Холокост в Белоруссии

О новосверженских евреях

Вердыш Анатолий Владимирович – полковник запаса

В лесу, на высотке, при выезде из Нового Свержня на Несвиж, находится старое еврейское кладбище. Оно выглядит крайне печально из-за своего запустения. Разрушенные памятники, разрытые могилы, заросшие травой и кустарником. Есть там и массовое захоронение евреев расстрелянных немцами в период Холокоста. На всём этом печать неухоженности и забвения.

Я часто ходил по этому кладбищу и у меня всегда закипала кровь от увиденного, поскольку я патологически ненавижу всякого рода фашистов и националистов, также как бандитов и террористов с которыми воевал всю сознательную жизнь.

Беззащитные люди, всеми забытые, лежат в сырой земле среди мрачного леса, а многие из тех, кто их убивали, или даже морально способствовали преступлению, не только живы, но и вполне комфортно себя чувствуют в моральном плане- даже иногда претендуют на роли неких спасителей от засилия международного сионизма.

Я решил, по своим скромным возможностям, осветить страницу трагичного положения евреев в наших местах именно для тех молодых людей, которых я учил в Новосверженской школе.

О евреях в Новом Свержне

Как говорят старожилы, в нашей деревне было чуть ли не 40% евреев до Войны. Жили они, как правило, зажиточно, поскольку их выручала традиционная взаимовыручка, трезвый образ жизни и врождённая способность к коммерческой деятельности и ремёслам. Держали многочисленные торговые лавки. Никаких конфликтов с проживавшими в деревне белорусами, поляками и русскими не возникало. Конечно, на бытовом уровне, у некоторых малообеспеченных слоёв была непрязнь к евреям, но это было скорее классовое чувство ненависти бедного к богатому. Оно с таким же успехом,и сейчас, выражается в проявлениях черной зависти, которая (это моё субъективное мнение) очень даже свойственна некоторым жителям деревни, вопреки христианским канонам, формально поддерживаемым практически всеми жителями деревни. Православный настоятель церкви – отец Сергий не устаёт об этом говорить в своих проповедях.

После оккупации Нового Свержня в 1941 году проводился целенаправленный геноцид евреев. В этом активное участие принимали и местные полицаи. Один из них мне рассказывал, что они периодически то арестовывали, то выпускали евреев исключительно с меркантильными целями – сбором у них золота. То есть фактически занимались рекетом. Никаких морально-идеологических предубеждений у них к евреям не было – просто из них можно было извлечь какую-то прибыль. Это уже немцы подводили под обычные грабежи и экономическую конкуренцию теоретическую и идеологическую базу.

Практически все местные евреи погибли или уехали. Сейчас это экзотическая разновидность этноса для Нового Свержня. О них, кроме кладбища, напоминают только остатки бани и руины еврейской школы и синагоги на берегу Жатеревки. Да и остов, с подвалами большого еврейского дома, напротив церкви.

Холокост

Территория Белоруссии, как отмечалось выше, была расчленена на несколько зон. 50% населения республики оказались в зоне тылового района группы армий «Центр». Сюда вошли Витебская, Могилевская, значительная часть Гомельской, восточные районы Минской и несколько

районов Полесской области. В генеральном округе «Белоруссия» рейхскомиссариата «Остланд» оказалась 1/3 территории республики с населением в 3,1 миллиона жителей. В этот округ вошли также несколько десятков местечек так называемого Вильнюсского края, ныне являющегося частью Литвы.

25% населения Белоруссии в ее довоенных границах (жители Пинской, Брестской, части Полесской области) оказались под юрисдикцией рейхскомиссариата «Украина». Белостокская и часть Гродненской области вошли в состав рейха (Восточная Пруссия).

На территории республики свой кровавый след оставили три из четырех айнзатцгрупп—«А», «В» и «С». Первая из них действовала на территории, вошедшей с сентября 1941 г. в рейхскомиссариат «Остланд». В Минске летом 1941 г. обосновалась большая часть входившей в нее ЗК-1в.

Уже 3 июля в столицу Белоруссии вошли подразделения АК-9 АГ «В», штаб которой через два дня также обосновался в Минске. ЗК-76 достигла Минска 4 июля, оставляя кровавый след по маршруту следования через Брест, Кобрин, Пружаны, Слоним и Барановичи.

1 июля 1941 г. в Белосток вошла АК-8. Она двигалась к Минску, где находилась с 6 августа по 9 сентября, через Слоним и Барановичи, где активно участвовала в уничтожении евреев. С осени 1941 г. ее штаб-квартирой стал Могилев, откуда палачи направлялись в населенные пункты как Восточной Белоруссии, так и России. Подразделения АК-9 действовали с июля в Гродненской области, а затем переместились в Витебск. Они контролировали территорию северной части шоссе Минск —   Москва, организуя уничтожение евреев в Полоцке, Лепеле и других    населенных пунктах. Отдельные подразделения АК «С» уничтожали евреев в южной части республики. С сентября 1941 г. наметилось «разделение труда» между АК и ЗК. Первые действовали в тыловой зоне, находившейся под юрисдикцией гражданской администрации, вторые – в прифронтовой полосе, контролировавшейся военными властями. Евреев убивали не только подразделения АГ, поддержанные войсками СС,             полицейскими батальонами и местными коллаборационистами, но и военнослужащие вермахта. Участие последнего в Холокосте было наиболее активным именно в Белоруссии. Уже в июле 1941 г. солдаты 354-го пехотного полка уничтожили около 2000 евреев в деревнях Крупка и Холопиничи в районе Минска. Первые массовые расстрелы не только евреев-мужчин (в Бресте и Пинске), но женщин и детей (в Белостоке), а затем в Припятских болотах произошли именно в Белоруссии. Они унесли жизни нескольких тысяч человек уже в первую неделю июля 1941 г. На территории Западной Белоруссии массовые расстрелы летом 1941 г. прошли в Бресте (4 —5 тысяч жертв), Белостоке (около 6 тысяч человек), Ломже (3,5 тысячи).

До начала 1942 г. «еврейский вопрос» был практически решен в восточных и южных районах республики, вошедших в военную зону оккупации. (НОВЫЙ СВЕРЖЕНЬ как раз и был в зоне армейского тыла – там находились и склады артиллерийского резерва). Только подразделения АГ «В», действовавшей в зоне наступления группы армий «Центр», уничтожили к середине августа 1941 г. 17 000 евреев.

В этот период и осенью 1941 г. жертвами массовых расстрелов стали 9000 евреев Борисова (октябрь); 20 000 — под Бобруйском (ноябрь); 20 000 (по другим данным — около 8000) —в Витебске (сентябрь — декабрь), 4000 — в Гомеле (август, ноябрь); 2000 — в Городке Витебской обл. (август); 10 000 — в Могилеве (сентябрь—октябрь), 7000 — в Полоцке (декабрь), 3000—в Речице Гомельской обл. (сентябрь—ноябрь); 6000 — в Орше (ноябрь).

В отчете военного коменданта Белоруссии генерал-майора фон Бехтольсхайма за период с 11 октября по 11 ноября 1941 г.   содержится любопытное замечание, что ввиду связей евреев с коммунистами и партизанами, их «полное уничтожение до сих пор осуществлялось на востоке республики, по старой советско-польской границе и па железнодорожном участке Минск — Брест-Литовск». 24 ноября 1941 г. фон Бехтольсхайм издал приказ, в котором говорилось: «Евреи должны исчезнуть с лица земли». В Минске в ходе трех первых акций (в августе, 7 и 20 ноября 1941 г.) было уничтожено соответственно 5000 (в основном мужчин). 12 000 и 7000 человек — всего 24 тысячи евреев.

В «Донесении начальника полиции безопасности и СД о деятельности айнзатцгрупп за период с 1 по 31 января 1941 г.» сообщалось, что на территории Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат «Остланд», «насчитывается 139 000 евреев. 33 210 евреев были расстреляны айнзатц-группами». К началу 1942 г. свыше 120 000 евреев Белоруссии погибли только в             военной зоне оккупации. «Еврейский вопрос» в этом регионе был практически решен. Не менее 60 000 белорусских евреев были уничтожены также в районах, включенных в рейхскомиссариат «Остланд».

В Западной Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат «Украина» и округ «Булосток», погибло около 70 000 евреев. Таким образом до конца января 1942 г. не менее 250 000 евреев Белоруссии были уничтожены нацистами и их пособниками.

До февраля 1942 г. (а иногда уже в конце лета1941 г.) целиком были уничтожены многие еврейские общины. Типичный для военной зоны оккупации можно считать расстрел в Черневке Могилевской области, где 6 октября 1941 г. казнили всех мужчин старше 15 лет, а затем – женщин и детей. Всего погибло около 500 человек. Спаслись лишь 2 женщины.

Айнзатцкоманды и полицейские подразделения, принимавшие участие в расстрелах, игнорировали позицию гражданских немецких властей.

Гебитскомиссар Слуцка Карль в конце октября 1941 г. безуспешно пытался приостановить расстрел необходимых ему специалистов. В своем докладе генеральному комиссару Белоруссии Кубе от 30 октября 1941 г. он сообщал, что в расстреле участвовало 4 роты 11-го полицейского батальона, в том числе – две роты литовских «партизан». Командир батальона не выполнил свое обещание провести «селекцию» специалистов. Способ уничтожения евреев, по словам Карля, «граничил с садизмом».

«Сам город во время акции представлял собой ужасающую картину. С неописуемой жестокостью, как со стороны немецких полицейских, так и литовских партизан, еврейское население, а также и немало белорусов были выведены из домов и согнаны в одно место. Повсюду в городе была стрельба и на улицах валялись трупы евреев. Мала того, что с еврейским населением, в том числе с ремесленниками, обращались по-зверски, прямо на глазах у белорусского населения, но и само белорусское население подвергалось избиению резиновыми дубинками и прикладами. Вырваться из облавы белорусам удавалось с огромным трудом. О еврейской акции, я уже не говорю…

Неоднократно мне приходилось буквально пистолетом в руках выгонять с предприятий немецких полицейских и литовских партизан. Такое же задание я дал и своим жандармам, однако из-за сильной стрельбы им часто приходилось покидать улицы, чтобы не попасть под пули… Относительно экономического ущерба замечу, что сильнее, всего пострадала кожевенная фабрика. Здесь работали 26 специалистов. 15 лучших специалистов из этого числа было расстреляно, 4 других спрыгнули на ходу из машины и скрылись, а еще 7 бежали и не были пойманы. Предприятие ныне едва может продолжить работу.

…Отовсюду поступают сообщения, что в одних семьях нет ремесленника, в других — жены, в третьих – отсутствуют дети. Так что почти все семьи пострадали. Сомнительно, чтобы в этих обстоятельствах оставшиеся ремесленники работали с охотой и качество их работы было соответствующим. Белорусское население, чье полное доверие мы завоевали, пребывает в растерянности…

Я считаю, что этой акцией мы свели на нет многое из того, что было достигнуто в последние месяцы и пройдет еще немало времени, прежде чем мы вернем утраченное доверие. Я прошу только об одном: чтобы меня навсегда избавили от встреч с  этим полицейским батальоном».

В конце 1941-1942 г. происходит переселение евреев из небольших населенных пунктов в гетто более крупных городов и местечек. Это диктовалось как экономическими причинами, так и являлось своего рода подготовительным этапом к следующему этапу уничтожения.

Наибольшая частъ жертв Холокоста в Белоруссии (свыше 550 000 человек) погибла с февраля 1942 г. до осени 1943 г, когда нацисты массово уничтожали гетто как в Центральной, так и в Западной Белоруссии. До осени 1942 г. нацисты проводят периодические акции в крупных гетто сокращая численность его нетрудоспособного населения; ликвидируют небольшие гетто (нередко переводя нужных специалистов в более крупные гетто), завершают уничтожение евреев в сельской местности.

На этом этапе в генеральном округе «Белоруссия» пик активности пришелся на весну — лето 1942 г., когда было уничтожено 55 000 евреев только в Западной Белоруссии. Так, в гетто Барановичей в начале марта, 1942 г. было уничтожено от 2300 до 3400 евреев. Тогда же в минском гетто погибло 5000 узников. Летом 1942 г. Были расстреляны 116 000 евреев в районе Лиды; 8000 в Слониме; 5000 в Новогрудке.

Весной-осенью 1942 г. были ликвидированы все узники гетто на территории Белоруссии, входившей в рейхскомиссариат «Украина». Одной из первых уничтоженных общин (более 1,5 тысячи евреев) было гетто в местечке Мотоль. Летом были проведены несколько акций с частичным уничтожением населения ряда гетто. Все они были ликвидированы в октябре—ноябре 1942 г, включая самые крупные в Бресте (около 17 000 узников), Пинске(18 000), Кобрине (4250).

Пинское гетто было ликвидировано по личному приказу Гиммлера от 27 октября 1942 г. как «центральная база бандитского движения». До конца 1942 г. завершается ликвидация нескольких крупных гетто, входящих в генеральный округ «Белоруссия». Более 6000 евреев в ходе нескольких акций были казнены в Барановичах (в сентябре—декабре 1942 г.). Осенью были уничтожены евреи в Ошмянах (4000), Молодечно (3000). В декабре — в Видзы Браславльского района.

В некоторых гетто акции уничтожения и в этот период начинались с поголовного уничтожения мужского населения. С осени 1942 г. начинается ликвидация гетто в дистрикте «Белосток».

После концентрации узников в транзитных лагерях и в крупных гетто их вывозят (с декабря 1942 г.) в лагеря уничтожения Треблинка и Освенцим. В январе 1943 г. 10 000 евреев Гродно (3/4 узников) отправили в лагеря смерти. В конце января были ликвидированы 10 000 узников в Пружанах. В течение месяца (с 5 февраля по 5 марта) их число только по Гродненскому уезду составило 43 999 человек. Оставшихся узников из Гродно отправили в лагеря смерти 12 марта 1943

Узники гетто Белостока были ликвидированы в ходе двух акций в феврале 1943 г., когда в лагеря смерти было вывезено 10 000 евреев и еще около 1000 уничтожено в самом городе.

Основным мотивом уничтожения в этот период декларируется  необходимость борьбы с партизанским движением. Этот фактор был доминирующим, несмотря на очевидные экономические причины сохранения трудоспособного населения гетто.

Оставшиеся узники гетто на территориях, подчиненных рейхскомиссару «Остланда» и вошедшие в состав рейха, были ликвидированы  летом—осенью 1943 г. после специального приказа Г. Гиммлера от 21 июня 1943 г. К концу лета 1943 г. в гетто Белоруссии проживало еще около 30 000 евреев. Последними были уничтожены узники гетто в Глубоком (20 августа 1943 г.), Лиде (18 сентября 1943 г.), Минске (23 октября 43 г.). 16—19 августа 1943 г., в ходе и после вооруженного восстания, были ликвидированы последние узники Белостокского гетто (7600 человек).

С осени 1943 г. и до полного освобождения Белоруссии летом 1944 г. идет выявление и уничтожение скрывавшихся евреев и ликвидация последних гетто и рабочих лагерей (так, евреи в Колдычево были расстреляны 7 марта 1944 г.). Немало евреев, скрывавшихся в лесу в партизанских зонах, в том числе в семейных лагерях, стали жертвами карателей. Число уничтоженных на этом этапе евреев составляет около 10 тысяч человек.

Территория Белоруссии одной из первых в оккупированной Европе была использована для уничтожения евреев Германии и других европейских государств (Австрии, Венгрии, Голландии, Польши, Чехословакии, Франции). За период с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. оттуда в Минск было депортировано, по разным данным, от 21 965 до 35 442 евреев. Лишь единицы из них дожили до освобождения.

Самые крупные жертвы на территории Белоруссии понесло еврейство Минска — около 80 000, от 43 000 до 58 000 погибло в Белостоке; 24 000— 25 000 — в Пинске; 22 000 — в Бресте, 20 000 — в Бобруйске, Витебске и Гродно. Около 20 000 — в Слуцке; 16 000 — в Лиде; 5000—12 000 — в Барановнчах; 10 000 — в Могилеве.

Только на территории Западной Белоруссии, присоединенной к СССР после начала Второй мировой войны в 1941 — 1944 гг., было уничтожено от 528 до 569 тысяч евреев (в том числе в современных границах Республики Беларусь — от 370 до 395 тысяч человек).

В Белоруссии от рук нацистских оккупантов погиб каждый четвертый житель республики. Из них каждый третий был евреем. По числу жертв Холокоста на территории СССР — свыше 800 000 человек — Белоруссия занимает второе место после Украины.

Территория республики была расчленена оккупантами на несколько зон, что предопределило различные темпы уничтожения для жителей различных регионов. Восточная часть республики оказалась в военной зоне оккупации, и евреи здесь почти полностью были уничтожены до февраля 1942 г. Создание гетто имело целью прежде всего концентрацию жертв Холокоста накануне казни.

На территории Западной Белоруссии, включенной в рейхскомиссариат  «Украина», после массовых расстрелов мужчин летом 1941 г., еврейское население оставалось в живых еще более года. Многие гетто здесь были  созданы несколько позднее, чем в других регионах. Их уничтожение  произошло летом—осенью 1942 г.

Евреи-специалисты и члены их семей, оказавшиеся в рейхскомиссариате  «Остланд» и в Восточной Пруссии, были уничтожены последними. Хотя и  здесь уже с лета 1941 г. проводились регулярные акции с целью сокращения населения гетто под предлогом проблем со снабжением продовольствием и угрозой эпидемий.

Постоянным лейтмотивом объяснений причин ликвидации гетто в переписке и отчетах оккупационных властей звучал тезис о необходимости таких действий в связи с ростом партизанского движения. Разумеется, эти факторы носили вторичный характер относительно «политических» целей нацистов. Тем не менее нужды военной экономики и личная позиция рейхскомиссара «Остланда» Лозе и генерального комиссара Белоруссии Кубе сдерживали процесс уничтожения.

В отличие от Латвии и Литвы, после принятия решения о ликвидации   гетто, их узники на территории Белоруссии были уничтожены, a не  переведены в концентрационные лагеря. Одним из объяснений такого  решения может служить месть за активизацию партизанского движения.

Благодаря связям с местными подпольными организациями и партизанскими отрядами, а также наличием крупных лесных массивов, часть узников сумела не только спастись, но и принять участие в   партизанском движении.

Еврейские партизаны и гетто

В Новом Свержне и Столбцах немцами также были созданы гетто. Евреи конечно понимали, что их судьба будет трагична. Боролись вместе белорусами против немцев. Но как это было трудно. Вот что упоминают израильские исследователи о Новосверженском гетто:

Летом и осенью 1942 г. нацисты приступили к акциям по ликвидации гетто Западной Белоруссии. Были истреблены евреи Мира, Клецка, Ляховичей, Несвижа,Коссово и многих других мест. Некоторое время продолжало еще существовать гетто в Столбцах (Новом Свержне),где немногих оставшихся евреев немцы заверяли, что не тронут их, т. к. нуждаются в их услугах, как рабочей силы.

В Новом Свержене, в трех километрах от Столбцов находился трудовой лагерь: “Арбайт лягер дер Люфтганзкомандо Бреслау, Краков, Москау “, где делали шпалы для железной дороги. В нем работало 308 евреев, собранных из окрестных местечек. Лагерь был огражден забором и обтянут колючей проволокой, охрана состояла из 20 жандармов и полицейских. Многие понимали, что конец предрешен и нужно уходить.

В Краснослободском районе Полесья действовал партизанский отряд им. Жукова под командованием Льва Гильчикабригады им. Молотова, в котором воевало много евреев. Несколько евреев, бежавших из Нового Сверженя ,обратились к командованию бригады принять в отряд заключенных из трудового лагеря, но им разрешили привести только боеспособных молодых мужчин. Однако Лев Гильчик обещал поддержку в случае, если вместе с мужчинами приведут женщин и детей. Вместе с четырьмя партизанами из отряда Жукова (3 еврея и 1 белорус) отправились вНовый Свержень.

По дороге они разоружили двух полицейских, забрав их винтовки и патроны. На место они прибыли 29 января 1943 г., передали инструкции подпольщикам, которые служили в полиции и с их помощью прошли на лесопильный завод, где работали заключенные-евреи и вместе с ними вернулись в расположение трудового лагеря.

Ночью несколько сотен заключенных бежали в разных направлених. Охрана открыла огонь, но более 140 евреямудалось уйти. За трое суток они прошли марш в 100 км и 4 февраля 1943 г. прибыли в отряд им. Жукова. Еврейский семейный лагерь был образован в составе бригады Молотова, а боеспособные его члены составили отдельную Третью роту отряда. К этому времени каратели начали блокаду партизанского края. Воспользовавшись тем, что болота и реки замерзли, они окружили расположение бригады Молотова. Партизаны с боями вырывались из кольца, окрестные деревни были сожжены, начался голод и тиф. Стали искать виновных обрушившихся неудач.

На евреев из Нового Сверженя посыпались обвинения в том, что они привели с собой невооруженных людей и женщин, что семейный лагерь ставит под угрозу жизнь всей бригады.

Раздавались и антисемитские заявления и оскорбления.Евреев называли дармоедами, трусами и паразитами. Для того, чтобы избежать изгнания из отряда, что означало неминуемую гибель, десять человек из Третьей роты двинулись в Копыльский район в поисках оружия. В это время из семейного лагеря стали исчезать группы евреев по 6–8 чел., которых отправляли на “задание”, откуда они не возвращались. Трагический случай произошел с Гершлом Посесорским. Командир отряда Ананченко вызвал его в свою землянку и предложил сдать немецкий парабеллум, а за отказ подчиниться — застрелил Гершла. Это произошло 27 марта 1943 г. Потрясенные этим убийством и молчанием командования, члены Третьей роты покинули расположение бригады и перешли в другой район.

Вообще в наших краях действовали самостоятельные еврейские партизанские отряды: Новогрудок, Ивье, Мир, Дворец 1000—1200 человек,Минск, Минский район и его окрестности 700—800 человек Несвиж, Koпыль, Столбцы, Свержень 150—200 человек.

Наиболее известен отряд Бельского:

Тувия Давыдович Бельский ранней весной 42-го года вместе с братьями Асоэлом, Зусей и Арчиком удалось бежал из гетто. Вскоре к ним присоединились еще 13 беглецов. Так началась история одного из крупнейших в Европе еврейских партизанских отрядов. Примечательно, что он не упоминается ни в официальной публикации, изданной Институтом истории партии при ЦК КП Белоруссии, “Партизанские формирования Белоруссии в годы Великой Отечественной войны (июнь 1941-июль 1944)”, ни в энциклопедическом однотомнике “Беларусь в Великой Отечественной войне (1941-1945 гг.)”, вышедшем уже в постсоветское время.

Между тем, отряд Тувия Бельского в Налибокской пуще стал центром притяжения для узников гетто Новогрудка, Лиды, Столбцов, Мира, Свержня, близлежащих местечек. Основной задачей командир считал сохранение жизни чудом спасшихся евреев. “Именно потому, что нас осталось так мало, – говорил Тувий, – для меня важно, чтобы евреи остались жить. И в этом я вижу свою цель, и это самое важное. Изо дня в день отряд продолжал расти. К концу 1942 года он увеличился до 300 человек, к июню 43-го – 750. В июле большая группа юношей выделилась в самостоятельный боевой партизанский отряд имени Орджоникидзе. Летом 1944 года семейный партизанский отряд насчитывал уже 1230 человек.

Тувий Бельский проявил недюжинные организаторские способности. Был сооружен хорошо замаскированный подземный городок. В отряде оказались квалифицированные оружейники, портные, кожевенники, сапожники и другие ремесленники. Стали работать мастерские. В пуще расположился госпиталь, имелись прачечная и мыловарня. Для обеспечения людей продуктами партизаны засеяли восемь гектаров пшеницы и ячменя. Постоянно работали мельница и пекарня. Верующие могли посещать синагогу. В марте 1944 года обитатели лагеря собрали и передали в фонд обороны страны 5321 рубль, 1356 немецких марок, 45 долларов, более 250 золотых и серебряных монет, около 2 килограммов золота и серебра ломом.

Партизаны отряда Тувия Бельского не только обеспечивали безопасность беззащитных женщин, детей и стариков, но и всеми доступными и недоступными средствами сражались с врагом. По данным Национального архива Республики Беларусь, боевая часть отряда составляла 296 человек. Ею командовал Зус Бельский. Готовясь к военным действиям, командование подготовило 22 разведчика и 28 подрывников. Евреи-партизаны не раз показывали примеры мужества и героизма. Они держали под своим контролем многие коммуникации. Об этом свидетельствуют выписки из коллекции архивных документов:

4 февраля 1944 года. Железная дорога Барановичи – Лида. Пущен под откос эшелон с военной техникой. Разбито 7 вагонов, повреждено – 4. Железнодорожное сообщение прервано на 15 часов.

17 марта. Перегон Неман – Яцуки. Подорван эшелон с военным грузом, шедший к фронту. Уничтожен паровоз и 6 вагонов. Остановлено движение на 9 часов.

22 марта. Шоссе Новогрудок – Лида. Взрывом мины уничтожена автомашина. Убито 12 гитлеровцев. Движение на дороге остановлено на несколько часов”.

27 марта. Участок Новоельня – Дворец. Уничтожена телефонно-телеграфная связь на линии Барановичи – Лида протяженностью один километр (21 столб). Во время отхода группа вступила в бой с полицейской засадой. Один из полицейских убит.

11 апреля. Участок Вейганы – Яхимовщина. На линии Молодечно – Лида пущен под откос вражеский эшелон с автомашинами. Поврежден паровоз, уничтожено 4 вагона. Сообщение прервано на 5 часов. Жертв со стороны группы не было.

28 апреля. Железная дорога Барановичи – Лида. На перегоне Неман – Яцуки пущен под откос эшелон с понтонными мостами. Уничтожен паровоз и 6 вагонов. Движение прервано на 9 часов.

29 апреля. Участок Лида – Новогрудок. У деревни Рушиловка подорваны две легковые машины. Убито три гитлеровца и два полицейских.

Документы сохранили имена отличившихся подрывников. Среди них Цукерман Мейлах Пинхусович, Осташинский Илья Гилькович, Домбровский Беньямин Шлемович, Нахимовский Герц Кушелевич, Левин Юдель Юделевич, Беркович Гутель Борухович, Лейбович Михаил Ноткович, Абрамович Иосиф Абрамович, минеры Фердман Лев Залманович, Шенвальд Павел Людвикович…

Было немало и других дерзких операций. В итоговом донесении отмечено, что бойцы пустили под откос 6 эшелонов, взорвали 20 железнодорожных и шоссейных мостов, 800 метров железнодорожного полотна, уничтожили 16 автомашин, убили 261 немецких солдат и офицеров. Они спасли от угона в Германию более 1000 человек.

Четыре раза в январе, феврале, мае и августе 1943 года немцы предпринимали карательные операции, чтобы уничтожить лагерь Тувия Бельского. Однако каждый раз, благодаря умелым действиям и исключительной изобретательности командира, удавалось прорвать кольцо блокады и спасти людей с минимальными потерями. Лишь в упорнейшем бою 5 января погибло 9 человек. Не случайно за помощь в поимке Тувия Бельского немецкие власти обещали вознаграждение в размере 100 тысяч рейхсмарок.

9 июля 1944 года отряд Тувия Бельского дал последний бой. Разведка обнаружила отборную часть эсэсовцев численностью более 200 человек. По тревоге партизаны заняли оборону. Завязалось ожесточенное сражение. В нем партизаны потеряли 9 человек, но сделали все, чтобы гитлеровцы не прорвались к лагерю. 45 немецких солдат и офицеров было убито, 56 – взято в плен. Захвачены значительные трофеи.

В этот же день партизаны отряда Тувия Бельского встретились с наступавшими на запад советскими войсками.

Другой крупный еврейский семейный отряд возник на территории Дзержинского района Минской области. Весной и летом 1943 года усилиями подполья началось массовое бегство узников Минского гетто в соседние леса. Как свидетельствуют материалы Национального архива РБ, значительное количество их скопилось в Старосельских лесах, в 30-ти километрах от Минска. Одна группа насчитывала более 200 человек, вторая – более 140. Много скиталось по лесу мелких групп. По примеру Тувия Бельского, командир взвода партизанского отряда имени Буденного бригады имени Сталина Шолом Зорин решил организовать семейный отряд. Сам прошедший “школу” трудового концентрационного лагеря на улице Широкой в Минске, он стремился спасти как можно больше оставшихся в живых евреев.

5 июня 1943 г. Ш.Зорин издал приказ #1 о создании семейного отряда, который в мае 44-го получил наименование 106-ой. Начальником штаба он назначил Анатолия Вертгейма, комиссаром – Хаима Фейгельмана. В целях безопасности отряд передислоцировали в Налибокскую пущу, Ивенецкий район. К январю 44-го в нем числилось 556 человек, в том числе около 400 минчан.

За короткое время партизаны обустроили лесной лагерь, соорудили утепленные землянки, создали оружейную, портняжную, обувную мастерские, пекарню, колбасный цех.

Была создана отличная медицинская служба. Ее возглавила преподаватель Минского медицинского института Розалия Лившиц. Она, врачи Фаина Воскович, Рахиль Рапопорт, Даша Фридман, Лев Пахутский, Соломон Смолянский, фельдшер Анна Гольбурт, медсестры Геня Кац и Ольга Лейбович оказывали помощь не только своим раненым и больным, но и из других партизанских отрядов Ивенецкой зоны, жителям окрестных деревень. Особую заботу командование проявляло о детях, которых в лагере было примерно 150, большинство из них сироты.

Элла Мальбина вспоминает: Комиссар отряда распорядился выдавать слабым и больным молоко с фермы. В швейной мастерской из парашютов, найденных в лесу, сшили им белые рубашечки. К осени в вырытой землянке открыли школу, единственную в Налибокской пуще, где детей учили квалифицированные учителя из партизан.

Следует признать горькую правду: нередко евреи становились жертвами не только карательных операций эсесовцев, но и антисемитских действий со стороны партизан.

Так, летом 1941 года 150 евреев городка Кричев под руководством Сони Примак, не выполнив приказа немецких властей поселиться в гетто, укрылись в лесу. Узнав, что по соседству расположился партизанский отряд Леха, Примак обратилась с просьбой принять земляков в свой отряд. Ответ командира был категоричен: “У нас боевой отряд, а не богадельня”. Лишенный поддержки семейный лагерь Сони Примак был уничтожен карателями.

Имелись случаи, когда у еврейских партизан изымали с трудом добытое оружие, а их самих изгоняли из отряда. Гирш Смоляр в книге “За проволокой гетто” рассказывает о том, что в отряде имени Пахоменко, созданном евреями Минского гетто, назначенный в августе 43-го командир Н.Г.Гулинский зачитал приказ белорусского партизанского командования, предписывающий женщинам и старикам покинуть отряды “в целях повышения их боеспособности и маневренности”. “В соответствии с этим распоряжением, – заявил он, – нам следует освободиться от 35 партизан-евреев, находящихся в отряде вместе с женами.

Этот командир, собственноручно расстрелявший одного из первых евреев Минского гетто, пришедших в отряд, – партизана Рубенчика, не позволил евреям даже переночевать в лагере. Он заставил их, невооруженных, немедленно отправиться к месту, где располагался отряд Зорина, хотя среди этих партизан были и те, кто уже отлично зарекомендовал себя в боях.

Проявления антисемитизма вынудили руководителя партизанского соединения Ивенецкой зоны И.А.Сидорка даже официально предупредить командира Первомайской партизанской бригады Н.Г.Ковалева. “Ваши действия, – указал он, – по отношению к семейному отряду Зорина совершенно неправильны. Руководящий состав штаба бригады разжигает и поощряет антисемитизм. Допускаете безнаказанно антисоветские методы, т.е. избиения партизан из отряда Зорина…

Семейные еврейские отряды Т.Бельского и Ш.Зорина подверглись нападению и со стороны крайне антисемитски настроенных частей польской Армии Крайовой (АК), стремившихся взять под свой контроль территорию довоенной Польши.

15 сентября 1943 года генерал Бур-Коморовский, командующий польской Армией Крайовой, издал приказ, прямо предписывавший уничтожение еврейских партизанских групп, обвинив их в бандитизме. Два месяца спустя, 18 ноября, конный взвод АК под командованием хорунжего Нуркевича окружил и обезоружил группу евреев-партизан из отряда Зорина. После зверских пыток и глумлений Хаим Сагальчик, Леня Фишкин, Израиль Загер, Зяма Озерский, Ефим Раскин, Гриша Чарно, Зяма Аксельрод, Шолом Шолков, Леня Опенгейм и Михаил Плавчик были расстреляны.

Когда же другой польский отряд в мае 1944 г. напал на бойцов Тувия Бельского, партизаны дали достойный отпор. Шестеро бандитов было уничтожено, остальные бежали.

Несмотря на все сложности, семейные партизанские отряды из евреев существовали в районе Лиды, Косово, Слонима, на Витебщине, Полесье. По данным израильского историка, доктора Леонида Смиловицкого, общая численность евреев, нашедших убежище в них, составила примерно 5000 человек.

В страшные для белорусского еврейства годы семейные партизанские отряды и лагеря, не имевшие аналогов ни в одной из стран Европы, стали убежищем для мужчин и женщин – от самых маленьких до старых, которые чудом спаслись от смерти в гетто.

Как мы видим, гонимые и уничтожаемые повсюду евреи, во время войны активно учавствовали в борьбе против немецко-фашистских захватчиков и внесли свой вклад в освобождение Белоруссии. Поэтому необходимо помнить это вечно нам и сохранить эту память для будущих поколений и благоустроить могилы жертв фашизма.
(перепечатка с сайта Вердыша А.В.)

http://shtetle.co.il/shtetls_mog/mstislavl/mstislavl.html

Аркадий Шульман. Судьба Льва Маневича

ЭСЬМОНЫ, ИСТОРИЯ МЕСТЕЧКА

Татьяна Дмитриевна Шестак, учительница истории Эсьмонской средней школы, краевед

В небольшом местечке Эсьмоны издавна жило много еврейских семей. Они были людьми трудолюбивыми. Например, семья Бочаровых имела собственную швейную мастерскую, Генухи занимались скорняжным промыслом, Лардики были известны, как хорошие обувщики, Левины были закройщиками, Лившицы изготавливали конскую упряжь, Ной Есель держал “монопольку”, Рабинович с сыном трудились на мельнице, Сегалы возглавляли местный цех по изготовлению сливочного масла и т.д. Словом, как семья, так и свое дело.

Все представители местных еврейских семей имели неплохое, по тому времени, образование. Семья Томчиных, Хаима и Хайны, работали учителями, имели большую личную библиотеку. Хена Фельдман была фельдшером, а ее отец Янкель был известным провизором. Абрам Эленшух с женой Леей были постоянными гостями на всех праздниках сельчан, потому что прекрасно пели и владели талантам веселить людей.

Голда и Мула Фрадкины постоянно помогали односельчанам, когда у тех болели домашние животные. Грэйна Холодный был мастером по ремонту часов. Все местечковые еврейские семьи имели большие дома, неплохие вещи. Были скромными, честными, хозяйственными.

Великая Отечественная война перечеркнула все их мечты, оборвала жизни. В начале июля фашисты пришли в Эсьмоны, расквартировались в домах Фельдманов, Левиных и Томчиных. Танки и машины поставили вдоль центральной улицы, а в здании синагоги разместили свой штаб. На следующий день они покинули деревню, оставив в ней своих уполномоченных, поручив им собрать известия о местных коммунистах и евреях.

Через неделю фашисты снова остановились в Эсьмонах. Взрослых, самых сильных мужчин погнали на заготовку леса. Среди 30 работников – 26 были представителями местных еврейских семей. Они заготавливали деловую древесину, складывали ее в штабеля, готовя для отправки в Германию.

Невольники здесь же в лесу ночевали в шалашах. И когда на третьей неделе труда от несчастного случая погиб Меер Левин, все подняли бунт, требуя отправки их домой.

Место первого расстрела евреев Эсьмон.

Место первого расстрела евреев Эсьмон.
С правой стороны на обочине шоссе Эсьмоны-Кармановка.

Вечерам 29 июля фашисты расстреляли их всех на старой лесной дороге, которая вела в Алешковичи. Тела закидали еловыми лапками и подожгли.

Следующая кровавая расправа над евреями из Эсьмон состоялась осенью 1941 года. Для ремонта дороги на Заозерье немцы собрали 56 человек. Как вспоминал Устинович Н.П. все шли с заступами, лопатами. Колонну сопровождали конвоиры с овчарками. Евреев расстреляли на другой день в лесном урочище Красная липа. Жители Майска похоронили тела безвинно убитых жертв фашистских геноцида. Фашисты погубили и остальных эсьмонских евреев – женщин, детей, стариков.

Место второго расстрела евреев Эсьмон.

Место второго расстрела евреев Эсьмон
на шоссе Эсьмоны-Кармановка в 2 км от поселка Майский.

В июле 1942 года их согнали в ров, заставили раздеться до нижнего белья. Выстраивали по 10 человек перед рвом и расстреливали из пулемета.

Гнев наполняет сердце, когда слушаешь рассказы жителей об этом расстреле.

Сначала расстреливали детей в возрасте 5-12 лет. Затем ко рву подводили стариков. Некоторые из них не могли держаться на ногах, их поддерживали молодые люди в возрасте 19-25 лет. Женщины-матери в начале расправы кричали, плакали, просили нелюдей расстрелять их первыми.

На краю рва евреев выстраивали не меньше 10 раз. После расстрела полицаи еще с полчаса перебирали снятую одежду, выбивали у убитых золотые зубы, снимали кольца с пальцев.

На месте этого расстрела находится братская могила. Школьники ухаживают за ней, приносят сюда цветы, венки, возлагают гирлянды. И каждый год в день гибели, заметили местные жители, как-то по-особенному кричат на березках, что выросли на склоне рва, коршуны. Они зовут души людей, которые погибли только из-за того, что были другой национальности. И сердца сегодняшних учеников, которые занимаются в кружке “Юный историк-краевед” и которые провели исследование судьбы эсьмонских евреев, становятся более чувствительными к чужому горю.

Из архива могилевской инициативы “Уроки Холокоста”

ХОЛОКОСТ В ШЕПЕЛЕВИЧАХ

Павел Петрович Можайский.

Павел Петрович Можайский.

Можайский Павел Петрович, 1928 г.р.

В Шепелевичах и на Заречье, части Шепелевич, жило много евреев. Когда приехали немцы, недели две никого не трогали. Потом собрали молодых мужчин, человек двенадцать, и расстреляли на Мокровском кладбище недалеко от Олешковичей. Звезды евреи не носили. Всех евреев немцам выдавал староста, который знал каждого. Глубокой осенью каратели собрали почти всех остальных евреев, человек шестьдесят, кроме старых женщин и части детей, и расстреляли в месте, которое теперь называют «Жиды». Женщин, старух и детей, тех немногих, кто остался в живых забрали в Круглое и убили там. Гетто в Шепелевичах не делали, так по своим домам и жили. Так что шепелевичские евреи были убиты в трех местах.

Место расстрела неизвестного мальчика местечка Шепелевичи.

Место расстрела неизвестного мальчика
местечка Шепелевичи.

Молодая девушка Буня Ригер и Фрада Ригер с братом-близнецом Рахмилом убежали во время расстрела через лесок. Они воевали в партизанах. После войны они приезжали в Шепелевичи, вроде бы они жили в Могилеве.

Учительницу Скалину арестовали в Бовшевичах, полицай вел ее в Круглое, но не дошел и расстрелял где-то по дороге. В какой-то газете напечатали письмо ее внуков, которые хотели узнать, где же ее похоронили.

Когда евреев расстреляли в Круче и деревне Старое Полесье, в Шепелевичи прибежал еврейский парнишка и полицейские устроили на него охоту, стреляли по нему, гнали к лесу и расстреляли недалеко от общей могилы на «Жидах».

Имущество евреев, дома их немцы не брали, только полицаи брали.

Моя сестра Надя работала фельдшером. Она прятала у нас, когда облава была, в доме какую-то молодую девушку-еврейку, потом сестра вывела ее в лес. Я не знаю, как ее звали, и что с ней стало.

После войны от деревни только четыре дома осталось, волки ходили по деревне.

Борухова лужа.

Место, носящее неофициальное название Борухова лужа.

Сохранилось маленькое озерцо недалеко от речки, которое называется Борухова лужа. Когда-то стоял там дом Боруха, который сделал озеро и разводил там рыбу. Справа от Центральной улицы за мостиком по направлению к Заречью.

Из воспоминаний Дроздова Ивана Власьевича, 1923 г.р., жителя деревни Бовсевичи, и Плискача Ивана Ивановича, 1927 г.р., жителя деревни Шепелевичи:

Дроздов и Плискач.

Иван Власьевич Дроздов и Иван Иванович Плискач.

Плискач: «Когда пришли немцы, они сразу избавились от более крепких, боялись, что те в лес убегут. Троих мужчин расстреляли возле Мокровского кладбища, что недалеко от Белынич. Уже после войны нашли их кости, когда прокладывали дорогу. Этими тремя были заготовщик Шевель, кузнец (вроде, звали его Хаимом), которого все называли Черненьким, и сапожник, имени которого не помню. Один наш сельчанин, которого уже нет в живых, рассказывал, что он хотел в этот день украсть коня в местном гарнизоне, и сидел в жите. В это время подъехала машина, оттуда вывели трех евреев, заставили лопатами вырыть яму и тут же расстреляли. Самому свидетелю было после этого уже не до своих планов.

На заречном кладбише (Заречье – одна из частей Шепелевич) был еще расстрелян мой одноклассник Мотус Клебанов.

Место второго расстела евреев Шепелевич.

Место второго расстела евреев Шепелевич.

Где-то в середине или конце августа приехали в Шепелевичи немцы из Белынич. Они приказали всем евреям помыться в бане, согнали их на окраине деревни и погнали в сторону озера Хотомля. Было их человек 30-40: стариков, женщин, детей. Яму для них заранее приказали вырыть местным сельчанам. Я сидел в это время в поле и все видел своими глазами. Евреи шли молча, шума и крика не было, хотя они прекрасно знали, что идут на смерть. С собой они ничего не несли, все осталось в хатах, т.к. фашисты запретили что-либо взять с собой. Охранников было немного, шли по бокам, знали, что эти беспомощные люди никуда не смогут убежать. В метрах 400 от местечка на опушке леса процессия остановилась и началась стрельба. Тогда и раздались страшные крики. Говорили, что потом это место, чуть засыпанное зерном, несколько дней шевелилось.

Из тех, кого расстреляли тогда, назвать могу немногих. Гершун, вот, продавал всякие там иголки, потом курей. Шая спасся, его среди расстрелянных не было. Спаслась еще одна женщина. Звали ее Буня. Она пряталась где-то, а потом воевала в партизанском отряде, который образовался на базе разгромленной в этих местах дивизии. Сначала их было четыре человека, которые жили в землянке возле деревни Гоенка в 4 км от Шепелевич. Потом сформировался отряд, а позже соединение. Говорят, что Буня приезжала в Шепелевичи после войны. Говорили, что кого-то из евреев долго прятали местные селяне, но, может быть, это и была Буня.

Был еще Стерлин, который работал в колхозе бухгалтером. Его и его жены-учительницы среди расстрелянных, вроде, не было.

Фашисты и потом вылавливали по деревням и дорогам всех, кто был похож на евреев. Так, словили одного военнослужащего, заставили снять штаны и тут же расстреляли»

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Из воспоминаний Шаройко (Голубевой) Надежды Никитовны, 1926 г. р., жительница деревни Бовсевичи (до войны жила в Шепелевичах):

«В основном все евреи жили в Шепелевичах на одной улице, но одна семья в Заречье (отдельная часть Шепелевич). Это был один двор, где жили судья Борух и его однорукая жена (ее, вроде, звали Ципа).

Обычно евреи держали коров, а резник приезжал из Белынич. Евреи, кроме торговли занимались кузнечным и портновским ремеслом. Евреи жили в большинстве своем богаче, чем белорусы. Рядом с домом ее брата жила Ривка, в семье у которой умерло в младенчестве четверо детей. И она взялась выхаживать чужих белорусских детей из бедных семей.

Помню магазинщика Шаю, и большую семью то ли учетчика, то ли бухгалтера Абы Стерлина. Его жена Бася была дочкой судьи Боруха. У них было два сына Лева и Симха, и одна дочка Гута. Все они, кроме самого Боруха, которому удалось перебраться в Дрибин, погибли в Шепелевичах.

Мужчин расстреляли возле Мокровского кладбища. В расстреле евреев принимали участие и полицаи, которые заставляли им отдавать свои личные вещи, били (полицай Петрок). Однорукая Ципа читала молитву и плакала, а из глаз ее катились крупные слезы. Когда евреев собрали вместе, их крик слышно было километра за два.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Решение Яд ва-Шем.

Решение Яд ва-Шем
о присвоении Виктории Барановской
звания Праведника Народов Мира.
Из фондов круглянского музея.

Барановская Виктория, Борисенок Анна – Праведники народов мира

Местечко Шепелевичи.

Спасен: Сацункевич Леонид

«Отец Лени Сацункевича, Иван Леонидович, к началу войны был первым секретарем Минского обкома партии. Мама, Хая Персияновна Скалина, ушла к родственникам в Шепелевичи. Она скрывала то, что до войны была секретарем обкома партии и свою национальность. Как свидетельствуют документы и воспоминания людей, мама стала активной подпольщицей. В феврале 1942 г. немцы схватили ее и после пыток расстреляли.

Во время массовых акций против еврейского населения была расстреляна и 11-летняя сестра Лени Сацункевича – Лариса, которую мама отправила к своей матери в Борисовский район.

Леня Сацункевич.

Леня Сацункевич
с партизанами отряда Разгром.
Из фондов круглянского музея.

Когда Леня остался один, его взяла к себе на воспитание Анна Филипповна Борисенок. В то время ей было всего восемнадцать лет. Она заботилась о мальчике, как родная мать,

Анна Филипповна отвела Леню в другую деревню, крестила в местной церкви, наивно полагая, что это поможет защитить от фашистов. Вскоре Борисенок вместе с другими молодыми женщинами отправили на работы в Германию. Трехлетний Леня остался в деревне один, и его брала к себе то одна, то другая семья.

Фашисты, узнав, что его отец – командир партизанского соединения «Разгром» Минской области, взяли ребенка в качестве заложника. Партизанам удалось похитить Леню, вывезти его из вражеского гарнизона «Шепелевичи» и спрятать в доме Виктории Барановской. Леня Сацункевич чувствовал себя в доме Барановских, как член семьи. За ним смотрела Виктория, ее сестра Полина, братья, сын Альберт. На улицу мальчика не пускали, иногда разрешали постоять у окон, которые выходили на огород и близкий лес. Несколько раз заходили немцы и полицаи, но Леня ничем не выдал себя. Сын Виктории, Альберт Барановский, спустя годы вспоминал: «Риск был поистине смертельный. Известны всем немецкие декреты об ответственности тех, кто прячет евреев. И это не только на словах. В соседней деревне Падор фашисты сожгли вместе с домом целую семью именно за то, что помогли евреям. У нас в деревне убили мужчину, который был женат на еврейке».

В апреле 1943 года немцы в поисках исчезнувшего ребенка провели облавы по окрестным деревням. Леня Сацункевич сын генерала Сацункевича был переправлен в Кличевский район, а позднее вывезен с партизанского аэродрома на «Большую землю».

Через 40 лет после окончания войны полковник Леонид Сацункевич разыскал Викторию Барановскую, навестил ее семью, живущую в городе Пинске. С тех пор и до самой кончины Виктории Барановской между ней и спасенным ей Леней были самые теплые, родственные отношения» (Праведники Народов Мира Беларуси… с.101, см. также воспоминания Эпштейна А., по материалам Круглянского краеведческого музея)

(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч. 2 составитель А. Литин, И. Шендерович Могилев, 2009 г.)

Шепелевичские истории от Ивана Дроздова

Одна из улиц Шепелевич.

Одна из улиц Шепелевич, на которой жили евреи.

По воспоминаниям Ивана Власьевича Дроздова, 1923 г.р., проживающего в деревне Бовсевичи, Круглянского района

Евреи жили в Шепелевичах на одной улице на окраине местечка. По одной из сторон улицы было очень болотистое место и было даже удивительно, что дома стояли чуть ли не прямо на болоте. Занимались евреи в основном торговлей и ремеслами. Многие держали лавки, пока им разрешали. Жены обычно не работали.

Говорили они и на своем языке, и на белорусском. Мы знали лишь некоторые слова на еврейском. Традиции в большинстве соблюдали. Когда покупался теленок, то евреи брали только переднюю часть, а мы забирали заднюю. Синагоги в местечке не было, собирались для молитвы в каком-то доме. Хоронить возили на еврейское кладбище в местечко Круча за 15 км. Евреи на похоронах не плакали, а только причитали: «Вай! Вай!». Было такое то-ли причитание, то ли поговорка: «Ўсе татачкі ў куче, а мой у Круче».

Жили евреи и белорусы между собой дружно, отношения были хорошие. Обычно всегда в магазине у еврея можно было все взять в долг, и этим многие пользовались. Но бывало, конечно, всякое. Наши мужики из Бовсевич славились своими хулиганскими выходками. Как то шел с косьбы мужик Михалка: устал и выпить хочется, а денег нет. Зашел в магазин и попросил чекушку, а в залог оставил «торопыжку» – такое деревянное приспособление для заточки косы. Выпил, да пошел дальше. На завтра заведующий магазином встречает Михалку и говорит: «Михалка, верни деньги и забери свою «шерхалку». А денег у Михалки как не было, так и нет. Да и не нужна ему та «торопыжка», ничего не стоит новую сделать. Так и говорит еврею: «Да забери ее себе в счет долга!».

Часто бывали и такие случаи. Придут в еврейский магазин бовсевские мужики и станут косу выбирать. Один берет ее из большого ящика, долго крутит туда-сюда, шелкнет по ней, а она: «Дзинь!». Он прислушается и говорит: «Не то», а кладет не в ящик, а передает по тихому товарищу сзади. Так и пол ящика могли унести. Называлось это «бовсевичский дзинь»

(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч. 1 составитель А. Литин Минск 2006 г.)

Из воспоминаний Хони Эпштейна, узника Шепелевичского и Круглянского гетто:

«Мне шел тринадцатый год, когда началась война. Немцы пришли неожиданно. И как только они появились, в нашем местечке (Шепелевичи) была создана полицейская управа. Всех евреев переписали. Вскоре мы узнали, ради чего стараются полицаи. В восьми километрах от Шепелевичей было местечко Эсьмоны. Ночью туда прибыл карательный отряд и всех евреев-мужчин от 15 лет и старше затолкали в душегубки. Трупы выбросили в ров. Мы догадывались о своей судьбе, ведь в Эсьмонах у многих были родственники. Чудом остались в живых мой отец и дядя, которые в то время где-то пропадали. Смерть начала входить в наши дома в облике полицаев, которые грабили все, что попадется под руку, а нас всех избивали, угрожая расстрелом. Нам запретили приобретать продукты, ходить по улицам, разговаривать с белорусами. Приказали всем нашить на одежду желтые звезды. Наша семья жила за счет того, что отец был сапожником, и крестьяне тайком заходя к нам, приносили продукты. Отец отдал учить сапожному ремеслу и меня.

В окрестных лесах бродили вооруженные группы пробирающихся на восток красноармейцев, и все чаще полицейские и немецкие карательные отряды прочесывали эти леса. Двух военных расстреляли на площади в Шепелевичах, согнав на казнь людей. 29 октября 1941 года стал черным днем нашей семьи. К нашему дому подкатила машина с жандармами. Они забрали отца и дядю. Я побежал вслед за той машиной. Долго бежать не пришлось: отца и дядю расстреляли в соседней деревне Стаи. Когда я туда прибежал, их трупы уже закапывали. Я узнал одежду отца и дяди, она лежала рядом с ямой, потом ее забрали полицаи. Пока я добирался до осиротевшего дома, пошел мокрый снег. Возле дома уже хозяйничал полицай Владыко Семен. Он разломал наш забор и таскал на свое подворье заготовленные отцом на зиму дрова.

– Вам, жиденята, скоро будет так жарко, что дров не понадобится больше, – говорил он.

Утром появился полицай Макар Головков, который приказал мне набить набойки на сапоги. Это были сапоги моего отца. Я, конечно, отказался, за что был тут же избит резиновой дубинкой. Заодно досталось и плачущей матери.

15 ноября все еврейское население местечка выгнали из домов и под конвоем повели на окраину, где находился карьер. Впереди шли пожилые полицаи с лопатами. Они несли их, как солдаты винтовки. По краям карьера стояли пулеметы с боевыми расчетами. Начался какой-то отбор: одних строили в колонну, других поставили в противоположной стороне от нее. Непонятно по какому принципу производилась эта селекция. На меня указал жандармский офицер и потребовал, чтобы я прошел туда, где стояли приговоренные. Но мама заплакала, и неожиданно это возымело действие: офицер махнул на меня рукой, дескать, пускай остается. В то страшное утро на опушке леса, всего в пятистах метрах от местечка Шепелевичи были расстреляны женщины, старики, мальчики, которые показались карателям старше тринадцати лет. Через полчаса раздались новые залпы – это каратели расстреляли малышей, отобранных у молодых женщин. Все это происходило на моих глазах. Нас, которых пока оставили в живых, поселили в нескольких домах – это все, что осталось от гетто. Вначале было тесно. Но каждый день в эти дома врывались каратели или полицаи и уводили на расстрел все новых людей. 12 декабря к нашим домам подъехали подводы, и всех нас увезли в Круглянское гетто. Гетто в Круглом состояло из евреев, которых привезли из местечек Тетерино и Шепелевичи. В Круглом жило две тысячи евреев. И вот, сколько нас осталось. В каждом маленьком домике разместили по 25-30 человек. Спали на полу без матрацев и подушек. Воду надо было брать только из одного «еврейского» колодца или из реки Друть. Пищи не было никакой. Ели мерзлую, оставшуюся под снегом картошку, очистки и то, что приносили из собранного подаяния. Причем выйти из гетто можно было только с риском для жизни: всякие контакты с населением были запрещены. Ежедневно привозили укрывавшихся и пойманных полицаями евреев. Казни совершались публично. Трупы убирать подолгу не разрешалось, да и хоронить уже было некому. Число людей все убывало. Наконец нас осталось столько, что все уместились в двух домиках на окраине Круглого. Но фашисты специально делали так, чтобы мы жили в скотских условиях, чтобы жить не хотелось. Гетто из двух домов они огородили забором трехметровой высоты, полицейская охрана стала круглосуточной. Это уже было даже не гетто, а самая настоящая тюрьма, выйти из которой можно было только с большим риском для жизни. Я все-таки умудрялся вырываться оттуда, чтобы сходить в соседнюю деревушку и выпросить что-нибудь съедобное для мамы, сестры и бабушки. Крестьяне деревень Остров, Павлово, Оглобля давали нам хлеб с собой. Они знали, что нас ждет.

Каждый вечер полицаи проверяли по списку людей в наших двух домиках, и если кого-то не оказывалось на месте, искали и злобно избивали всех. В ночь на 15 июня гитлеровские солдаты окружили наше последнее пристанище, сломали забор и начали выгонять всех на улицу, где уже стояли душегубки. Мама, полагая, что начнут с подростков и детей, заставила меня залезть в погреб и спрятаться под полом дома. Скорчившись между какими-то балками, я ощущал весь трагизм ситуации, слышал плач и стоны избиваемых. Это все происходило в четыре часа утра. И вдруг меня ослепил яркий сноп света: это жандарм с огромной металлической бляхой на груди направил на меня луч электрического фонаря. Он стал кричать, чтоб я вылезал, но я пополз дальше. Вскоре крики затихли, я понял, что дом опустел и стал дожидаться ночи… Я стал выбираться, не подозревая, что фашисты оставили на меня засаду в доме. Как только я подполз к погребу и стал издавать какие-то звуки, фашист бросил туда гранату. Я оказался между двумя толстыми балками, и осколки меня не достали. Немцы заставили полицаев взломать весь пол в доме, но меня они не обнаружили. Еще четыре дня пролежал я в своем укрытии. Наверное, бог меня хранил: ведь должен был остаться кто-то, чтобы рассказать о том, что делали эти изверги с нашим народом. На пятые сутки ночью – светила луна и было все видно – я выбрался. Полицай стоял на крыльце дома напротив и курил, глядя в темноту. Я бесшумно выскользнул и устремился к оврагу. Добрался до деревни Оглобля. На деревенской улице было тихо: фашисты и полицаи перестреляли даже собак. Я добрался до пустого сарая, весь мокрый, в изодранной одежде. Я чувствовал, что умираю от голода. И я решился войти в дом к крестьянину Шевчику. Он уложил меня на печь и занавесил ее. Меня накормили кислым молоком с творогом. Ни Шевчик, ни его жена, ни о чем не спрашивали меня. Они все знали. Я крепко уснул и проснулся от голосов. Я узнал их. Это хозяин разговаривал с Василем Макаровым, председателем Калиновского сельсовета. В 37-м его арестовали, через три года выпустили, и он работал лесником. Я прислушался: Василь говорил о том, что гетто уничтожено полностью, но один сбежал, и теперь его ищут. Деревня Оглобля находилась в четырех километрах от Круглого, значит скоро и здесь могут появиться полицаи. Когда Макаров ушел, я решил сматываться. Шевчики дали мне ботинки, одежду, телогрейку и шапку. Я пошел лесными дорогами, обходя большие деревни. Три ночи провел в лесу, добрался до глухой деревушки Ореховка. Меня здесь накормили и подсказали, как добраться до партизанского отряда.

Там я стал разведчиком, но это уже другая история…»

(В. Левин. Д. Мельцер. Черная книга с красными страницами.
ИА «Вестник» Балтимор. США 1996 г., с. 339-342).

Подготовлено А. Литиным, И. Шендерович
Фото А. Литина

Александр Литин, Ида Шендерович

ЧЕРНЕВКА ДРИБИНСКОГО РАЙОНА, ИСТОРИЯ МЕСТЕЧКА

Черневка – одна из старейших деревень в районе. Считается, что населенному пункту более 370 лет. До войны – это небольшое еврейское местечко, в котором был создан еврейский колхоз.

Старый еврейский дом в Черневке.

Старый еврейский дом в Черневке.

Евреи, жители местечка Черневка, работали кузнецами, продавцами, занимались сельскохозяйственными работами наравне с другими односельчанами, дети учились в Черневской средней школе. Известно, что в 1925-26 гг. 32 еврейских семьи «единолично» занимались земледелием на своих земельных наделах.

(НАРБ, ф. 4, оп. 10, д. 14, л. 9).

Старожилы вспоминают еврейский погром 1918 года, во время которого был убит Абрам Зеликов, бросившийся на бандитов с палкой; синагогу, в которой затем размещалась сапожная мастерская; отъезд местечковой молодежи в большие города на учебу перед войной.

Сейчас деревня Черневка – агрогородок. Здесь строятся коттеджи, объекты социально-бытового назначения, предприятия торговли.

Холокост

В начале войны беженцы из города Могилева, из Шклова, Березино, не успевшие уйти за линию фронта, скрывались в лесах. Среди них были и евреи. В начале осени 1941 года по близлежащим от местечка Черневка деревням появились объявления немецкой комендатуры: «Местечко Черневка – место жительства евреев. Приходите спокойно. Спокойно живите. Будьте спокойны. Регистрация у бургомистра местечка Черневка. Получайте документы, еду». Постепенно в местечко стали приходить и приезжать евреи, преимущественно, старики с детьми. Они становились на учет, получали документы и возможность поселиться у кого-нибудь в доме, некоторых заселяли в пустующие дома. Первые месяцы охраны и притеснений не было, напротив, оказывалась помощь, выдавалось пропитание. Однако, это продолжалось недолго.

6 октября 1941 г. особые войска СС окружили соседние деревни, расположенные по соседству с Черневкой. Проводили обыски и облавы. Пойманных евреев, погнали в Черневку.

Тем же утром полицаи Черневского гарнизона приказали евреям быстро собираться в дорогу, под предлогом переезда в более просторное место. Вскоре все были собраны в одном месте и построены в колонну. Через несколько десятков метров колонну остановили и бургомистр приказал положить вещи, чемоданы, узлы, котомки и пройти несколько шагов вперед. Выбрали наиболее крепких мужчин, погнали их к крутому рву метров за 300 и там расстреляли.

Женщин делили на две разные группы: помоложе и постарше. Каждая мать держала около себя своих детей. Дети метались, плача, между двумя этими группами. Полицаи били плетками, некоторых хватали за руки и кидали детей в сторону. Молодых девушек хватали за руки и тянули в какое-нибудь помещение, чтобы там изнасиловать. Девушки изо всех сил кричали, боролись, пытаясь вырваться, но это им не удавалось. Потом изнасилованных подталкивали ко рву и расстреливали. Гитлеровские нацисты расстреляли всех мужчин и детей старше 15 лет. Смотреть на расстрел, было пригнано все взрослое нееврейское население местечка и соседнего поселка Васильевка.

Одно из мест расстрела евреев Черневки_.

Одно из мест расстрела евреев Черневки.

Расстреливали и тех, кого поймали в какой-нибудь соседней деревне, если он был похож на еврея. Все это продолжалось часа три. Больше 500 человек было расстреляно и сброшено с крутого склона в глубокую яму. Были там и убитые, и раненные, которые со стонами и воплями умирали рядом с расстрелянными. Оставили в живых лишь хромого и престарелого Лейбу, который после расстрела сам бросился с крутого обрыва на убитых. Лейба просил, чтобы его застрелили, а немцы и полицаи смотрели и смеялись. Вещи, отобранные у евреев, полицейские разделили между собой.

21 октября 1941 г. были расстреляны женщины и оставшиеся дети. Расстрел происходил на окраине местечка у рва в месте, которое по-еврейски называлось «Рукренице». Карательный отряд собрал женщин и детей еврейской национальности в овин, где с них была снята одежда, и группами расстреливал в овраге м. Черневка. Малых детей живьем бросали в яму и закапывали землей.

Во время расстрела сумел спастись Плоткин Вуля (Владимир), тогда мальчик 8-9 лет. Когда немцы пошли за очередной партией людей, он, раненный, выбрался из ямы и побежал прочь. Вулю спрятала семья, жившая в доме недалеко от кладбища. По воспоминаниям, спаслись также Ципа Фаерман (Файерман), Ципа Горина, жена Шлемы Лейзеровича (имя неизвестно), Моцкин.

Более десяти, сумевших скрыться во время облавы, женщин и детей некоторое время прятались в бане, в лесу неподалеку от поселка Кищицы. Их судьба неизвестна.

Памятник на месте перезахоронения на бывшем еврейском кладбище Черневки. Памятник на месте перезахоронения на бывшем еврейском кладбище Черневки.

Памятник на месте перезахоронения на бывшем еврейском кладбище Черневки.

В 1 августа 1961 г. выходцами из этого местечка было организовано перезахоронение всех погибших. Останки расстрелянных мужчин и часть останков расстрелянных женщин и детей были выкопаны и перевезены на кладбище. Там, где были захоронены женщины и дети, оказались подземные холодные водяные ключи, и поэтому часть тел сохранилась неразложившимися, и их можно было узнать. Похороны произведены в двух братских могилах, отдельно мужчин, отдельно женщин на еврейском кладбище этого местечка и поставлены памятники.

Похороны погибших организовали выходцы из местечка Даниэль Розин, житель Могилева – Файерман Арон, житель Ленинграда – Илья Моцкин, Зелик Зеликов, и другие. Власти не разрешили написать на табличке о том, что памятник поставлен погибшим евреям. На памятнике надпись: «Мирному населению Черневки, трагически погибшему от рук немецких захватчиков 6–26 октября 1941 года».

Документы свидетельствуют:

Из материалов ГЧК

Показания очевидцев расстрелов еврейского населения:

Гр-н м. Черневка Дрибинского района Панков Захар Иванович показывает, что в первых числах августа 1941 года в м. Черневка немецким карательным отрядом было расстреляно около 200 человек советских граждан. Ровно через месяц опять прибыл карательный отряд, собрал женщин и детей еврейской национальности в овин, где с них была снята одежда, и группами расстреливал в овраге м. Черневка. Малых детей живьем бросали в яму и закапывали землей. В этот день было расстреляно около 600 человек и всего расстреляно в м. Черневка около 800 человек.

Таким образом, на основании свидетельских показаний, по далеко неполным данным, за время немецкой оккупации в Дрибинском районе немецко-фашистскими оккупантами и их сообщниками истреблено мирных советских граждан 2636 человек, в том числе замучено военнопленных русских 97 человек. Кроме того, угнано в немецкое рабство 652 человека.

Татьяна Петровна Прокофьева.

Татьяна Петровна Прокофьева.

Из воспоминаний Прокофьевой (Тромбачевой) Татьяны Петровны, 1924 г.р.

До войны я училась в Черневке. Это было еврейское местечко и еврейский колхоз. Вместе со мной в 10 классе училось 19 парней и 10 девчонок. Из них было 4 еврея: Иосиф Климент, Гриша Хасин, Эсфирь Фраерман, Хаим Соловьев. Это были очень хорошие ребята и прекрасные ученики. Мы все дружили. Моими друзьями были и более младшие школьники – девятиклассники Тристер Ида, Вуля Ноткин, брат Эсфири Фраерман и др. Первых троих моих одноклассников расстреляли фашисты в Черневке в 1941 г.

Среди учителей помню Басю (Бетю) Станиславовну, которая вела немецкий язык. Она была очень хорошей учительницей. Немецкий язык я и сейчас помню, а когда пришли фашисты, мы их свободно понимали и общаться могли. Но это не спасло саму Басю Станиславовну. Она была расстреляна, как и еще более 700 евреев местечка. Метрах в двухстах от церкви на берегу заболоченной речушки, притока Баси, был вырыт большой ров, куда и согнали всех евреев. Расстреливали и полицаи, и немцы.

Организованной эвакуации не было. Уходили, кто как мог. Смог спастись Вуля Ноткин, его брат и сестра. Вуля после войны работал в милиции в Могилеве, его брат – врачом в Киеве. Хаим Соловьев (он жил в Коровчино) смог добраться до Москвы, стал летчиком. Мать Ханы Гориной ушла в партизанский отряд, а после войны жила в Дрибине. Я с ней встречалась, и по ее рассказам, знаю, что саму Хану расстреляли.

Здесь в местечке жил учитель физики Г. Он был падок на спиртное. Когда пришли фашисты, его поставили старостой. Рассказывали, что к нему каждую ночь водили молодых евреек. Через это перед расстрелом прошла и Хана. После освобождения староста был повешен.

В местечке было много смешанных браков. Знаю, что смогла спасти свою дочь Давыденко Наста. Дочь звали Хана, а после крещения она приняла имя Ева.

В 50-е гг. по инициативе родственников, которые приезжали из Ленинграда, Москвы, других городов, трупы расстрелянных были выкопаны и перезахоронены на старом еврейском кладбище, от которого теперь мало что осталось. Там же был установлен памятник.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Из воспоминаний Свитковой (Красновой) Марии Герасимовны, 1934 г.р.

До войны наша большая семья жила в поселке Васильевка, что в пяти километрах от еврейского местечка Черневка. У нас в семье было 3 сестры и 6 братьев, отец работал председателем сельсовета, ревизором. Жили мы хорошо. В июне 1941 г. папу забрали на фронт. Я помню, как он уходил в Кищицы, где был сельсовет. С войны папа не вернулся. Мама осталась одна с 9 детьми, старшему было 16 лет, а младший родился в начале осени 1941 г. Я помню, как началась война. Был очень жаркий день. Немцы гнали колхозное стадо коров и свиней. Но свиньи, спасаясь от жары забрались в воду речки Баси и никак не хотели оттуда выходить. Отставших свиней подбирали наши поселковые. У нас тоже забрали корову и хотели забрать гусей. Немец ловил птиц и засовывал в большой мешок. Мы, малыши, бегали вокруг и кричали: «Это наши гуси!». Тогда брат (ему тогда было лет 8-9) подбежал, дернул мешок снизу и все гуси разбежались. Мама страшно испугалась, что вооруженные солдаты начнут в нас стрелять, но они только смеялись и говорили: «Гут!»

Где-то в начале осени приехали немцы расстреливать евреев Черневки. Тогда почти все взрослое население смотрело на это. Нас, младших детей, мама не пустила, но старшие братья рассказывали, что всех евреев согнали на край местечка и заставили вырыть яму. Потом людей ставили на край и расстреливали. Одну черноволосую кучерявую маленькую девочку – нееврейку, немцы тоже заталкивали в колонну идущих на расстрел, но вступились местные жители и ее отпустили к родителям.

Через несколько дней после расстрела мы с подружками гуляли недалеко от поселка. Там стояла большая старая баня. Оттуда вышла женщина-еврейка и позвала нас. Мы видели, что в бане пряталось много людей. Это были евреи из Чернёвки, которые смогли спастись во время облавы. Один маленький мальчик лет 4-5 очень сильно кашлял. Мама взяла его домой. Она положила его на теплую печь, отпаивала травами, натирала мазью, и он очень быстро выздоровел. Мы привязались к мальчику, мама хотела оставить его у нас, но старший брат сказал, что это очень опасно и грозит гибелью всей семье. Мама отвела малыша в баню. Мы с двумя девочками-подружками носили в баню яйца, молоко. Мама готовила еду и передавала с нами. Она также собирала продукты для евреев у соседок, которым доверяла. Я помню, что евреи из бани давали нам конфеты-ледяшки. Женщина из бани спросила наши имена и фамилии, записала их и обещала, что, когда война окончится, они найдут и отблагодарят нас. Мама просила не рассказывать о том, куда мы ходим, братьям, а старший брат (он часто приходил из леса домой ночевать) когда узнал, что беженцы-евреи записали наши фамилии, очень сердился и говорил, что если немцы найдут записи, то нас всех расстреляют. Что стало с этими людьми, я не знаю.

Самый старший брат, комсомолец, сразу же после прихода немцев ушел в лес к партизанам. Во время войны нас едва не расстреляли, кто-то донес, что брат в партизанах, а отец – коммунист. 15-летнего брата Колю и двоюродного брата, тоже Колю, угнали в Германию. Их спасла от голодной смерти девушка из нашей деревни, которую поставили работать на кухне. Ночью, тайком, она подсовывала им куски еды под колючую проволоку ограждения бараков лагеря. Нас с односельчанами едва не спалили в церкви в деревне Кищицы. Немцы и полицейские уже согнали туда все население и заперли двери, но потом, почему-то передумали и отпустили.

Недалеко от того места, где прятались евреи в бане, был блиндаж. Там партизаны скрывали своих раненных. Мы с братьями носили туда приготовленную мамой еду, воду и перевязочный материал. На меня мама наматывала прокипяченные в марганцовке тряпки для перевязки. Брат наказал, что если нас кто-то заметит, ни в коем случае не идти к раненным. Однажды нас задержал немецкий патруль. Мы видели, что недалеко пасутся коровы и сказали, что несем еду нашим пастухам. Но, на самом деле наши пастухи пасли коров совсем в другой стороне, а там, куда мы шли, пасли стадо из деревни Кулешовка. Вот удивились кулешовские пастухи, когда мы принесли им еду и сказали, что заблудились и раз уж своих пастухов найти не можем, то они могут поесть.

После войны оставшиеся в живых родственники погибших евреев наняли мужиков, и те в прорезиненных передниках и защитных масках вскрыли могилу. Наниматели рабочих стояли рядом и следили, чтобы оставшиеся на телах украшения, часы не забирали, а перекладывали вместе с трупами в большой деревянный короб. После войны никто из евреев в Черневку не вернулся.

По рассказам матери я запомнила одну фамилию: Моцкин. Он держал лавку или ларек. Был богатым, по деревенским меркам, человеком. Мама до войны покупала у него для себя и детей платочки, носки. Говорили, что он остался жив.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Из воспоминаний Карабановой Веры Мироновны, 1930 г.р.

В Черневке жила многодетная семья Гориных. Жену звали Ципа Горина, и она была двоюродной сестрой сестер Нахман, которые приняли православие. Муж Ципы Гориной в 1939 или 1938 г. погиб. Ципа работала в маленьком магазинчике, растила 5 или 6 детей. С молодой красивой и доброй женщиной дружили многие крестьянки из соседних деревень. Когда евреев загнали в гетто, женщины помогали ей, приносили еду. Перед акцией уничтожения она ушла в деревню Рудицы, чтобы достать каких-нибудь продуктов у знакомых. Она пряталась у знакомых до вечера, чтобы незаметно вернуться в гетто, когда прибежали люди из Черневки и сказали ей, что всех евреев расстреляли. Женщина потеряла сознание. Знакомые спрятали ее в погребе. Там она лежала четыре дня. Потом, когда пришла в себя, хотела пойти в Черневку, чтобы погибнуть со всеми. Но в семье, где она скрывалась, жила религиозная старуха, которая сказала: «Ты туда не пойдешь! Мы острижем тебе волосы, нарядим по-крестьянски в самотканку, лапти». Взяли на Ципу «аусвайс» и отправили в Смоленскую область, где ее никто не знал. Через неделю в селе был бой. Ципа пришла к командиру Красной Армии, ее направили в «особый отдел». И там оказался парень-еврей из Черневки, который еще перед войной уехал в Ленинград учиться. Он сразу узнал Горину, и ее освободили. Женщина поступила в военный госпиталь, дошла до Берлина. Только в 1946 г. она приехала назад, была в Черневке и пришла к нам домой.

В Дрибине оказалась еще одна еврейская семья Домешки. Их сын Наум, 1923 г.р. был на войне. Мать расстреляли. Дочку Аню 1925 или 1926 г.р., когда евреев стали расстреливать, спасли в старом Дрибине ее одноклассницы и отправили в партизаны. Командир партизанского отряда переправил ее в Башары к пожилой женщине. Там она и прожила всю войну. Отец их воевал и тоже вернулся. Наум Домешко, сапожник, женился на Ципе. Аня окончила фармацевтический институт, вышла замуж, часто приезжала в Башары и в Дрибин. У Ципы и Наума детей не было. Ципа отмечала все дни рождения своих погибших детей. Она умерла в 1950- гг.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Зелик Семенович Зеликов.

Зелик Семенович Зеликов.

Из воспоминаний Зеликова Зелика Семеновича, 1926 г.р.

В тот день, когда расстреляли в Черневке всех евреев, Ципа Горина ходила за продуктами в другую деревню и оставила четверых детей. Когда пришла, уже всё было сделано, всех расстреляли. Она пошла к полицейскому Котову, который помогал расстреливать евреев, и сказала: «Веди, стреляй меня!» А жена этого полицейского начала плакать: «Ципу стрелять не дам! Всё, что хочешь, делай, а Ципу не дам!» Ципа ушла, перешла линию фронта, воевала до самого окончания войны, и уже потом, когда судили Котова, Ципа выступила свидетелем. И потому, что её он не расстрелял, его не отправили под расстрел, а дали 20 лет тюрьмы.

Благодаря усилиям патриотов – Даниела Розина в Могилеве, Фаерманов в Ленинграде, были разысканы бывшие жители Черневки по всему Союзу. Были собраны деньги для памятника погибшим в Черневке (на месте поселения ничего не осталось).

…Мы поехали в самом начале 1960-х, чтобы похоронить всех и поставить памятник. Там даже кости их почти не сохранились. Мы собрали все, что осталось. А женщин и детей расстреливали 26 октября, в месте, которое по-еврейски называлось «Рукренице», там небольшой ров и ключи били. Когда мы направились, чтобы собрать кости, то увидали, что там лежали совершенно не разложившиеся тела. Когда мы вскрыли захоронение, то трупы стали сразу чернеть, пошёл очень сильный запах. Чтобы рабочие могли работать, я купил водки, одеколона. Председатель колхоза сбил ящики. Останки рассыпались, когда их брали, чтобы переложить в те ящики. Было это всё страшно и тяжело. И всех так похоронить просто не смогли, несколько ящиков закопали, а остальных так и оставили в земле.

Возле памятника погибшим евреям.

Возле памятника погибшим евреям.

Памятник был поставлен в 1960 году на территории бывшего еврейского кладбища при местечке. Но власти не разрешили написать на табличке о том, что памятник поставлен погибшим евреям. Там сейчас написано «Мирному населению Черневки, трагически погибшему от рук немецких захватчиков 6-26 октября 1941 года».

Из воспоминаний Давыденко Евы Ефимовны, 1933 г.р.

Я родилась в Черневке. Своего отца не знаю, но мама говорила, что он был евреем. Во время войны меня прятали у родственников в соседних деревнях. Возили тайно, из дома не выпускали. Очень боялись, что кто-нибудь донесет и меня убьют. Боялись полицаев, что из нашей деревни, боялись соседей.

Сама я, конечно, не видела, но взрослые рассказывали, что всех евреев собрали в колхозных сараях на окраине, потом выводили оттуда на расстрел.

Говорили, что во время расстрела сумел спастись Плоткин Вуля (Владимир), тогда мальчик лет 8-9. Когда немцы пошли за очередной партией людей, он, раненный, выбрался из ямы и побежал прочь. Вулю спрятала семья, жившая в доме недалеко от кладбища. Вся его большая семья погибла. В 60-х годах Плоткин работал в Могилеве начальником Ленинского райотдела милиции.

После войны приезжали с фронта те, кто остался жив. Многие приходили к нам.

Сделали перезахоронение. Мужики вывозили трупы людей на еврейское кладбище. Там потом евреи поставили памятник.

Особенно меня потряс один случай. Я хорошо помню дочку Ципы Гориной – Хану, очень красивую девушку с прекрасными длинными волосами. Когда откопали ее труп, его сразу опознали по косе, она лежала, крепко прижав к себе своего маленького братика. Так их и похоронили вместе.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Из заметок Савки Осиповича:

«Никанор Спиридонович Мамычонок рассказал мне, как расстреливали евреев осенью 1941 г. Я записал его рассказ в тетрадь. Кажется, что все пережито и нет необходимости про это рассказывать, но это были наши евреи – жители местечка Черневка, которые работали кузнецами, продавцами, занимались сельскохозяйственными работами наравне с другими односельчанами, у них были дети, которые учились в Черневской средней школе.

Когда началась война, и пришли хозяйничать немцы, то многие жители, особенно евреи, покинули свое место жительста и разбежались по близлежащим лесах. Их пристанищем был лес Гебелевщины. Тут были евреи и из города Могилева, и из Шклова, и даже из Березино. Люди им оказывали помощь, а некоторые прятали от врага.

И вот через некоторое время по близлежащим от местечка Черневка деревням появились объявления немецкой комендатуры: «Местечко Черневка – место жительства евреев. Приходите спокойно. Спокойно живите. Будьте спокойны. Регистрация у бургомистра местечка Черневка. Получайте документы, еду». Не совсем скоро, но стали приходить и приезжать старухи с детьми, старики, мальчики, девочки. Они все брались на учет, получали бумаги и указания к какому хозяину на квартиру идти жить. А некоторых заселяли в отдельные дома, которые пустовали. Тогда, казалось, началась нормальная жизнь. Никто их не сторожил, не издевался, а наоборот оказывалась помощь, особенно пропитанием. Однако, это было совсем недолго.

Осенним утром особые войска СС окружили соседние деревни, расположенные по соседству с Черневкой. Проводили обыски и облавы. Тех евреев, которых поймали погнали в Черневку. Тем же утром полицаи Черневского гарнизона бросились по домам, где жили евреи и приказали им быстро собираться в дорогу, взять с собой все свое богатство, т.к. в Черневке им жить тесно – им отвели более просторное место. Жители заволновались. Они верили и не верили, но быстро начали собираться. Вскоре все были собраны в одном месте. Им предложили каждому взять свои чемоданы и строиться в колонну. Каждая мать держала около себя своих детей и близких знакомых. Прозвучала команда направо и люди растерялись, не понимая, где право, где лево. Им показали пальцами и колонна не пошагала, а двинулась. Прогнав несколько метров, колонну остановили и бургомистр крикнул: «Положить чемоданы и торбы и пройти несколько шагов вперед. Все так и сделали. Быстро выбрали наиболее крепких мужчин. Все видели, как их погнали к крутому рву метров за 300 и там расстреляли. Потом начали выбирать женщин. Женщин делили на разные группы: помоложе и постарше. Дети метались, плача, между двумя этими группами. Полицаи били плетками, некоторых хватали за руки и кидали в сторону. Стоял плач и крик.

Вскоре начали выбирать молоденьких девушек. Их хватали за руки и тянули в какое-нибудь помещение, чтобы там изнасиловать. Девушки изо всех сил кричали, боролись, пытаясь вырваться, но это им не удавалось. Потом изнасилованных подталкивали ко рву и расстреливали.

Расстреливали и тех, кого поймали в какой-нибудь соседней деревне, не спрашивая, кто он такой, если был хоть капельку похож на еврея. Все это продолжалось часа три. Больше 500 человек было расстреляно и сброшено с крутого склона в глубокую яму. Были там убитые, были раненные, которые со стонами и воплями умирали рядом с расстрелянными. Из всех оставили хромого и престарелого Лейбу, который сам пошел живым и бросился с крутого обрыва на убитых. Лейба просил, чтобы его застрелили, а немцы и полицаи смотрели и смеялись.

Только через некоторое время, когда на землю уже стали спускаться сумерки, комендант СС приказал своему офицеру построить отделение немецких солдат и прострелять всю загруженную людьми яму.

В Черневке стояла абсолютная тишина. Только в крепости слышался смех и шум. Полицаи делили отобранные у евреев вещи. Шум и смех окончились песнями.

Потом мне стало известно, что выкопанные из земли трупы перезахоронили и установили небольшой памятник на братской могиле на Черневском кладбище.

(Предоставлено директором музея Белорусской Государственной Сельскохозяйственной Академии (г. Горки) Татьяной Лосевой).

Евреи – известные уроженцы местечка

Цейтлин Григорий Израилевич (1911 г. Черневка – 2000 г., Москва), Заслуженный художник России, живописец.

Окончил Одесский художественный институт в 1932 году. Участник художественных выставок с 1939 года. Г. Цейтлин известен более всего как портретист. В холстах его отсутствуют внешние эффекты, резкие контрастные сочетания. Они построены на сближенных тонах, благодаря чему живопись его приобретает певучесть, нежность, музыкальность. Особое место в творчестве отводилось натюрмортам – разнообразным, интересным. В его картинах предметы обретают благодаря тонким цветовым отношениям особую одухотворенность. Картины Г. Цетлина находятся в Государственной Третьяковской галерее, в художественных музеях Кемерова, Воронежа, Краснодара, Одессы, а также в частных собраниях в России и за рубежом: Германии, Франции, Англии, Японии, США. Работы художника неоднократно продавались на аукционах Sotheby`s и Christie`s.

Липчин Нохим Нахманович (25.05.1910, Черневка) – инженер-металлург, профессор. Работал на Харьковском турбогенераторном заводе (1935–1941 гг.), на Турбомоторном заводе в Свердловске (1941–1950 гг.): на Свердловском заводе «Главэкскаватор» (1950–1954 гг.). В 1954–1964 гг. – доцент в Пермском государственном университете; в 1964–1985 гг. – зав. кафедрой «Металловедение и термическая обработка металлов» в Пермском политехническом институте.

Награжден медалями. Специалист в области технологий производства сталей и сплавов. Основатель пермской научной школы по металловедению. За фундаментальные исследования в термической обработке сталей удостоен премии им. Д. К. Чернова. Автор более 175 печатных работ.

Вид на пойму реки Бася.

Вид на пойму реки Бася.

Фото Александра Литина

ДЕРЕВНЯ СУХАРИ

Историческая справка

Местечко Сухари (20 км от Могилева) – один из самых древних населенных пунктов Могилевской области. В 16–17 вв. оно носило название Сухаревичи и принадлежало Могилевской королевской экономии.

После разделов Речи Посполитой и вхождения в состав Российской империи согласно генеральному межеванию Могилевской губернии в 1784 г. Сухари были записаны в состав Чаусского уезда.

В конце 18 – начале 19 вв. Сухарями владели различные хозяева. С 1856 г. это местечко получила в наследство дворянка Листовская Мария Феликсовна – жена коллежского асессора. Сухари ей принадлежали до начала 20 столетия, а потом им владели ее наследники. Во второй половине 60-х гг. 19 века Листовская Мария Феликсовна написала уставные грамоты об освобождении своих крепостных.

В 1880-х гг. в Сухарях проживало 730 жителей, из них 393 – православных и 337 – иудеев. В это время в местечке имелось 133 деревянных домов, православная церковь и синагога.

В 1878 г. в Сухарях был основан круподерный завод, на котором изготавливалось 130 четвертей крупы. Принадлежал он мещанину Иахиму Лившицу.

Братья Кацманы. Сухари.

Братья Кацманы.
Лева (сидит слева), 1926 г.р.,
Михаил (справа, 1924 г.р.,
сейчас полковник в отставке,
живет в Минске),
Давид (стоит, 1924 г.р.,
погиб в Сухарях в начале войны).
Фото 1930-х гг.
из семейного архива
Льва Абрамовича Кацмана.

В местечке размещалась питейная контора, в которую свозился для сбыта спирт, изготовленный на соседних броварных заводах: Петровском, Коровчинском, Павловском.

Работала в местечке и водяная мельница, которая в конце 19 – начале 20 вв. давала доход около 350 рублей.

В начале 20 века Сухари поделились на две части. Одна носила название местечка. Тут проживали евреи, которые занимались ремеслом. Вторая часть – имела статус села. Тут жили крестьяне-белорусы, занимающиеся земледелием и животноводством.

В 1910 г. в местечке насчитывалось 64 дворов, в котором проживало 517 человек. В селе же было 113 дворов с населением в 924 человека.

В местечке находилась мещанская управа, почтовая станция и квартира урядника. Каждый год 15 августа в Сухарях проводился небольшой «торжок». Через местечко проходил Могилевско-Мстиславский тракт.

Из воспоминаний Кацмана Льва Абрамовича, 1926 г.р.

«Я родился в местечке Сухари Чаусского района. Мой дедушка Велвул Лейбович Шапиро, тоже сухаревский, до революции был десятником на строительстве железной дороги, а потом счетоводом в колхозе. У него правая рука была покалечена. Отец, Кацман Абрам Гилькович, 1904 г.р., мать – Софья Владимировна (Вульфовна). У меня еще две сестры Галя (1930 г.р.) и Рая (1932 г.р.). Было два дяди, мамины братья. Один – Цодик – инженер министерства тяжелого машиностроения, погиб во время войны. Второй – Айзик, подполковник, умер несколько лет назад.

Софья Вульфовна Кацман с сыном Левой. Сухари.

Софья Вульфовна Кацман
с сыном Левой. Сухари.
Фото 1930-х гг.
из семейного архива
Льва Абрамовича Кацмана.

Сухари были еврейским местечком (рядом была еще белорусская деревня Сухари – А.Л.). Его центр, для нас был центром культуры и цивилизации. Там находились еще дореволюционная школа, потом новая белорусская школа, сельсовет, церковь, хата-читальня, двухэтажная деревянная синагога, которую потом переделали под детский садик. Была в Сухарях своя, неплохая по тем временам, больница с врачами-специалистами, роддом. Где-то в 1936 году мне случайно отрубили палец. Врач пришил палец и он до сих пор работает. Главврачом там был еврей – Миллер.

Мы жили рядом с церковью. Сейчас там магазин. Нам, мальчикам, поп кричал «Не ходите в церковь. Иначе там будем вас венчать». Эту церковь мой отец, будучи председателем сельпо, переоборудовал в магазин – я хорошо помню, как сносили кресты. Это отцу не простили – как-то, когда родители спали на полу, в комнату влетел кирпич.

Было у нас подсобное хозяйство: корова, куры, поросенок, участок земли, огород, садик, кусты смородины. Сами взбивали масло, была своя сметана, сыр. Дома была швейная машинка, шили сами родители. На праздники все надевали нарядную одежду, не столько новую, сколько чистую.

Машин в Сухарях не было, ездили на лошадях. В немноговодной, но чистой нашей речке Ресте ловили раков, всякую рыбу.

В 1930 г. мы построили хороший бревенчатый дом, метров 40 площадью, а до этого все вместе жили в халупе. После 30-х гг. у нас появились кровати, шкаф. По тем временам семья наша была среднего достатка. В отдельной комнате жили бабушка Пэрла и дедушка Велвл, мы дети – в зале, а папа и мама в спальне. Отец сначала работал заготовителем в сельпо, потом стал председателем сельпо. Ближе всех в семье для меня был дедушка. Жили очень дружно. Разводов в нашей семье ни у кого не было.

В отдельном чуланчике у нас была пасхальная посуда. Помню, как в большом соседнем доме пекли мацу в русской печи. Делали все вместе. Женщины раскатывали лепешки, мужчины ставили их в печь, мы, дети, прокатывали их «редом», колесиком на ручке, чтобы тесто не поднималось. Помню «кнейдлах» – шарики из мацы на курином бульоне. Отмечали и еврейские, и советские праздники. На дверях была прибита мезуза. Помню, Свиток Торы, талиты. Была двухэтажная деревянная синагога, в ней потом сделали детский сад. После закрытия синагоги собирались в молельном доме, который находился, кажется, у Дудкиных. Был и свой ребе. Мы бегали туда, смотрели на моления. Собиралось 10–15 старых евреев. Туда ходил дедушка по религиозным праздникам. Но, скорей всего, дед с бабушкой были не очень религиозными. В доме было сало, и они, втихаря, чтобы не узнали, брали кусочек и ели в закутке после печи. Иногда, если бы не свинина, наверное, и есть было бы нечего.

Сухари. Еврейское кладбище. Сухари. Еврейское кладбище. Сухари. Еврейское кладбище.

Сухари. Еврейское кладбище.

Взаимоотношения между евреями и белорусами были хорошие. У папы было много друзей среди них.

Наши соседи Беркенблиты жили в здании, в котором до революции была почтовая станция на тракте по направлению к Мстиславлю. Я дружил с мальчиками Борей и Довидом. Главной у них в семье была бабушка Доба. Они не смогли уехать в эвакуацию, потому что у матери была болезнь суставов ног. Все они погибли во время войны.

Родственники отца еще в 30-х переехали в Могилев. До переезда дедушка и бабушка закупали туши мяса, рубили, разделывали и продавали его. В Могилеве дедушка работал в организации, где делали газированную воду».

Из воспоминаний Дудкина Исаака Моисеевича, 1919-2001 гг.

Михаил Кацман, Исаак Дудкин, Лев Лейвиков с сухаревцами.

Земляки Михаил Кацман, Исаак Дудкин, Лев Лейвиков с сухаревцами
на месте расстрела евреев местечка в урочище «Липки».
1965 г. Из семейного альбома А. Литина.

«Я родился в декабре 1919 года, и детство провел в местечке Сухари, невдалеке от Могилева. Местечко практически ничем существенным не отличалось от сотен других, располагавшихся в черте оседлости. Евреи местечка в основном были ремесленниками или, как их называли по-белорусски – «самотужниками». Это были портные, сапожники, столяры. Многие фамилии и сейчас помню. Так кузнецами были Янкель Данилович, Велька Дворкин и мой отец Моисей Дудкин, старьёвщиком – Хавкин, портнихой – Сара-Лея Кацман, стекольщиком – дед моего друга Абрама Эстулина, а кровельщиком – Хаим-Хайкл Литин – отец моего друга Лазаря.

В 1929 году в Сухарях был организован колхоз «Коммунистический манифест», первым председателем которого был 25-тысячник Хача Аранзон – рабочий из Могилева. О нем долгое время с уважением вспоминали многие жители местечка.

Друзья-сухаревцы Исаак Дудкин, Абрам Эстулин, Лазарь Литин.

Друзья-сухаревцы Исаак Дудкин, Абрам Эстулин, Лазарь Литин.

В местечке была и православная церковь и синагога. При синагоге был хедер, где мальчиков обучали еврейской грамоте. Учителем (меламедом) служил ребе Кацман. Я помню, что учился в этом хедере в семилетнем возрасте всего полгода. Потом, по распоряжению сельсовета, обучение детей было запрещено, и хедер закрыли. Синагога также была закрыта в начале 30-х годов. А до этого мой отец, как и многие другие религиозные евреи посещал синагогу и, и так как обладал прекрасным голосом, пел в качестве «хазана». Когда синагогу закрыли, многие собирались для молитвы в частых домах в составе «миньяна».

Молодое поколение воспитывалось уже в духе атеизма, но, тем не менее, все справляли еврейские праздники, особенно Пейсах, Пурим, Хануку и другие.

(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч.1 составитель А. Литин Минск 2006 г.)

Из воспоминаний Вайман Ривы Исааковны, 1922 г.р

Лазарь Ефимович Литин.

Лазарь Ефимович Литин.

«Мой муж Лазарь Ефимович (Хаимович) Литин родился в местечке Сухари Могилевской области в 1910 году. Отец его Хаим-Хайкл был кровельщиком-лудильщиком. Мать Сара умерла рано, примерно в 1925г. В семье всего было 11 детей – 5 сыновей и 6 дочерей. После смерти матери в Сухарях с отцом остались сын Лазарь и дочери Гита, Хана и Хая. Остальные еще раньше уехали из местечка кто на учебу, кто на работу. Сын Давид в 20-ом году эмигрировал в Америку, и после этого никакой связи с ним не было. Лазарь уехал из местечка в Могилев в начале 30-х годов. Он окончил педрабфак в 1934 году и поступил в Могилевский пединститут на факультет русского языка и литературы. После окончания, до начала Великой Отечественной войны, работал в Костюковичах директором школы. Он женился на своей знакомой по Сухарям Хине (Хая или Хана), которая работала в аптеке. У них росли три дочери-малолетки. Когда началась война, Лазарь был призван в армию, а семья не успела выехать из Костюкович. Хина и три дочери погибли от рук фашистов. Подобная трагическая судьба постигла и его отца, брата Залмана-Оре, сестер Гиты, Хаи, Хана, Зелды, которых расстреляли фашисты в Сухарях. Лазарь прошел всю войну, служил сапером, закончил службу в звании старшины, был награжден двумя орденами Красной Звезды и Отечественной войны, медалями. Освобождал города Львов, Тернополь, Катовице, Краков и др.

В самом конце войны, в апреле 1945 года, Лазарь был тяжело контужен. Демобилизовался в январе 1945 года. В Костюковичи уже не вернулся, приехал в Могилев, где устроился сначала преподавателем в школу, а затем в 1946 году – в строительный техникум, где проработал до самой пенсии в 1970 году».

Из воспоминаний Десятовой Людмилы Михайловны, 1945–2008 гг.

Меер Вульфович Кацман.

Меер Вульфович Кацман.

«Мой папа, Кацман Михаил (Меер) Вульфович, был всегда не очень многословным, особенно не любил ни о чем рассказывать. Так что я знаю о его жизни не очень много.

Знаю, что родился и вырос он в еврейском местечке Сухари недалеко от Могилева. Его мама была хорошей портнихой. Она и содержала всю большую семью. Ну, а дед, по папиным воспоминаниям, особенно работать не любил. Детей было много, сколько точно не помню, но вроде, то ли 14, то ли 16, и все они, кроме папы и дядя Исаака, погибли в годы войны. Дядя после войны работал в городе Бресте начальником отдела в обкоме партии (занимался сельским хозяйством), потом переехал в Москву. Он уже умер.

Папа родился в 1908 году. В Сухарях он окончил школу и прожил там до 1925 года. Он очень рано стал работать. К сожалению, об этом периоде его жизни я почти ничего не знаю. Но друзьями его были именно выходцы из Сухарей, его земляки: Исаак Моисеевич Дудкин, Лазарь Ефимович Литин, Михаил Соловьев и другие. С ними он оставался в дружеских отношениях всю жизнь. Вместе они собирались на дни рождения, отмечали праздники, ездили иногда и в свою родную деревню. Это была очень преданная мужская дружба.

Продолжая эту тему надо сказать, что самые теплые воспоминания у меня сохранились о Лазаре Ефимовиче Литине. Он ко мне очень хорошо относился, по-отечески любил, может потому, что своих дочек у него не было. Со своими проблемами я всегда бежала только к нему, даже когда у меня уже свой ребенок родился, и я была совершенно взрослой и самостоятельной. О сухаревском периоде жизни, отец вспоминал именно связывая его с Лазарем Ефимовичем и своими друзьями».

(Из книги «История могилевского еврейства. Документы и люди», книга 2, ч.2 составитель А. Литин, И. Шендерович Могилев, 2009 г.)

ХОЛОКОСТ

Первый расстрел был осенью 1941 г. Убили молодых мужчин и подростков на лугу, недалеко от колодца (точных данных нет). Второй расстрел состоялся 23 февраля1942 г. Расстреливали полицейские и фашисты.

Из воспоминаний Дудкина Исаака Моисеевича, 1919 – 2001 гг.:

«В местечке Сухари в урочище Липки были расстреляны десятки не успевших эвакуироваться евреев. Назову несколько имен: Соловьев Шая, его жена Лея, дочь Дора и внучка Люда, Эстулин Зелик, жена Маня, сын Самуил, Хаим-Хайкл Литин и его дети Залман-Оре, Хая, Хана, Зелда и Гита. К сожалению, на месте расстрела евреев местечка никакого памятного знака не было». (Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

Валюжевич Николай Дмитриевич, председатель сельсовета.

Николай Дмитриевич Валюжевич.

Николай Дмитриевич Валюжевич.

«Я работал в Сухарях главным агрономом, потом избрали секретарем партийной организации в Сухаревском сельском совете, после перестройки учил детей в школе, а сейчас я работаю председателем сельского совета.

Пока восстанавливали страну, поднимались из бедности, до прошлого руки не доходили, ничего не записали, не сохранили.

В 1989 г. отмечали 45-летие освобождения Белоруссии. Я взялся восстановить историю деревни. Побывал в Центральной библиотеке им. Ленина в Могилеве, в книге «Могилев на Днепре» под редакцией Дембовецкого за 1882 г. прочел, что в 1784 г. Сухари получили статус «местечка». По переписи 1880 г. в Сухарях проживали 387 мужчин, 383 женщины, в т. ч. православных мужчин – 190, женщин – 203, иудейского вероисповедания – 157 мужчин, 180 – женщин. Домов деревянных всего – 133, в т. ч. христианских – 191 дом, еврейских – 42 дома, одна мелочная лавка, деревянная церковь и синагога. Церковь и синагога стояли почти рядом, их разделяло не более 100 метров.

В 1929 г. в местечке был организован колхоз. Приехали представители из Чаусского райкома партии (Сухари входили в Чаусский район до 25 декабря 1964 г.) и на собрании предложили создать коллективное хозяйство.

В местечке проживало большинство евреев: Кацманы, Литины, Шалыто, Эстулины, Дудкины, Соловьевы, Мереминские и другие. Они организовали колхоз. Назвали его «Коммунистический манифест».

Первым председателем колхоза был рабочий лентоткацкой фабрики двадцатипятитысячник Аранзон. Он работал в колхозе год.

Янкель работал в колхозе кузнецом, был еще один кузнец – Дудкин Моисей. Вели работы они мастерски.

Литин работал лудильщиком, назывался в деревне «бляхер». Зелик Эстулин работал в лавке, продавал выпеченный хлеб и другие товары. Дора Моисеевна Соловьева была учительницей в школе, преподавала русский язык. У нее был муж и маленькая дочь. Была участковая больница. Врачом был Миркин. После войны он работал в Крупках. Там и похоронен. У него остались дети. Была в местечке хлебопекарня, шерстопрядильня.

26 июня 1944 г. 49 армия, 199 и 290 стрелковые дивизии освободили Сухари.

Сразу же была создана Областная чрезвычайная комиссия по расследованию злодеяний фашистов на оккупированной территории. Было установлено, что на территории Сухарей расстреляно было 84 человека, из которых 34 женщины и 14 детей. Расстреляны они были в урочище «Липки», что находится в 2 км северо-западнее деревни Сухари.

Михаил Кацман, Исаак Дудкин, Лев Лейвиков с сухаревцами.

Среди жителей деревни Сухари земляки
Исаак Дудкин, Лев Лейвиков, Михаил Кацман, Рива Вайман,
Лазарь Литин, Лена Левинина, Сима Левинина.
1965 г. Из семейного альбома А. Литина.

В 1989 году я пытался восстановить имена и состав каждой расстрелянной еврейской семьи, но воспоминания были путанные, не всегда помнили имена, фамилии, называли прозвища. На плане деревни я нарисовал, где чей дом стоял и написал имена погибших евреев, которые вспомнили свидетели: Дудкин Ара имел сына Нему и дочку Розу, Генин Ясель, Брахнейка (прозвище) с женой, Алтер, Литин Моисей, у Хаима Литина–«бляхера» были две дочки 7 и 8 лет, еще был месячный ребенок и дед, Фаня-Ента Литина, Дудкина Маша (Мася) была убита с 5 детьми от 10 лет и младше, Соловьева Дора Моисеевна имела сына Срола, который был женат на Лисе. Гинда Шалыта – портниха, Кацман Давид имел сына-учителя в Могилеве, пожилая пара Лыко (?), Розин с женой, Лозовская Злата, Дысины и др. Евеля с женой расстреляли со всеми в Липках, а их сына Моту 15-ти лет убили на лугу возле колодца. Убили Маланчиху и 2 сыновей (ее имя неизвестно)

На кладбище расстреляли старшеклассника Юдку Дудкина, сына Маши. Юдке удалось как-то сбежать во время массового расстрела. Он прибежал домой и спрятался на печке, но полицейские нашли его там и убили уже после массового расстрела. Его забрали прямо с печи.

Эстулин Зелик с сыном Муликом. Мулика расстреляли на лугу. Соловьеву Дору Моисеевну убили с дочкой. Последние слова ее были: «Прощайте, больше мы не увидимся». Маленькая дочка Соловьевой была светловолосой. Дора Моисеевна просила односельчан взять девочку к себе, спрятать, сохранить. Ее муж был мельником. Женщина из церкви взяла девочку на руки, но полицай вырвал ребенка и бросил в толпу евреев.

Мереминская Рохля была очень красивой женщиной, не замужем, имела двоих сыновей. Говорили, что один из сыновей остался жив, жил где-то в Могилеве.

Мереминская дружила с женатым мужчиной Савкой (Савелием) Суденковым. Рассказывали, что в день, когда расстреливали евреев, была сильная пурга. Деревенских мужчин заставили запрячь лошадей в подводы. Приехал на телеге и Савка. Перед расстрелом Рохля сняла и бросила Савке большой красивый цветастый платок: «На память обо мне».

Памятный знак в урочище Липки.

Памятный знак в урочище Липки.

В урочище «Липки» росли липы, кусты малины, орешник, редколесье, ягоды. Сейчас здесь поле 24 гектара. Там проходила дорога по низинке, за болотце на деревню Ходнево. Евреев везли по этой дороге. Среди кустарников была полянка, на полянке вырыта большая яма. По рассказам Ивана Карповича Власова и Щасного Василия Васильевича они это видели – они катались на горке и ездили посмотреть на место расстрела. Они хотели увидеть свою одноклассницу Дысину. Сейчас там все сровняли: прошла мелиорация, и поле распахали. В 1989 г. председателем сельсовета был Гомонов, а я – секретарем парторганизации. Тогда я проводил опрос свидетелей, привозил их на место, чтобы точно определить место захоронения. Собрал учеников, и мы копали с ними в шахматном порядке ямы, но место расстрела не нашли. На том месте, на которое указывало большинство свидетелей, и поставили памятник. По моей инициативе там насыпали курган и установили камень с доской и надписью.

В деревне осталось еще еврейское кладбище.

Сначала на камне была белая мраморная плита с надписью: «Вечная память семьям евреев, расстрелянным фашистами в 1941-1942 гг.» Потом табличку разбили, и мы сделали новую, черную. Слова «еврейские семьи» убрали, чтобы варвары не разбивали».

Расстрел еврейского населения в д. Сухари в период оккупации 1941-1944 г.г.

Опрошены жители д. Сухари: Малиновский Николай Иванович 1934 г.р., Зубрицкий Федор Иванович 1928 г.р., Гаврилович Иван Кузьмич 1934 г.р. (проживает в г. Могилеве)

Проводили опрос 2 октября 2008 года: Моисеенко Нина Владимировна, заведующая Сухаревской сельской библиотекой, Марченко Галина Николаевна, специалист социального пункта д. Сухари.

Зубрицкий Федор Иванович, 1928 г.р.

Лев Кацман.

Лев Кацман.

Я учился с Кацманом Борей, у него был брат Лева. Мы вместе играли, вместе ходили в школу, лазили за грушами. Жила у нас перед войной одна или две семьи беженцев из Польши. По-русски они не говорили. Они уехали в эвакуацию, все бросили, остались живы. На Чаусской улице жили только евреи. Сейчас новые дома стоят на старых фундаментах еврейских домов. Стояла у нас шерстопрядильня. Перед войной она взорвалась. От пара взорвалась. Несчастный случай.

В 1941 году молодых мужчин среди еврейского населения не было, оставались пожилые, старики, дети и женщины. Осенью 1941 года немцы взяли мужчин-евреев и расстреляли их в окопах, оставшихся от отступления советских войск в урочище Липки. Сколько их было, точно неизвестно. По-моему, пожилых мужчин было человек восемь. Потом евреев не трогали до зимы. Ночью с 22 на 23 февраля 1942 года полицейские мобилизовали 13 подвод у местных жителей д. Сухари (Иван Малиновский, Исаак – отец Нилы Поздняковой и др.) на которые погрузили стариков, детей, часть людей шли сами, и повезли в то же урочище Липки. Мне рассказывал Рыжков Егор, который сам возил евреев на расстрел, что было 13 подвод. Расстреливали эсэсовцы с полицаями. Они приехали в деревню ночью, когда все уже спали. Когда всех привезли к выкопанной яме, местное население с подводами отправили назад. Всех евреев расстреляли, по его словам детей особо не старались расстреливать, а бросали в общую кучу. Затем расстрелянных в яме прикрывали одеждой, которую они перед расстрелом снимали. Вещи, что получше, забирали с собой, а те, что похуже, бросали в яму. Закапывали яму местные.

В тот день и еще 2-3 дня была страшная метель. Соседи, полицаи и немцы-связисты, которые жили в нашей деревне, брали еврейские вещи.

Малиновский Николай Иванович, 1934 г.р.

Осенью 1941 года я видел со своего двора, как полицейские, окружив с двух сторон, вели по старой Супоничской дороге, которая шла с Чаусской улицы через ровок с мостом в сторону Супонич, евреев в сторону Липок. Впереди шла подвода, а люди следом. Отец был на месте расстрела. Снега не было. Дети потом босыми бегали к месту расстрела. Яму выкопали до расстрела местные жители. Среди евреев было мало мужчин. Говорили, что было их 28 человек. В одного здорового еврея стреляли шесть раз, он им кричал, что может поучить, как это делать.

(Предоставлено Валюжевичем Николаем Дмитриевичем)

Гаврилович Иван Кузьмич, 1930 г.р.

Иван Кузьмич Гаврилович.

Иван Кузьмич Гаврилович.

Я родился в Сухарях и жил здесь и до войны, и во время войны. Со мной в классе училась Дысина Галя. Ее отец Ицка торговал в магазине. У них был сын Сеня, жена Малка. Мы часто ходили с ней в магазин. Как только война началась, вся их семья уехала, после войны они вернулись в Могилев. Главным врачом в больнице был Миркин.

Директором школы был Скудный.

До войны я ходил с отцом в синагогу на осенние праздники. Это был большой деревянный дом с двухскатной крышей. Внутри синагога была украшена. На стенах были какие-то картины. Снаружи окна шли в два ряда, как в двухэтажном доме.

Во время войны полицаи сделали там склад оружия.

Жена Иткина была библиотекаршей.(?) Две еврейки работали в колхозе доярками. Одну из них звали Злата. Гинда Коломейцева работала почтальоном. Она жила в стареньком домике. Окна были у самой земли.

В клубе кассиром была очень красивая женщина. Старшие хлопцы ухлестывали за ней, а мы обманом пробирались в кино без билетов. Имя ее не помню.

Ерман Кива. Шея, Соня Брук.

Дысин Ицка имел жену Малку и 2 сыновей: Сеню (15 лет), Шаю и дочь Маню (10 лет). Их расстреляли.

Сын Зелика Эстулина Мулик (мы звали его Мота), был намного старше нас, ходил в 8-й или 9-й класс, читал книгу «Декамерон» и бегал к нам пересказывать по одной главе. Когда всех вывозили на расстрел, он как-то убежал. Мота пришел домой спрятался на печке, но кто-то его выследил и выдал.

Шалыто работал секретарем или кассиром в сельсовете. У него был сын Хача, жена Рая. Его большой высокий дом заняла полиция, там у них было общежитие.

Была зима 1942 года. За евреями приехали на подводах полицейские с немцами и под предлогом, что увезут куда-то, сказали взять необходимые вещи. Повезли их в «Коровий ложок», где и расстреляли. Расстрел был слышен в деревне. Расстреливали полицейские, немцы только стояли. Особенно лютовали братья полицаи Рыбаковы Борис и Степан. Урядник был из Васькович. Говорили, что впоследствии Бориса нашли в Магадане и судили.

Отдельно расстреляли Раису Максимовну Фридман, учительницу немецкого языка. Она постоянно просила молодежь уходить из деревни, но на неё донесли, забрали и увезли в Могилев. Больше её никто не видел.

После общего расстрела в живых остался только Мота, сын Зелика – продавца в лавке, который спрятался на печи, но на него донесли и расстреляли его около колодца и туда же сбросили тело.

После расстрела дома стояли пустыми. В 1943 году партизаны разгромили полицейскую управу в местечке, тогда и погорело несколько домов. После войны часть еврейских домов заселили Девбелев, Бычков Петр, Демьянков. Полицейская управа находилась в большом еврейском доме в районе теперешнего хозмага. В синагоге находился склад оружия и инвентаря. На месте снесенного заготовительного магазина была библиотека.

.

Когда учительницу Соловьеву везли на санях на расстрел, она держала на коленях дочку. Вдоль дороги стояли женщины. Дора Моисеевна просила, чтобы кто-нибудь взял ее девочку. Подошла женщина Краснобаева, мы ее звали Гурыниха, прижала к себе девочку и хотела бежать. В это время подошел полицай, вырвал ребенка и бросил на телегу. Я это видел сам.

Перед расстрелом евреев мы с ребятами собирались в доме Шайторовых, играли в карты. Пришла хозяйка и сказала, что всех евреев собирают в центре возле комендатуры, там, где теперь стоит памятник, с Заречной, Чаусской и других улиц. Уже стояли запряженные кони. Все кричали и плакали. Было очень холодно. Везли через мелкий ручей по дороге на Ходнево. Мы побежали домой. Я маме сказал, что повезли евреев на Ходнево. Там были и полицаи и немцы. Потом мы услышали выстрелы. Мама сказала, чтобы мы шли в погреб. Ни в тот день, ни на следующий, мать нас туда сбегать не пустила. Кто и когда копал могилу, я не знаю.

Янкель Данилович был кузнецом.

Рассказывали, что в деревне Хорошки жил только один еврей – кузнец. Был он сильным и большим. Жители деревни Хорошки защищали кузнеца, чтобы его не трогали. Кажется, его фамилия была Краснов, но точно не знаю. Его привели на расстрел и стали стрелять. Стреляют, а он стоит, не падает, стреляют, а он стоит. Тогда подходит полицейский Клубеньков, поднимает свой наган и стреляет в упор. Полицаю потом дали 25 лет. Он выжил и уехал в Краснодарский край на Кубань, к своей семье, которая сразу после войны уехала на Кубань.

В местечке около сельсовета уже после расстрела евреев были расстреляна группа (видимо десант): две девушки с рацией и парень, который пытался бежать, но его застрелили. Похоронили их на кладбище (скорее, на старом русском, а не на еврейском).

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).

По материалам сайта «Мое местечко»

(обновлено 1 октября 2011)

Leave a Reply