произношение, она всю войну пряталась или в Березинском, или в Крупском районе. Она старше меня года на четыре. Я некоторое время на общественных началах после войны был директором вечерней школы, так она еще окончила среднюю школу. Работала бухгалтером в промкомбинате, где бочки и корзины делали. Жена Баршая Петра – Софья Адамовна, по национальности еврейка, но светловолосая и чистое произношение. Она вышла перед самой войной замуж за еврея по фамилии Шер. У нее родилась дочка Рая, и она с этой дочкой пряталась тоже где-то всю войну. Фамилию Шер тушью переписала на Иванову, а Сара Абрамовна стала Софьей Адамовной. Вот это ее и спасло. И потом после войны они сошлись с Баршаем. У них еще родились три сына. Двое из них – Дима и Фалик – в Минске, в Борисове был Леня. Потом они, кажется, уехали в Израиль.

Неонила Львовна Цыганок.

Неонила Львовна Цыганок.

Партизан в нашей местности было мало. Были три попытки взять свислочский гарнизон, ни одна не удалась. Всех полицаев как согнали в кучу, тут такое было, что на каждом бугре по доту стояло. Гарнизон располагался в так называемом доме Яцко. И в Замке они были. Дом, где теперь санаторий, внутри двора осталось старое, еще помещичье двухэтажное здание. Всю эту площадку обнесли бревнами, засыпали песком и сделали амбразуры через каждые 50 метров. Так же сделали и в Замке. На самом бугре, потом середина горы и по самому низу. Ворота закатывались катушкой, колючая проволока – и это все гарнизон. В основном здесь были полицаи. Немцы только проходящие.

Например, те, что Брицаловичи сожгли, это были прибалты в немецкой форме. Когда это скопище пошло по деревням уничтожать людей, сын Каневского был в каком-то специальном отряде в немецкой форме и на лошадях. Мы с отцом шли к бабушке, а все улицы были запружены танкетками, лошадьми. Отец прислушался к разговору и говорит: «А ведь это не немцы, это прибалты. Это латыши». Они-то как раз Брицаловичи и сожгли. Свислочь не жгли, потому что это был их укрепленный гарнизон. Но жителям и без того всего хватало.

Первым, кто возглавлял полицию в Свислочах, был немец Бурштель, местный. Бывший лесничий. За мостом был у него дом в лесу. Ясное дело, что он и до войны был связан с немцами. Потому что первым делом немцы – к нему. Бурштель уехал вместе со всей семьей в Германию.

Еще немцы сразу, как пришли, на легковой машине подъехали к Шидловскому. Это бывший военрук нашей средней школы. Видимо, тоже был связан. Потому что сразу к нему заехали. Потом он был бургомистром. Но Бишлер его расстрелял, как многих. Заартачился: я, мол, такой-сякой! А Бишлеру до лампочки! Я помню одно. Если из лагеря кого-то вызывали к Бишлеру на допрос вечером, то эти люди обычно в лагерь не возвращались. Их расстреливали на обрыве (там, где теперь рыбхоз в Вязье).

Расстреляли двух девушек из Свислочи: Лузанову и Сорока (имен не помню), Ананича Ивана, бывшего полицая. Он не дал согласия служить у Бишлера. Помню, что с допроса не вернулись двое стариков из Елизова (муж и жена Купша). Расстреляли мою одноклассницу, бывшую детдомовку Вашкову Валю. Ее захватили в партизанской зоне в деревне Бозок.

Моего отца трижды арестовывали. Последний раз вместе с нами, с семьей в 1943 году. Место это называлось – концлагерь в Вязье. Это хата большая, а двор обнесен еловыми прутами, как колючей проволокой. Однажды я пересчитал, сидело в этой хате 80 человек. Была такая орава – бишлеровцы. Недавно в районной газете была статья о них. Бишлера я видел и тут, в Свислочи. Ходил он в военной форме, воинское звание – майор. В очках, в фуражке офицерской. Я видел его, когда он ехал на коне верхом, с оравой своей, 20 человек бамбизов, в две шеренги с автоматами. И он так гордо на них посматривает.

В лагере мы полтора месяца сидели. И там я его тоже видел. Подъем – стреляют четыре противотанковые пушки в сторону партизанской зоны. Потом он идет на моцион. В брюках, сапогах, рубашка шелковая навыпуск. В фуражке. А за ним эти в две шеренги и поют песни. Гимн их был на мотив песни «Скакал казак через долину». Они пели так: «В Дорогобужском районе родился Бишлера отряд». Бишлер – сын помещика, мечтал вернуть свои земли. Когда наши стали гнать фашистов, то он как делал? Налетал на более богатый район, окружающие деревни грабил, людей куда попало. Так получилось и у нас. Нас посадили в лагерь, потому что им надо было грабить нашу хату. Бабушка одному начальнику отдала золотые украшения, которые еще до революции собрала. Тот и отдал распоряжение – выпустить.

Во время войны было в Свислочи такое же хозяйство, как и колхоз. Иди на работу, отработай трудодень. Отработаешь 21 день в месяц – получишь 14 кг суборной муки. Рожь, ячмень смолют – и ты получаешь эту муку. Иждивенцу – 7 кг. Если не выработал 21 день, то тоже получишь 7 кг. 20 соток, которые нам еще до войны колхоз на поле выделил, они остались за нами. Огород бабушки и нашей семьи. С этого мы кормились. Все хозяйство колхозное сохранилось. Пытались коров выгнать от немцев в другой район, на восток, но не получилось, перехватили немцы. Стадо вернулось назад. Председатель колхоза Рудый по приказу Сталина закрутил проволокой ворота конюшни и поджег. Все кони сгорели. Овчарник сжег, курятник сжег, свинарник сжег. Сам через Березину – и ушел.

Хозяйство во время войны возглавляли немцы. Один (Бунслав) пробыл примерно год, а потом зачем-то его черт погнал с автоматом через речку. Потом я слышал автоматные очереди и крик. Я вышел на гору, смотрю – этот немец кульгает и сюда к речке, к лодке. Видимо, автомат сорвался, и нечаянно ранил его. После этого назначили Геша. Все бегал с бельгийским карабинчиком. Это назначенные немцы, до войны их здесь не было. Но ему тоже подгадили. Осенью 1943 г. весь лен с полей посвозили, а у нас были колхозные гумны метров по 100 длиной. Сюда свозили снопы, а потом уже молотили. Во время обеда вдруг ни с того, ни с сего вспыхивает все это. В результате этого сторож Кудин Филимон расстрелян, и бухгалтер Лапко Дмитрий расстрелян. Короче, нашли «козлов отпущения».

После войны на том месте, где расстреливали евреев, был памятник. Его поставили в промежутке между 1949 и 1951 годами. Я там был только один раз. Памятник, небольшой обелиск с металлической оградой, ставили евреи. Сейчас там ничего не осталось. Останки евреев – и мужчин, и детей с женщинами, перевезли в Бобруйск.

РАССКАЗ БЕЛЛЫ БАРШАЙ-АРОНОВОЙ

Перед началом войны наша семья переехала из Свислочи в Елизово, где папа работал охранником на стеклозаводе. Но в Свислочи оставались бабушка с дедушкой и много других наших родственников. Елизово было всего в пяти километрах от нашего местечка, их разделял мост через реку Свислочь, и я часто бегала в гости к бабушке. Война для нас началась 26 июня, когда в Елизово вошли немецкие десантники, а вслед за ними – карательный отряд. Немцы сразу же расстреляли больше ста елизовских мужчин разных национальностей в отместку за одного убитого фашиста. А потом взялись за евреев. Выгнали из своих квартир и домов в гетто, велели нашить на одежду желтые звезды и стали ежедневно гонять на принудительные работы. Однажды на строительство дороги вместо меня пошел мой 13-летний брат Исаак. Немцы схватили его вместе с несколькими взрослыми евреями для отправки в концлагерь. Брат кричал, что ему нет еще и 14 лет, пытался достать из кармана пальто свидетельство о рождении, но полицай прикладом автомата разбил ему голову и бросил в машину. Больше мы его не видели…

Памятник в Елизово.

Памятник в Елизово.

Через неделю после потери брата я решила навестить бабушку. Это было 14 октября 1941 года. Эту дату я никогда не забуду. Мама умоляла меня не ходить, ей было очень страшно. Но я только махнула рукой и убежала. Перешла мост через реку Свислочь и сразу же поняла, что попала в ад. Солдаты и полицаи выгоняли евреев из домов, заталкивали в кузов грузовика и вывозили в лес. А кто жил на краю Свислочи, тех просто гнали пешком к месту казни. Отовсюду неслись страшные крики, рыданья, визг.

Я была как загипнотизированная, шла, не таясь, но на меня никто не обращал внимания, хотя вокруг полицаи палками, прикладами гнали по улицам женщин, детей, стариков. Братья Бондари и их отец орали на всю улицу: «Бей жидов, спасай Россию!». Тетю Рахель – жену местечкового раввина – вели к грузовику, и какая-то баба рвала у нее с плеча пуховой платок. В другом месте две бабы набросились на еврейскую девушку, повалили ее и стали стаскивать с ног блестящие резиновые ботики, причем, одна баба рвала с одной ноги, а вторая – с другой. А я твердила про себя: «Я хочу жить, я буду жить, я должна жить, я обязательно выживу».

Так, незамеченной добралась я до бабушки Соре-Риве, которая лежала дома в своей кровати больная и немощная и никуда не собиралась идти. Она плакала и кричала, что все кончено, что надо прощаться с жизнью. Бабушка поцеловала меня, попрощалась и велела быстрей уходить. Потом нам рассказали, что бабушку застрелили тут же, в постели.

Памятник на еврейском кладбище в Бобруйске.

Памятник на еврейском
кладбище в Бобруйске,
здесь перезахоронены
евреи Свислочи.

Я попыталась вернуться в Елизово, но на мосту полицаи преградили мне путь: «Поворачивай оглобли, жидовка, а то убьем!». «Но я из Елизова, с завода!». «Возвращайся в Свислочь, там решат, что с тобой делать». Пришлось кружить по обезумевшему местечку еще несколько часов, пока не стемнело. На этот раз мост никто не охранял, но, когда я пробегала по нему, меня нагнал грузовик с пьяными полицаями. Они завершили акцию по уничтожению евреев в местечке, горланили песни и были в хорошем настроении. Один из них крикнул собутыльникам: «Гляди, жидовка бежит. Давай-ка, пульнем в нее». На что другой ответил ему: «Хай бежит. Я знаю ее. Это наша, елизовская. До них еще очередь дойдет». Но все-таки один из полицаев выстрелил в меня, и пуля пролетела около уха…

А до этого кто-то сообщил маме, что я убитая лежу у моста. (А там действительно лежала какая-то другая еврейская девушка, застреленная накануне). Мать в чем была – в чулках, в одном платье ринулась было бежать к мосту. Хорошо, соседи остановили: «Куда же вы, Сарра Борисовна, подождите, может, это ошибка. Придет ваша Бэлка, никуда не денется».

Можете себе представить, что было со всеми нами, когда я вернулась живая. Я долго не могла выйти из шокового состояния».

Потом было много всякого. Погромы и убийства в Елизово, гибель моего отца Иосифа Баршая, побег вместе с мамой и братом через замерзшую Березину в лес, долгое блуждание по лесу, поиск партизан и нелегкая военно-партизанская жизнь…

Интересно, что вырваться из блокированной Свислочи удалось моей двоюродной сестре – тоже Белле – Лившиц. У нее было четверо детей, двое остались с ней, а двое вместе с бабушкой и дедушкой успели эвакуироваться. Когда началась война, Белла сумела раздобыть документы о том, что она и ее дети – белорусы. А сама в суматохе первых дней войны умело распространила слух о своей смерти. Не дожидаясь массового расстрела евреев в местечке, Белла Лившиц с детьми сумела выбраться из Свислочи, добраться до небольшой белорусской деревеньки Копчи в Кличевских лесах и там со своими документами «легла на дно». До той поры, когда в их дом неожиданно вошел мой младший брат, 12-летний Миша Баршай, и в хозяйской девочке вдруг узнал свою троюродную сестру Мару. Дети, уже наученные войной, молча смотрели друг на друга и ничем не выдали своих чувств. Миша выбежал из дома и стал догонять меня и маму. А мы вместе с группой других евреев спешили скрыться из подозрительной деревни в лесу. Он догнал нас он и рассказал о неожиданной встрече, но группа уже далеко отошла от деревни. А Белла Лившиц, узнавшая о том, что через Копчи прошла группа земляков и родственников, решила присоединиться к нам и попасть в партизанский отряд. Но как найти уже ушедших евреев. И тут она разыграла настоящий спектакль. С воплем: «Ой, жиды проклятые последний горшок украли!» она стала расспрашивать соседей-белорусов, в каком направлении двинулись евреи. И тут же, собрав детей, кинулась за ними вдогонку. В конце концов, мы обе встретились в лесу и вместе попали в партизанский отряд…

Перед самым отъездом в Израиль Белла Лившиц умерла от разрыва сердца прямо на улице Бобруйска. Уже здесь, в Израиле умер ее муж Абраша. А две дочери Беллы – та самая девочка Мара и Дора живут в Нацрат Илите.

ЭПИЛОГ ОТ АВТОРА

Семье моего дяди Меира, единственной из наших Баршаев остававшейся перед войной в Свислочи, удалось в последний момент эвакуироваться из местечка и спастись. Сразу же после освобождения Свислочи от немцев, дядя Меир вернулся туда и вошел в комиссию по расследованию злодеяний немцев. Сохранилась фотография, где дядя Меир Баршай с группой чудом оставшихся в живых жителей местечка стоит над раскопанным рвом с останками расстрелянных евреев. Он и сам на снимке похож на живой труп – почерневший, с глубокими морщинами на лице. На месте массового расстрела земляков и родственников евреи Свислочи поставили скромный обелиск, а впоследствии тела погибших были перезахоронены на еврейском кладбище в Бобруйске.

Фото автора и Н.Цыганок   Оригинал материала на сайте «Мое местечко»

Другие материалы Неонилы Цыганок можно прочесть среди других здесь: День памяти жертв катастрофы. Различные материалы , а также Трагические судьбы калинковичан

ЛЕСНАЯ ОДИССЕЯ БЕЛЛЫ БАРШАЙ

Александр БАРШАЙ


Белла Баршай, 2006 г.


Родители Беллы – Иосиф и Сарра Баршай. Довоенный снимок.


Белла Баршай с братьями Мишей и Исааком и сестрой Хаей. 1938 г.


Младший брат Беллы Исаак, убитый фашистами.


Белла Баршай (справа) и Праведница народов мира учительница Нина Лысюк, спасшая семью Беллы. Фото 1956 г.


Юный партизан Михаил Баршай, 1945 г.


Белла Баршай и автор очерка Александр Баршай.Израиль, г. Кирьят-Гат, 2008 г.

 

Сразу оговорюсь, мы c Беллой Баршай не обнаружили между собой прямых родственных связей, хотя, наверняка, состоим с ней в каком­то далеком родстве. Дело в том, что Белла, ее родители, ее дедушка с бабушкой родились и жили в том же самом белорусском местечке Свислочи, что и мои дед с бабушкой, и носили одну и ту же фамилию – Баршай.

Свислочи и Баршай – два этих имени для меня очень дороги и неразделимы – в них корни моей семьи, мои корни. Вот почему я был обрадован и взволнован знакомством с Беллой Иосифовной Баршай­Ароновой, которая живет в израильском городе Кирьят­Гате.

Встреча с еще одной представительницей нашей фамилии могла бы стать частным фактом моей личной биографии. Но, когда я узнал о судьбе Беллы, юной девушкой пережившей все ужасы немецкой оккупации, все тяготы партизанской жизни, когда я понял, что война, кровь и смерть, потеря родных и близких, Катастрофа еврейства для нее – не учебник истории, не абстракция, а часть собственной жизни, ее боль, с которой она ложится и встает, я решил, что должен рассказать об этом.

ОЖОГ

Недавно с Беллой Баршай случилась беда. Нечаянно опрокинула на себя кастрюлю с кипящей водой. Ошпарила грудь, живот, руки и ноги, на теле мгновенно вздулись волдыри, кожа поползла вместе с прилипшей к ней тканью одежды. Словом, пришлось госпитализировать бедную женщину в больницу с ожогом второй степени, пришлось терпеть ей страшные боли, смазки, перевязки, медленное заживление ран и прочие послеожоговые неприятности.

Когда смазывала раны облепиховым маслом, Белла силилась вспомнить, а чем же, какой травой лечила она свои ожоги в далеком 42­м году, там, в лесу, в партизанском отряде. Опрокинула она тогда на себя в темноте ведро кипящего супа, которое несла партизанам в дальнюю землянку. Ошпарилась так, что мясо на руках слезло до кости. Несколько дней пролежала в шалаше забинтованная, и какими­то лесными травами отхаживали ее партизанские фельдшерицы и собственная мама Сарра. Обидней всего было ей, что ведро вкуснейшего супа из конины пропало, а главное – что несколько дней пришлось без дела проваляться, не участвовать в боевых операциях. Но в 17 лет раны заживают куда быстрее, чем в 80. Так что уже очень скоро Белла Баршай – по прозвищу Зина – снова встала в строй лесных белорусских партизан Кличевского района Могилевской области…

И хотя нынешний ожог действительно заживал намного дольше, чем тот, 60­летней давности, Белла, как и в юности, не поддавалась унынию, не думала о плохом, а верила в лучшее. Ее больше волнует и печалит не будущее, а прошлое, которое никогда не отпускает от себя, тревожит, вызывает учащенное сердцебиение, а подчас и незваные слезы. Оно, как ожог, который всегда вспоминаешь с содроганием.

ТАНЕЦ СМЕРТИ

День, когда жизнь для Беллы развалилась надвое, пришелся на 26 июня 1941 года. Ранним утром семья собралась на кухне у черной тарелки радиорепродуктора и, затаив дыхание, слушала сводку Совинформбюро о положении на фронтах. Но война была уже на пороге их квартиры. В буквальном смысле. В дом ворвались немецкие солдаты­десантники, только что высадившиеся в поселке Елизово Могилевской области, куда к тому времени семья Беллы переехала из Свислочи. Немцы быстро оглядели бедную квартиру Баршаев и, увидев, что взять здесь особенно нечего, быстро удалились. Но один солдат немного задержался. Он оказался австрийцем и, поняв, что перед ним евреи, решил предупредить их о скорой и неминуемой гибели. Он сказал отцу Беллы, знавшему немецкий язык, что десантники пока евреев убивать не будут – только пограбят, но вот идущие за ними регулярные части СС в живых евреев не оставят…

И уже на следующий день в поселок вошел карательный отряд. Он начал с того, что расстрелял на окраине Елизова более ста мужчин разных национальностей, в том числе и нескольких евреев, в отместку за то, что кто­то из местных поднял руку на немца.

Оккупационный режим мгновенно изменил жизнь в спокойном прежде и вроде бы дружном поселке. Быстренько объявились свои полицаи и активисты. Немцы велели местному населению не общаться с евреями, и вот уже вчерашние соседи, одноклассники, сослуживцы не отвечают на приветствия, злобно смотрят вслед и рисуют желтые круги на еврейских домах. Соседи выгнали семью Баршай из их квартиры, которую отец Беллы – Иосиф получил от стекольного завода, где он работал охранником. Так они очутились в маленькой комнате в гетто, где теснились несколько еврейских семей. Немцы велели всем евреям пришить на одежду желтые метки и стали гонять молодежь на строительство дороги. Однажды полицай увидел, что у Беллы нет на груди желтой звезды, и отхлестал ее нагайкой так, что она еле добралась до дому.

Первой жертвой в их семье стал брат Исаак. Однажды – это было 7 октября, и уже подмораживало, бывшая соседка позвала Беллу помочь ей копать картошку. Получить за работу несколько картофелин – это было очень важно для семьи из пяти человек, куда, кроме 16­летней Беллы, входили мама с папой и два брата – 13­летний Исаак и 11­летний Миша. Вместо Беллы на принудительные работы отправился Исаак. Он был высокий крепкий мальчик, выглядевший старше своих лет. Это его и погубило. Когда немцы стали хватать мужчин и молодых людей для отправки в концлагерь, подошли и к Исааку. Он стал плакать и кричать, что ему только 13 лет и что у него есть метрика, которая у него с собой. Мальчик полез в карман пальто, чтобы достать справку, и в ту же минуту получил сильнейший удар прикладом автомата по голове. Так, с окровавленной головой, его закинули в машину и увезли вместе с остальными несчастными.

Много лет спустя, уже после войны, младший брат Беллы Миша смотрел фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», и в эпизоде, где рассказывалось о злодеяниях фашистского врача­садиста Йозефа Менгеле, он вдруг увидел Исаака среди подопытных «пациентов» немецкого изувера. Миша был настолько уверен, что это его старший брат, что побоялся рассказать об этом Белле, чтобы не расстраивать ее.

Через неделю после потери брата Белла решила навестить бабушку, оставшуюся в Свислочи. Она перешла мост через реку Свислочь, отделявшую Елизово от одноименного местечка, и сразу же поняла, что попала в ад. Солдаты и полицаи выгоняли евреев из домов и сгоняли их на площадь возле костела. Отовсюду неслись страшные крики, рыданья, визг. Белла медленно и молча шла вдоль домов, и ее как будто никто не замечал.

«Я была как загипнотизированная, – вспоминает Белла. – Шла, не таясь, но на меня никто не обращал внимания, хотя вокруг полицаи палками, прикладами гнали по улицам женщин, детей, стариков. Братья Бондари и их отец орали на всю улицу: «Бей жидов, спасай Россию!» Тетю Рахель – жену местечкового раввина – вели к грузовику, и какая­то баба рвала у нее с плеча пуховой платок. А я твердила про себя: «Я хочу жить, я буду жить, я должна жить, я обязательно выживу».

Так она добралась до дома бабушки Соре­Риве, которая лежала в кровати больная и немощная и никуда не собиралась идти. Она плакала и кричала, что все кончено, что надо прощаться с жизнью. Бабушка поцеловала Беллу, попрощалась с ней и велела быстрей уходить. Потом Белла узнала, что бабушку застрелили тут же, в постели.

Белла попыталась вернуться в Елизово, но на мосту полицаи преградили ей путь: «Поворачивай оглобли, жидовка, а то убьем!» – «Но я из Елизова, с завода!» – «Возвращайся в Свислочь, там решат, что с тобой делать». Пришлось кружить по обезумевшему местечку еще несколько часов, пока не стемнело. На этот раз мост никто не охранял, но, когда она пробегала по нему, ее нагнал грузовик с пьяными полицаями. Они завершили акцию по уничтожению евреев в местечке, горланили песни и были в хорошем настроении. Один из них крикнул собутыльникам: «Гляди, жидовка бежит. Давай­ка, пульнем в нее». На что другой ответил ему: «Хай бежит. Я знаю ее. Это наша, елизовская. До них еще очередь дойдет». Но все­таки один из полицаев выстрелил в Беллу, и пуля пролетела около уха…

А до этого кто­то сообщил ее родителям, что их убитая дочь лежит у моста. (А там действительно лежала какая­то другая еврейская девушка, застреленная накануне.) Мать в чем была – в чулках, в одном платье, ринулась было бежать к мосту. Хорошо, соседи остановили: «Куда же вы, Сарра Борисовна, подождите, может, это ошибка. Придет ваша Белка, никуда не денется».

«Можете себе представить, что было со всеми нами, когда я вернулась живая, – вспоминает Белла. – Я долго не могла выйти из шокового состояния».

Но самые жуткие дни наступили зимой. Страшные холода, почти полное отсутствие еды, издевательства и грабеж со стороны вчерашних соседей, избиения и расстрелы.

В начале января немцы и полицаи согнали всех евреев поселка в заводской клуб. Возле клуба люди увидели свежевырытые ямы, и у многих сжалось сердце. А вокруг клуба, за цепью охранников, собрались местные жители, в основном женщины, которые «заказывали» полицаям еврейские вещи – кто сережки, кто кофточку, кто шляпку. И полицаи выполняли заказы. Врачиху Закс, которая не хотела расставаться со своей меховой шапочкой, жестоко избили. Избивали и других – тех, у кого плакал ребенок, тех, кто просто чем­то не понравился бандитам. Белла попросила знакомого полицая Марченко выпустить ее в туалет. Тот не только не разрешил, но еще избил ее и снял с девушки зимнее пальто. Тем временем в клуб понаехали полицаи из соседних сел и местечек, стали чистить затворы, проверять оружие. Люди понимали, к чему это все, так как знали, что произошло в соседних Свислочах и в деревне Липень, где евреев, загнанных в школу, сожгли заживо. Рыданья, крики, плач детей. Вечером явились эсесовцы в черных плащах. Один из них, офицер, взяв в руки длинное полено и взобравшись на табурет, обратился к евреям с речью. «Доблестная немецкая армия стоит на подступах к Москве, – сказал он, – не сегодня­завтра мы войдем в вашу столицу. Но наши солдаты очень мерзнут из­за этой проклятой русской зимы. Сейчас вы все под конвоем разойдетесь по домам, возьмете всю спрятанную вами зимнюю одежду и принесете сюда. За невыполнение приказа – расстрел. А теперь пошевеливайтесь – шнель, шнель!» И каждого, кто проходил мимо него, офицер ударял поленом. Дети еще могли увернуться. А взрослым досталось прилично.

Семью Баршаев вел по темному ночному поселку полицай Кабанов, их бывший сосед. Возле дома мама незаметно толкнула Беллу и Мишу за угол, и они убежали. Когда зашли в квартиру и обнаружилось, что детей нет, сосед­полицай рассвирепел и жестоко избил родителей. А Белла с 11­летним братом всю ночь ходили по селу, пока, наконец, одна белорусская семья согласилась их приютить.

Вернувшихся с зимней одеждой в клуб ожидал ночной кошмар. Немцы сказали запуганным, голодным и замерзшим людям, что не расстреляют их, если они споют и станцуют для доблестных германских солдат. Местные полицаи знали, что один из стоящих перед ними евреев – Марголин – был кантором. Бедного старика заставили петь, а остальных – танцевать под его пение. Трясущиеся, еле сдерживающие слезы люди вынуждены были изображать веселье. Натешившись вволю, бандиты поздней ночью отпустили евреев домой, в гетто.

…Этот день – годовщину смерти Ленина – 21 января 1942 года – Белла не забудет никогда. Партизаны, решившие отметить эту дату, рано утром ворвались в Елизово и вступили в бой с полицаями. Бой был неравный, и партизаны с потерями отошли. А одного из них, местного жителя Яндовского, полицаям удалось взять живым. К нему подошел его двоюродный брат Масловский, поступивший на службу к фашистам. «Ну, что, братец, жидам продался?» – спросил он, глумливо ухмыляясь. И недрогнувшей рукой застрелил кузена.

К вечеру того же дня 21 января прибывший в Елизово карательный отряд немцев (вместе с ними были местные бандиты) решил провести акцию возмездия, и вместо того, чтобы искать партизан в лесу, устроил облаву на поселковых евреев. Пришли двое и за Иосифом Баршаем. Он, все сразу понявший, молча поцеловал жену и Беллу с Мишкой и, постоянно оглядываясь и махая рукой, покорно пошел за полицаями. Той же морозной ночью отца вместе с еще 27 последними мужчинами­евреями Елизова расстреляли на краю села, заставив предварительно вырыть для себя общую могилу.

Рассказывали, что когда из­под груды мертвых тел выполз окровавленный, но еще живой Абрам Вайнер, его увидел местный житель, полицай по имени Гавриил, которого все в поселке звали Гавриком. «Гаврик, – прошептал ему истекающий кровью Вайнер, – помоги мне, спрячь куда­нибудь». Но тот увидел во рту еврея золотые коронки, и судьба Абрама была решена. Полицай добил несчастного и вырвал из его рта металлические зубы.

Но та же война в иных людях выявила и беспримерное благородство, честь, гражданское мужество. Такой, например, оказалась сельская учительница Нина Яковлевна Лысюк. Она спасла семью Баршай в самый критический момент их жизни.

В апреле 1942 года в Елизово должна была войти большая карательная экспедиция и намечался очередной погром. Местные полицаи, не дожидаясь прихода карателей, начали вылавливать евреев по селу. И тогда Нина Яковлевна предложила Сарре Борисовне спрятаться у нее. Мама с Мишей направились к Лысюкам, а Белла вначале решила забежать на свою старую квартиру и немного задержалась. Когда девушка побежала к дому учительницы, ее заметила бывшая соседка Назарова, которая до этого грабила их. Она тут же сообщила полицаям, и те направились к Нине Яковлевне. Но учительница встретила их у своей калитки и указала в ту сторону, куда якобы побежала еврейская семья. Полицаи удалились, а в это время Нина Яковлевна вместе с отцом подняла доски пола, и в образовавшуюся узкую нишу между лагами втиснулись Сарра Борисовна, Белла и Миша. Несколько дней они пролежали под полом, где не только невозможно было повернуться, но трудно было даже дышать, особенно маме, которая страдала от астмы. По ночам, правда, Лысюк выпускала своих «подпольщиков» подышать воздухом. Но долго держать евреев у себя Нина Яковлевна не могла, поскольку за стеной жил полицай, да и вообще ее дом был на подозрении. Тогда она перевела семью Баршай в сарай. Там на земляном полу стояла вода, которая ночью подмерзала, а днем оттаивала. Нина Яковлевна тайком, под видом каких­то хозяйственных дел, приносила узникам еду, но те находились в таком нервном напряжении, что кусок не шел им в рот. Несколько раз по ночам к сараю подходили полицаи, прислушивались, принюхивались, и тогда Баршаи сидели, не дыша, и молили Бога о спасении. А тут еще жена полицая, что жил во второй половине дома, стала донимать Нину Яковлевну: чего это, мол, она так часто в сарай бегает. Оставаться дальше у доброй женщины, подвергавшей смертельной опасности не только себя, но отца и двух своих детей, было невозможно. Надо было уходить.

Житель поселка Аверченко, бывший партизанским связным (а для конспирации работавший на немцев), помог Баршаям выйти к реке Березине, за которой начинался Кличевский район, зона партизанского действия. Лед на реке уже начал трескаться, кое­где были большие полыньи, так что беглецам приходилось прыгать с льдины на льдину. Как смогли преодолеть ледяную реку дети и полная, не совсем здоровая мама Беллы – одному Богу известно. Когда же они, наконец, ступили на землю, на противоположном берегу появились немецкие мотоциклисты с собаками – это кто­то из местных «доброхотов» сообщил оккупантам о побеге еврейской семьи. Но форсировать реку по льду немцы не решились, постреляли для острастки и уехали.

ОГОНЬ ЖИЗНИ В… ГОРШКЕ

Около деревни Бацевичи Баршаи встретили группу евреев из Свислочи и Елизова, которые тоже скитались по лесу в поисках партизан. Там были Сарра Моисеевна Белкина с матерью и своим 13­летним сыном Гришей, Люба Кричмер, 15­летний Фоля Левин, его ровесница Соня Рубинчик по прозвищу «Рыжая», 16­летняя девушка Фаня, бежавшая из Польши, и еще несколько человек, всего около пятнадцати. Решили держаться вместе.

– Днем мы прятались в лесу, – вспоминает Белла, – а по ночам выходили к деревням в поисках еды. Мы очень голодали, питались заячьим щавелем, желудями, ягодами, если везло, выкапывали картошку. Поэтому ходили по домам и просили еду. Где гнали в шею, а где и давали поесть. Особенно запомнилась деревня Подъяблонька. Немцев там не было, а всеми делами в деревне заправлял бургомистр Лукаш Белокурский. Деревня была не бедная. Как раз наступила масленица, и селяне собрались в дом к бургомистру на блины. Сельские пацаны сказали ему, что в лесу у деревни прячется группа евреев. Что, мол, с ними делать – гнать или как. Но Лукаш послал свою жену Ганну за нами, сказав: «Приведи их сюда, блинов на всех хватит». И нас всех усадили за стол, накормили блинами и разместили по домам. Мы с мамой и Мишей остались в доме Лукаша и Ганны Белокурских – людей очень отзывчивых, добрых сердцем. Деревня нас не выдала.

Однажды власовцы, которые знали, что где­то недалеко прячется группа евреев, пошли на хитрость. На поляне между деревнями Рывки и Бацевичи они стали ходить строем и петь русские песни, рассчитывая на то, что, услышав их, евреи выйдут из укрытия. Но мы их раскусили и не вышли.

Как­то появился у нас хромой мужичок – Илья Лызо, житель деревни Любичи. Мы вначале подумали, что это провокатор. Но он оказался партизанским связным и очень хорошим, добрым и сильным человеком. Он увидел, в каких условиях обитают «лесные евреи», и просто не смог остаться равнодушным. В один из своих визитов Лызо вместе с едой принес топорик и ножовку и помог нам соорудить нечто вроде шалаша из веток. В другой раз сделал бесценный подарок – принес глиняную миску­горшок, а в ней несколько углей. И дал нам несколько спичек. Мы разожгли эти угольки и потом постоянно поддерживали огонь в горшке, все время подкладывая туда кору, веточки. Ответственной за «вечный огонь» была у нас Соня Рубинчик. День и ночь наша «Рыжая» прижимала драгоценный горшок к груди и следила, чтобы тлеющие угольки не погасли, поддувала, если надо, подкидывала «питание» в топку.

Потом вдруг Лызо, которого мы называли «фатер» – «отец», исчез. Оказывается, его схватили немцы и стали избивать, допытываясь, где скрываются евреи. Но он держался, говорил, что не знает. Дней через десять его выпустили. И он, несмотря ни на что, снова появился у нас.

Уже наступили холода. Обувь, одежда у нас совсем поизносились. Я обморозила ноги и вся покрылась болячками. Однажды мы увидели какой­то загон, сбитый из высоких, плотно пригнанных досок. Что это было, не знаю. Может быть, немцы держали там пленных. Мы забились туда, закрылись наглухо и приготовились спать на земле. Но к ночи наш «загон» окружила стая голодных волков. Они так выли и щелкали зубами, что нам было не до сна. Это была ужасная ночь.

Но страшнее волков были блокады лесов, своего рода массовые облавы, которые устраивали немцы, чтобы выкурить оттуда партизан. Большие силы пехоты на машинах, мотоциклах окружали лесные массивы и методично начинали прочесывать их, не пропуская ни одного хутора, ни одного села. С воздуха блокаду поддерживали самолеты. Они расстреливали скопления людей из пулеметов или даже сбрасывали на них бомбы. Много погибало людей во время блокад. Мы или рассыпались по лесу и бежали кто куда, пытаясь вырваться из смертельной сети, или наоборот, вжимались в землю, в мох, в кустарник и пережидали, пока опасность минует. Однажды мы вышли на бугорок и видим: прямо на нас немцы идут, гонят коров. Мы все врассыпную в одну сторону, а мама наша – в другую. И потерялись мы с ней. Дней десять искали друг друга, ходили по лесу по кругу и не могли встретиться. Она заходит в село, ей говорят: вчера была группа евреев, ушли в ту сторону. Она идет в следующую деревню, а мы уже и оттуда ушли. Мама, чтобы не одичать, разговаривала сама с собой. Ела траву заячью, ягоды. После дождя телега проедет, она из колеи воды напьется и дальше идет. В конце концов, нашли мы с Мишкой маму, встретились в одном селе и уже больше старались не теряться.

ИХ ЖДАЛ ОГОНЬ СМЕРТЕЛЬНЫЙ

Когда немцы сняли блокаду и отошли, Илья Лызо привел к еврейскому шалашу партизан. Это были комиссар 115­го отряда Петр Викторчик, командир отделения Иван Скрипка. Когда они увидели вышедших к ним навстречу лесных обитателей, то языками зацокали. Худые, изможденные, грязные, все в болячках люди даже у видавших виды партизан вызвали изумление.

В отряд взяли, да и то после долгих просьб и уговоров, только Беллу и еще двух девушек – Любу и Фаню. Остальным пришлось оставаться в лесу еще несколько долгих месяцев.

До партизанской базы шли всю ночь. Беллу оставили в 115­м отряде, ее подруг направили в два других отряда. Белла сразу же стала полноправным бойцом­партизаном. Ей выдали винтовку, командир роты Николай Книга научил ее стрелять и обращаться с оружием. Партизаны достали ей большие немецкие сапоги, которые очень быстро натерли ноги. И тогда Белла попросила принести ей обычные крестьянские лапти. Она уже успела сносить несколько пар этой незамысловатой обуви, плетеной из лыка. Попросила она найти ей и мужские штаны, чтобы удобнее было воевать. В отряде Белла получила имя Зина. Так звали дочь командира отряда Артема Долгого, и с его легкой руки еврейскую девушку окрестили Зиночкой. Трагической оказалась судьба самого командира. Как­то он поехал в свою родную деревню – звать людей в отряд. Но попал в засаду и был убит. Его лошадь сама привезла тело Артема в отряд. Место командира занял комиссар Петр Викторчик, которого все в отряде звали «дядя Петя». После войны П. Викторчик написал книгу о партизанских буднях – «Над Ольсой­рекой». Один экземпляр с памятной подписью он подарил и Белле.

А 17­летней девчонке наравне со всеми бойцами приходилось нести трудную и опасную партизанскую службу: стоять на посту, лежать в засаде, участвовать в боях, ходить в разведку и на подрывы железнодорожных рельсов, убегать от немцев и гнать их самих. В моменты затишья между боями Белла выполняла хозяйственные поручения – варила еду, стирала, ухаживала за ранеными. Но ни на один день не забывала о том, что там, в лесу, остались ее мама с братом и еще несколько женщин и детей. Каждый день Белла просила, требовала, умоляла начальство, чтобы остальных евреев взяли в отряд.

Прошло несколько долгих месяцев, пока, наконец, один из высоких командиров – Зайцев, женатый на еврейке Асе Гуревич, разрешил привести беженцев в расположение Кличевской партизанской бригады. И Белла повела группу партизан во главе с командиром взвода Иваном Ковриком на поиски родных. Снова шли всю ночь. Вышли на поляну, где должен был стоять еврейский шалаш. Все заросло, ничего не видно. Белла стала кричать по­русски и на идише: «Мама, мама, где вы, выходите, это я, Белла». Никакого ответа. Она уже отчаялась найти своих. Но тут кто­то из них, затаившихся в лесу, опознал голос Беллы. И тогда они вышли к партизанам. Иван, как увидел их, сказал решительно: «Я их не возьму». «Черт его знает, почему он так решил, – говорит Белла. – Ведь и приказ получил, и шли мы специально всю ночь, чтоб людей привести. И вот как отрубил: не возьму и все тут. Собрались мы возвращаться. Я говорю маме: «Знаете что? Давайте идите вслед за нами. Мы в деревню заходим, вы после нас. Доберетесь до отряда, а там решим». Так и сделали. Ну, а там уж – куда деваться – приняли всех, распределили по отрядам. Мама с Мишей попали в 278­й отряд, где командиром был Николай Иванович Книга, бывший наш комроты – замечательный человек, честный, справедливый, прекрасно относившийся к евреям, в отличие от некоторых других партизанских командиров. Потом и я перешла к нему в отряд. Позже он стал комиссаром целой партизанской бригады. У него с нашей семьей сохранились самые дружеские отношения. Мы дружили с ним и после войны, до конца его жизни».

Сарру Борисовну с Мишей определили в хозяйственный взвод. Она была поварихой, обстирывала партизан, чинила их одежду, а иногда и шила. В отряде ее ласково называли «наша бабушка». Миша тоже не оставался без дела – пас партизанских коров, помогал заготавливать дрова, разносил еду по землянкам. На плечи 12­летнего мальчика легли все тяготы лесной партизанской жизни – с вечными переходами и боями, облавами и блокадами, с кровью и смертью. И все же он был безмерно рад, что попал в отряд. После страшных и безнадежных скитаний по лесу жизнь в отряде – опасная и трудная, но осмысленная, направленная на сопротивление врагу, была гораздо милей его исстрадавшемуся детскому сердцу.

Свое боевое крещение Белла получила в самом начале 1943 года. Она стояла на посту, когда в небе появилась немецкая «рама» и началась бомбежка. Осколок бомбы попал ей в шею и рассек ухо. Из­за облав и блокад отряд потерял санчасть, и ей пришлось самой лечить себя.

Белла участвовала во всех боях и могла погибнуть в любом из них. То, что они с мамой и Мишей выжили, она считает судьбой. «Значит, так было суждено», – говорит она и вспоминает жестокий бой у деревни Голубок. После какой­то успешно проведенной операции группа партизан численностью примерно в два взвода решила остановиться на отдых в деревне Голубок. Расставили посты и разошлись по домам на ночлег. Но одна местная жительница тайком, несмотря на выставленные заслоны, выбралась из деревни, добежала до Свислочи, где стояли немцы, и сообщила им о партизанах. Под утро разведка разбудила спящих: к Голубкам приближался большой отряд немцев и полицаев.

«Бой был крепкий, – рассказывает Белла. – Они окружили деревню и открыли такой минометный огонь, так лупили по нам, что голову нельзя было поднять. Мы начали отходить с боем, били из пулемета и винтовок, но силы были явно неравные. Потеряли многих наших товарищей. Убили пулеметчика «Цыгана», боевой был парень, убили отца моей подруги Нади. Она только винтовку отца успела забрать, так две винтовки и тащила за собой. В какую­то яму мы плюхнулись, а она кричит мне: «Зинка, спрячь задницу, а то отстрелят ее тебе». И смех, и грех. Живьем в том бою немцы взяли Ивана Коврика – командира взвода, Сельца – адъютанта комиссара, еще кого­то. Их потом, я слышала, расстреляли то ли в Бобруйске, то ли в Свислочах. Сильный бой был, долго мы его помнили».

Большой урон партизанам наносили лесные блокады. «Это был ад кромешный, – вспоминает Белла. – Особенно тяжелой была последняя блокада, весной 44­го года, когда немцы уже начали отступать. Земля тряслась. Самолеты, танки, машины, кавалерия – все было пущено в ход против партизан. Все наши отряды тогда собрались в Усакинских лесах. Было принято решение прорывать блокаду и уходить. И вот партизаны с криками «Ура!» бросились на прорыв, дело доходило до рукопашной. Многие тогда полегли. Нашему отряду не удалось вырваться, и командир Викторчик – «дядя Петя», стал водить нас по лесу, который он хорошо знал. Немцы и власовцы за нами на лошадях, гонятся, а мы в лаптях убегаем от них. Однажды «дядя Петя» приказал всем идти задом наперед, пятиться, чтобы сбить погоню со следа».

Жизнь в партизанском отряде для девушки­еврейки была полна и многих других опасностей. Среди партизан были разные люди, в том числе и бывшие полицаи. Если человек приносил в отряд свое оружие, считалось, что он искупил свою вину, и его ставили в строй. Впрочем, зачастую в тех условиях трудно было по­настоящему проверить человека. Как­то Белла спросила бывшего полицая, что бы он сделал с ней, если бы они встретились не в отряде, а там, в местечке. «Расстрелял бы, конечно», – без тени смущения ответил «партизан». В другой раз Белла отказалась идти в заслон вместе с человеком, которого она боялась и подозревала в предательстве. Она пошла на пост одна, а ее несостоявшийся напарник был отправлен в другой заслон. Потом была атака немцев, бой, а после боя часового не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Он просто перешел к немцам. Так судьба и собственная осторожность хранили Беллу от гибели…

Не меньшую волю и стойкость приходилось проявлять девушке, чтобы противостоять испытаниям другого, более житейского свойства. Хотя Белла Иосифовна решительно возражала против самого упоминания этой темы, думаю, что не обижу ее, если немного нарушу этот запрет. Тем более, что об этой стороне партизанского и вообще военного бытия принято стыдливо умалчивать.

И все же, каково было молодой, красивой девушке среди множества молодых сильных мужчин, зачастую оторванных от своих семей, от любимых, поставленных в жестокие, экстремальные условия лесного партизанского существования? В конце разговора я прямо спросил Беллу Иосифовну: «Приставали, наверное, мужики партизанские?» Она тяжело вздохнула, пожала плечами и после некоторой паузы в общих чертах осветила и этот, довольно деликатный вопрос. По ее словам, хотя подавляющая часть партизан были вполне достойные, держащие себя в рамках приличия люди, встречались среди них откровенные хамы и приставалы, особенно опасные, если они были из числа командиров. Некоторые девушки были не в силах устоять перед натиском партизанских начальников, и им приходилось становиться их «боевыми подругами» или даже женами. И девушек тут невозможно ни в чем упрекнуть, тем более, что подчас подобные связи основывались на взаимной любви и потом перерастали в крепкую и полноценную семью. Но чаще всего, конечно, лесные связи между мужчинами и женщинами были временными и непрочными, заканчивались сразу же после расформирования партизанских отрядов. И это, естественно, ломало жизнь молодым женщинам, наносило им тяжелую моральную травму. Белла не хотела себе такой судьбы, она мечтала о нормальной хорошей семье и твердо противостояла всяческим ухаживаниям, приставаниям и прямым «брачным» предложениям. Испытала она и коварную месть отвергнутого ухажера и всякие другие неприятности и притеснения. Например, как позже выяснилось, ее решительный отказ от интимного «сотрудничества» с одним из высоких партизанских командиров аукнулся на маме, Мише и остальных оставшихся в лесу евреях, которых по этой причине и не брали так долго в отряд. И все­таки Белле, наверное, было немного легче, чем другим девушкам. С ней рядом были мама, младший брат – родные люди, которые всегда могли поддержать ее в трудную минуту.

Вернемся в лето 1944 года. 28 июля этого незабываемого года в деревне Поплавы партизанский отряд Беллы соединился, наконец, с наступавшими частями Советской Армии. Радости жителей деревни и партизан не было конца. Конец оккупации, конец блокадам, конец лесной жизни под смертельным огнем!

«В армию нас – девушек, в отличие от парней и мужчин, не взяли, – рассказывает Белла, – забрали у нас винтовки, поблагодарили за службу и сказали, что мы свободны и можем ехать по домам. Мы с мамой и Мишей вернулись в Елизово. Ни квартиры нашей, ни вещей никаких уже не было. Приютила нас в своем доме моя двоюродная сестра Белла Лившиц, которая с двумя детьми тоже была в партизанах. Ее судьба – это отдельная удивительная история. Я устроилась на работу на стекольный завод «Октябрь» – главное предприятие поселка. Мама зарабатывала на жизнь шитьем. Жить в Елизове было трудно еще и потому, что приходилось каждый день встречаться с людьми, которые еще недавно издевались над нами, грабили, прислуживали немцам. Поэтому, как только закончилась война, мы переехали в Бобруйск. Там я в 1946 году вышла замуж, там родились двое наших детей – дочь Рая (Рахель) и сын Иосиф».

Более 30 лет Белла проработала на Бобруйском тракторно­агрегатном заводе, была станочницей, возглавляла большую инструментальную кладовую, избиралась депутатом городского совета, вела активную общественную работу в ветеранских организациях города.

ЕВРЕЙСКИЙ ПУХОВОЙ ПЛАТОК

История, которую Белла вспомнила в ходе нашего разговора, показывает, какая душевная расплата может иной раз настичь человека, чьи злые помыслы не остановили его от греха.

Одна свислочская подружка Беллы рассказала ей о мучениях своей тетки. Это была как раз та баба, которая требовала у жены раввина отдать ей пуховой платок. «Тебе он уже не нужен будет, – говорила ей тетка, – вас все равно всех убьют». А жена раввина, вроде, ответила ей: «Я отдам тебе платок, но когда­нибудь ты мне его обязательно вернешь. Сама принесешь. Не на этом, так на том свете». Не дослушав еврейку, баба сорвала с ее плеча теплую пуховую шаль, какие привозили в Свислочь с Кавказа. И вот уже давно закончилась война. всех замученных, застреленных, забитых до смерти евреев местечка, в том числе и раввина с женой Рахелью, похоронили на еврейском кладбище. Поставили на их могилах скромные обелиски. А тетка эта вдруг лишилась покоя – каждую ночь вскакивает в поту, потому что каждую ночь приходит к ней во сне Рахель и все спрашивает: «Когда же ты мне мою шаль­то вернешь?» Мучилась так, мучилась женщина, страдала от бессонницы и всяких тяжелых мыслей. Наконец, не выдержала и пошла на исповедь к местному батюшке, человеку справедливому и доброму. Он сам в годы оккупации двух еврейских мальчишек у себя в приходе прятал и от смерти спас. Рассказала ему тетка как на духу про все, что ее мучает, и спрашивает, как ей быть и что делать. «А ты верни платок хозяйке, – ответил ей батюшка, – глядишь, и легче на душе станет». И вот как­то ночью, чтобы никто не видел, свернула она этот самый пуховой платок, побежала на еврейское кладбище, нашла могилу Рахели, подкопала ямку с краю, засунула в нее шаль и присыпала землею. С тех пор тетка эта, если верить ее племяннице, стала спокойней спать по ночам.

Сколько же есть еще на Земле таких теток и дядек, которым нужно покаяться, чтобы успокоить свою больную совесть…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА:
ПАМЯТИ МИХАИЛА БАРШАЯ

Этот очерк уже был написан, когда из Кирьят­Гата пришла печальная весть: в больнице после тяжелой болезни на 76­м году жизни скончался брат Беллы Миша Баршай. Тот самый ее младший братишка, с которым Белла прошла все круги оккупационного ада, который был рядом с ней в партизанском отряде и всю последующую жизнь. Тогда, 60 лет назад, Мише было, быть может, еще тяжелее, чем Белле. Ведь война настигла его совсем ребенком, и все происходившее тогда с ним и вокруг него он воспринимал намного острей и болезненней. Белла вспоминает, что когда Миша с мамой и остальная группа евреев остались в лесу, не принятые в отряд, мальчик по ночам от страха лез, что называется, на стенку, и маме приходилось его успокаивать. Когда его привели в отряд, он был весь в лишаях, болячках и кровоподтеках. Наравне со взрослыми мальчишка нес все тяготы партизанской жизни. Видел кровь и смерть, даже смерть своих друзей. Так, в бою под деревней Любичи командир взвода послал Мишиного друга 15­летнего подростка по фамилии Хиль вытащить убитого в бою партизана Жлобича. Хиль отправился выполнять приказ, уже взвалил на себя тело погибшего, как в него самого попала пуля, и он был убит. Веселый, задорный, многому научивший Мишу в партизанском быту, еврейский парнишка остался лежать в сырой земле вместе со Жлобичем, который до своего партизанства служил у немцев полицаем. А в другом бою – у деревни Подковяза – Мишу сильно контузило, он потерял на время слух и речь. Партизаны отправили мальчика в госпиталь. Подлечившись, Миша вновь вернулся в отряд.

Нелегким оказалось привыкание к новой, мирной жизни. По настоянию мамы Миша пошел в школу, в четвертый класс. Непросто было сидеть в классе рядом с мальчишками младше тебя на три­четыре года. Но Миша усиленно занимался, наверстывая упущенное, и через три года, весной 1948 года, экстерном сдал экзамены за десятый класс. Сначала окончил бобруйский лесной техникум, а затем поступил на филологический факультет Белорусского университета, успешно окончив и его. Работал инженером на мебельной фабрике, 30 лет преподавал экономику в Бобруйском химическом техникуме, много лет возглавлял в нем экзаменационную комиссию. Так же, как Белла и мама, Миша был удостоен медали «Партизан Отечественной войны» и соответствующей медали, а вместе с сестрой они были награждены орденами Отечественной войны, медалью «За Победу над Германией» и многими другими наградами.

Жизнь не очень­то баловала Михаила и после войны. От последствий Чернобыльской катастрофы пострадала его жена, которую он потерял еще до отъезда в Израиль.

И все­таки поразительно, как много успел сделать, живя в Израиле, брат Беллы. Ему принадлежит решающая роль в деле присвоения Нине Яковлевне Лысюк звания «Праведника Народов мира» и увековечения ее памяти в мемориале «Яд Вашем». Он добился того, чтобы дочери Лысюк, живущей в Бобруйске, была вручена мамина медаль, чтобы она получала регулярную помощь от еврейской общины города. Он лично помогал многим людям в Белоруссии, бывшим друзьям­партизанам, тем, кто спасал евреев во время войны. Михаил Баршай стал инициатором сбора средств для создания в Бобруйске Аллеи Праведников и монумента в память о земляках, павших в борьбе с фашизмом. А сегодня мы должны склонить головы в память о самом Михаиле Баршае.

«Он был половиной меня самой, – говорит Белла Иосифовна, – и теперь, без него, мир для меня осиротел».

Очерк написан в 2006 году.

Александр Баршай   Мишпоха №24
Я, Баршай Александр Зузьевич, родился 28 мая 1941 года в Киеве. Отец Браверман Зузя Евсеевич был в это время на военных сборах, откуда уже не вернулся, поскольку началась война, в которой он и погиб в 1942 году под Ленинградом. Мама, которая работала на Киевском паровозо-вагоноремонтном заводе, вместе с заводом (и со мной, естественно) эвакуировалась в Саратов. Там мы прожили до 1943 или начала 1944 года и переехали в Киргизию.
Собственно, во Фрунзе (ныне Бишкек) прошла вся моя сознательная жизнь – здесь я окончил школу, Киргизский госуниверситет (филфак), работал в газетах: “Комсомолец Киргизии”, “Вечерний Фрунзе” и 17 лет в Киргизском государственном информационном агентстве – КирТАГ, последние 9 лет – главным редактором.
Осенью 1995 года вслед за взрослыми дочерью и сыном репатриировался в Израиль. С первых же дней начал сотрудничать с израильскими русскими газетами: “Вести” и “Новости недели”. Больше трех лет работал помощником геодезиста – строили дороги, мосты, дома, объездил почти весь Израиль. В 2001 году выпустил книжку очерков и интервью “Праотец Авраам любит их” – рассказы о людях Израиля. Сейчас готовлю к печати новую книгу – “Гибель Ямита”– о разрушении еврейского города Ямита на Синае, отданного Египту.
Я заслуженный деятель культуры Киргизии, награжден Почетной грамотой и Грамотой Верховного Совета Киргизии. Был вице-президентом Общества дружбы и культурных связей “Кыргызстан – Израиль”.

Leave a Reply