Category Archives: Помнить и не забывать

Уникальное видео 1933 года: еврейская свадьба в Мукачево

30.05.2016

Хроники из архива NARA и еврейской истории города

Весь город гулял на свадьбе 18-летней дочери Мукачевского раввина Хаима Элазара Шпиро в 1933 году.

Уникальный фильм-хроника сохранился в Национальном управлении архивов и документации США (NARA).

Главные сюжеты: велосипедный заезд; двадцатитысячный толпа на улицах Мукачево по случаю торжеств; речь отца невесты, который призывает евреев в Америке соблюдать Шаббат; свадебная церемония в синагоге и пение кантора; свадебные музыканты-клезмеры, а также эпизоды из будничной жизни города.

Также сохранились уникальные кадры исполнения гимна еврейскими детьми (2:46). Дети поют песню «Надежда», которая стала национальным гимном Израиля в момент образования государства.

Большинство детей, присутствующих на этом видео, вскоре были убиты нацистами…

Мукачево (венгерское название Мункач) — город в Закарпатской области Украины. Был заселён ещё в неолите. Там найдены остатки поселений бронзового и раннего железного веков. В раннем средневековье — в составе Киевской руси, с XI века — под властью Венгрии.

Евреи стали селиться в Мукачеве, входившем в состав венгерских земель империи Габсбургов в середине 17 в.

Аристократическое семейство Шёнборн, владевшее Мукачевом с 1711 г., охотно привлекало в город евреев, взимая с них за проживание налог в свою пользу.

В 1736 году было 9 семей. В 1741 г. в Мукачеве была основана община, насчитывавшая 80 семей, и в 1768 году построена первая синагога.

В 1841 г. в Мукачеве проживала 301 еврейская семья, что составляло около половины общего населения города.

Основным занятием евреев была торговля, в том числе торговое посредничество между Венгрией и Галицией, а также ремесла и сельское хозяйство.

В 1848-49 гг. во время венгерской революции 247 евреев Мукачева вступили в национальную гвардию. Многие евреи в городе, особенно настроенные на прогресс, освоили венгерский язык и говорили на нём между собой. Некоторые имели базовое знание украинского языка.

В 1851 г. в Мукачеве была основана иешива, в 1871 г. — еврейская типография, издавшая много книг на иврите.

Община Мукачева находилась под влиянием хасидизма. Мукачево — резиденция хасидских цадиков династии Шапира, представители которой с 1881 г. были раввинами Мукачева; последний из них, Б.-И. Рабинович (родился в 1915 г.), был раввином Мукачева с 1937 г. (после репатриации в Израиль был раввином Холона).
В конце 19 в. выходцы из Мукачева основали в Иерусалиме квартал Батей-Мункач.

Евреи Мукачева составляли 11% от всех евреев Закарпатья. В 1919 году петлюровцы пытались захватить Мукачево, но были отбиты еврейской самообороной, состоявшей из ветеранов войны. В какой-то момент город был разделен между чешской и румынской армиями, и паспорт был необходим, чтобы пересечь некоторые улицы.

В 1919-38 гг. Мукачево входил в состав Чехословакии. Община города была второй по величине в стране. Там находилась штаб-квартира Джойнта в Чехословакии.

В городе действовало около 30 синагог, в 1920 г. была основана начальная школа с преподаванием на иврите. Президент Томаш Масарик пожертвовал на еврейскую школу 10000 крон.

В 1925 г. открылась гимназия под руководством Х. Кугеля из Минска (1897—1966; с 1935 г. был депутатом парламента Чехословакии, с 1939 г. — в Израиле, в 1950-66 гг. — мэр Холона).

Кроме хасидской йешивы с более чем 200 учениками, было 15 других батей-мидраш. Город был домом для хасидов из многих династий, в том числе глав хасидских дворов из Жидичева, Спинки и Долина, и многих белзских и вижницких хасидов. У каждой группы была своя синагога и свои обычаи. Многие из этих групп запретили своим членам браки с членами других и даже объявили еду друг друга некошерной.

Главный раввин города Шапиро (глава мукачевских хасидов, глава йешивы и комментатор Талмуда) энергично боролся с главой белзских хасидов Иссахаром Довом Рокеахом, бежавшим в город во время войны, и старался выжить его из Мукачева. Он также боролся против сионистов и Агудат Исраэль, войдя в союз с венгерскими националистами. Он проклинал еврейскую школу, стараясь не допустить, чтобы еврейские дети там учились. Школа подала на него в суд, и раввина оштрафовали на 1000 крон.

Некоторые евреи посылали детей учиться в чешские, венгерские или украинские школы.

По субботам и еврейским праздникам большинство магазинов в городе было закрыто. Первый в городе кинотеатр тоже был закрыт по субботам: его хозяин был еврей. Благодаря влиянию евреев в городском совете главная улица еврейского квартала была переименована в улицу Йеhуды hа-Леви. Впоследствии под давлением мукачевского ребе её переименовали в улицу Путей Покаяния. Другая улица была названа именем Бялика.

Были многочисленные еврейские общинные организации, включая учебные группы, ассоциации для обеспечения образования бедных, организации помощи бедным и больным, беспроцентное кредитное общество и еврейскую больницу. Работал кредитный банк Джойнта, детский дом, а также профессионально-техническое училище для девочек.

Хотя Мукачево считался одним из центров хасидизма, активно боровшегося с сионизмом, значительное влияние в городе имели сионисты. В городе действовали летние лагеря чехословацкой национальной сионистской организации.
В Мукачеве выходили четыре периодических издания на идише. После возвращения Мукачева под власть Венгрии (1938) положение евреев резко ухудшилось.

В 1940 году венгерские власти мобилизовали многих евреев Мукачева в трудовые батальоны, которые были отправлены на наиболее опасные участки восточного фронта, где почти все они погибли.

В конце июля и начале августа 1941 года, десятки семей без венгерского гражданства были изгнаны в Станислав в Восточной Галиции и в Каменец-Подольский (Украина), где многие из них были убиты.

Оставшихся в Мукачеве евреев заключили в трудовой лагерь, а евреев близлежащих районов (около 15000 человек) использовали на тяжелых работах на двух кирпичных заводах.

После оккупации Венгрии германскими войсками в апреле 1944 г. в Мукачево были созданы два гетто. В конце апреля — начале мая 1944 г. они были ликвидированы, узников депортировали в Освенцим.

С 1945 года Мукачево — в составе Советского Союза. Свыше 2500 евреев вернулись в город после освобождения. Но после советской аннексии большинство их уехали в Чехословакию или в Израиль (с помощью организации «Бриха»). В город собирались уцелевшие евреи из окрестных деревень.

Местные евреи продолжали придерживаться традиций, часто в тайне. В 1953 году была закрыта одна из синагог, в 1959 — последняя действовавшая в Мукачеве синагога.

В конце 1960-х гг. в Мукачеве проживало около 2000 евреев. В 1950-60-х гг. функции раввина Мукачева исполнял И. М. Каган (родился в 1908 г.). В 1970-80-х гг. большинство евреев Мукачева репатриировались в Израиль или уехали в США.

С начала 1990-х в городе восстанавливалась еврейская общинная, культурная и религиозная жизнь. В 1992 представители реформизма в иудаизме создали общину «Макор». Через 2 года было основано общество еврейской культуры «Менора». С 1995 функционируют воскресные еврейские школы. Во второй половине 1990-х гг. общине была возвращена синагога.

В 2005 в Мукачево жили около 300 евреев. В июле 2006 года была открыта новая синагога — на месте довоенной хасидской синагоги. Там есть кошерная кухня, миква, еврейский летний лагерь. Руководство городской еврейской общины находится на ул. Грушевского, 8. В начале 2010-х годов общину возглавлял Авраам Беньяминович Лейбович.

Источник: Академическая Вики-энциклопедия по еврейским и израильским темам

Ориганал

Опубликовано 4 июня 2016 15:19

М. Ивашкявичюс. Евреи. Проклятие Литвы

ru.DELFI.lt

четверг, 26 мая 2016 г. 15:46

Кажется, мы наконец-то можем точно определить тех, кто сегодня вслух говорит об истреблении евреев в Литве. Либо они устраивают себе рекламу, поскольку подобное модно в Европе, либо их деятельность финансируют сами евреи. Все эти шокирующие подробности, эта хроника растерзания еврейских младенцев, когда для экономии пуль им разбивают головы о деревья, – есть не что иное как растравление незажившей раны грязными, неумелыми пальцами.

Marius Ivaškevičius © DELFI (Š.Mažeikos nuotr.)

Таким способом травмируется ещё одно поколение литовцев, наших детей, рождённых уже на свободе, ибо эти действия вызывают не раскаяние или хотя бы сострадание, а возбуждают ещё бóльшую ненависть к евреям, – именно так работает естественный инстинкт национального самосохранения. Каждый народ уникален, поэтому для нас не подходит опыт Германии, когда именно через просвещение, самораскрытие, скрупулёзное исследование нацистских зверств пришло облегчение и окончательное исцеление. Там всё происходило сразу после войны, события были близки, а сегодня убийцы и свидетели почти все вымерли, и поэтому Литва должна отыскивать собственный путь. Ведь недаром наши интеллектуалы, хронисты, комментаторы утверждают: не нужно, нельзя растравлять эту рану, сначала пусть она заживёт, подёрнется забвением. Забытьё иногда не менее ценно, чем память.

Я из Молетай. Это – городок невероятной красоты с тремя внутренними озёрами и ещё тремя сотнями окрестных; да что тут говорить – все знают Молетай, литовский дачный рай. Во время войны, точнее в один летний день 1941 года здесь были расстреляны две тысячи евреев. Иначе говоря, восемьдесят процентов населения. Более чем две трети жителей местечка исчезли за несколько часов и были зарыты в общей яме. Руководили убийством немецкие нацисты. Стреляли местные литовцы.

Таковые сухие факты и цифры. Сейчас место казни – на окраине города. В советское время там был устроен скверик с мемориальной доской, а совсем рядом, то есть, буквально тут же, а может быть, прямо на краю огромной могилы расположилась районная строительная организация. Так что две тысячи наших земляков оказались у неё на задворках, среди нагромождения строительной техники, кирпичей, блоков, зажаты бараками, складами и бытовками, – словом, так искусно упрятаны, что я, рождённый и выросший в Молетай, ни разу на то место не попал и даже не знал о нём. Всё это существует и сегодня, только теперь это скорее свалка ржавой техники и строительного мусора, да и сам сквер выглядит жалко, если не сказать плачевно. Это зона застывшего, мумифицированного советского времени, кладбище растрескавшихся бетонных плит, сквозь которые пробивается трава.

Я видел много похожих мест в российской, украинской глубинке, но там и весь фон такой: развал, разлом и распад. А Молетай никак не назовёшь останками советского гнилья, город с каждым годом хорошеет, «европеет», прокладываются велодорожки, оздоровительные тропы вокруг озёр, возникают теннисные корты, новые супермаркеты, и только там, где лежат евреи, – полный штиль. Год назад была оторвана и мемориальная доска, заодно со звездой Давида. Теперь случайным прохожим никак не понять, что это за место, к чему это брошенный сквер. Единственная сохранившаяся надпись на мятой бумаге призывает „Не сорить!“. Так заживает, зарастает величайшая во всей молетской истории рана, ибо Литва избрала именно такой способ обращения с памятью о загубленных евреях. Своеобразный, не похожий ни на чей другой. В самом деле: смелая страна. Ведь наших евреев мы зарыли не затем, чтобы позже ставить им памятники, а затем, чтобы их не осталось. Не только признаков жизни, но даже смерти. Ведь нам это больно, это может травмировать наших детей, пусть раны рубцуются сами.

В один из майских выходных этого года футбольный агент из Израиля по имени Цви пришёл к этому нашему скверику, где лежит более двадцати его родных. Деды, дяди, тётки, их сёстры и братья, – все коренные, молетские. По еврейскому обычаю на большой камень, с которого содрана памятная доска, он положил малый камушек. Ещё побыл там, постоял. Собрался уже уходить, но тут ввалились местные пьяницы и стали пить. Не таясь, прямо на могиле. Когда Цви остановился и поглядел на них, от компании к нему подбежал мутноватый тип с криком: “Чего смотришь!”. Конфликта удалось избежать лишь благодаря характеру Цви, он очень покладистый. Потом они даже разговорились. Цви спросил, почему они приходят пить именно сюда, ведь в Молетай столько прекрасных мест у озёр. Ответ был: а что – удобно, укромно, никто не видит.

Подумаешь, невелика трагедия, это простые литовские пропойцы, им дела нет, да и вряд ли известно, что под ними – две тысячи убитых людей, что они пьют и мочатся прямиком на их кости. Они просто-напросто хотят жить в свободной стране и не знать её тёмного прошлого. “Пусть рана сперва заживёт, тогда и поговорим о ней”. Зато взгляд городских властей уже совершенно другой – сознательный. Когда Цви на месте разбитого вандалами памятника предложил построить (за свои деньги) новый, молетские чиновники во главе с мэром бросились ему наперекор, уверяя, что новый монумент – это дело их чести, поэтому город берёт на себя всю организационную и финансовую ношу. Мало того, 29 августа, в день 75-летия еврейской резни, в Молетай будет устроено памятное шествие по главной городской улице, той самой, по которой когда-то к яме гнали несчастных. Со всего света приглашены потомки молетских евреев, в шествии примут участие президент и премьер Литвы, другие высокие лица, съедутся звёзды, вечером состоится концерт, потом угощение, выставки. Такой вот пример подлинного раскаяния, значимый жест примирения.

Вы поверили?

И правда, как это было бы мудро. И просто. Нужна только воля, желание, ведь это немного стóит, примерно как двадцать метров велодорожки, а между тем символическое значение такого жеста, такого шага неоценимо, это событие прогремело бы на весь мир, во всех еврейских общинах, по сути – за один вечер мы смогли бы решительно изменить свой образ, и всё это без публичного покаяния, которого так боимся, а просто всем показав, что мы уже не равнодушны, мы выросли, усвоили, чтó случилось, и мы теперь с той стороны, где жертвы, а не убийцы.

Цви действительно на свои деньги хочет поставить новый памятник, который уже делается. Но земля, где лежат погубленные евреи, – казённая. На памятник требуется разрешение. Чтобы его получить, Цви постоянно летает из Тель-Авива в Литву, обивает пороги молетской власти и бесконечно плутает по кабинетам. Иначе сказать, всё делается для того, чтобы он заблудился в наших бюрократических лабиринтах: вдруг лопнет терпение и человек откажется от своего плана.

Мне, наверное, впервые так стыдно за мой город. Бойня длится: одни крадут памятные доски с братских захоронений, другие не позволяют их восстановить, третьи безразлично наблюдают. Объясните: как, каким тоном, в каком тональности можно растрогать чуткую литовскую душу, чтобы она однажды пришла на такую могилу и сказала себе: здесь лежат мои евреи. Дети, которые передо мной носились по городским дворам, лазали по деревьям, плескались в тех же самых озёрах, их родители, которые, как и мои, шли на работу по тем же улицам, ссорились, хохотали, для всех них этот город был домом, они любили его так же, как мы, только их однажды всех расстреляли и сами они не могут об этом рассказывать. Кто-то другой должен это сделать за них.

Они умерли. Я даже не пробую вообразить, каково им было над ямой. Пытаюсь представить себе, каким был город наутро после расстрела. Через неделю. Спустя год. Беспросветная пустота. Немота. Из почти трёх тысяч жителей осталось семьсот. Магазины, конторы, “бубличные”, футбольный клуб, самодеятельный драмтеатр – всё обрушилось в эту яму.

Старожилы рассказывают, что исполнителей казни и расхитителей еврейского скарба преследовало проклятие: страшные болезни, утраты близких, их дети тонули, гибли в авариях. На одном кладбище в Нью-Йорке стоит памятник жертвам той бойни. Он был установлен сразу после войны усилиями евреев, эмигрировавших из Молетай в межвоенную пору. На нём выбито: “И да отмстит Господь за их кровь”. Догадываюсь, что на свете много таких обелисков с проклятиями каждому литовскому городу и местечку. То поколение евреев нас не простило и уже, видимо, не простит, я это ощутил в Америке, где встречал литваков и говорил им, откуда я приехал. Мгновенно изменялся не просто взгляд на меня, менялся сам взгляд. Эти старые глаза смотрели на меня как на потомка убийцы их близких. И я их вполне понимаю: пока мы поимённо не назвали палачей, не осудили их (а некоторым даже собираемся ставить памятники), до тех пор в их глазах головорезами будем все мы. И это уже не коллективная вина, от которой мы с таким пылом открещиваемся, а коллективное проклятие – и мы сами его на себя навлекли.

Но Цви и такие, как он, – это уже другое поколение. Они заново обретают свою утерянную землю, им просто любопытно повидать домá своих предков, их дворы, улицы и, поверьте, им вовсе не нужны их-ваши кривые хижины, стоящие с давних времён, они приезжают сюда не затем, чтобы отнять у нас жильё, они лишились гораздо большего, чем эти дедовские дома и краденая мебель.

29-го августа, в годовщину убийства, в Молетай обещают приехать окола сорока потомков молетских евреев со всего мира: из Израиля, США, ЮАР, Австралии, Уругвая. И будет их шествие по главной городской улице, по той самой дороге, где 75 лет назад гнали на смерть их близких. Это шествие организуют они сами. И город Молетай обещал им (пока) не мешать, даже на несколько часов прекратить движение по улице, где пройдёт шествие. И всё. Да, будто бы существуют два города с одним именем, и один, сущий в нашем времени, другому, параллельному, из прошлого, милостиво позволяет воспользоваться своей улицей. Представьте себе, сорок молетских евреев в тот день двинутся в путь к родным могилам, а шесть тысяч молетских литовцев будут глядеть на них из своих окон. Но так уже было – 29 августа 1941 года. Когда евреев гнали по этой улице, а несколько местных белоповязочников бежали впереди и кричали в окна: “Не смотреть!”. Кто посмотрит, будет вытащен из дому и отправлен вместе с евреями.

Да, они прошагают, они почтут своих павших, возможно, даже воздвигнут памятник. Но потом они все уедут, и те две тысячи наших закопанных земляков вновь останутся в немой очной ставке с нами. Опять они будут мёртвы, а мы – живы, поэтому мы оскверним тот камень и будем дальше пить и мочиться на их могиле.

Это самое страшное, что может случиться, но пока именно этот сценарий наиболее вероятен. И я не знаю, как быть, чтобы этого не случилось. Мой город, существующий в этом времени, не хочет или не в силах постичь значение этого события. Ему надо помочь. Помочь снять проклятие, длящееся 75 лет. Знаю, что есть мои земляки, которые хотят присоединиться к шествию, но боятся.

Вы представляете? 2016 год, Литва, – люди в провинции всё ещё напуганы, им кажется опасным отдание почестей жертвам геноцида. Поэтому я зову всех, кто может и хочет: президента Литвы, председателя правительства, всех правых, левых, любых, земных и звёздных, прославленных и безвестных, всех, кто в этот день будет у молетских озёр, – приехать, прийти… Ничего не придётся делать, только идти, несколько километров по городку Молетай, вместе с нашими евреями. Сообща помолчать, посмотреться в глаза друг другу. Почти не сомневаюсь, что кто-то заплачет, ибо такие минуты ранят в самое сердце. Кто-то из них и кто-то из нас. И этого будет довольно. Только всего – показать им и себе, что больше мы не враги.

Это шествие так или иначе случится. Вопрос только один: наши евреи снова пойдут одни или на этот раз мы будем вместе с ними.

Так хочется верить, что это будет ясный, солнечный день на закате лета. 29-е августа. День, когда свершилось примирение.

Перевод Георгия Ефремова RU.DELFI

Опубликовано 27 мая 22:50

История 96-летнего польского еврея Генри Кормана

08.05.2016 18:08

“Менгеле поднял вверх палец – я понял, что меня оставили жить”

____________________________________________________________________________________________________

Генри Корману 96 лет. Польский еврей, он выжил, пройдя четыре лагеря смерти: Освенцим, Маутхаузен, Мюленберг, Берген-Бельзен.

____________________________________________________________________________________________________

"Менгеле поднял вверх палец - я понял, что меня оставили жить"

Генри Корман

Встретились мы с Генри Корманом в Германии. В городе Ганновере, в получасе езды до того места, где в мае 1945-го он умирал среди тифозных бараков лагеря смерти.

Если бы я не знала, что Генри попал в нацистский концлагерь в 23 года, ни за что бы не дала ему больше семидесяти пяти. Невысокого роста, подтянутый, франтоватый, шутит. В синагоге Ганновера, куда он приходит по праздникам, о нём говорят: характер только тяжёлый.

Он говорит по-немецки, как немец. По-английски – как американец. Знает шведский, французский, иврит. Это языки стран, которые вошли в его жизнь в мае 1945-го. Генри благодарен русским, которые победили Гитлера. Благодарен англичанам, освободившим лагерь Берген-Бельзен. Благодарен Швеции, ставшей домом для него и его сестры после войны. Благодарен Америке – его новой родине. И совсем не держит зла на немцев.

– Несколько поколений сменилось, – машет он рукой, когда я спрашиваю, каково ему в Германии. – Это уже совсем другая Германия. Совсем другие немцы.

Приезжая в Ганновер, где он живёт по несколько месяцев, чтобы потом уехать домой в США, Генри каждую субботу ходит в синагогу. Там он и назначил мне встречу. Я ждала, пока он выйдет со службы. И вот мы сидим за длинным столом в подсобке здания общины.

– А Польша? – спрашиваю. – Вам никогда не хотелось вернуться в Польшу?

Генри сверлит меня глазами. Последнее место, где он был в Польше, находится близ города Освенцима. Аушвиц-Биркенау.

Война началась в пятницу

– Я родился в Радоме, 110 километров южнее Варшавы. У нас была обычная еврейская семья, не то чтобы религиозная, но в синагогу по субботам папа всегда ходил, мама – по праздникам. Нас в семье было пятеро: мама с папой, две мои старшие сестры и я.

В июне 1939-го я окончил гимназию. Дальше хотел учиться на врача. В Польше для евреев действовало numerus clausus: на 100 студентов-поляков могло быть не больше 10–15 евреев. Но я мог попасть в эту квоту, потому что наша семья относилась к так называемым “высокообразованным”. Я надеялся, что в сентябре 1939-го начну учиться. А 1 сентября немцы разбомбили вокзал в Радоме. 5 сентября бомба попала в наш дом.

У нас был двухэтажный дом в форме буквы U. На первом этаже было много маленьких магазинчиков, мастерских. А на втором жили двадцать или тридцать еврейских семей. Вообще-то тогда ещё евреи в Польше жили в одних домах с христианами, но у нас в доме только хаусмастер был католик. Бомба разрушила левое крыло, 25 человек погибли. Ударной волной снесло стену фабрики за домом, и мы побежали во двор этой фабрики прятаться от бомбёжки. Потом целый день боялись вернуться домой.

Немцы вошли в Радом 8 сентября. По городу ездили их грузовики и мотоциклы с колясками, а в колясках – пулемёты. Я ходил по улице, рассматривал немцев. Увидел, как солдаты взломали магазин велосипедов и всё оттуда вынесли. Потом взломали магазин одежды и забрали все костюмы. Двумя днями позже в Радом пришли СС и гестапо. Они заняли здание школы.

Польская армия сопротивлялась всего 4 недели, а потом страна была разделена. Ах, ты об этом знаешь? Ну-ну… Германские национал-социалисты заняли западную часть Польши, а восточную – сталинский Советский Союз. Мы этого не знали. Многие евреи из Польши бежали на восток, в сторону Советского Союза, в надежде спастись. Мы потом узнали, что русские заняли восточную часть Польши 17 сентября. И тех, кто бежал из западной части страны, хватали они. Там погиб мой двоюродный брат.

В гетто

Немцы начали хватать на улицах евреев и отправлять на бесплатные работы. Поляки доносили. Хотя многие и помогали евреям. Жёлтые звёзды? Нет, это появилось позже. Нет, нас заставляли носить белую повязку с голубой звездой. Если не носить повязку и узнают, что ты еврей, расстреливали.

Через неделю немцы ввели закон, по которому все евреи, владевшие магазинами, должны были передать эти магазины в собственность арийцев. Появилось правило, по которому большая часть улиц в городе была для евреев закрыта. Нельзя было ходить в одни кинотеатры с немцами. Я не был похож на еврея, у меня были светлые волосы и голубые глаза. Я снимал повязку и шёл в кино. Дожидался, пока войдут немцы, пробирался в зал и сидел среди них. Иногда они мне даже что-то говорили, я отвечал: “Ja, ja”. Немецкий я учил в гимназии. Моя мама очень боялась: “Ты играешь со своей жизнью!”

Потом евреев, которые жили в одних кварталах с христианами, начали выгонять из квартир и отнимать у них дома. Эти дома и квартиры занимали немецкие солдаты. А евреи должны были жить в кварталах, где жили только евреи. На выселение давали 3 дня. Нет, это ещё не было гетто, гетто они ввели позже, в феврале 1941-го. Нам уходить из дома не пришлось, потому что наш дом как раз был таким, где жили только евреи, и наш квартал превратился в гетто. У нас была 4-комнатная квартира, и к нам немцы переселили три семьи, которых выгнали из их домов. Квартира превратилась в коммунальную с общими кухней и туалетом. Нашей семье осталась одна комната, мы жили в ней впятером.

Нам становилось хуже и хуже. Немцы начали террор. Могли поймать на улице религиозного еврея, отрезать ему бороду и избить. Ставили в дурацкие позы и так фотографировали. Заставляли таскать по улице взад-вперёд тяжёлые железные кровати. Без всякого смысла, только чтобы помучить. Моего друга, Иосифа Ландау, пристрелили, когда он бежал на работу. У эсэсовцев были специальные квартиры, куда они уводили евреев, чтобы там над ними издеваться. Этим занимались СС.

У гестапо была другая специализация: они искали коммунистов. Приходили к людям ночью и расстреливали. Так пришли к нашим соседям. Это была молодая пара. Он был портной. Ночью двое гестаповцев постучали в дверь. Всем приказали оставаться на местах и запретили включать свет. Рыскали своими фонариками по всем углам, под столом. Зашли в комнату к портному, нашли его, расстреляли на глазах у жены и ушли. К любому могли прийти ночью, сказать, что он коммунист, и расстрелять.

Ты хочешь знать, что мы тогда думали? Вот мы сейчас сидим в синагоге, ты вопросы задаёшь. И не можешь представить, что такое гетто. Гетто – это постоянный страх. Постоянное насилие. Постоянный голод. Постоянные муки неизвестности от того, что ты не знаешь, что происходит за пределами гетто. Мы надеялись, что это когда-нибудь кончится. Что мы могли сделать?

Недалеко от гетто была оружейная фабрика. В начале оккупации евреям запрещали там работать, потому что там хорошо платили, и работать могли только христиане. Но после июня 1941-го, когда Гитлер напал на Советский Союз, им потребовалось больше рабочих, и начали принимать евреев. Я пошёл на эту фабрику. Рабочих фабрики не посылали на принудительные работы, им даже платили. Ещё их долго освобождали от депортации.

“Иди теперь ты стреляй, а мне надо выкурить сигарету”

Депортации мы боялись постоянно. Уже ходили разговоры о том, что в Восточной Польше – Люблин, Лодзь – людей депортируют. Мы слышали, что в Варшаве депортировано целое гетто. У нас в Радоме сначала хватали людей поодиночке. Каждый день кого-то убивали, кого-то увозили.

В июле 1942-го начались массовые депортации. В Радоме было два гетто. В нашем, большом, жило порядка 30 тысяч человек. В километре от нас было маленькое, там жили 5 тысяч человек. В одну ночь 22 июля 1942-го маленькое гетто ликвидировали. В 2 часа ночи людей выгоняли на улицу. Тех, кто не мог быстро встать и побежать, расстреливали на месте. На маленьких детях экономили пули: их швыряли головой о стену. Вытаскивать на улицы мёртвых должны были сами евреи.

Людей грузили в вагоны и увозили. К концу погрузки маленького гетто у них два вагона оставались пустыми. В 5 утра 5 августа они пришли к нам. Перекрыли две улицы и начали выбрасывать людей из домов. В тот день из большого гетто увезли две тысячи человек, а тех, кто не мог идти, расстреляли. Мёртвых складывали на площади. Я до сих пор помню разговор двух солдат. Один говорит другому: “Ах, Франц, с меня хватит. Иди теперь ты стреляй, а я должен выкурить сигарету”.

Нашу семью тоже вытащили из квартиры. Несколько человек у нас на глазах пытались бежать. Одной девочке, которая смогла перепрыгнуть через деревянную стену, удалось. Двоих мужчин застрелили. Мой друг Рубин спрятался в своей комнате под кроватью. Его нашли и застрелили. Мы дружили с 1-го класса.

Мы с сестрой Голдой побежали в сторону фабрики. А наши родители не смогли. Их и вторую сестру эсэсовцы потащили туда, где стояли грузовики. Больше я их никогда не видел. Я очень надеюсь, что их убили сразу. Моя мама не могла идти быстро. Таких расстреливали на месте. Папа и сестра её бы ни за что не бросили, поэтому их тоже должны были убить ещё до погрузки в вагоны. Я очень на это надеюсь. Тех, кого расстреляли в Радоме, похоронили в одной общей могиле. По крайней мере, так я хотя бы знаю, где лежат мои родные. Надеюсь…

В следующую ночь немцы ликвидировали и наше гетто. Мы с сестрой три недели прятались у родственников моих друзей. Потом брались за любую работу. Я таскал камни, чинил автомобили, грузил мебель. Нам удалось продержаться в Радоме до 1943 года.

В январе 1943-го пришёл приказ о депортации всех евреев. Всех, кто ещё оставался, около двух тысяч человек. Тысячу человек погрузили в вагоны и увезли в лагерь Треблинка. А ещё 150 человек, в том числе и меня, – на оружейную фабрику в Стараховице, это в 40 километрах от Радома. На принудительные работы. У русских уже был Сталинград, немцам нужно было больше оружия – и больше рабочих на оружейных фабриках.

В Стараховице я встретил девочек, которых знал ещё в гимназии. Я заболел, и они меня прятали. Если бы немцы узнали, что я болен, застрелили бы сразу. Но девочки предупреждали, что идёт контроль, я вылезал в окно и дожидался, пока немцы уйдут.

Аушвиц

В июле 1944-го Красная Армия наступала, и немцы уничтожили фабрику в Стараховице. Нас отправили в Аушвиц-Биркенау. Туда, где людей сразу гнали в печи. Выгрузили и приказали раздеться догола. Мы стояли голые, одежду держали в руках. Перед нами расхаживал доктор Менгеле. Что ты удивляешься? Да, тот самый Менгеле. Он проводил осмотр и отбор: кого сразу в печь, а кто ещё может поработать.

Когда Менгеле кого-то браковал, он опускал большой палец вниз – вот так. А когда оставлял жить – поднимал вверх. Несколько человек нарочно бросились на колючую проволоку, чтобы их убило током. У меня на ноге было красное пятно от удара в грузовике. Я думал, что из-за этого он и меня отбракует. Поэтому постарался прикрыть пятно одеждой, которую держал в руках. Доктор посмотрел на меня и поднял вверх палец. Я понял, что меня оставляют жить. После осмотра нас погнали в барак на регистрацию. С этого момента у меня не было имени, только номер. Я стал А-19195.

Номер на руке.

Из личного архива Генри Кормана

Для просмотра в полный размер кликните мышкой

Нам выдали полосатую форму и отправили на санобработку. Когда мы выходили из душа, там сидел человек с краской разных цветов и рисовал у нас на одежде полосы. У меня на брюках он нарисовал красную. Так в Освенциме помечали евреев из Польши. Синей помечали тех, кто из Германии. Зелёные – это политические.

В Аушвице я встретил знакомого из Радома. Он работал в крематории. В зондеркоманде. Ты знаешь, что такое зондеркоманда? Ты правильно знаешь. У них было много еды, их не били. Но жили они 4 месяца. Через 4 месяца их сжигали в той же печи, где они работали, и заменяли новыми. Они знали, что их скоро убьют. Одна зондеркоманда в октябре 1944-го подняла восстание. Одну печь они смогли взорвать. И это знаешь? Это хорошо.

Аушвиц II, барак заключённых

фото с сайта Государственного музея Аушвиц-Биркенау

Для просмотра в полный размер кликните мышкой

Через три недели, это было в начале августа 1944-го, заключённых нашего барака выстроили перед крематорием. Нас повезли в так называемый “цыганский” лагерь в Биркенау. Всех цыган перед этим согнали в один барак. Потом их всех в один день сожгли вместе с женщинами и детьми. Освобождали место для новых заключённых.

Как-то вечером нас снова построили. Человек, наверное, двести было. Сказали, что ведут в душ, чтобы мы взяли с собой вещи. “В душ” – это означало газовую камеру. Но немцы пунктуально держались расписания и в печь отправляли в 5 утра. А тут было 5 вечера. Мы подумали, что утром они не выполнили норму. Но почему-то нас отвели обратно.

Потом нас отвезли в Буну, где был завод по производству гаубиц. Это в трёх километрах, тоже часть комплекса Аушвиц. Нас построили и сказали, что им нужны электрики, маляры, слесари и плотники. Велели всем, кто владеет этими специальностями, сделать шаг вперёд. Остальных на ликвидацию. Там был один польский предприниматель, он не знал, что сказать. Я говорю ему: “Скажи, что ты маляр, им же не Пикассо нужен, дадут ведро краски – будешь красить”. Он так и сказал. Всех, кто не был ни электриком, ни маляром, ни слесарем, ни плотником, отправили на “Циклон Б”.

Я назвался электриком. Хотя ничего в этом не понимал. Меня послали на завод, где делали гаубицы. Электрик-мастер меня не выдал, наоборот – всему научил. Он спас мне жизнь. Как потом оказалось – не только в Аушвице.

Маутхаузен. Марш смерти

Был январь 1945-го, в Польше были русские. И из Аушвица нас отправили в Австрию – в Маутхаузен. Гнали пешком. Когда мы дошли до Маутхаузена, там, в горах, лежал снег. Было очень холодно. Нам приказали раздеться на морозе. Привели к трёхэтажному бараку. И отправили мыться – baden. Мы знали, что такое baden. Я зашёл первым. Был такой признак: если ты заходишь “baden”, а там сухо, значит, это печь. Я зашёл и увидел капли воды. И я крикнул: “Ребята, это действительно душ!”

Из душа нас гнали, не давая даже вытереться. Каждому, кто выбегал, капо кричал: “Schneller, schneller!” – и бил дубинкой по голове. Мы должны были на бегу хватать шапки и куртки, возможности выбрать размер не было. Одежду пришлось натягивать на мокрое тело. Я получил всё огромное. Потом мы поменялись с другим заключённым.

Маутхаузен. Поступление заключённых.

Фото: Бундесархив ФРГ

После душа нас пешком отправили за 3 километра в Маутхауген-Гузен. Это часть лагеря, которую называли “лагерь третьей категории”. С самыми тяжёлыми условиями и самой высокой смертностью. Но тогда мы этого не знали. Первые три дня мы ничего не делали, зато нам давали много еды. А потом погнали работать на базальтовый карьер. Немцы динамитом взрывали породу, а мы на тачках волокли камни вверх. Каждый день умирало по 200–300 человек.

Снег с повидлом

Я весил 40 килограммов. И меня в любой момент могли отправить на ликвидацию. Но при очередном отборе спасло то, что меня признали “работоспособным специалистом-электриком”. И отправили в лагерь Мюленберг под Ганновером. Работать на заводе Hanomag, где производились зенитные установки. Американцы уже бомбили Ганновер, немцам нужно было много зенитных установок.

Ты спрашиваешь, лучше ли там были условия, чем в Маутхаузене? А что такое “лучше”, когда речь идёт о концлагере? В Мюленберге я увидел обершарфюрера Вальтера Кваркенака. Я знал его с Аушвица, он и там славился жестокостью. Он везде искал деньги и золото. Заключённых постоянно обыскивал, как будто мы в концлагере где-то спрятали деньги и золото. После войны его повесили как нацистского преступника.

В Мюленберг нас везли 4 дня. Еды не было. Выдали по маленькой плошке с повидлом, после которого ужасно хотелось пить. А воды не давали. Угадай: что я ел в эти дни? Ну, давай, угадывай! Была зима. Что бывает зимой? Правильно! Я ел снег. Я сгребал снег с окошка вагона и смешивал его с повидлом. До сих пор для меня это самый прекрасный деликатес: снег с повидлом!

Мюленберг. Hanomag

От лагеря до завода было 3 километра, и каждый день мы шли пешком по шоссе туда и обратно. Когда ты в 25 лет весишь 40 килограммов, работаешь 12 часов, а ешь тоненький кусочек хлеба, это большое расстояние.

На Hanomag мы работали в две смены – с шести утра до шести вечера и с шести вечера до шести утра. Мастер, немец, поручал мне сложные монтажные работы. Благодаря небольшому весу я мог стоять на лестнице и выполнять указания мастера.

Последний день, когда мы работали на Hanomag, был 5 апреля 1945-го. В тот день нам сказали, что работать мы больше не будем. А 6 апреля нас выгнали из бараков, велели взять одеяла и приготовиться к маршу. Куда – не сказали.

Нас было триста или четыреста человек. Выходя из лагеря, мы увидели огромную яму с телами. Туда сбросили тех, кто не мог идти.

Мы шли 30 километров, трое суток, без еды и воды. У эсэсовцев были повозки, вместо лошадей запрягали нас – заключённых. Тех, кто уже не мог идти, уводили в лес два эсэсовца – один с винтовкой, другой с лопатой. Там был и этот Кваркенак. Одного заключённого он застрелил лично.

Мы тащили повозку вдесятером. В ней, кроме всякого добра эсэсовцев, лежал хлеб. И сначала я думал только об этом хлебе. В какой-то момент я понял, что больше не могу идти. Я упал. Думал, что сейчас меня тоже убьют. Мне уже было всё равно. Вдруг эсэсовец с повозки крикнул: Halt! Он приказал остановиться и разрешил нам сесть. А потом – невероятная история – протянул кусок хлеба. Почему он так поступил? Не знаю.

Мемориал на месте лагеря Мюленберг

de.wikipedia.org, автор Tim Schredder

Для просмотра в полный размер кликните мышкой

Перевод мемориальной надписи: “Для предостерегающей памяти о времени национал-социалистического террора, когда были отвергнуты человеческие права, свободы и справедливость. Здесь, в подразделении КЛ Мюленберг, люди уничтожались национал-социалистами за их национальность, веру и мировоззрение”.

Берген-Бельзен. Лагерь смерти

Через трое суток мы дошли до Берген-Бельзена. Там не работали. Это был лагерь смерти. Единственная работа, которую мы должны были делать, – перетаскивать мёртвых в общую могилу. По всей территории лежали сотни, сотни мёртвых.

Еды там не давали вообще. У меня еле хватало сил на то, чтобы вставать. Мы пробирались под колючую проволоку, на кухню, где эсэсовцы готовили еду для себя, и воровали картофельные очистки. Охранники это видели, но по нам уже не стреляли. Они знали, что мы сами умрём или от голода, или от заворота кишок – если найдём еду. Мы всё время искали еду. Думать и говорить мы могли только о еде. Многие действительно не могли есть, желудок не принимал еду. В лагере был тиф, и люди умирали если не от голода, то от тифа.

Берген-Бельзен в апреле 1945-го

Фото: фото с сайта музея http://bergen-belsen.stiftung-ng.de

“Вставай, мы свободны!”

От голода у меня начались галлюцинации. Я потерял сознание. Очнулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо и кричал: “Вставай, вставай, мы теперь свободны!” Я подумал, что умер. Но мне кричали: “Вставай, мы уходим отсюда!” Я открыл глаза и услышал английскую речь. Это были англичане, которые освободили Берген-Бельзен. Не помню, как я встал, как пошёл куда-то. Какие-то люди меня вели. Потом откуда-то появилась картошка. Я её съел. Я не мог до конца осознать, что всё кончилось.

Там же, в Берген-Бельзене, я нашёл сестру Голди, которую в последний раз видел в Радоме на оружейной фабрике. Она лежала больная в женском лагере. Мне сказала об этом врач-англичанка. Она хотела помочь мне уехать из Берген-Бельзена, но я сказал, что без сестры никуда не поеду. И врач ответила: “Не бойся, твою сестру мы тоже забираем”

С помощью англичан я начал набираться сил. Но на душе у меня было очень плохо. Я всё время плакал. Я плакал, что потерял всех родных. Плакал, что нашёл сестру больной. Плакал потому, что не понимал, как я выжил. Плакал по любой причине.

Если бы тогда мне кто-нибудь сказал, что я вернусь в Германию, я бы не поверил. Я не верил, что когда-нибудь смогу здесь находиться. Но и родины у меня не было. В Польше никого не осталось. Я знал, что родителей нет в живых. Что мне было делать в Польше?..

. . .

После войны Генри Корман и его сестра Голди получили вид на жительство в Швеции. Им помог граф Фольке Бернадот, вице-президент Шведского Красного Креста. В Швеции Генри учился, а страной его мечты был Израиль. Но там не было никого из близких. Сестра уехала в США, у неё там уже была семья. Друзья, знакомые, дальние родственники – все оказались в США. Генри тоже уехал в Штаты. Сегодня он – американский гражданин. Благодарит новую родину, называя её “страной безграничных возможностей”.

Реабилитация в Швеции, г. Уддевалла, больница

Из личного архива Генри Кормана

Для просмотра в полный размер кликните мышкой

В Германию он заставил себя приехать впервые в 1958 году. И понял, что “это другая Германия”. Немецкое правительство платит ему пенсию. Генри много путешествует. Часто бывает в Израиле. Объездил почти всю Европу.

И ни разу за 72 года, даже на несколько часов, даже проездом, он не побывал в Польше.

“Фонтанка” благодарит за помощь с переводом кантора синагоги Ганновера Андрея Ситнова.

Ирина Тумакова, “Фонтанка.ру”

Опубликовано 10 мая 2016

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

Материалы собраны из воспоминаний, опубликованных в эти праздничные дни на стр. в фейсбуке – А. Ш.

Михаил Вейцман

Я внук двух дедов фронтовиков, внук гвардейца майора минометчика Михаила Вейцмана и сержанта Льва Львовича и это мой день не меньше, чем агрессивных и бряцающих оружием пропагандистов.

Пожалуйста, не мешайте классическое “никогда больше” на плюгавенькое “можем повторить”.

Цвет победы он красный, красный от крови, усилий и воли советского, американского, английского и десятка других народов. Победа общая, одна на всех над единым врагом. Не ведитесь на пропаганду, гордитесь дедами без лент и военных парадов. Поздравьте ветерана и старика вместо цепляния запятнавших себя лент.

С Днем Победы, друзья!

Михаил Эпштейн

Похоронка, или “Ну ничего”

Примерно через полгода после начала войны моя тетя Софья Михайловна Эпштейн получила похоронку на своего мужа Михаила Михайловича Глазова.
Она была в эвакуации с пятилетним сыном, и можно представить, что она испытала, открыв письмо. Привожу текст в оригинальном написании, только расставив точки.

6/XII 41 г.

Привет
Тов. Эпштейн София Михайловна
Сообщаю вам что много приходилось встречаться с вашими письмами и сегодня я решил написать. Верно это неочень Вас обрадует. Ну ничего. Ваш отец или муж Михаил Михайлович пал смертью храбрых в бою защищая родину. Вот что я могу вам сообщить. Ну ничего, мы за него отомстим в тройне. Так что наше дело правое и победа будет за нами.
С приветом к вам

Вот и всё, оно же “ну ничего”.

А рядом на похоронке красной ленточкой приклеено фото дяди Миши с такой надписью:

Тов. Глазов М. М.
За славную службу в Красной армии и создание благоприятных условий для дела победы.
Награждаетесь Вашей личной фотографией.
Командир полка
/СУВОРОВ/

Слава Богу, оказалось, что дядя Миша не был убит. Это была ложная похоронка. Он был ранен, попал в плен, провел там несколько месяцев, потом ему удалось бежать – и много тяжелого испытать на родине, которая охотнее хоронила своих сыновей, чем принимала назад из плена. Об этих мытарствах он не рассказывал, в отличие от истории своего побега от немцев.

Дядя Миша был одним из самых жизнерадостных людей, каких я знал, — и доставлять радость людям стало его профессией. Он работал массовиком-затейником (ныне говорят “аниматором”) в домах отдыха, санаториях, пионерлагерях. Разложив свой инвентарь из каких-то загнутых трубочек, он учил меня немудреным фокусам. Ниже одна из немногих его сохранившихся фотографий — “парадная”, со всеми наградами, среди которых и почетный орден Красной Звезды. Снимков дяди Миши сохранилось немного, потому что сам он и был главным семейным фотографом, его место было за, а не перед объективом. На последнем фото дядя Миша на работе, среди отдыхающих. Он стоит внизу справа, я слева, мне 10 лет.

Дядя Миша дожил до 86 лет, а сын его, мой двоюродный брат Эдик умер от рака в 34 года. Тетя Соня дожила до 91 года и до последних дней легко сбегала по ступенькам с третьего этажа многоквартирного московского дома. Когда в сентябре 2004 случился Беслан, тетя Соня сидела перед телевизором. Ей стало плохо, с инфарктом ее отвезли в больницу, где она вскоре умерла, – еще одна, неучтенная жертва Беслана.

Leonid Rein

Для меня и для нашей семьи День Победы – это не фанфары, не марши, не песни и пляски, а День Памяти павших. В этот день я вспоминаю обоих моих дедов, рядового Шевеля Рейна пропавшего без вести в боях в Польше в 1944 г.; гвардии рядового 101-го стрелкового полка, 1-й гвардейской армии Лазаря Розенталя, умершего от ран полученных в боях за Воронеж в новогоднюю ночь 1943 г. ; брата моего деда со стороны мамы, рядового 259-го стрелкового полка Якова Розенталя, пропавшего без вести в сентябре 1941 г; брата моей бабушки со стороны мамы, рядового 372-й стрелковой дивизии, Льва Малинковича погибшего в январе 1943 г. в боях за прорыв ленинградской блокады. יהיה זכרם ברוך Также в этот день мы отдаем дань уважения тем, кто вернулся с той войны (некоторых из них уже тоже нет с нами) – сестре моего деда с маминой стороны, старшему сержанту Анне Розенталь, одной из легендарных девушек-снайперов; брату моей бабушки с маминой стороны, капитану артиллеристско-технической службы, Семену Малинковичу (ז”ל) и еще многим другим кого я не знаю, кто не отсиживался в Ташкенте (как утверждали поганые антисемиты-полицайские дети и внуки) а был на самой что ни есть передовой. http://lyonka72.livejournal.com/345231.html

Роберт Розбаш

На этих фотографиях мой дед Яков Абрамович Розбаш и его брат Аркадий. Оба начали войну кадровыми военными. На западной Украине
Аркадий погиб в первые же дни. Пропала и его семья. Дед прошел с первых дней , через отступления, страшные бои под Киевом. Битву под Сталинградом (то, что он мне о ней рассказал я не перескажу никому). И вышибла его война уже в дни приближения победы. Под Кенинсбергом. Оторвав правую руку и воткнув в голову кусок снаряда. Но он выжил. И выжила моя семья.. Выжили родители всех тех, кто читает эти строки. Иначе бы они просто не появились на свет. И строки и их читатели..
Я безмерно благодарен за такой подарок, как жизнь всем тем, кто воевал и не вернулся..и тем, кто вернулся, оставив свои кровь, слезы и пот на бескрайних полях смерти 39/45гг

Михаил Алтерман

9 Мая, день Скорби и Памяти!
Сегодня пост чисто семейный. Мои мама и папа были младшими в своих семьях, воевали их старшие братья. Все три моих дяди прошли войну. У всех судьба сложилась по-разному.
Дядя Моисей (папин старший брат) начинал войну на Западном Фронте в 41 году, был ранен, а затем был начальником санслужбы 162 танковой бригады, военврач 2 ранга, в боях за Воронеж был представлен к Красной Звезде за личное участие и организацию эвакуации раненых под огнём (из 760 раненых ни один не погиб), но дали только медаль За боевые заслуги. Во время Харьковской операции, когда немцы перешли в контрнаступление, погиб в бою обороняя госпиталь 8 марта 1943. Где могила, и есть ли она неизвестно.
Мамин старший брат, дядя Зюня, тоже начинал войну на Западном фронте, а закончил в Манчжурии, в 1945, разгром Квантунской армии. Под постом их фотографии.
Мамин средний брат, до войны его звали Шуня Брандес, после войны и до его смерти – Александр Левицкий. Его военных фото не будет, поймёте в конце почему. Когда всё повалилось в июне-июле 41 он лесами вышел в родное местечко. Все мои родились на Волыни, в местечке Вчерайше (сейчас Житомирская область), там ещё жили его бабушка с дедушкой. Потом он оттуда ушёл каким-то образом после организации гетто. Я это вычислил, когда нашёл его имя (Шуня Брандес) в Книге Памяти Яд ва-Шем вместе с именами моих прабабушки и прадедушки. Насколько я знаю, он долго скитался, смог сменить документы на Александра Левицкого, украинца. В конце концов его поймали немцы и он оказался в концлагере. Медосмотр он прошёл, поскольку единственный в семье был необрезанный (в такое время родился). В 45 их освободили советские войска, и весь освобождённый лагерь целиком отправили в Сибирь за добавкой, ещё на 4 года. Естественно о своём настоящем имени он не упоминал. Никто в семье о нём ничего не знал (искали Брандеса, а не Левицкого), тем более что все родственники во Вчерайше легли в один ров, и до 49 года о его судьбе никто в семье не знал.
В 49 году дядю Сашу выпустили из лагеря. Ничего о своей семье он не знает. Запросы делать не может. И он едет в Одессу, где они жили до войны. По дороге он решает сойти с поезда в Москве и разыскать моего отца. Они в детстве дружили, пока семьи жили в одном местечке, а потом все разъехались. Это отдельная история, которая началась арестом моих дедов ЧК, а закончилась в Голодомор. Примерным поведением оба не отличались, апогеем было, когда они, пацанами, сожгли синагогу и потом скрывались в лесу, пока всё более не менее успокоилось. В 49 году мама с папой уже были год как женаты, о чём естественно он не имел понятия. Разыскал он папу, ну и естественно они взяли бутылку водки и отмечают это дело. Приходит мама из института, и что она видит. Да, жили мы в деревянном доме/бараке и вход из сеней, был прямо на кухню. Сидит какой-то мужик (а дядя Саша сел спиной к двери, и когда она вошла, прикрыл лицо ладонью). На столе бутылка водки, уже почти пустая, молодой муж сильно поддамши (зная дядю Сашу и папу, я сильно подозреваю, что бутылка была не одна). Реакция естественная, гордо подняв подбородок, пройти мимо и сообщить мужу, что он пьянь. Что она и сделала, а когда она прошла, дядя Саша, ей в спину – А брату здрасти сказать? Она обернулась и тут же упала в обморок (единственный в её жизни). Вот так. А фотографий его в 40е нет. Ни в немецком, ни в советском лагерях фотографирование не практиковалось (кроме лагерной охраны естественно).
С праздником 9 Мая! С Днём Памяти!

Andrei Roman Bessmertny-Anzimirov

Мой отец, кинорежиссёр-документалист майор Роман Григорьев, начальник киногрупп Юго-Западного и Западного фронтов. Отец дошёл до Будапешта (второе фото) и Вены (третье фото)

Ирина Черкасова

Это мой самый любимый праздник, потому что это победа не дурных политиков, а моего деда и моей бабушки! Бабушка рассказывала, что она очень плакала в этот день, потому что она очень хотела попасть на фронт, но её не пустили, т.к. она была передовиком тыла. Она работала на военном заводе, а вечерами ездила по железной дороге на товарнике в соседний город, учится на медсестру. У меня до сих пор сохранился диплом с её оценками, она очень хотела попасть на фронт. Когда началась война ей было 17 лет, я не могу себе представить, как эта хрупкая девушка работала на заводе за нескольких человек, самый большой процент её нормы был – 512% за смену. За пятерых….
А дед о войне говорить не любил, зато в детстве всегда водил меня на парад.

Ilana Baird

Мой самый любимый и родной дедушка Бенцион (Борис) Моисеевич Мейлах уже 20 лет как не с нами. 9 мая – единственный майский праздник, который он любил.У него была невероятная способность предвидеть события. Он называл это – “интуиция”. Только сейчас я нашла на сайте описание подвигов, которые он совершал на войне. Но нам он не любил рассказывать о войне. И не рассказывал о подвигах. Только одну историю я помню. Он полз по лесу с заданием восстановить прервавшуюся связь, под выстрелы немецкого снайпера, который видел его как на ладоне и стрелял в него, чтобы посмеяться. Подстрелил ягодицу. Дед просто встал, на глазах у снайпера, оторвал и привязал окровавленную штанину на ветку и, выпрямившись, пошёл по лесу, развевая красное кровавое знамя. Снайпер перестал стрелять по непонятным деду причинам, и дал ему дойти до места, где он благополучно починил связь. Обыкновенное чудо! Потом дедушка поменяет билеты на самолет и прилетит домой с отдыха на неделю раньше под странным предлогом “соскучился”, а его самолет (которым он должен был лететь) разобьётся через неделю… И ыообще было много всего… А май он не любил. Никогда. И говорил об этом нам. И умер он 1 мая:-( Самый светлый и добрый человек на свете. А с войны он принес три ранения и раздробленную руку. И любовь к жизни, легкий характер и морозоустойчивость (ходил без шарфа в мороз минус 40, ведь на войне они спали на снегу, укрывшись шинелькой…
Любим тебя и всегда будем любить! С праздником, дедушка! С твоим праздником!

Gennady Korban

Во времена СССР часть нашей семьи проживала в Риге. Латвию тогда называли советским западом.

У моего отца был отчим, которого я звал дед Димка. Это был одновременно очень позитивный и язвительный человек.

Во время войны он был ранен в горло, поэтому говорил дед не голосом, а звонким хрипом. Он частенько подкалывал домочадцев своим едким хриплым юморком.

Дед Димка научил меня играть в шахматы, и лишь, однажды проиграв, был вынужден показать мне свои награды и личную грамоту от Сталина – за взятие Берлина.

В то время дед Димка крутился, как все советские люди. Спекулировал запчастями для жигулей. На вырученные деньги он всегда доставал несколько ящиков бананов. И поэтому в нашей рижской квартире часто стоял аромат свежих бананов, которые в то время считались деликатесом. Во всем Союзе их можно было почему то достать или в Риге или в Москве.

Сегодня праздник Победы многие пытаются отождествлять с какими-то лозунгами, флагами и другой пафосной политической атрибутикой.

А у меня этот день ассоциируется с запахом бананов, которые дед Димка тащил в дом разыгрывая их со мной за партией в шахматы.

Roman Yanushevsky

Иосиф Львович Хвенкин, брат моей покойной бабушки Анны Львовны Янушевской. Молодой лейтенант, командир пулеметного взвода. Погиб в апреле 1942 года под Ленинградом. Это цена, которую наша семья заплатила за победу. Другой родственник, дальний, вернулся с фронта живым, повоевав в танковых войсках, но я еще был слишком мал, чтобы понимать, насколько важно было поговорить с дядей Ваней. А потом он умер. С днем Победы! Мы живы.

Darina Privalko

Это военный билет моего дедушки Зямы. Пятно внизу – не кола и не кетчуп.. Дедушка был ранен, но вернулся на фронт и прошел всю войну, своим примером бросая вызов тем, кто верит стереотипу о евреях, как “тыловых крысах “.. Хотя я уверена, что дедушка в те дни не думал о мнениях обывателей, а просто делал все возможное, чтобы защитить Родину и свою семью. Всех не удалось… Как у многих киевских евреев, и у меня есть родные, чей путь прервался в Бабьем Яру… Но дедушка Зяма и бабушка Зина (Зельда) выжили! Это они до и после войны.. Мои тети Неля и Ната родились в 1937 и 1938, а мамочка Ada Tinyanova- в дни послевоенной разрухи, в 1947. Если бы они решили “остановиться” на тете Неле и тете Нате , то не было бы ни меня, ни моей сестры Машки Мария Мартынюк, ни наших с ней чудных Игорехи Игорь Мартынюк и Даника Siamskiy Kot! Как здорово, что в самые страшные дни люди не боялись влюбляться и давать новую жизнь.. А может боялись – но все равно давали нам, внукам и правнукам, шанс жить – и верили, что мы будем жить в мире .. Make Love Not War…

Gali-Dana Singer

Похоронка на моего деда Гиллеля Лейбовича Мазья. Дед никогда не менял свои “неудобные” имя-отчество-фамилию (хотя на работе его и звали Ильей), но стоило пасть на поле боя, как тут-то его и русифицировали. Похоронку бабушка получила, когда война уже кончилась, так что ни о какой пенсии речи уже быть не могло

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья (1909-1941) перед войной у станка на заводе “Словолитня”.

Из воспоминаний моего отца:
“Гиля был старшим сыном и должен был помогать отцу содержать семью. Получить высшее образование он не мог как сын лишенца и с 1930г. работал слесарем, a с 1934г. – механиком на ленинградском заводе “Словолитня”, где изготавливали оборудование для типографий.

В последний раз я увидел своего отца в середине июля 1941г. Как ни напрягаюсь, сколько-нибудь отчётливо вспомнить его живым не могу. На моё собственное, не стёршееся до сих пор, детское ощущение кого–то большого, улыбающегося и ласкового наложились его изображения на нескольких фотографиях и рассказы матери. Она говорила, он любил шутить. С увеличенного снимка 1941г., висящего в моём домашнем кабинете, на меня смотрит симпатичный, серьёзный молодой человек, но неужели это – мой папа? Два моих сына выглядят старше.

Мама рассказывала мне, что в тот год они строили радужные планы. Зарплату папы увеличили, и он купил ей беличью шубку, которую, уже сильно истёршуюся, она донашивала через несколько лет после войны.
Между прочим, на заводе отца звали Ильёй, а не Гилелем, как в паспорте, и это обьясняет выбор моего имени. Наивные родители полагали, что, именуясь “Владимир Ильич”, как Ленин, я смогу легче вписаться в окружающую среду.
В начале войны на “Словолитне” налаживалось производство военной техники. Отец имел право на бронь, но отказался, сказав жене, что ему стыдно по улицам ходить, когда другие воюют. Отправившись в военкомат в начале июля, он записался добровольцем.
…
Мой отец погиб под Ленинградом 21 декабря 1941 года. В “похоронке” сказано, что он убит у деревни Венерязи вблизи Пулкова (ныне не существующей), а недавно я прочитал на сайте “Мемориал” в графе “Где похоронен”, что он был “оставлен на поле боя после отхода наших частей””.

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья. Погиб на фронте.

My grandfather Hillel Maz’ya

Григорий Лейбович Мазья. Погиб на фронте.
My grandfather’s younger brother Hirsh.

Шимон Левин

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим Залманович
Скончался от ран в 1944 году

***

БОЙЦУ

Бойцу сто грамм не повредят,
Пусть даже символических:
Боец свой праздник встретить рад
Отнюдь не прозаически!

Раз День Победы, праздник свой
Боец встречать готов,
Дай Бог ему живой настрой,
И чтоб он был здоров!

***

ПАТРОН

Вдвоём остались на один патрон.
Они шагают — скоро будут рядом.
В плен оба не хотим, ни я, ни он:
Замучают … От нас досталось гадам.

На пальцах бросили… Вот так, патрон его.
Прощай, приятель, не тяни резину.
Обнялись. Выстрел. Всё теперь для одного,
Воюй, как хочешь, хоть кидайся глиной.

Не скроешь наши славные дела:
Они приметили, а может, догадались,
Что пуст подсумок, что фортуна подвела,
Что мы ни с чем под занавес остались.

Теперь идут уже не торопясь,
Бесстрашные, раз у меня запас истрачен.
Ещё чуть-чуть и за меня возьмётся мразь,
А у меня нет ничего, чтоб дать ей сдачи.

Завидую приятелю: лежит,
Плевать ему на всё — с него не взыщут.
Как жаль, что не был я с утра убит!
Какие дуры пули — только мимо свищут.

Какой-то сзади шум и вдруг разрыв,
Они попятились и двинулись обратно.
Смотрю на них, не двигаясь, застыв:
Бегут назад? Зачем? — Мне непонятно.

Два наших танка — чудо из чудес:
Как видно, я у бога на примете!
Кричат, чтоб на броню скорей залез,
Мол, торопись, пока тебе удача светит!

Что если б он на пальцах проиграл? —
Патрон тогда бы у меня остался,
И всё, уже бы я отвоевал,
А он на танке по полям мотался.

Автор стихов – Леонид Шустер, прислал их специально для сайта.

Если кто-то еще хочет поделиться воспоминаниями, присылайте на адрес сайта, указанный на главной стр. В дальнейшем они будут добавлены в этот материал, либо в его продолжении.

А здесь можно увидеть большой материал Этот День Победы, опубликованный год назад.

Подготовлено и размещено 9 мая 2016

Ко дню Победы. Кремль не доверял пленным и узникам

Чтобы знали и помнили

Кремль не доверял пленным и узникам

Военная история Минска будет не полной без рассказа о еврейском гетто. За этим словом стоит не только трагедия тысяч людей, но и его разнообразная антифашистская патриотическая деятельность. Однако писать и говорить об этом в полном объеме стали не сразу. Ибо какое–то время понятие «гетто» официальными органами власти рассматривалось сквозь призму сталинского приказа о военнопленных, красной нитью в котором проходило политическое недоверие к людям, случайно попавшим в плен и оказавшимся на оккупированной территории. О судьбе узников гетто Центральный и Белорусский штабы партизанского движения впервые стали говорить в официальных документах лишь в начале 43–го года. Но жизнь, факты истории внесли в эту точку зрения справедливые коррективы.

Представляемые читателю воспоминания, фамилии участников сопротивления взяты из достоверных архивных источников. Их обнародованием мы хотим внести свой скромный вклад в понимание исторического явления под названием «Минское гетто», которое являлось крупнейшим в Европе.

В начале 80–х взят на хранение ряд материалов, которые посвящены указанной выше проблеме, но не утверждены соответствующими государственными и общественными структурами города. Это означает, что они не могут быть основанием для выдачи гражданам соответствующих архивных справок.

Для борьбы с людьми за колючей проволокой гетто в составе минского СД существовал специальный «еврейский» отдел. В число его задач входили: физическое уничтожение евреев лишь за одну их принадлежность к данному этносу, выявление среди них участников антифашистского движения, эксплуатация узников гетто, вербовка среди евреев агентуры. Последнее не являлось спецификой лишь данного подразделения. Почти 70 процентов Минского управления СД, генерального и городского комиссариатов, редакций немецких газет и т.д. были нацелены на поиск «доверенных лиц» из числа местных жителей. Фамилии этих людей в немецких архивах сообщаются редко. Это является одной из важнейших трудностей в разгадке тайн военного Минска.

Узники Минского гетто разбиваются на бывших советских граждан и выходцев из стран Западной Европы. Нам почти неизвестно о подпольной деятельности последних. Подавляющее число узников — членов подпольных организаций хорошо знало город, его предприятия, сельскую местность. Быть может, по этой причине именно по ним было нанесено больше всего ударов сыскными службами минского гарнизона. Из этой группы лиц прежде всего формировались «транспорты» для отправки в концлагеря в Тростенец, на улицу Широкую, в другие подобные места.

С целью маскировки политики уничтожения фашисты проводили против еврейского населения античеловеческие по своей сущности провокации. Одна из них имела место в январе—марте 1942 года и вошла в историю как «мероприятия по предотвращению восстания среди советских военнопленных и в гетто». Ничего подобного силами сопротивления не готовилось и не планировалось. В ходе провокации в гетто только 2—3.03.1942 г. расстреляли 3412 человек. Было арестовано более 300 военнопленных, подвергшихся, как говорится в немецком документе, «спецобработке сотрудниками зондеркоманды». Эти действия охранных отрядов СС назвал жестокими даже генеральный комиссар Белоруссии немецкий гауляйтер В.Кубе в июле 42–го на совещании сотрудников своего комиссариата.

Подпольщики гетто были тесно связаны с Минским нелегальным горкомом партии (через И.П. Казинца, И.К. Ковалева, Х.М. Пруслину, М.Л.Гебелева и др.), с Военным Советом партизанского движения (через Казинца, Гебелева), с подпольной печатью (через М.Л. Екельчика, М.Б. Чипчина, Т.А. Трофимюка, Пруслину). Среди стоявших перед ними задач выделяются следующие: подготовка и уход в партизанские отряды, сбор разведывательных сведений, участие в организации и проведении саботажей, оказание экономической и финансовой помощи центрам подпольного и партизанского движения и т.д. Отмеченное исходит из анализа многих источников, в том числе и партизанских. Последние свидетельствуют и о проявлениях антисемитизма на бытовом уровне среди народных мстителей. Но он никогда не оставался незамеченным. Ему противостояла серьезная идеологическая и пропагандистская работа. При необходимости в это дело вмешивались партизанские суды, особые отделы.

О провале политики геноцида говорит и следующее. Белорусские граждане, проявляя интернационализм, пренебрегая смертельной опасностью, спасли от гибели и голодной смерти десятки еврейских детей. Рядом с ними в этом порыве участвовали бывшие советские военнослужащие. Нередко к ним примыкали разочаровавшиеся в нацистской политике немцы. Так задуманное фашистами окончательное решение еврейского вопроса (читай: уничтожение) становилось началом антифашистского движения даже среди германских подданных.

В октябре 43–го история Минского гетто официально заканчивается. Часть его последних узников в этот период гибнет, а часть, следуя примеру своих предшественников, уходит в партизанские отряды. Оставшиеся в живых продолжают вести борьбу с врагом в качестве агентурных разведчиков, в составе партизанских формирований, других подпольных организаций.

В мае 1965 года в бывшем СССР состоялось второе массовое награждение участников Великой Отечественной войны. В списке удостоенных в то время звания Героя Советского Союза стоит и фамилия еврея И.П. Казинца, отвечавшего в Минском нелегальном горкоме партии за связь с подпольщиками гетто. Сегодняшней публикацией тема участия евреев в антифашистском движении не заканчивается. Она будет звучать и в других выпусках документальной истории.

На снимке: вход в квартиру подпольщиков Герасименко в доме № 23 на улице Немига.

Евгений Барановский, ученый секретарь Национального архива Беларуси, кандидат исторических наук.

Из гетто — в партизаны

Из воспоминаний узницы Минского гетто, минской подпольщицы Енты Пейсаховны Майзлес. 29.10.1942 г., дер. Хворостьево.

Оккупировав Минск, немцы говорили, что они пришли освобождать белорусский народ от большевиков, и, чтобы доносили на коммунистов, обещали давать за каждую голову по 100 рублей. Потом они установили время хождения по городу — сначала до 5 часов вечера, потом до 7. Далее был издан приказ о регистрации всего еврейского населения. В первый день я не пошла регистрироваться, а просто решила посмотреть, как это происходит. Регистрация проходила в помещении «Лесбела» в районе Кагановичского райкома. Собрались большие толпы евреев. Тут же ходили немецкие агитаторы, которые на вопрос, для чего проводят регистрацию, отвечали: это нужно, чтобы устроить дело с питанием и определить численность населения. Многие этой агитации верили, и в первый же день создалась очередь желающих зарегистрироваться. Немцы, видя, что за один день они не успеют, продолжили прием до 25 июля.

Переселение в городе немцы оттянули до 1 августа, так как сами не ожидали, что окажется так много еврейского населения. В приказе говорилось: гетто будет обнесено большой стеной, и это сделают сами евреи. К 1 августа все еврейское население переселилось, потому что начались облавы и насильственное выселение. Все думали, это временное явление. Создали специальную комиссию, которая осматривала улицы, чтобы они не соединялись с другими. Отделили Раковскую, Республиканскую, причем так, чтобы оставить для себя проезд, а с обоих сторон шла колючая проволока параллельно домам. Таким образом, получалась клетка в человеческий рост. Стену же так и не построили.

В приказе было указано, чтобы евреи носили сзади и спереди на правой стороне пальто или одежды лату диаметром в 10 см, причем обязательно желтую. Часто полицейские измеряли размер латы и, если она была меньше или больше установленного размера, за это наказывали.

Немцы начали проводить в Минске стерилизацию. В частности, нам известно по рассказам бывшего старшего следователя полиции Вальтера Ганса, что он лично выдал два документа на стерилизацию двух женщин–евреек, которые были замужем за русскими. Когда их мужья подали ходатайство о том, чтобы оставить жен вне пределов гетто, то от них потребовали дать согласие на стерилизацию. И они согласились. Одной из женщин было 23 года.

Немцы хотели также показать, как люди плохо жили при большевиках. Для этого они приезжали на машинах и забирали у населения самые плохие вещи, из которых устроили выставку в Доме правительства. Ее показали в киножурнале. Комендант гетто Рихтер — немецкий ставленник — внешне старался показывать, что очень чутко относится к нуждам людей. К нему приходило много женщин с просьбами, и он почти все выполнял. Но, с другой стороны, лично во время погромов лазил по чердакам с еврейскими полицейскими, вытаскивал евреев и расстреливал их.

2 марта 1942 года в 11 часов начался погром. У меня было удостоверение, но при проверке документов спросили, почему не на работе. Я ответила, что у меня болит зуб, но со мной также были Шуссер, член партии, и еще пять человек, которые также не пошли на работу. Каратель–литовец не поверил нашим словам. Нам приказали, чтобы взяли с собой груз весом в два килограмма. Мы зашли в квартиру и заскочили в тайник, где было уже 17 человек. Хозяйка–старушка, закрыв нас, осталась в комнате. Она погибла, но не выдала никого…

Из Минска мы вышли 12 марта. Сбор был назначен на рынке. Туда пришел проводник, который нас провел до отряда. По дороге мы узнали, что идем в отряд, который должен организовываться. Наша группа, состоявшая из 14 человек коммунистов из гетто, была первая. По дороге нас нагнал командир отряда капитан Осташенок. Он потом рассказал, что был к нам командирован подпольным Военным советом. Капитан пришел вместе с нами в лес. В первой беседе выяснил, кого мы из себя представляем, и был страшно недоволен, что ему прислали большую группу евреев…

Сначала мы влились в отряд Дяди Васи. Через несколько дней наша разведка наткнулась на спецгруппу, пришедшую из Москвы, под руководством Градова, через которую связались с Москвой. Позже по рации получили оттуда радиограмму, адресованную отряду «Мститель». И с этих пор наш отряд так стал и называться.

За все грозил расстрел

Из воспоминаний участницы Минского антифашистского сопротивления партизанки отряда «25 лет ВЛКСМ» бригады им. Жукова Анны Семеновны Мачиз (декабрь 1943 г.)

Минск до прихода немецко–фашистских захватчиков не знал, что такое гетто. В доме N 21 по улице Мясникова проживало более 300 человек. 2 июля 1941 года утром он был окружен со всех сторон. Жителей (взрослых, стариков и даже детей) вывели во двор, не объясняя причин приказали стать спиной к стенке. Конвой в количестве 40 человек, вооруженный винтовками, ручными пулеметами, держал людей 6 часов без перерыва на отдых. Гитлеровские злодеи угрожали мирным жителям расстрелом, в том случае если они изменят свое положение. Время от времени для убедительности раздавался выстрел: казалось, что начали расстреливать. В это время в квартирах будто бы искали оружие, а на самом деле грабили, забирали одежду, белье, одеяла, обувь, посуду и даже продукты питания. Все погрузили на две большие грузовые машины и вывезли. Только тогда, когда грабеж был окончен, отпустили людей.

По приказу немецких властей все еврейское население обязано было зарегистрироваться в специально созданном Еврейском комитете (Юденрат). Предупреждали, что незарегистрированным евреям при переселении будет отказано в предоставлении квартир. Эту организацию создали так: работники гестапо поймали на улицах города 10 мужчин, завели в Дом правительства и заявили, что они представляют собой еврейский комитет, обязанный выполнять все распоряжения немецких властей. Председателем назначили Илью Мушкина — бывшего заместителя директора Минпромторга.

К первому августа 1941 года было закончено переселение евреев. Так создали гетто. Туда вошли улицы Хлебная, Немигский переулок, часть Республиканской, Островского, Юбилейная площадь, часть Обувной, Шорной, Коллекторной, 2–й Опанский переулок, Фруктовая, Техническая, Танковая, Крымская и некоторые другие. Эти улицы были изолированы от центра города, торговых и промышленных предприятий. Но зато кладбище вошло в территорию гетто. Его окружала колючая проволока в пять рядов. Выход из–за проволоки карался расстрелом. За общение с русским населением — расстрел. Торговля, покупка продуктов питания тоже запрещались евреям. Расстрел стал спутником их жизни.

В августе 1941 года на улице Островского в доме N 54 собралась группа коммунистов. Совещание постановило: создать подпольную партийную организацию. Задачи ставились такие: развеять паническое настроение евреев, созданное немецко–фашистской бандой; установить радиоприемник; наладить систематический выпуск листовок; наладить контакт с коммунистами русского района; установить связи с партизанскими отрядами.

В конце сентября немецкие изверги убили одного из руководителей подпольной партийной группы в гетто Киркоешто. Вместо него в состав партийного руководства был введен инструктор Кагановичского РК партии города Минска Миша Гебелев. Стал вопрос о созыве совместной партийной конференции. Представителем от партийной подпольной группы гетто по связи с коммунистами русского района был определен Гебелев.

Национальную рознь старались посеять гитлеровские псы, а еврей Гебелев для того, чтобы спасти русских коммунистов от немецкой тюрьмы, ходил в русский район, рискуя жизнью, находил у своих товарищей квартиры и там прятал русских. Некоторых из них он привел в гетто и скрывал их там. Около гетто были созданы резервные квартиры. Вскоре наладили связь с партизанским отрядом капитана Быстрова. Туда отправили первую партию людей из гетто — 20 человек. Подпольная партийная группа организовала систематическую помощь партизанским отрядам теплой одеждой, вещами, мылом, солью.

Проводимые погромы не сломали сопротивления евреев. Не остановила движение даже гибель руководителей. В погроме 20.11.41 г. погиб Вайнгауз. Вместо него в партгруппу был введен секретарь по пропаганде Ворошиловского РК партии г. Минска Пруслин (Брускинд). В конце ноября коммунисты созывают общую партийную конференцию. Руководителем на ней был «Славик», представителем гетто — Гебелев. С этого времени начинается систематическая отправка людей в партизанские отряды. Общая конференция постановила — партийную организацию строить по принципу десяток. Во главе каждой стоит секретарь. Десятки образовывались исключительно на основании личного знакомства и рекомендации. Все секретари десяток были связаны с уполномоченным. Всего было четыре зоны, и гетто являлось одной из них. Партконференция фактически создала подпольный партийный комитет. Секретарем избрали «Славика».

Уполномоченным ГК партии по гетто (секретарь партгруппы гетто) был Смоляр, который жил в гетто под фамилией Столяревич, парткличка «Скромный». Штаб–квартирой служила кочегарка еврейской больницы, где работал Смоляр. Сюда приходили коммунисты, и здесь обсуждались и решались самые важные вопросы.

В феврале 42–го устанавливается связь с работниками городской управы. С их помощью идет переброска детей из гетто в русские детские дома.

Тогда же арестовали Мушкина — председателя Юденрата. У него была трудная роль: с одной стороны, он вел борьбу с оккупантами, материально помогал партизанским отрядам, а с другой — обязан был сохранить видимость нормальных взаимоотношений с немецкими властями, видимость выполнения всех директив и распоряжений. Только через месяц после ареста и пыток Мушкина вывезли из тюрьмы. При попытке бежать из машины его убили…

На протяжении двух с половиной лет постепенно уничтожались евреи. Из 75.000 евреев, находившихся в Минске ко времени прихода фашистских зверей, до момента составления этого документа осталось немногим больше 1000 человек. Эти евреи, несмотря на страшные репрессии, на угрозы смерти, которая поджидала их на каждом шагу, нашли способ вырваться из гетто и уйти в лес в партизанские отряды.

В пути шофер включал газ…

Из показаний Карла Бухнера и Эрнста Фридла на заседаниях Военного трибунала войск НКВД Белорусского округа в 1946 году

Карл Бухнер, 1906 года рождения, уроженец г. Вены, австриец, подданный Австрии, со средним образованием, бывший член национал–фашистской партии, бывший криминал–секретарь Минского СД.

С 18 мая 1942 г. по июнь 1944 г. находился в оккупированном Минске, работал в еврейском отделе СД, обершарфюрер.

Управление полиции безопасности и службы безопасности по Белоруссии в Минске имело в своем составе отделы. Сюда входили: 1–й отдел — отдел кадров, который ведал подбором и перестановкой служащих как в центре, так и на периферии. Здесь работали 5 человек. Руководил им в последнее время оберштурмфюрер СС Мюллер. 2–й отдел — хозяйственный, ведал вопросами снабжения сотрудников продуктами питания, обмундированием, инвентарем. Его возглавлял унтерштурмфюрер Вертгал. 3–й отдел назывался службой безопасности (СД). В его компетенцию входила проверка работы государственных и партийных органов власти на оккупированной территории.

Отдел «4Б» занимался исключительно еврейским вопросом и немцами в тех случаях, когда они имели связь с евреями. Он распределял их по работам, организовывал и осуществлял мероприятия по уничтожению как местных евреев, находившихся в гетто, так и прибывавших в эшелонах из Австрии, Франции, Польши и других стран. Отдел «4Б» среди евреев в гетто и работавших на предприятиях имел свою агентуру, направленную на выявление лиц, готовившихся к побегу из гетто или скрывавших оружие и ценности. В последнее время в функции отдела входило и отправление на работы в Германию советских граждан. Им руководил гауптштурмфюрер Шерер. Отдел «4Е» — занимался борьбой с саботажем на предприятиях. Он подчинялся оберштурмфюреру Освальду. 5–й отдел вел расследование уголовных преступлений — краж, убийств. Его возглавлял штурмбанфюрер, фамилию которого Бухнер не помнит. Отдел «разработки» (борьбы с партизанами) — занимался разработкой планов проведения карательных операций против партизан. В его распоряжении имелись различные географические карты, на которых отмечались дислокации партизанских отрядов и соединений. Отдел «N» (разведывательный) — создан в Минске в июне 1943 г. по приказу Главного управления госбезопасности. Он непосредственно подчинялся отделу «N» при Главном управлении госбезопасности в Берлине. Всю переписку, получаемую из Берлина, распечатывал и хранил в сейфе лично шеф отдела оберштурмфюрер Гейзер, а сотрудникам давались лишь устные распоряжения.

Евреев, как правило, расстреливали или уничтожали с помощью газа. Травили в специально доставленных из Берлина автомашинах — «Газавто», именуемых «душегубками». Группу подлежащих уничтожению людей на автомашинах вывозили за Минск, на Могилевское шоссе. В десяти километрах от города производилась сортировка и отбор ценностей. После этого под предлогом доставки на работу их погружали в автомашины–»душегубки», которые герметически закрывались, и двигались еще пять километров. В пути шофер включал газ. В 15 километрах от Минска, по дороге на Могилев машина останавливалась возле заранее заготовленных ям, которые засыпались землей вместе с телами погибших. В городе, с учетом прибывавших сюда эшелонов из других мест, было уничтожено в «душегубках» 25—30 тысяч евреев.

В распоряжении отдела «4Б» находилось Минское гетто. Охранную службу в нем несли полицейские еврейской национальности. Кроме того, на улице Островского, недалеко от хлебозавода, был полицейский участок — «гетто полиция». Отдел «4Б» занимался также и вербовкой агентуры среди еврейского населения. Определенных обязанностей его сотрудники не имели, таковыми являлись каждодневные поручения шефа.

Сюда поступали от предприятий и воинских частей заявки на рабочие руки, по которым выделялось необходимое количество евреев, содержавшихся в лагерях. Отдел вел также переписку с другими городами Европы в отношении содержавшихся там в лагерях профессоров, академиков, знаменитых артистов и видных политических деятелей.

На территориях, оккупированных немцами, гестапо не было. Однако сотрудники полиции безопасности в Минске называли отделы своего управления — «4А», «4Б» и «4Е» — отделами гестапо, хотя официально они нигде так не значились.

Эрнст Фридл, 1907 года рождения, уроженец г. Сараево (Югославия), австриец, подданный Австрии, со средним образованием, беспартийный, бывший старший криминал–ассистент Минского СД.

В мае 42–го он прибыл в Минск в качестве главного ассистента криминального отдела полиции безопасности (5–й отдел) в звании обершарфюрера, где прослужил до апреля 1943 года. Весной был откомандирован обратно в Вену. Отдел занимался уголовными делами (хулиганство, воровство и т.д.). Лично Фридл проводил расследование, а дела передавал потом в судебные органы. С ноября 42–го его привлекли к секретарской работе в 1–м отделе.

Поступавшие к нему дела на евреев передавал в отдел «4Б», который потом арестовывал евреев и осуществлял их уничтожение. Лично ему, кроме этого, приходилось охранять эшелоны с евреями, прибывавшие из Германии и Австрии, участвовать в расстрелах. За период его службы в Минске было уничтожено около 25 тысяч евреев, из них тысяч 10 — в газовых автомобилях и 10—15 тысяч — расстреляно.

В июле 1942 года по указанию начальника отдела майора Хайзера он участвовал в ликвидации 40 арестованных советских граждан, которых вывезли за город и расстреляли. Он убил из пистолета двух мужчин, а Хайзер — человек 10—15. Остальных заключенных расстреляли полицейские. Для умерщвления советских граждан гитлеровцы, как ему, Фридлу, известно, с весны 43–го стали применять газовые автомашины. Возможно, и раньше ими пользовались, но он этого не знает.

В 1–м отделе существовала так называемая «малая картотека», где велся учет таких лагерей, как Тростенец, на улице Широкой и других, а также всего того, что к ним относилось. Все арестованные, содержавшиеся в лагерях, были занесены в специальные списки. В них указывались полные демографические данные и причины ареста.

В архивных материалах значится следующее. Военный трибунал войск НКВД Белорусского округа 9 апреля 1946 года за участие в массовом истреблении советских граждан осудил Карла Бухнера и Эрнста Фридла к расстрелу. Военная коллегия Верховного суда СССР оставила данный приговор без изменений.

Они сражались за Родину

Подпольная организация на территории Минского гетто

июль 1941—март 1943 гг.

Организация имела связь с Минским подпольным горкомом КП (б)Б (И.П.Казинец), партизанскими бригадами: «Дяди Коли», 2–й и 3–й Минскими, «Народные мстители» им. Воронянского, им. Ленина Минской области, им. Сталина, им. Пономаренко, 18–й им. Фрунзе Барановичской области.

БРОМБЕРГ Рафаэль Моносович, 1916 г.р., уроженец г. Одессы, беспартийный, образование — незаконченное высшее. До войны — студент юридического института. В годы войны проживал в Минском гетто. В октябре 1942 г. ушел в 3–й партизанский отряд бригады Никитина Минской области.

БОТВИННИК–ЛУПЬЯН Цыпа Янкелевна, 1917 г.р., уроженка г. Минска, член партии, образование — среднее. До войны работала плановиком. В годы войны — чернорабочая на железной дороге, затем в немецких оружейных мастерских. Проживала в Минском гетто. В декабре 1943 г. ушла в партизанский отряд им. Кутузова 18–й бригады им. Фрунзе Барановичской области.

ГЕБЕЛЕВ Михаил Лейбович («Русанов», «Иванов»), 1905 г.р., член партии, образование — среднее. До войны — рабочий мебельной фабрики, затем пропагандист Сталинского райкома партии в г. Минске. В годы войны проживал в Минском гетто. Руководитель подпольной партийной организации в Минском гетто. В августе 1942 г. арестован немецкими карательными органами. Повешен в Минской тюрьме в сентябре 1942 г.

ГЕБЕЛЕВА (ОСТАШИНСКАЯ) Слава Соломоновна, 1914 г.р., уроженка г. Минска, беспартийная, образование — неполное среднее. До войны работала телефонисткой. В годы войны проживала в Минском гетто. В сентябре 1943 г. ушла в семейный отряд при 106–м отдельном партизанском отряде Барановичской области.

ГОФМАН Броня Борисовна, 1918 г.р., уроженка г. Витебска, беспартийная, образование — среднее. До войны — домохозяйка. В годы войны работала в Доме печати, участвовала в наборе 1–го номера подпольной газеты «Звязда». В августе 1942 г. ушла в партизанский отряд им. Сталина Барановичской области.

ЕКЕЛЬЧИК Моисей Лазаревич, 1909 г.р., член партии. До войны — председатель радиокомитета. В годы войны проживал в Минском гетто. В мае 1942 г. арестован немецкими карательными органами. Повешен.

КАРАНТАЕР Мария Давыдовна, 1911 г.р., уроженка г. Брянска, член партии, образование — среднее. До войны работала в библиотеке им. Ленина в Минске. В годы войны проживала в Минском гетто. В апреле 1943 г. ушла в партизанский отряд им. Пархоменко бригады им. Сталина Барановичской области.

КИРЗОН Мария Адамовна, 1902 г.р., уроженка г. Могилева, член партии, образование — высшее. До и в годы войны — врач–дерматолог Минской клинической больницы. В апреле 1943 г. ушла в партизанский отряд им. Пархоменко бригады им. Сталина Барановичской области.

КИРКАЕШТА Яков, член партии. До войны — зав. отделом пропаганды Белостокского горкома партии. В годы войны проживал в Минском гетто. Один из организаторов подполья в Минском гетто, руководитель подпольной группы. Погиб в сентябре 1941 г.

КРАВЧИНСКИЙ Владимир Иосифович, 1908 г.р., уроженец г. Витебска, член партии, образование — 7 классов. До войны — завмаг. В годы войны проживал в Минском гетто. В апреле 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Буденного бригады им. Сталина Барановичской области.

ЛАПИДУС Израиль Абрамович, 1909 г.р., уроженец г. Минска, член партии, образование — 7 классов. До войны — директор изокомбината в г. Минске. В годы войны проживал в Минском гетто. В апреле 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Кутузова 2–й Минской бригады.

ЛЕВИН Моисей Лейбович, 1908 г.р., уроженец г. Бреста, беспартийный, образование — высшее. До войны — художник. В годы войны проживал в Минском гетто. В марте 1942 г. погиб.

ЛЕВИНА Сарра Хацкелевна, 1913 г.р., уроженка г. Вильнюса, кандидат в члены партии, образование — высшее. До войны — педагог. В годы войны — рабочая, проживала в Минском гетто. В апреле 1943 г. ушла в партизанский отряд им. Буденного бригады им. Пономаренко Барановичской области.

ЛИБЕНТОВ Михаил Львович, 1914 г.р., уроженец п. Городок Витебской области, член партии, образование — среднее. До войны — ответственный редактор и зам. председателя областного радиокомитета г. Барановичи. Проживал в Минском гетто. В марте 1942 г. ушел в 1–й партизанский отряд бригады Никитина Минской области.

ЛИПСКАЯ Роза Афроимовна, 1907 г.р., уроженка м. Свислочь Осиповичского р–на Могилевской области, член партии, образование — неполное среднее. До войны — портниха. В годы войны проживала в Минском гетто. Руководитель подпольной группы с марта 1942 г. по апрель 1943 г. В августе 1943 г. ушла в семейный отряд при 106–м отдельном партизанском отряде Барановичской области.

ЛОСИК Вульф Шоломович, 1902 г.р., член партии. До войны — рабочий обувной фабрики им. Тельмана в г. Белостоке. В годы войны проживал в Минском гетто. В апреле 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Кутузова 2–й Минской бригады.

МАДЕЙСКЕР–ШУХМАН Дина Геселевна, 1917 г.р., уроженка г. Кременчуг, беспартийная, образование — среднее. В годы войны проживала в Минском гетто. В августе 1942 г. ушла в партизанскую бригаду Дяди Коли Минской области.

МАЙЗЛЕС Ента Пейсаховна, 1899 г.р., уроженка г. Могилева, член партии, образование — неполное среднее. До войны — зав. спецчастью Главрыбпрома в г. Минске. В годы войны — рабочая кожевенного завода «Большевик» в г. Минске. Руководитель подпольной группы. В марте 1942 г. ушла в партизанский отряд «Мститель» бригады «Народные мстители» им. Воронянского Минской области.

ОКУНЬ Залман Миронович, 1907 г. р., член партии. До войны — рабочий. В годы войны проживал в Минском гетто. Руководитель подпольной группы. Погиб в Минской тюрьме в марте 1942 г.

ПЛАКС(а) Мария Лазаревна, 1911 г. р., уроженка г. Бобруйска, беспартийная, образование 7 классов. До войны работала в парикмахерской артели «Чырвоная зорка» в г. Минске. В годы войны проживала в Минском гетто. В декабре 1942 г. ушла в партизанский отряд «25 лет Октября» 300–й бригады им. Ворошилова Минской области.

ПРУСЛИН Матвей Менделевич, 1904 г. р., член партии. До войны — зав. отделом пропаганды Ворошиловского райкома партии в г. Минске. В годы войны проживал в Минском гетто. Руководитель подпольной группы. Погиб в марте 1942 г.

ПРУСЛИНА Белла Менделевна, 1919 г. р., уроженка с. Горбачево Россонского р–на Витебской области, беспартийная, образование — среднее специальное. До войны — бухгалтер на заводе им. Кирова г. Минска. В годы войны проживала в Минском гетто. В августе 1942 г. ушла в партизанский отряд им. Лазо бригады им. Калинина Минской области.

ПРУСЛИНА Хася Менделевна, 1901 г. р., уроженка с. Горбачево Россонского р–на Витебской области, член партии, образование — высшее. До войны — старший преподаватель Высшей школы в г. Минске. В годы войны проживала в Минском гетто. Руководитель подпольной группы по июль 1942 г. В октябре 1942 г. ушла в партизанский отряд им. Суворова 225–й бригады им. Суворова Минской области.

ПУПКО Борис, 1919 г. р., беспартийный, образование — неполное среднее. В годы войны — рабочий типографии в г. Минске. Участвовал в наборе 1–го номера подпольной газеты «Звязда». В июле 1942 г. арестован немецкими карательными органами. Замучен в Минской тюрьме.

РЕЛЬКИНА Галина Ефимовна, 1916 г. р., уроженка п. Узда Минского р–на, член ЛКСМБ, образование — среднее. До войны работала в Сталинском райисполкоме г. Минска. В годы войны проживала в Минском гетто. В июле 1943 г. ушла в партизанскую бригаду «Буревестник» Минской области.

РОДОВА Эмма, 1919 г. р., уроженка г. Старые Дороги Минской области, член ЛКСМБ. До войны — член бюро Ворошиловского райкома комсомола г. Минска. В годы войны проживала в Минском гетто. В сентябре 1942 г. арестована немецкими карательными органами. Расстреляна в январе 1943 г.

РУБЕЖИН Владимир (Вилик) Семенович, 1929 г. р., уроженец г. Гомеля, пионер, образование — 4 класса. В годы войны проживал в Минском гетто. В январе 1943 г. ушел в партизанский отряд им. Дзержинского 18–й бригады им. Фрунзе Барановичской области.

САДОВСКАЯ Софья Семеновна, 1912(1914) г. р., беспартийная, образование — среднее. До войны работала зав. спецчастью. В годы войны проживала в Минском гетто до апреля 1943 г. В партизанской бригаде им. Чкалова Барановичской области — с июня 1943 г.

СЕРЕБРЯНСКИЙ Зяма, беспартийный. В годы войны проживал в Минском гетто. В марте 1942 г. арестован немецкими карательными органами и публично казнен.

СМОЛЯР Григорий (Гирш) Давыдович, 1905 г. р., член партии, образование — высшее. До войны — журналист польских коммунистических изданий в г. Белостоке. В годы войны проживал в Минском гетто. Руководитель подпольной группы. В ноябре 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Кутузова 18–й бригады им. Фрунзе Барановичской области.

ТАЙЦ Юрий Ильич, 1902 г. р., уроженец г. Минска, беспартийный, образование — высшее. До войны — врач–хирург. В годы войны — врач больницы «немецкого» гетто. Проживал в Минском гетто. В декабре 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Чкалова бригады «Вперед» Барановичской области.

ТУНИК Абрам Пинхусович, 1914 г. р., кандидат в члены партии, образование — 7 классов. До войны — военнослужащий. В годы войны проживал в Минском гетто. В марте 1942 г. ушел в партизанский отряд «Мститель» бригады «Народные мстители» им. Воронянского Минской области.

ТРОФИМЮК Даша Ионовна, 1905 г. р., уроженка ст. Птичь Копаткевичского р–на Полесской области, беспартийная, образование — домашнее. В годы войны проживала в Минском гетто. В декабре 1942 г. ушла в партизанскую бригаду Дяди Коли Минской области.

ФЕЛЬДМАН Наум Лейбович, 1900 г. р., уроженец м. Журавичи Гомельской области. Член партии, образование — среднее. До войны — военнослужащий. В годы войны проживал в Минском гетто. Руководитель подпольной группы. В апреле 1942 г. ушел в партизанский отряд им. Буденного бригады им. Сталина Барановичской области.

ШУССЕР Надежда Григорьевна, 1897 г. р., уроженка г. Лепеля Витебской области, член партии, образование — неполное среднее. До и в годы войны работала портнихой в ателье мод г. Минска. В июле 1943 г. ушла в 106–й отдельный партизанский отряд Барановичской области.

Автор: Материалы подготовил авторский коллектив: Евгений Барановский (руководитель), Валентина Горбачева, Галина Данилова, Юрий Зверев, Валентина Куликова, Галина Шейпак. В подборке использованы фотодокументы Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны.

Статьи по теме:

ВЧЕРА НА СЕГОДНЯ ← Опубликовано: 1.Мар.2012
КИМОНО НЕ ПРЕДЛАГАТЬ ← Опубликовано: 1.Мар.2012
СМОТРИТЕ НОВОСТИ ← Опубликовано: 2.Фев.2012
ОТПУСТИТЕ МЕНЯ В ГИМАЛАИ ← Опубликовано: 2.Фев.2012
ЗОЛОТО ОТ АБАЛЯН ← Опубликовано: 24.Ноя.2011

Опубликовано: Сентябрь 19th, 2002

***

Арон, дорогой, здравствуй!

Поздравляем тебя наших земляков, с самым большим праздником с

ДНЁМ ПОБЕДЫ!

Это, действительно, самый радостный день со слезами на глазах.

Уместно вспомнить четверостишие Константина Михайловича Симонова: ВОЙНА.

Она такой вдавила след,

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет,

Живым не верится, что живы.

– А жил бы, до наших дней, Константин Михайлович Симонов, мог бы с уверенностью сказать, что независимо от прожитого возраста: сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, а кому судьба подарила жить дальше, этот вдавленный войною след, будет помнить до конца жизни.

14 ноября 1943 года я был призван в армию. 8 месяцев был в действующей армии Первого Украинского фронта. Прошел нелёгкий путь к Победе. Дорогами войны участвовал в боях за освобождение Польши, взятие Берлина, освобождение Праги.

Наконец пришел победный день 9 МАЯ 1945 года.

В этот день мне есть что вспомнить;

У моего отца погибло три родных брата,

У маминой сестры, тёти Сони, погибли: муж и два сына.

Перечислять потери близких и родных, мне людей, не буду, список большой. Из войны, нашей большой семьи, живыми вернулось два человека: мой отец и я.

Наши дети, внуки поздравляют Вас с праздником.

Мила и Наум Рошаль. Вашингтон. 7 мая 2016 года.

А здесь письмо, поздравительная ко дню Победы и ряд снимков из Америки от Наума Рошаля (1 мая 2011) и его книга в 3-х частях Мои воспоминания

Опубликовано 8 мая 2016

День Катастрофы и героизма евреев / יום השואה

Необходимость установления Мемориального дня в память о жертвах Холокоста нацизма отчётливо ощущалась евреями во всём мире. Вскоре после обретения Израилем независимости (1948) развернулась дискуссия о том, какая дата является подходящей для увековечивания памяти о Катастрофе. Были высказаны разные мнения, и эта тема стала предметом жарких политических и религиозных дискуссий.

Бен Гурион (в то время — премьер-министр и руководитель правящей партии Мапай) считал необходимым приурочить день памяти к началу восстания в Варшавском гетто. Сама дата начала восстания, 14-й день месяца нисан — канун праздника Песах, не подходит для национального траура. Бен Гурион видел в восстании Варшавского гетто ответ будущим нападкам воинствующего антисемитизма. По этой же причине он назвал этот день Йом ха-Шоа ве-ха-Гвура (День Катастрофы и героизма).

Менахем Бегин, лидер оппозиционной партии, считал наиболее подходящей датой 9 Ава — всеобщий день национальной трагедии, когда были разрушены Первый и Второй Храмы. Ультраортодоксальные раввины разделяли эту точку зрения.

Главный Раввинат Израиля и движение «Мизрахи» считали самым подходящим 10-е число месяца тевет. По их мнению, этот день поста, установленный в память о начале разрушения Иерусалима, отвечал идее дня памяти. Сегодня Главный Раввинат Израиля отмечает этот день как траурный день национального «Каддиша».

12 апреля 1951 года Кнессет принял резолюцию о провозглашении 27-го числа месяца нисан «Днём памяти Катастрофы и героизма». Это 6-й день после окончания праздника Песах и неделя перед Йом Ха-Зикарон и Днем Независимости. Близость этих дат символизирует путь еврейского народа к возрождению государства.

Премьер-министр Леви Эшколь в этот день в 1968 году впервые провёл награждение ветеранов медалью «Борец с нацизмом».

КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ. СКАЗ О РИЖСКОМ ГЕТТО И О СОВЕСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ.

“Памяти Симы Штайнер”
Бен Галут

Павшим и живым евреям г.Косова
……………………………………………………………………………………
Год сорок первый. Осень Карпат.
Давно на востоке фронт.
Три месяца в городе немцы стоят.
И свастикой скрыт горизонт.

Расклеен приказ. И город притих.
Сегодня, и завтра, и впредь
Евреям нет места среди живых.
Евреи должны умереть.

Немцы спокойны. Эксцессов не ждут.
Ведь Juden – покорный народ.
Им приказать – и они придут,
Детей, стариков и больных принесут.
И акция “мирно” пройдет.

И вот на улицах скорбных колонн
Тяжкая поступь слышна…
Выхода нет. Из-за темных окон
Помощь к ним не пришла.

Но может быть, кто-то ребенка спасет?
Ведь вместе же столько лет!
Еврейских детей никто не берет.
Молчание – весь ответ.

И вот место акции. Вырытый ров.
С одной стороны пулемет.
С другой – уступ на двадцать шагов.
Эй, schmutzigen Juden, вперед!

Немцы спокойны. Уверенный тон.
Евреи раздеться должны,
Ведь мертвых труднее раздеть потом.
Эй! Не нарушать “тишины”!

Мужчины и женщины вместе в ряд…
Ряд голых, беспомощных тел…
И злобно овчарки на них рычат,
От ужаса белых, как мел.

Двадцать шагов на уступ, в никуда…
Всей жизни на двадцать шагов!
Кто может такое забыть и когда!
Нет в мире страшнее врагов!

У входа к уступу стоит офицер.
Он молод, подтянут и смел.
Здесь тренирует он свой глазомер,
Ценитель нагих женских тел.

– А ну-ка, девчонка, два шага вперед!
Ты мне приглянулась, ей-ей!
С тобой проведу я всю ночь напролет.
Прочь руки, паршивый еврей!

Она подошла. Встала рядом. Стоит.
Тело – белее, чем снег.
А в черных глазах ее радость горит.
Радость – одна на всех.

Своей наготы не прикрыла она.
Кивнула отцу слегка.
Взглядом измерила ров до дна…
И вверх взлетела рука!

Голову немца назад отогнув,
За волосы оттянув,
Зубами в горло вцепилась ему,
Всей грудью к мундиру прильнув!

Все замерли. Немец качаясь хрипел.
Солдаты не смели стрелять
В клубок сплетенных друг с другом тел.
Их начали разнимать.

Но крепко обняв офицера, как приз,
Она скатилась с ним в ров.
За ними солдаты прыгнули вниз,
Прямо в еврейскую кровь.

Не удалось им спасти палача.
Он умер у них на руках.
Злобно ругаясь и громко крича,
Они отгоняли свой страх.

Побоище длилось несколько дней…
Но те, кто сумел уцелеть,
Из уст в уста передали о ней,
Что с честью смогла умереть.

Этот подвиг совершила Сима Штайнер в октябре 1941 г.

День памяти Катастрофы и героизма. Мы помним.

Немецкий фильм с субтитрами на русском Аушвиц

https://www.youtube.com/watch?v=bf5Sk-_PLcc

Еще один фильм Аушвиц. Забытые доказательства

Опубликовано 4 мая 2016

Юрий Бутусов

День Героизма

Сегодня в 10 утра весь Израиль остановится на 2 минуты.

И ровно в 10 в каждом населенном пункте страшно завоют сирены воздушной тревоги.

Остановятся на всех автострадах в любом месте все машины.
Остановится общественный транспорт.
Остановятся поезда.
Остановятся велосипедисты и пешеходы.
Тот, кто ехал – выйдет, а многие люди выйдут из домов.

Сегодня Йом а-Шоа – День памяти Холокоста и Героизма, посвященный героям восстания в Варшавском гетто.

По еврейскому календарю эта дата – 27-го нисана, а это каждый год разные дни по нашему календарю и сегодня это 5 мая.

Варшавское гетто было местом, где прежде всего ломали мораль и превращали человека в покорное стадо. Евреев было мало убить – вначале немцы решили их унизить и заставить в это поверить их самих. Через гетто прошло не менее 450 тысяч человек, которых загнали как скот на крохотную территорию, где не было ни достаточно еды ни условий для выживания. В этом загоне ежедневно умирали слабые, здесь пристреливали неудачников, и отсюда регулярно вывозили на бойню тех, кто потерял надежду.

При этом большинство населения как-то привыкло к этому ужасу во время войны – ведь человек может привыкнуть ко всему. На территории гетто работали кафе и магазины, люди играли в мирную жизнь, а на улице лежали умирающие от голода. К началу восстания было убито, умерло от голода и нечеловеческих условий, было вывезено в лагеря уничтожения 400 тысяч евреев, осталось около 60 тысяч. Именно из Варшавского гетто был вывезен детский интернат, директором которого был гениальный учитель Януш Корчак – ему предлагали побег, фальшивые документы, убежище – но он отказался оставить своих детей. Все они погибли в газовых камерах лагеря смерти Треблинка.

Люди терпели и приспосабливались лишь бы выжить сегодня. Около 2,5 тысяч евреев даже служило в немцам в еврейской полиции Варшавского гетто – увы, представители многих порабощенных народов шли на службу врагу, очень многие готовы продаться за пайку и за иллюзию спасения для своей шкуры.

Самое страшное было даже не в этой чудовищной бесчеловечности немцев, а в том, что никто не сопротивлялся.

Но все изменилось 19 апреля 1943-го.

В этот день нацисты начали операцию по зачистке Варшавского гетто. Когда первые подразделения немецких солдат, которые как подобает “высшей расе” спокойно зашли в гетто их впервые встретили не склоненные головы, а пулеметные очереди, и в немецкие бронемашины полетели бутылки с зажигательной смесью.

Добровольцы создали боевую организацию, которая с помощью польских патриотов добыла оружие и боеприпасы для этого первого и последнего боя. Общее число тех, кто оказал сопротивление было невелико – по разным оценкам до 2 тысяч. Большинство из них были безоружны. У повстанцев было 30-40 пулеметов и автоматов, очень небольшой запас патронов, и несколько десятков пистолетов, которые раздобыла подпольная боевая группа, организованная бывшими офицерами польской армии.

Условия были безнадежными. Надо было спасаться, как всегда делали евреи много сот лет подряд. Ведь хорошо подготовленный противник имел полное превосходство в силах, подавляющую огневую мощь, бронетехнику. Немцы сметали любой узел сопротивления, травили газами, расстреливали из танков, сжигали огнеметами. Вступать в бой было безумием – но нашлись те, кто вступил в бой. И этот момент сопротивление получило свой смысл.

К группе бойцов начали присоединяться сотни евреев, мирные, гражданские люди, женщины, старики, дети. Если бы не начался бой, их бы наверняка построили в колонны и увели, но те, кто открыл огонь, зажгли сердца многих достоинством и готовностью сражаться – общее число бойцов составило до 2 тысяч человек. Да, большинство воевать было не готово даже в этих условиях. Но сотни людей решили дать бой, чтобы дорого заставить врага заплатить за свои жизни. Почти все бойцы подпольных боевых групп погибли – но ценой их жизни удалось спастись трем тысячам евреев, которым удалось уйти от карателей.

В боях и зачистках погибло не менее 7 тысяч человек, не менее 5 тысяч сгорели заживо под огнеметами и под завалами домов, свыше 40 тысяч вывезли в лагеря смерти. Никто не спасся среди тех, кто сдался в плен без сопротивления. Как только была проведена окончательная зачистка, немцы уничтожили и всю полицию гетто – вместе с семьями.

Вот впечатляющие строки из последнего письма повстанца Йосефа Раковера:

“У меня осталось еще три бутылки с бензином после того, как несколько десятков таких бутылок израсходованы на врагов. Это было великое мгновение в моей жизни, я смеялся. Никогда бы не подумал, что гибель людей, даже если это враги, даже если это такие враги, может так обрадовать меня. Пусть гуманисты-глупцы говорят, что им угодно. – отмщение было и всегда будет последним переживанием боя и самым большим удовлетворением для души. До сих пор я никогда не понимал с такой ясностью изречение Гмары: “Велико отмщение, заключенное меж двумя именами, как сказано: “Бог отмщений Господь”. Теперь я пойму это.

Варшавское гетто погибает с боем, с выстрелами, с борьбой, в пламени, но без воплей.

У меня есть только три бутылки, и дороги они мне, как вино для пьяницы. Когда я вылью на себя содержимое одной бутылки, я положу в нее бумагу, на которой я пишу теперь, и спрячу между кирпичами… И если когда-нибудь кто-нибудь найдет ее и прочтет, быть может, он поймет чувства еврея, одного из миллионов, который умер, покинутый Богом, в Которого он так верит. Две оставшиеся бутылки я разобью о головы нечестивцев, когда наступит мой последний миг”.

Тем, кто погиб в бою, не дано знать, что они сделали. Что это было первое восстание евреев против истребления. Что это первое восстание в европейском городе против немцев.

Те, кто погиб в бою не узнали самое главное – что в тот момент, когда они вступили в бой, они создали нацию.

Потому что легенды о былой славе, исторических сражениях, которые веками живы только в учебниках и рассказах историков и священников, это всего лишь глина, из которой можно слепить или фольклорную дудочку или свободный народ.

Но только воины обжигают глину и создают нацию – те, кто готов сражаться за свой народ. Поэты и священники оберегают границы духа, а воины оберегают границы жизни. Народ без своей державы – это душа без тела. Так и любой другой народ не имея границ не может обрести свое тело, и не умея себя защитить не способен развиваться и преумножать то, что когда-то многие века назад завоевывали предки. Свободная нация возможна только в свободном государстве – и тогда каждый, кто живет на этой земле, становится каплей крови одного организма. И эту каплю надо быть готовым уметь пролить.

Новый Израиль возродился в бою Варшавского восстания и других битв, и именно воины сумели добыли для своего народа обетованную землю. В наше время, когда Армия обороны Израиля – одна из самых эффективных в мире, израильские истребители в память о Холокосте совершили полет над концлагерем Освенцим, потому что лозунг этой армии – “Никогда больше”. Никогда больше убийств и унижений своего народа.

И потому посреди стремительного сумасшедшего мира раз в году народ Израиля останавливает время. И в эти две минуты силой своего уважения и своей памяти миллионы людей возвращают время вспять. Туда, где горстка патриотов решила вопреки всему вступить в бой, и в ту минуту с первым выстрелом был возрожден независимый Израиль.

Послушайте эту сирену:

Добавлено 5 мая 09:31

Rinat Gerber 5 мая 16:28

Я из Каунаса. Я знала про холокост с детства. Моя школа находилась напротив того самого печально известного гаража. В школе про это конечно не говорили, а дома – да, в основном папа. С какого-то возраста, очень раннего, каждый год мы ездили на 9-ый форт, где проходил митинг в память о жертвах. Почему, кстати, это называлось митингом – не знаю. Помню, что я всегда очень внимательно слушала историю про побег оттуда. Я старалась запомнить каждую деталь, где просверлили дырки, куда побежали, чтоб если что… Иногда мне снятся сны, где я почти захожу в газовую камеру. Она не выглядят как настоящие, но я знаю, что это она. Всегда просыпаюсь перед тем как…
Я очень прагматичный и даже приземленный человек, я не очень верю в нематериальное, но ЭТО правда живет во мне. Живет, сколько я себя помню, задолго до еврейских образовательных лагерей и израильских церемоний.
А с тех пор, как у меня появились дети – ЭТО стало еще страшнее. Все эти мысли, что если бы мы жили тогда, то ведь и их бы…
Что это такое, я не знаю: коллективная память, генетический страх, коллективный пост-травматический синдром, может что-то еще, – но оно есть.

***

JEDEM DAS SEINE

Транспорты, транспорты… Arbeit macht frei,
Крики, команды, овчарочий лай,
«Душ», крематорий и Judenfrei.
Печи не стынут — Arbeit macht frei.

Мы — механизмы. Даже «Прощай»
Нам не положено: Arbeit macht frei.
Пепел отличный даёт урожай:
Нас — в удобрения, им — Judenfrei.

Души бесшумно клубятся — встречай
Бог нас на небе: внизу — Judenfrei.
Ад мы прошли на земле — открывай
В рай нам ворота: wir sind hier schon frei.

Все ли на месте? По цифрам сверяй —
Мы с номерами: Arbeit macht frei.
Ordnung ist Ordnung: wir sind hier schon frei.
Тесно на небе — здесь не Judenfrei.

Как это вышло — Arbeit macht frei?
Шесть миллионов отправлены в рай.
Нашу историю о Judenfrei
Не переписывай, не забывай,
Что ни случится — не забывай,
Где бы ты ни был — не забывай,
И повторяй, повторяй, повторяй:

На райских воротах — Arbeit macht frei!
На райских воротах — Arbeit macht frei!

Леонид Шустер

“Главный художник” Мосада

Израильтянин Этгар Керет в Минске

Израильский писатель с белорусскими корнями Этгар Керет: “Писательство может стать хорошим оружием”

2 мая 2016 в 9:00
Алина Шарко

О том, что общего у математики и современной литературы, почему американские копы едят пончики, и надо ли говорить детям правду, рассказал известный израильский литератор с польскими и белорусскими корнями Этгар Керет.

Израильский писатель заехал в Минск, чтобы представить свою книгу «Сем добрых гадоў», которая переведена на белорусский язык. Этгар Керет начал встречу с читателями с рассказа о том, как он стал писателем.

Писательство может стать хорошим оружием

– В моей семье плохие солдаты. И дед, и отец, и я… Моего старшего брата судил армейский суд за «язычество». Во время ливанской войны он был один в пустыне, с антенной. Надел на нее череп орла, и «поклонялся» как тотему. Брат говорил, что ползал по песку, так как у него загорелись ботинки, однако прокурор утверждал, что брат молился языческому тотему. А так как прокурор всегда прав, то брат получил наказание.

Так что, когда меня призвали в армию, я уже догадывался, что хорошего солдата из меня не получится. Пользы от меня никакой не было, поэтому меня все время перебрасывали на новое место. Один мой командир (очень религиозный) сказал, что каждый на земле сотворен для какой-то надобности, но и он не мог понять, зачем Всевышний создал меня… Но все же выяснилось, что я разбираюсь в компьютерах, потому меня послали в соответствующую часть. Обычно я находился на смене под землей много часов подряд, в одиночестве. Там и написал свой первый рассказ. Я ждал своего читателя 20 часов – тогда должен был прийти мой сменщик. Но он не захотел читать то, что я написал.

Тогда я пошел искать своего первого читателя. Сел на автобус и поехал к брату (тому самому, что был «язычником»). Было слишком рано, поэтому, чтобы не разбудить свою девушку, он спустился ко мне со своей собакой. Собачка уже хотела присесть по надобности, но брат быстро пошел вперед, читая мой рассказ, и поволок эту собаку за собой, она заваливалась на бок, подпрыгивала на ступеньках… Меня больше всего волновала ее судьба, но, слава богу, рассказы мои короткие, так что через пару кварталов наши дикие перемещения прекратились. Я увидел слезы в глазах первого читателя, он не верил, что такое написал его младший брат. Но потом он спросил «еще копия есть?», я сказал, что да. Тогда первым экземпляром моего первого рассказа он убрал какашки своей собаки. Именно в тот момент я почувствовал, что я хочу быть писателем, потому что мне нравится эта ситуация. Брат преподал мне хороший урок: рассказ – это не то, что на компьютере, на бумаге или в мусорке, рассказ остается в сердце.

Во время моей трехлетней службы в армии я был в некоторой депрессии, и понял – писательство может быть хорошим оружием, по крайней мере, для меня это так.Можно сжечь книгу, но смысл рассказа останется в сердце человека.

Также Этгар Керет вспомнил и о своем детстве.

Кем быть: пьяной проституткой или пьяным мафиози?

Я очень люблю Кафку. Но, честно говоря, самое большое влияние на мою литературную деятельность оказали те истории, которые в детстве рассказывали мне перед сном родители.

Мама жила в Польше, была в Варшавском гетто, и ее родители тоже рассказывали ей в то время сказки, придумывали их, ведь в гетто сложно было найти книги. Мать дала себе обещание, что если у нее когда-нибудь будут дети, она также станет сочинять для них истории каждый вечер.

Для мамы чтение рассказов по книге – то же самое, что заказ еды «на вынос», она этого не делает. И она совсем не напрягалась, придумывая для меня истории – делала это легко, с фантазией и полетом мысли.

А когда мама вечером работала, тогда сказку на ночь мне сочинял папа. И его истории были совсем другими. Это были истории из жизни, никакого вымысла. Папины рассказы были наполнены особыми героями – мафиози, проститутки, но отец говорил о них с симпатией, а действие всегда происходило в борделе. Я был маленьким, многого не знал, и как-то спросил у папы «кто такая проститутка?», он ответил, что это человек, который слушает о твоих бедах… А алкоголик, по папиному объяснению, человек, который чем больше пьет, тем более счастливым себя чувствует… Мафиози был человеком, который собирает арендную плату с квартир, которые ему не принадлежат. Так что, когда мне было пять лет, я не мог выбрать, кем же я хочу быть, когда вырасту: пьяной проституткой или пьяным мафиози.

Когда я подрос и уже разобрался, кто такие мафиози и проститутки, то даже поругался с отцом (я чувствовал себя обманутым). Папа объяснил мне, почему он рассказывал мне все эти криминальные истории. Дело в том, что он не хотел вспоминать и говорить о своем детстве, о том, как жил 2 года в землянке во время оккупации в Беларуси. Когда он собрался переехать в Израиль, британцы его арестовали, и это он тоже не хотел мне рассказывать… Еще позже, на земле обетованной, отец сражался против Британской империи, и подполье послало его в Италию – за оружием. Итальянские мафиози сжалились над ним и позволили папе бесплатно жить в борделе. Этот год был первым счастливым временем в жизни моего отца – он не должен был скрывать тот факт, что он еврей, был тем, кто есть, и от этого чувствовал себя счастливым. И его вечерние истории для меня были вроде как о мафиози, но на самом деле – о людях.

И когда наступило мое время стать писателем, мне захотелось наследовать подход отца к историям, то есть писать о настоящей жизни. По-моему, писатель – это адвокат, он оправдывает своих героев и пытается их понять. Как я работаю? Беру неясное ощущение, которое есть в животе – и начинаю его объяснять словами.

На следующее утро Этгар Керет согласился дать эксклюзивное интервью перед вылетом в Киев, специально для читателей LADY

– Вы изучали математику и философию в университете. Это повлияло на вас как писателя?

– Что характеризует математику – так это стремление к сокращению и краткость. Лучшие формулы – короткие. Эстетику математики я стараюсь воплотить в литературе.

Сейчас я профессор по гуманитарным наукам, и переход к ним от математики очень интересен. Например, тезисы по математике занимают несколько страниц в диссертации, обычно этот текст недоступен для большинства людей (необходимо иметь определенные математические знания), в то время как в гуманитарных науках все наоборот: работы очень объемные, а тот, кто пишет, старается, чтобы все было понятно. В творчестве я стремлюсь к минимализму, и стараюсь писать так, чтобы это было доступно обычному человеку.

По поводу философии… К ней относятся обычно как к чему-то, что существует параллельно реальному миру. На иврите часто говорят «не философствуй» или «не будь философом», то есть, не ищи того, чего нет на самом деле. Но я считаю, философия – это рефлексия, она позволяет воспринимать все не как само собой разумеющееся, но пытаться понять систему, то, как все устроено. Когда мы сталкиваемся с какой-то проблемой, то думаем «как ее решить», а философия занимается таким вопросом как «почему»… И этим я также руководствуюсь в своем творчестве.

– По поводу минимализма. В Варшаве есть необычный дом, «дом Керета». Расскажите о нем.

– Ко мне обратился польский архитектор (Jakub Szczesny), он хотел построить дом, который бы соответствовал пропорциям моих историй. Так как мои рассказы очень короткие (но в них есть и герои и содержание), то задумка была создать полноценный, но очень узкий дом.

Это строение признано книгой рекордов Гиннеса как самый узкий дом в мире. Он построен между двумя домами, на улице в районе бывшего Варшавского гетто. Моя мама была в этом еврейском гетто во время войны и занималась контрабандой еды. Оказалось, что «дом Керета» построен в месте, где был контрольно-пропускной пункт нацистов. Для меня этот узкий дом словно завершил, замкнул круг истории. Строение мне не принадлежит, просто носит имя Керета, в нем расположена резиденция для начинающих писателей.

– Вы можете работать в «доме Керета»? Какие условия важны для литературной работы?

Этгар Керет начинает отвечать, но затем встает и уходит, чтобы попросить официанта в кафе убрать навязчивую музыку. Он поясняет, что музыку любит, но хорошую и негромкую. Ему сложно думать и излагать свои мысли, если мешает звук – как будто кто-то настойчиво толкает в плечо.

– Да, насчет работы. В «доме Керета» я проводил совсем немного времени и не для того, чтобы там поработать, а по практическим соображениям, во время поездок в Варшаву. У меня есть семья, и я стараюсь меньше ездить по миру. Что же касается компонентов, необходимых для работы… Мне ничего не нужно, чтобы писать. Бывают специальные резиденции, дома для литературной деятельности, обычно в экзотических местах. Как-то я поехал в такое место – охотничий домик посреди леса. Окна были с трех сторон, вид открывался потрясающий. Когда мой друг приехал меня навестить, спросил, почему же мой письменный стол развернут к туалету. Дело в том, что я слишком восприимчив. И хоть я люблю красивые виды, но когда пишу, нахожусь в другом месте.

– Израильский поэт Йонатан Барг признался, что поэзия сегодня не может быть рифмованной, потому что современный мир другой, в нем царит хаос, и нет гармонии. Проза тоже меняется?

– Литература отображает не мир, а его восприятие писателем. В сегодняшнем темпе динамичной жизни для меня естественно писать короткие рассказы, хотя кто-то другой, наоборот, хочет писать длинные нарративы.

В современном мире много информации, интерпретаций (в СМИ в том числе). Поэтому сложно выражать любые чувства и мысли как свои собственные. Часто можно услышать, что кто-то говорит своей спутнице: «Ты себя ведешь как в теленовелле». Нет ничего естественного. Даже признание в любви становится гораздо сложнее. Нет первозданности. Все было, все проговорено. Люди просто пытаются воспроизвести то, что уже было сказано раньше.

Я провожу много времени в Нью-Йорке. И замечаю, что полицейские пытаются подражать копам из американских фильмов: манера разговора, поведение, даже еда. Искусство и жизнь – их порядок стал обратным: реальность начинает отображать искусство. И задача писателя сегодня тяжела, он должен отыскать первозданное. И этот поиск становится гораздо более запутанным и трудным.

– Вас называют «белый клоун» современной литературы. С чем связано такое странное название?

– До приезда в Минск я об этом «звании» и не знал. (Пожимает плечами)

Шуты или клоуны могут многое критиковать, высмеять короля. Я пытаюсь поднять запретные темы, используя юмор. Может быть, поэтому… Юмор работает в моей жизни как подушка безопасности. Он возникает в сложные моменты и оберегает меня.

– Я в детстве, как и вы, спросила у своего папы, «кто такая проститутка». Он ответил, что это женщина, которая торгует своим телом. С тех пор у меня появились ночные кошмары. Как думаете, стоит ли создавать для ребенка «детскую реальность», особый адаптированный мир?

– У меня есть инстинкт оберегать своего ребенка от вещей, которые могут ему повредить, нанести вред, физический или моральный. Но я спрашиваю себя, делаю ли я это для своего блага, или же для блага ребенка?

Чувствую, что детей тревожат темы, связанные и с насилием, и с болезнью, со смертью. Но они живут в мире, где нет внешнего отображения их внутренних мыслей, и поэтому им сложно пережить катарсис. Я не думаю, что детям надо говорить абсолютно все. Но когда мы проходим мимо раздавленного кота, не стоит говорить ребенку, что он спит. Это уже наши внутренние опасения, а не потребность со стороны ребенка в таком обмане.

Исторически в сказках присутствуют такие мотивы как сожаление, страх, страдание. Я думаю, параллельно с тем, что детство ассоциируется с какой-то наивностью, радостью, в детстве присутствуют и трудные моменты, там есть место и одиночеству, и преодолению барьеров (социальных, психологических), и беспомощности.

Однажды мой сын столкнулся с таким понятием как тюрьма. Я ему объяснил, что такое тюрьма и заключенные. Он сказал: «Я понял, заключенные – они как дети». И пояснил, что им тоже ничего не разрешают, говорят, когда им есть, идти спать или гулять и так далее.

Так что с одной стороны, детство – это свобода, нет каких-то взрослых обязанностей, не надо работать, но, с другой стороны, у детей нет контроля своего мира, жизни. И неправильно перебрасывать взрослое восприятие детства на детей. Их внутренняя борьба так же тяжела, как и наша.

Я пишу и детские книги. Для меня очень важно, чтобы в них была та же сложность, что и в рассказах для взрослых. Детей нужно уважать, не игнорировать их чувства, относиться к ним как к людям со своими потребностями, сложностями, особым внутренним миром.

Выражаем благодарность за помощь в проведении интервью временному поверенному в делах Израиля в Беларуси г-же Юлии Рачински-Спиваков.

Справка:

Встреча с писателем Этгаром Керетом открыла Дни культуры Израиля в Беларуси. В мае белорусов ждет насыщенная программа. Подробнее о ней можно узнать всоцсетях.

Опубликовано 2 мая 2016

О жерновах гетто, партийной «секте» и высших силах

Судзьдзя Церлюкевіч: пра жорны гета, партыйную «сэкту» і вышэйшыя сілы

Уладзімер Церлюкевіч у 2016-м і ў 1960-х

Ігар Карней

12.04.2016 06:49

Славуты футбольны судзьдзя Ўладзімер Церлюкевіч згадвае, як уратаваўся ад сьмерці ў менскім гета, за што атрымаў славу непадкупнага арбітра і чаму Лі Гарві Освальд адвільваў ад вытворчай гімнастыкі на менскім радыёзаводзе.

У свае 87 Уладзімер Адамавіч чакае старту футбольнага сэзону зь ня меншым імпэтам, чым любы заўзятар-падлетак. Яно і зразумела — любімай справе аддадзены не адзін дзясятак гадоў. Хоць прызнаецца, што сучасны падыход яму ня вельмі імпануе: раней гулялі за ідэю, а цяпер безь перадаплаты ніхто і нагой не варухне.

Адзін з пакояў у менскай кватэры Церлюкевіча даўно ператвораны ў імправізаваны музэй. Узнагароды, кубкі, мэдалі, граматы, рарытэтныя фатаздымкі — усё нагадвае пра слаўныя часы ў вялікім футболе. Тут жа партрэты блізкіх людзей, якія адышлі ў іншы сьвет: першая і другая жонкі, якія памерлі з розьніцай у паўстагодзьдзя; малы сын, якога ня здолела ўратаваць савецкая мэдыцына; чужая сямʼя, якая зьбегам абставінаў стала роднай.

Ігар Карней

12.04.2016 06:49

«Фотавітрына» ў пакоі Церлюкевіча

Голымі рукамі зрабіў падкоп і ўцёк з фашысцкага гета

Зрэшты, карʼера судзьдзі, які дасягнуў усесаюзнага прызнаньня, рызыкавала не пачацца зусім. На пачатку акупацыі, летам 1941-га, 12-гадовы Валодзя Церлюкевіч трапіў у менскае гета разам з бацькамі ды іншымі жыхарамі вуліцы Замкавай — нямецкае камандаваньне ледзь ня першым чынам акрэсьліла «межы аселасьці» для габрэйскага насельніцтва. Старэйшых братоў Міхаіла і Эдуарда ў першыя дні вайны тэрмінова выклікалі ў ваенкамат, і на гэтым усе зьвесткі пра іх лёс абрываюцца — хутчэй за ўсё, прызыўнікі загінулі, калі немцы разбамбілі зборны пункт па вуліцы Куйбышава.

«Арбітраж»: Церлюкевіч — першы справа (1962 год)

Ужо ў ліпені 1941-га «спэцзона» на загад акупацыйных уладаў была ўтворана ў межах вуліц Сухой, Апанскага (Кальварыйскай), Астроўскага (Ракаўскай). Уладзімер Адамавіч празь сьлёзы згадвае пра пакуты і прыніжэньні, якія давялося перажыць у нацысцкай рэзэрвацыі. А калі 7 лістапада, на дзень рэвалюцыі, карнікі пайшлі «зачышчаць» тэрыторыю, засталося толькі адно — уцёкі:

«Наш дом разбамбілі ў першы ж дзень, як у Менск прыйшла вайна. А жыць недзе трэба, і мы пайшлі да брата Мішкі, які літаральна за месяц да мабілізацыі атрымаў пакойчык у інтэрнаце ад друкарні імя Сталіна — яны з Эдзікам там разам і працавалі. Сабралі, што ацалела, і пацягнуліся. Нядоўга, праўда, там пажылі — што называецца, паставілі ў чаргу на эшафот. Тата, мама, яе сёстры, я (дарэчы, шкадаваў, што яшчэ непрызыўнога ўзросту) — усе павінны былі перасяліцца ў гета… Памятаю, на Ракаўскай, дзе хлебазавод, стаяла швейная фабрыка — яе ўжо няма, цяпер усё вакол забудавалі — дык туды сагналі столькі людзей, колькі, здавалася, нельга было і запхнуць. Хто дзе валяўся, ніякіх ложкаў не было. Сказаць, што было страшна — не сказаць нічога… Месца, дзе кожны дзень чакаеш сьмерці, там пра будучыню ніхто ўжо ня думае…»

Цяжкія ўспаміны пра сорак першы

Спадар Уладзімер кажа, што бацькоў расстралялі падчас першага пагрому, учыненага карнікамі ў раёне вуліц Замкавай, Падзамкавай і Нямігі. І тады, працуючы пазногцямі, хлопчык пачаў рабіць падкоп:

«Відаць, моцна жыць хацеў, раз адважыўся на такое… Пралез пад дротам — і папоўз куды вочы глядзяць. Гета было абгароджанае, зь дзьвюма прахаднымі, але некаторыя месцы ахоўваліся меней, там і выскачыў. Хаваўся па руінах, жабраваў, карміўся абы-чым. Праз колькі дзён вырашыў ісьці з гораду, заставацца было небясьпечна. Падышоў да нейкай бабулькі, яна паказала, у які бок вакзал, а праз мост ужо пачнуцца вёскі. Пасьля перажытага хацелася апынуцца дзе далей, і за той дзень прайшоў 40 кілямэтраў — спыніўся толькі ля Койданава. І гэта ў 12 гадоў. Раніцай выйшаў, увечары зваліўся. Пазьней даведаўся, што за дзень да таго таксама быў пагром, проста жах нейкі… Баяўся, канечне, людзі ж розныя — і добрыя, і ня вельмі. Пастукаўся ў хату, адчыніла жанчына — што трэба? Так і так, кажу, зь дзіцячага дому. Пашчасьціла, што не прагналі…»

Жанчына аказалася спагадлівая і паабяцала завесьці да сваёй маці, якая жыла недалёка ад Койданава. Пераначаваў, назаўтра першы раз за шмат дзён пасьнедаў — і неўзабаве апынуўся ў вёсцы Макаўчыцы. Гаспадыняй была Марфа Харытон, адна гадавала чатырох дзетак. Прыняла як свайго: шкадавала, перажывала — можа, таму, што была надзвычай рэлігійная. Валодзя дапамагаў па гаспадарцы, пасьвіў каровы. Празь дзесяцігодзьдзі пасьля таго ўспамінае: хоць і быў яшчэ малы, але, лежачы на зэдліку каля печы, пакутаваў ад навязьлівай думкі:

«Было неяк усё роўна, што здарыцца са мной, але вельмі шкада людзей, якія маглі ні за што пацярпець: яны мяне ўратавалі, накармілі, абагрэлі, але каб паліцаі даведаліся, каго хаваюць, канец быў бы ўсім. Спалілі б усё чыста. А ў іх быў і конь, і карова была, і авечкі. Гэта шчасьце нейкае, што ніхто зь вяскоўцаў не залажыў, не пабег куды трэба. У іншым выпадку размова была б кароткая. Але калі гаспадыня адчувала небясьпеку, хавалі мяне то ў склеп, то ў падпольле. Нейкім чынам перакантаваўся, Бог і добрыя людзі мяне зьбераглі… Цяпер вось застаўся адным з рэдкіх магіканаў, жывых карэнных менчукоў ужо можна пералічыць на пальцах».

Надворʼе для футбаліста — не перашкода

Пасьля зьнявечанага Менску Койданава на некалькі гадоў стала для Ўладзімера Церлюкевіча другім домам: тут ён пражыў да лета 1944 году, адсюль пасьля канчатковага вызваленьня Беларусі пайшоў у людзі. Але вось ужо 75 гадоў ня траціць кантакту са сваімі ратавальнікамі, дакладней, зь іх нашчадкамі.

За гарадзкую гульню судзьдзі плацілі 3 рублі, за ўсесаюзную — 175

У 14 гадоў паступіў і ў 1946-м на выдатна скончыў менскую чыгуначную вучэльню № 3, дзе ўсурʼёз захапіўся спортам. Працаваў памочнікам машыніста, качагарам. Неўзабаве па накіраваньні таварыства «Працоўныя рэзэрвы» едзе ў Маскву, вучыцца ў тэхнікуме фізкультуры. Пасьля вяртаньня працягвае вучобу ў Інстытуце фізкультуры са спэцыялізацыяй «Спартыўныя гульні».

У пасьляваенную разруху, расказвае суразмоўца, ці не адзінай забавай і для дзяцей, і для дарослых былі дваровыя гульні. Мячоў не было, ганялі паміж руінаў бляшанкі ад кансэрваў ды скручаныя анучы, а зімой лупілі самаробнымі клюшкамі плоскае каменьне па замерзлых затоках. Менавіта таму пазьнейшыя куміры савецкіх заўзятараў і былі сапраўднымі ўнівэрсаламі — аднолькава добра гулялі і ў футбол, і ў хакей:

Хакейны брамнік Церлюкевіч

«Так, і ў футбол, і ў хакей гулялі. Ніхто асабліва і не падзяляў, было як само сабой зразумелае. Мала таго, на прадпрыемствах абавязкова існавалі ня толькі футбольныя, а і хакейныя каманды. „Каробкі“ практычна ўсюды стаялі, а ў школах дык у абавязковым парадку. І хакей разьвіваўся — адрозна ад сёньняшняга дня. У тых жа парках залівалі пляцоўкі: так, у Парку Горкага трэніравалася каманда 42-га заводу. Спортам займаліся ўсе. А цяпер людзям няма на гэта часу, усе ў кампутарах. Кажуць, што ўжо і матэматыка нікому не патрэбная: на машынцы палічыў — ды нармальна. Усё памянялася з тэхнічнага гледзішча. Толькі вось народ ад гэтага не разумнейшы становіцца, а тупейшы. Я ўжо не кажу пра тое, што людзі фізычна слабыя».

Мода канца 1940-х: 20-гадовы Ўладзімер Церлюкевіч

Пасьля вызваленьня Менску Ўладзімер вярнуўся ў разбураны горад. Перабіваўся выпадковымі заробкамі, а ўвечары разам з аднагодкамі «адрываўся» на сьвежым паветры. Адпраўным у наступнай працяглай і яскравай судзейскай карʼеры стаў 1947-ы — 18-гадоваму знаўцу ня толькі практыкі, але і тэорыі назіральныя спартовыя функцыянэры адразу даручылі нават не юнацкі турнір, а адказнае спаборніцтва сілавікоў. Згадвае пра дэбют у новым амплюа, а таксама тарыфы на судзейства — падпрацоўка прыносіла невялікія, але такія патрэбныя грошы:

«У 1947 годзе Менск прымаў першынства Саюзу сярод галоўных упраўленьняў міліцыі. Матчы праходзілі на стадыёне „Пищевик“ у парку Горкага, мяне паставілі судзіць на лініі. Некаторыя гульцы потым атрымалі саюзную вядомасьць — як той жа Чарнышоў. Сапраўдныя ўнівэрсалы, бо гулялі і ў футбол, і ў хакей. Дарэчы, хакей я таксама судзіў, хоць, вядома, не ў такой ступені, як футбол. Прыемнасьць пачала прыносіць і невялікія грошы. Увогуле, па тым часе падзел быў такі: судзьдзя трэцяй катэгорыі, другой, першай, рэспубліканскай, усесаюзнай і нарэшце міжнароднай. За мінусам апошняй прайшоў усе прыступкі, пачынаючы зьнізу, маю ўсе клясыфікацыйныя білеты. Ну, а цяпер адразу пачынаюць з рэспубліканскай: толкам не пагуляў, судзіць яшчэ не навучыўся — ня важна…

Подпіс на здымку: Гарык Вольскі. Верагодна, у кадры Артур Вольскі (справа)

Я судзіў вельмі шмат. Таму што есьці ж хочацца. За гарадзкую гульню плацілі 3 рублі, які-ніякі хлеб. За рэспубліканскую — ужо 5 рублёў. А за саюзную адразу 175, але гэта ўжо не па катэгорыі, быў адзіны тарыф».

Галоўны судзьдзя турніру «Скураны мяч» (1982 год)

Судзейская справа складалася ўдала, і на пачатку 1960-х Уладзімер Церлюкевіч спачатку атрымаў статус рэспубліканскага ўзроўню, а ў 1968-м падмацаваў кляс званьнем судзьдзі ўсесаюзнай катэгорыі. Працаваў як у элітным клясе «А», так і ў «Б» — пазьнейшым аналягу першай лігі. Каб падымаць узровень на месцах, езьдзіў у працяглыя камандзіроўкі па рэгіёнах РСФСР — прыкладам, у Якуцкай АССР абслугоўваў першынствы і рыхтаваў судзейскія кадры.

«Аэрафлёт» — чэмпіён Якуціі 1974 году. Церлюкевіч — сядзіць у першым шэрагу

Неўзабаве для выязных матчаў саюзнага чэмпіянату была сфармаваная беларуская брыгада ў складзе Ходзін — Мацкевіч — Церлюкевіч. Апошняму збольшага была адведзена роля лайнсмэна, дзьве астатнія пазыцыі — у полі і на лініі — падзялілі астатнія двое, некалі футбалісты, калегі па менскім «Спартаку». Ходзін, дарэчы, першы зь беларускіх арбітраў, хто адсудзіў 100 гульняў у вышэйшай лізе.

Беларускі судзьдзя ўсесаюзнай катэгорыі

Судзейскае пасьведчаньне

А колькі ўвогуле Беларусь вырасьціла судзьдзяў саюзнага ўзроўню? «Падшываленка — раз, Строеў — два, Ціхановіч — тры, Мацюшаў —чатыры, Жук — пяць. Гэта тыя, хто з ходу прыходзіць на памяць. Дарэчы, Ходзін з Мацкевічам хоць і лічыліся беларускімі судзьдзямі, але сюды трапілі з Расеі, праходзілі тут вайсковую службу», — пералічвае на пальцах адной рукі Ўладзімер Церлюкевіч.

Беспартыйнага арбітра на замежныя турніры не дапускалі

У судзействе Ўладзімер Адамавіч узгадаваў годных спадкаемцаў. Самым пасьпяховым стаў Вадзім Жук, які рэгаліямі перасягнуў настаўніка. Першым зь беларусаў атрымаў званьне рэфэры ФІФА (судзьдзі міжнароднай катэгорыі), судзіў матчы самага высокага ўзроўню, трапіў у сьпіс 100 лепшых арбітраў сьвету паводле вэрсіі IFFHS:

Малады Вадзім Жук (зьлева), побач — настаўнік

«Ня тое што я стаяў над ім і вучыў элемэнтарнай грамаце. Але сапраўды падказваў, папраўляў памылкі, даваў парады. Ён жа чалавек граматны — адзін інстытут скончыў, потым другі. Значыць, жаданьне вучыцца і ўдасканальвацца было. Памятаю, як яшчэ зусім маладога Вадзіма першы раз паслалі ў Маскву на футбольныя юнацкія спаборніцтвы, і Марк Барысавіч Розін (куратар дзіцячага футболу ў Спорткамітэце СССР, заснавальнік турніру „Кожаный мяч“. — РС) паглядзеў на яго і адразу зрабіў выснову: талковы хлопец, трэба яго прасоўваць далей».

Дзіцячы футбол: усё як у дарослых

Дзьверы на міжнародную арэну для беларускіх арбітраў прачыніліся толькі са здабыцьцём сувэрэнітэту — за часамі Саюзу прабіцца ў Эўропу скрозь шчыльныя шэрагі маскоўскіх лабістаў было амаль немагчыма. Зрэшты, быў і іншы абмежавальны фактар — ідэалягічны. Калі выпадала замежная камандзіроўка, перавагу без ваганьняў аддавалі судзьдзям-камуністам. Беспартыйнаму Церлюкевічу гэта ўжо было недаступна:

Кожны значок — з гораду, дзе судзіў матчы вышэйшай лігі

«На Саюзе я адсудзіў усё. Але да міжнароднага ўзроўню дабрацца было проста нерэальна, канкурэнцыя жорсткая. Ну, ведаеш як: камусьці чалавек падабаецца, камусьці не падабаецца. Да таго ж я ня быў сябрам партыі, а гэта як прысуд. Скажам, Ходзін быў партыйны, Мацкевіч таксама ў партыі. Гэта важна было ня толькі для судзьдзі, колькі для органаў, якія вырашалі, каго можна выпускаць за мяжу, а каго не. Давай па шчырасьці: выклікаюць трох ці чатырох судзьдзяў, усе саюзнай катэгорыі. Трэба пакінуць двух. Член партыі? Так. А вы? Я камсамолец. Ніхто нікога не абражае, не крытыкуе, але пакуль вяртаемся дадому, на партыйнага ўжо прыйшоў выклік, а беспартыйнаму — дулю. Пры тым, што ўзроўнем кваліфікацыі камуніст можа быць і ніжэйшы. Але ж статус… Карацей, як у прымаўцы: блат вышэй за Саўнаркам. Вось так было…»

Ходзяць легенды — маўляў, футбольных судзьдзяў мясцовыя службы прымалі на найвышэйшым узроўні, лепш як партыйных бонзаў, намагаючыся ўсяляк задобрыць, абы атрымаць станоўчы вынік на табло? Асабліва што тычыцца гасьцінных рэгіёнаў Закаўказьзя ды Сярэдняй Азіі:

З футбольным «сьвяцілам» Леанідам Гараем

«Збольшага байкі, хоць асобных за руку і лавілі — адхілялі бязь лішніх словаў. Шчыра кажу: я нават баяўся, што такая сытуацыя можа ўзьнікнуць — пачнуць нешта прапаноўваць. Відаць, адчувалі, таму не турбавалі. Бо бессэнсоўна. Улічыце, што на кожную гульню вышэйшай лігі дэлегаваўся прадстаўнік з Масквы, інспэктар, выяжджалі і кіраўнікі фэдэрацыі. Ну, ідзе матч, футбалісты з судзьдзямі на перамовы ў разьдзявальню ня ходзяць, правільна? Дый прадавацца за кавалак каўбасы? Грошы былі, маглі сабе дазволіць. Дый раптам маскоўскія таварышы нешта западозраць, нехта ў рэстаране „сяброўскую вячэру“ сфатаграфуе, то з працай разьвітаесься ў адно імгненьне… Я сышоў з судзейства чысьцюткі — душа і сумленьне спакойныя, граху на мне няма. І ў Маскве мяне за гэта любілі. Судзьдзяў жа шмат, але ня ўсе атрымлівалі віншаваньні за сумленную працу. А мяне і Гранаткін віншаваў, і Латышаў, і Машкаркін, і ўсе тагачасныя кіраўнікі».

Падчас вайсковых збораў ва Ўкраіне

Амэрыканец закінуў ногі на стол і ігнараваў вытворчую гімнастыку

Паколькі ў СССР спорт лічыўся аматарскім, то і гульцам, і трэнэрам, і судзьдзям дзеля праформы неабходна было аформіцца на «асноўнае месца працы» — каб прадпрыемства прынамсі трымала цябе ў штаце і плаціла заробак. Такім месцам для Ўладзімера Адамавіча пры канцы 1950-х стаў менскі радыёзавод. Паміж выездамі ў поле ў ягоныя функцыі ўваходзіла арганізацыя вытворчай гімнастыкі ў цэхах, падрыхтоўка камандаў па відах спорту, арганізацыя калёны фізкультурнікаў на парады, а таксама… сяброўскі масаж дырэктару:

Першамайскі парад фізкультурніц (1955 год). Церлюкевіч — завадатар

«Мне, дарэчы, радыёзавод даў гэтую кватэру. І я лічу, што заслужыў. Па-першае, кожны дзень вёў вытворчую гімнастыку, прычым адзін. Па штатным раскладзе патрабаваліся два чалавекі — інструктар і мэтадыст — а пад мяне ўсё абʼядналі ў адно. Ну вось я першую палову дня быў адказны за гімнастыку: праходзіў па цэхах, рабілі практыкаваньні. Усе ўжо былі ў курсе: прыходзілі на працу а 8-й і ведалі, што ў 10.45 празьвініць званок на перапынак. Гэта ўваходзіла ў працоўны распарадак. Дружна ўставалі, пачыналі з хадзьбы на месцы, прысядалі, зарадка для рук. Любілі і чакалі гэтую паўзу: і мэханічны цэх, і сталярны, і нават у гальваніцы — усе рабілі. А пасьля абеду ўжо займаўся арганізацыйнай працай: рыхтаваў каманды па футболе, хакеі, лыжах, выстаўляў на спаборніцтвы. Мне, трэба сказаць, не адмаўлялі: лыжы куплялі, клюшкі, мячы, увесь неабходны інвэнтар».

Вытворчая гімнастыка на радыёзаводзе

Працаўнікі з задавальненьнем адрываліся ад манатоннай канвэернай працы, але быў адзін, які начыста ігнараваў гэты пункт працоўнага графіку. Нефармалам, які мог сабе дазволіць закінуць ногі на стол, быў ніхто іншы, як малады амэрыканскі марксіст Лі Гарві Освальд. Савецкія ўлады ў 1960-м уладкавалі яго ў Менску, а амэрыканскія праз тры гады абвінавацілі ў забойстве прэзыдэнта Джона Фіцджэральда Кэнэдзі. Зрэшты, чэкісты, якія паўсюль негалосна суправаджалі падазронага элемэнта, параілі інструктару проста заплюшчыць вочы на ягоныя свавольствы:

Падрыхтоўка да матча

«Гэта быў ён, дакладна. У сьлясарным цэху працавалі зборшчыкі, і ён сярод іх. Ногі на стале, нават не зьвярнуў увагі, як я ўвайшоў. Ну, я адпрацаваў, усе вярнуліся на свае месцы, а ў яго нуль рэакцыі. Паспрабаваў заікнуцца майстру, але мяне адразу папярэдзілі: ня трэба зь ім размаўляць, зрабіў сваё — ідзі далей. Органы ж працавалі, ня спалі ў шапку. Дык што, пасьля гэтага буду яму ўказваць, каб ён свае ногі са стала зьняў? Можа ён так дома прывык. Карацей, дзелавы, як у той песьні — „ён ударнік такі дзелавы…“. Так ніводнага практыкаваньня і не зрабіў. А як яшчэ параілі не чапаць, то я і не нарываўся — ня дурань, усё зразумеў. Я і так нікога не чапаў, гэта ж справа добраахвотная: хочаш — рабі, ня хочаш — не рабі. Усе нашы рабілі перапынак ахвотна…»

Жыцьцё як бясконцая паласа разьвітаньня зь любімымі

Драмы асабістага жыцьця для Ўладзімера Церлюкевіча ня скончыліся дачаснай і трагічнай стратай бацькоў. На пачатку 1950-х ён ажаніўся, нарадзіўся сын. Аказалася, што ў хлопчыка поліяміэліт — захворваньне кары галаўнога мозгу. Усе спробы ўратаваць малога плёну не далі — 6-гадовы Грыша памёр. Ягоныя здымкі і цяпер на самым відным месцы ў бацькавым пакоі. Празь некаторы час ня стала і жонкі Розы, якая так і не акрыяла ад трагедыі.

Маладосьць ня вечная: з другой жонкай Раісай

Ажаніўся другі раз, жонкай стала супрацоўніца выдавецтва, дыплямаваная журналістка Раіса. Два гады таму спадарожніцы, зь якой пражылі амаль паўстагодзьдзя, ня стала. У бацькоўскую хату наведваюцца сыны Саша і Валера, сёлета 30-гадовы юбілей адзначае ўнук Міхаіл. Не губляецца сувязь і з койданаўскімі ратавальнікамі:

«Зь сямʼі Харытон трывалыя кантакты падтрымліваў з Аляксандрам — сынам аднаго зь дзяцей Марфы, Пятра. Сама яна памерла неўзабаве пасьля вайны, дзеці разьехаліся. Мабыць, нікога ўжо і няма, бо яны ж яшчэ старэйшыя за мяне. Аляксандар Пятровіч — ён палкоўнік юстыцыі, з мэдалём скончыў койданаўскую школу. Ягоны сын Андрэй працуе ў Менску стаматолягам, ён майстар спорту па акрабатыцы. Ягоныя дзеці Максім і Андрэй вельмі таленавітыя, ангельскую выдатна ведаюць. Сямʼя добрая, высакародная. Люблю іх, а інакш і нельга: раз людзі мяне ўратавалі, я мушу дапамагаць. Касьцюмчыкі малым якія куплю, слодычаў. Грошы з пэнсіі застаюцца, куды іх падзець? Я ж такі ядун, што мне шмат ня трэба, хіба што на лекі».

Зь дзецьмі Валерам і Сашам

З койданаўскай раднёй: з праўнукам і прапраўнукамі Марфы Харытон

Судзейская карʼера Ўладзімера Церлюкевіча скончылася ў 1974 годзе — арбітраў, як сілавікоў, да нядаўняга часу выпраўлялі на пэнсію ў 45. Тым ня меней яшчэ да сярэдзіны 1990-х яго запрашалі інспэктарам на матчы чэмпіянату Беларусі — як своеасаблівага трацейскага судзьдзю на выпадак пасьляматчавых спрэчак. У першыя гады незалежнасьці прыцягваўся да турніраў з удзелам камандаў палітыкаў, пра што да сёньня нагадваюць здымкі ў кампаніі з Генадзем Карпенкам. Палітык, віцэ-сьпікер Вярхоўнага Савету быў вядомым аматарам футболу, у свой час нават судзіў матчы рэспубліканскага ўзроўню.

Генадзь Карпенка (у цэнтры), справа — Уладзімер Церлюкевіч

Цяпер пра былога «жыўчыка» на бакавой лініі нагадваюць хіба што фатаздымкі, якія вяртаюць у няпростае, але насычанае мінулае. За апошнія гады Ўладзімер Адамавіч перанёс некалькі складаных апэрацыяў, кожны спуск на вуліцу зь чацьвёртага паверху і тым больш падʼём даецца вельмі цяжка. Тым ня меней кожны панядзелак стараецца абавязкова выбрацца ў лазьню Палаца воднага спорту, дзе згадаць мінулае зьбіраюцца вэтэраны беларускага футболу:

Кветкі ад удзячных заўзятараў (адкрыцьцё сэзону — 1987)

«Шчыра скажу: ужо надакучыла жыць. Паміраць пара, хопіць. Пражыў 87 гадоў дый годзе, дай іншаму хоць палову ад гэтага, трэба ж сумленьне мець. Сустракаю кожны дзень як апошні, таму хачу хоць нечым некаму дапамагчы. Прыкладам, у пераходзе мэтро часта сядзіць хлопчык, на скрыпцы грае — кожны раз даю. Бачу бедных, тых, хто ў нястачы — даю. Ты дасі — і табе Бог дапаможа. Я не атэіст, не заўзяты вернік, але ж чалавек павінен у нешта верыць. А як у камуністычную партыю ўжо ніхто ня верыць, то адзінае, у каго застаецца верыць, дык толькі ў Бога. Згодны? Некалі нас выхоўвалі на ідэалёгіі камунізму, але ж яна ня спраўдзілася. Таму цяпер кожны сам вырашае, куды прыхінуцца. Пажыў: хай добра, хай дрэнна, але вышэйшыя сілы мяне суправаджалі. Настаў час адыходзіць…»

Мяч — верны спадарожнік па жыцьці

На заслужаны адпачынак Уладзімер Церлюкевіч выйшаў ужо ў вельмі паважным веку, але на знакавыя футбольныя матчы з удзелам зборнай выбіраўся да апошняга часу — пакуль дынамаўская арэна не ператварылася ў руіны. Не забываецца пра яго існаваньне і Беларуская фэдэрацыя футболу, штогод адзначаючы ўнёсак аднаго зь першапраходцаў судзейскай справы ў разьвіцьцё гульні № 1.

За ўнёсак у разьвіцьцё беларускага футболу

Апублiкавана 12.04. 2016

Памяти Марии Рольникайте, “девочки из гетто”

фото из интернета, начало 1940-х.

Умерла, как я уже писала, Маша Рольникайте – единственная в мире, кто писал свой детский дневник прямо ВНУТРИ ада, что, поверьте, кто не в курсе, было смертельно опасно: если бы листочки обнаружили, ее бы сразу убили бы. А было ей от 14 до 18 лет: сначала гетто, потом два лагеря смерти.
То есть этот беспримерный подвиг совершал ребенок.
Потом дневник, который превратился в книгу, даже экспертизе подвергли: историки и прочие спецы. Выяснилось, что дневник аутентичный: писалось это прямо там, в лагере, что, повторюсь, чисто технически невозможно: например, немцы раздевали девушек и женщин догола и проводили перед строем.
Наверно, есть уже исследования о бесстыдстве “концепции” третьего рейха: человек для них было лишь предмет; а предмет, вещь, предназначенная к “утилизации”, стыда, ясное дело, не имеет. Людей гнали к месту расстрела голыми – и мужчин, и женщин, а среди них было много почтенных и пожилых, прикрывавших срамные места руками (смотреть на эти фото невозможно, после того, как я долго сижу в архиве Яд Вашем, у меня начинаются депрессивные атаки, спать не могу).
Вот в какой ситуации, антропологически НЕВОЗМОЖНОЙ, совершенно непредставимой, создавалась эта великая книга:
“Я ДОЛЖНА РАССКАЗАТЬ”.
После войны, когда Маша чудом выжила, начался второй этап кошмара: первая книга заканчивается тем, что обессилевшая Маша видит солдата с красной звездочкой на ушанке и понимает, что спасена.
Маша, конечно, не знает, что делал этот солдат, например, в Померании (а мы теперь, к своему ужасу, знаем), зато через три года она будет мерять шагами платформу вокзала: евреев готовят к депортации уже победители, те самые, с красной звездочкой на ушанке.
Книги Маши Рольникайте, написанные безыскусным, почти детским, наивным языком, гениальны так называемым “эффектом присутствия”: это Дантов ад, но увиденный не внутренним зрением, как его видели провидцы, Данте или Майстер Экхарт, а наяву: причем ежедневный, с побоями, холодом, голодом, расстрелами, унижениями и пр.
Это книга – великая именно потому, что безыскусная: так бывает.
Как известно, поэзия после Освенцима невозможна.
Весть – сегодня утром – о смерти Маши, Марии Григорьевны почему-то страшно поразила меня, хотя ей было под 90.
Это редкий случай совершенно праведной жизни, абсолютной и величественной: так бывает, хотя принято считать, что человек сложен.
Мария Григорьевна была бедна (пенсию ей платили немцы, заметьте, а не наши, а свою кооперативную квартиру она выплачивала долгие годы), она была строгой, жестковатой, сильной и помыслы ее были совершенно чисты. Она провела около 400 (!!!) встреч с читателями, все время рассказывая о том, ЧТО с ними сделали.
В своем роде она была мономан, человек, посвятивший свою жизнь лозунгу: Я должна рассказать.
Теперь (извините) Я должна рассказать: посредством фильма. МЫ должны: наша команда. Пол-фильма готово, ищем денег на завершение.
Мария Григорьевна так и не дождалась, хотя мы делали все возможное. И люди собрали на “Планете.ру” солидную сумму, которой как раз и хватило на половину. Помогали и так: например, Lana Polinger, Elena Minkina-Taycher, Sveta Kifa, Julia Trubikhina, Феликс Дектор, Александр Гельман и другие, очень многие.
Огромное им спасибо и вечная память Марии Григорьевне.

* * *

Когда кошмар кончился, и Маша Рольникайте смогла наконец выспаться на ПЕРИНЕ (в доме суетливой немки, которая со страху куда-то все время убегала, но, может, она была и хорошей, кто ее знает), у Маши было второе по счету потрясение.
Я ее спросила, что было самым потрясающим после четырех лет ада?
– Хлеб (ответила она). На столе лежал белый хлеб, только что испеченный белый хлеб, которого я не видела 4 года. И я даже не могла к нему прикоснуться. Сидела и смотрела.
На столе лежал обыкновенный белый хлеб.
Я заплакала (это я уже о себе).
Мария Григорьевна сказала сурово:
– Перестаньте. А то будете все время рыдать.
Ну да. Это был первый день нашего интервью, предстояло еще пять таких. Слез бы не хватило.

Диляра Тасбулатова Facebook

ОХОТА НА ЭЙХМАНА. Евреи украли того, кто их убивал

Скриншот из фильма Эйхман/Eichmann, 2007 год

11 апреля 1961 года в Иерусалимском окружном суде начался процесс над оберштурмбаннфюрером СС Отто Адольфом Эйхманом, который отвечал в Третьем Рейхе за массовые репрессии евреев. После окончания Второй мировой войны нацистский преступник в течение многих лет скрывался от суда в Аргентине, где жил по поддельным документам. Военный обозреватель

АЛЕКСАНДР ШУЛЬМАНрассказывает об охоте на военного преступника и его казни.

В ночь с 31 мая на 1 июня 1962 года, в 23:58, в израильской тюрьме Рамле по приговору суда был казнен нацистский военный преступник Адольф Эйхман, который отвечал в гитлеровской империи за «окончательное решение еврейского вопроса».
Офицер СС Адольф Эйхман возглавлял отдел IV D4 Главного управления имперской безопасности, созданный специально для исполнения «окончательного решения», и был непосредственным организатором геноцида евреев в Европе. В ходе реализации преступной программы Холокоста немцы и их союзники уничтожили свыше 6 млн. евреев.

История охоты на Эйхмана свидетельствует о неотвратимости возмездия за преступления против еврейского народа.

Иерусалим. Эйхман (внутри колпака из пуленепробиваемого стекла), Holocaust Memorial, 1961 год

Охота на Эйхмана

В 1949 году, сразу же после создания Израиля, разведка нового государства приступила к поиску и ликвидации нацистских военных преступников, пытавшихся скрыться от справедливого возмездия. Официальных данных о ликвидациях, осуществленных израильскими спецслужбами нет и вряд ли они когда-нибудь появятся — уж больно дела эти щепетильные и весьма болезненные для суверенитета тех стран, на территории которых проводились тайные операции.
Только охота и казнь Эйхмана получили всемирную огласку и тому были серьезные причины.

Руководитель Мосада Исер Харэль в своей книге «Похищение палача» объясняет, почему Израиль пошел на огласку своей карательной акции:
«В конце 50-х годов мировая общественность уже с меньшей готовностью изобличала и предавала в руки правосудия военных преступников, нежели сразу после завершения Второй мировой войны. Израиль был единственным государством в мире, которое непременно провело бы суд и воздало Эйхману по заслугам. Израилю принадлежало право судить человека, который отвечал в гитлеровской империи за „окончательное решение еврейского вопроса“. В этом заключалась высшая историческая справедливость».

Погоня

Разгром нацистской Германии ознаменовал начало массовых репрессий против нацистских военных преступников. По всей Европе шли судебные процессы над нацистами, не оставлявшие им шансов на спасение. Эйхман, скрываясь от возмездия, всячески заметал следы. Однако уже в конце 1945 года Эйхман был арестован американской военной разведкой и помещен в лагерь для пленных нацистов в Баварии.

Нацистский военный преступник Эйхман, Eichmannreferat, 1942 год

Скрыть свою принадлежность к СС Эйхман не мог — у всех без исключения военнослужащих СС под левой подмышкой была татуировка, обозначающая одной буквой группу крови. Потому, чтобы обмануть следователей, он назвал себя вымышленным именем Отто Экман — лейтенант 22-й бронекавалерийской дивизии СС, воевавшей на Восточном фронте.

На Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников 1946 года дал показания подчиненный Эйхмана — гауптштурмфюрер Дитер Вислицени (казнен в 1948г.). Узнав содержание этих показаний, Эйхман решил немедленно бежать. Под чужим именем он затаился под Бременом, где работал батраком на ферме.
В 1948 году при помощи тайной организации беглых эсэсовцев ODESSA («братство бывших членов СС»), он подал прошение об эмиграции в аргентинское консульство в Генуе. Прошение было удовлетворено и Эйхман получил право въезда в Аргентину.

В начале 1950 года Эйхман в группе из четырех человек тайно перешел австрийскую границу. При переходе австрийско-итальянской границы в Альпах двое из четырех были задержаны. Эйхман с уцелевшим товарищем продолжил путь и добрался до Генуи. Там в представительстве Международного комитета Красного Креста его встретил монах-францисканец Эдуардо Дёмотер, выдавший ему фальшивый нансеновский паспорт беженца на имя Риккардо Клемента.

Монах Эдуардо Дёмотер, выходец из Венгрии, настоятель генуэзского храма Святого Антония , известен как ближайший сотрудник епископа-австрийца Алоиза (Луиджи) Худаля. Тот был главным организатором «крысиной тропы» для эвакуации бывших нацистов из Европы.

В то время Международный Красный Крест активно содействовал
беглым нацистам, разыскиваемым органами госбезопасности многих стран, в нелегальной переправке в Южную Америку и арабские страны.

Фальшивый паспорт Эйхмана наимя Риккардо Клемента, сфабрикованный Международным Красным Крестом

В июле 1950 года Эйхман сошел с борта парохода Giovanna C в Буэнос-Айресе, где поступил конторщиком на завод Mercedes-Benz в пригороде Буэнос-Айреса. Вскоре к нему перебралась семья. На этой службе Эйхман встретил 1958 год.

Причины, почему беглые нацисты так легко получали убежище в Аргентине,
открылись недавно. В книге «Неполиткорректный путеводитель по Латинской Америке» утверждается, что Эва Перон, первая леди Аргентины с 1946-го по 1952 год, предоставила убежище ряду нацистских преступников в обмен на ценности, ранее принадлежавшие богатым еврейским семьям

Авторы книги полагают, что ценности, владельцы которых погибли в концлагерях, перекочевав в сейфы президента Хуана Перона и его супруги, обеспечили нацистов надежным «домом» в Аргентине.

В 1947 году Эва Перон, получившая звание «духовного лидера нации», посетила Швейцарию в рамках своего европейского турне. По некоторым данным, она открыла счет в одном из банков Женевы, чтобы перевести на него крупные суммы, полученные ею от нацистов в обмен на аргентинские паспорта.

Взять живым

Первая информация о беглом нацисте была получена от жившего в Буэнос-Айресе немецкого еврея Лотара Германна, бежавшего в Аргентину в 1938г., после погромов Хрустальной ночи. Дочь Германна, Сильвия, познакомилась с молодым немцем по имени Клаус Эйхман — это был старший сын Адольфа Эйхмана.

В 1957 году во Франкфурте начался судебный процесс над бывшими нацистами, за которым Лотар Германн следил по газетам. Главным обвинителем на процессе был прокурор Фридрих Бауэр — немецкий еврей, вернувшийся в Германию после войны из Швеции. В судебном заседании прозвучало имя Адольфа Эйхмана. По некоторым деталям Лотар Германн стал догадываться, что отец бойфренда ее дочери — Адольф Эйхман. Германн написал прокурору Бауэру, получил от него описание внешности Эйхмана и с помощью дочери убедился в том, что его догадка верна.

19 сентября 1957 года во Франкфурте-на-Майне раввин Лихтигфельд сообщил израильскому дипломату Шпееру, что у него есть важное сообщение. Рабби Лихтигфельд устроил Шпееру приватную встречу с Генеральным прокурором земли Гессен Фридрихом Бауэром. На встрече с израильтянином прокурор Бауэр сообщил сведения, полученные от своего информатора Лотара Германа, назвавшего адрес Эйхмана: Буэнос-Айрес, квартал Оливос, улица Чакобуко, 4261.

Информация о местонахождении Эймана была доложена Исеру Харэлю, главе Мосад (внешней разведки). Харэль немедленно встретился с главой правительства Израиля Давидом Бен-Гурионом и получил санкцию на захват гестаповца в Аргентине. Нацистского преступника предполагалось взять живым и доставить на суд в Израиль.

Первоначально в Аргентину было направлено два агента Мосада, установивших круглосуточное наблюдение за домом на улице Чакобуко, 4261. Однако Эйхман, почуяв неладное, ушел от наблюдения, срочно поменяв место жительства. Но уйти от преследователей ему не удалось. 21 марта 1960 года было получено последнее доказательство. В этот день Рикардо Климент явился в свой дом с букетом цветов. На пороге его встретили празднично одетые жена и дети, чувствовалось праздничное настроение — 21 марта был днем серебряной свадьбы Адольфа Эйхмана.

В этот день агентура сообщила в Центр, что проживающий на улице Гарибальди служащий представительства «Mercedes-Benz», выдающий себя за гражданина Аргентины Рикардо Клемента, на самом деле Адольф Эйхман.

Шеф Мосад Исер Харэль отдал приказ о захвате нацистского палача. Для переброски в Буэнос-Айрес была сформирована группа захвата в составе 30 оперативников. Среди них были мужчины и женщины, всех их обьединяла вера в справедливость предстоящей акции возмездия.

Захват Эйхмана оперативниками Мосада. Трэйлер фильма

Исер Харэль, верный кодексу чести израильского офицера, гласящему, что командир должен сам вести своих людей в бой, 30 апреля 1960 года лично прибыл в Аргентину для руководства операцией.

Подготовка к операции заняла два месяца . Для проведения подготовительных мероприятий Мосад создал в одном из городов в Европе фиктивную туристическую фирму, оформлявшую документы для оперативников. Участники захвата прибывали в Аргентину по одиночке из разных стран. В самой Аргентине были арендованы конспиративные квартиры и автомобили, за домом на улице Гарибальди велось круглосуточное наблюдение.

19 мая в Буэнос-Айрес специальным рейсом должен был прибыть самолет израильской авиакомпании EL AL с правительственной делегацией для участия в торжествах по случаю 150-летия независимости Аргентины. Именно в этот самолет и предполагалось использовать для вывоза Эйхмана
в Израиль.

7 мая Исер Харэль отдал своей группе приказ о полной готовности. 11 мая оперативники заняли места по боевому расписанию в ожидании приезда Эйхмана с работы. Два автомобиля с оперативниками встали в 30 метрах один от другого. Около 8 часов вечера Эйхман вышел из автобуса, и когда он подошел к одному из автомобилей, его окликнули: «Un momentito, senor!».

В считанные секунды оперативники скрутили Эйхмана. Его погрузили в машину, воткнули в рот кляп, связали руки и ноги и предупредили, что при попытке сопротивления его пристрелят. Эйхмана доставили на одну из конспиративных квартир, где приковали к кровати. Когда с его головы сняли мешок, Эйхман сказал: «Я сразу понял, что вы израильтяне…»

Иерусалим. Эйхман и израильские охранники, Fenrir-Lupus, 2013 год

На первом допросе было проверено наличие на теле Эйхмана эсэсовской татуировки и Эйхман назвал свой номер в СС — 45 326, а также номер партийного билета НСДАП — 889 895. В ожидании прилета самолета в течение 9 дней Эйхмана держали на конспиративной квартире, где его непрерывно допрашивали и делали инъекции наркотиков.

Доктор Иона Элиан принимал самое активное участие в операции. Он сидел в автомобиле вместе с двумя агентами, которые опознали Адольфа Эйхмана, схватили, связали и доставили на тайную квартиру. На Йону же возлагалась обязанность убедиться в том, что преступник не прячет между зубами ампулу с цианидом и что нацист достаточно здоров, чтобы предстать перед судом. Впрочем, главная задача врача состояла в том, чтобы быстро сделать сложную анестезию: только так Эйхман мог оставаться в сознании и ходить, но не мог ни сбежать, ни позвать на помощь.

Эйхман демонстрировал полную готовность к сотрудничеству.Он написал заявление, которое, как он полагал, должно смягчить будущий состав суда:
«Я, Адольф Эйхман, заявляю: сейчас, когда стало известно, кто я на самом деле, нет смысла пытаться уйти от суда. Я заявляю о моем согласии поехать в Израиль и предстать там перед компетентным судом. Я изложу факты, связанные с последними годами моей службы в Германии, не скрывая ничего, дабы грядущим поколениям была известна истинная картина тех событий. Настоящее заявление подписываю добровольно. Мне ничего не обещали и ничем не угрожали. Я хочу обрести душевный покой. Поскольку я уже не могу восстановить в памяти прошлое во всех подробностях и подчас путаю события, то прошу предоставить мне документы и свидетелей, которые помогли бы восстановить картину происшедшего. Адольф Эйхман. Буэнос-Айрес, май 1960».

Известие о похищение Эйхмана прозвучало как гром среди ясного неба для тысяч беглых нацистов, скрывавшихся в Южной Америке. То, что это совершили израильтяне, по словам сына Эйхмана — Клауса, сомнений не было.Им было ясно, что у Израиля длинные руки и каждому из них предстоит ответить за свои преступления.

Организация эсэсовцев ODESSA предпринимала отчаянные усилия для поиска и спасения пропавшего Эйхмана. Нацисты прочесывали Буэнос-Айрес, блокировали порты, вокзалы и аэропорты. У нацистов были планы похитить израильского посла и взорвать израильское посольство в Аргентине. Однако ни один из планов нацистов по спасению Эйхмана так и не был реализован. По-видимому, четко работали оперативники из группы прикрытия Мосада, оставлявшие после себя только трупы…

20 мая Эйхмана, накачанного наркотиками и переодетого в форму израильского летчика, доставили в аэропорт, предъявив аргентинским пограничникам паспорт на имя Рафаэля Арнона и медицинское заключение: «17 мая 1960 года названный пациент пострадал во время езды в автомашине. Выписан из больницы 20 мая. Пациент может перенести полет под наблюдением врача».

Все оперативники и Эйхман были одеты в форму сотрудников авиакомпании «Эль-Аль». Их легенда состояла в том, что пожилой человек якобы чувствует себя плохо и нуждается в сопровождении«. Пленник не оказывал сопротивления. Эйхман нужен был только живым. Убить его за границей без суда и следствия было бы слишком просто. Требовалось показать всему миру, что Эйхмана судят за совершенные им преступления.

Состав «анестезии для Эйхмана» до сих пор хранится в секрете. Известно лишь, что внутривенная инъекция Эйхману делалась большой иглой, причем несколько раз на протяжении перелета, и главной проблемой было не допустить передозировки. В противном случае Адольф Эйхман мог впасть в кому, что сделало бы суд над ним невозможным. Эйхман был «усыплен» и одновременно оставался в «сознании».

Эйхмана усадили в салоне, и машина пошла на взлет.Экипаж был предупрежден о том, что рейс необычный, но лишних вопросов никто не задавал. Только после взлета оперативник Дан Авнер, посоветовавшись с Харэлем, объявил: «На вашу долю выпала редкая честь, вы участвуете в операции, имеющей историческое значение. Человек, которого мы везем, — Адольф Эйхман!».

Следствие

22 мая 1960г.самолет приземлился в Израиле. Исер Харэль поспешил в канцелярию премьер-министра с сообщением: «Я привез Адольфа Эйхмана». Как сообщает шеф Мосада в своих мемуарах, Бен-Гурион поверил ему не сразу.

Глава «Мосада» Исер Харэль постоянно поддерживал контакты с главным прокурором немецкой земли Гессен Фридрихом Бауэром, через которого была ранее получена информация о местонахождении Эйхмана. Люди Бауэра прибыли из Германии в Израиль и приняли участие в опознании палача.

23 мая 1960 года премьер-министр Израиля Бен-Гурион с трибуны Кнессета заявил, что в результате операции израильских спецслужб схвачен нацистский военный преступник Адольф Эйхман, он находится в Израиле и вскоре предстанет перед судом за уничтожение шести миллионов евреев Европы в рамках «окончательного решения „еврейского вопроса“». Этот суд будет осуществляться в рамках закона 1950 года, принятого Государством Израиль о наказании нацистских военных преступников и их пособников…

В Израиле Эйхман был сразу арестован по постановлению суда и передан в распоряжение начальника полиции Израиля генерала Иосефа Нахмиаса. Первоначально Эйхман был заключен в тюрьму Джильма, что находится возле Хайфы, а затем переведен в тюрьму Рамле . В тюрьме Рамле для содержания Эйхмана был выделен целый этаж. Туда никто не входил, за исключением тех, кто охранял преступника. Почти все время на Эйхмана были одеты ножные кандалы.

Эйхман в Иерусалиме, The Huntington, 2011 год

Тюремной охране было предписано не допустить самоубийства Эйхмана, а также самосуда над ним. Потому командование управления тюрем весьма тщательно подошло к отбору надзирателей, которым предстояло охранять нациста.

На специальное собеседование были вызваны надзиратели из тюрем Рамлы, Тель-Авива и «Маасиягу». Каждого спросили, согласен ли он войти в особую команду, задача которой состоит в охране «преступника номер один». Те, кто подходил, подписались под словами: «Готов выполнить задание» или «Я принимаю эту должность с большим желанием».

Были отобраны 25 охранников, среди которых и Шалом Нагар, которому в скором будущем предстояло поставить последнюю точку в биографии Эйхмана. Ш.Нагар, перед тем, как прийти в охрану тюрем в 1959 году, служил парашютистом и подрывником в израильских погранвойсках.

С Эйхмана не спускали глаз круглосуточно, в его камере постоянно находился надзиратель. В смежной комнате, за решеткой, располагался другой, который наблюдал за тем, что происходит в самой камере Эйхмана, а в более отдаленной, третьей, сидел дежурный офицер. Остальные охранники находились снаружи.

Перед тем как попасть на обеденный стол к осужденному, все блюда дегустировались с тем, чтобы в пищу не попали наркотики или яд.

За все время пребывания Эйхмана в тюрьме Рамле был отмечен только один эксцесс. Однажды надзиратель Блюменфельд, дежуривший в камере Эйхмана, неожиданно закатал рукав рубашки и, показав тому вытатуированный на руке номер узника концлагеря, сказал по-немецки: «Ты видишь, что делает время?.. Когда-то я был у тебя, теперь ты у меня. Земля круглая, и смеется тот, кто смеется последним…». Эйхман в ужасе закричал, на его крик немедленно прибежала охрана. После этого случая командование распорядилось, что бы охранники, прошедшие немецкие концлагеря, были лишь во внешней охране, но не в камере Эйхмана.

Расследованием преступлений Эйхмана было поручено начальнику следственного управления полиции генералу Маттитьягу Села . С этой целью был создан специальный 106-ой отдел полиции. Непосредственно допросы Эйхмана вел капитан полиции Авнер Лесс, который допрашивал Эйхмана в общей сложности в течение 275 часов.

Р.Серватиус — немецкий адвокат Эйхмана и главный обвинитель, прокурор Гидеон Хаузнер Holocaust Museum, 1961 год

Следствие по уголовному делу № 40/61 (делу Эйхмана) продолжалось почти 11 месяцев. После окончания следствия юридический советник правительства Гидеон Хаузнер подписал обвинительное заключение, состоявшее из 15 пунктов.

Эйхман обвинялся в преступлениях против еврейского народа, преступлениях против человечества, принадлежности к преступным организациям (СС и СД, гестапо). Преступления против еврейского народа включали в себя все виды преследований, в том числе арест миллионов евреев, концентрация их в определенных местах, отправка в лагеря смерти, убийства и конфискация собственности. Обвинительное заключение базировалось на Законе от 1950 г. о наказании нацистских преступников и их помощников.

Суд

11 апреля 1961 года в Иерусалимском окружном суде начался процесс Эйхмана. Председателем суда был член Верховного суда Моше Ландау, судьями — Беньямин Халеви и Ицхак Равэ. Обвинение поддерживала группа прокуроров во главе с Гидеоном Хаузнером. Защиту возглавлял немецкий адвокат доктор Р. Серватиус, в прошлом защищавший ряд обвиняемых во время международных процессов нацистских преступников в Нюрнберге и других странах. На суде присутствовали многочисленные представители международных средств массовой информации.

Судебный процесс сопровождавшийся беспрецедентными мерами безопасности. Существовала реальная угроза того, что подсудимого убьют, поэтому в здание иерусалимского окружного суда его перевозили на бронетранспортере, публику и журналистов тщательно обыскивали, а сам обвиняемый Эйхман во время судебных заседаний постоянно находился внутри специально разработанного блока из пуленепробиваемого стекла.

Со стороны обвинения на процессе выступило более 100 свидетелей и было предоставлено 1600 документов, большинство из которых были подписаны Эйхманом. Показания и документы, представленные обвинением, полностью показывали все виды преследований: введение антиеврейских законодательств, разжигание ненависти к еврейскому меньшинству, разграбление еврейской собственности, заключение евреев в гетто и концлагеря, депортации еврейского населения Европы в лагеря смерти.

Обвинение показало, что происходило с евреями в странах, оккупированных или контролируемых нацистской Германией. В ходе судебных слушаний была вскрыта роль Эйхмана — главы отдела IV B4 гестапо — на всех стадиях процесса «окончательного решения». Он осуществлял руководство и контроль над отправкой всех эшелонов с евреями в лагеря смерти.

Всего состоялось 120 заседаний суда.

Центральным моментом судебного разбирательства стала историческая речь государственного обвинителя прокурора Гидеона Хаузнера «Шесть миллионов обвиняют». Свою обвинительную речь прокурор Гидеон Хаузнер начал словами:

«Слова „живи в крови своей“ сопровождают этот народ со дня появления его на арене истории.
Фараон в Египте угнетал их тяжким трудом и бросал их детей в реку.
Аман приказал истребить их.
Хмельницкий вырезал евреев массами.
Петлюра устраивал погромы.
Но на всем пути, отмеченном кровью, с тех пор, как евреи стали народом, и до сей поры никому не удавалось сделать то, что сделал кровавый режим Гитлера, и что исполнил Адольф Эйхман.
Я стою перед судьями Израиля, обвиняя Адольфа Эйхмана, и я не одинок.Шесть миллионов убитых евреев стоят здесь рядом со мною.
Их кровь вопиет, но их голосов не слышно, потому что их пепел рассеян по холмам Освенцима и по полям Треблинки.
Их могилы рассеяны по всей Европе, вдоль и поперек…»

15 декабря 1961 года, на 121-м заседании, председатель суда Моше Ландау огласил приговор, в тексте которого, в частности, говорилось:

«Преступления, в которых участвовал обвиняемый, небывало чудовищны по существу и по объему. Целью преступлений против еврейского народа, в коих подсудимый признан виновным, было стереть с лица земли целый народ.

Необходимо также учесть — и, может быть, это самое главное, — как сказались эти преступления на отдельных жертвах и те безмерные страдания, которые перенесли и испытывают по сей день они и их близкие.

Даже если бы мы нашли, что обвиняемый, как он утверждает, действовал, слепо повинуясь приказам, то и тогда мы сказали бы, что человек, участвовавший в течение ряда лет в преступлениях столь небывалых объемов, подлежит высшей мере наказания, предусмотренной законом, и что никакой полученный им приказ не может явиться поводом для смягчения наказания.

Но мы нашли, что обвиняемый действовал, всецело отождествляясь с полученными им приказами и будучи побуждаем ревностным стремлением достичь преступной цели. Определение меры наказания за такие ужасающие преступления не зависит, по нашему мнению, от того, каким образом зародились это отождествление и это стремление, и были ли они, как утверждает защитник, плодом идеологического воспитания, которое было дано обвиняемому возвысившим его режимом.

Суд приговаривает Адольфа Эйхмана к смертной казни за преступления против человечества».

Р.Серватиус — немецкий адвокат Эйхмана и главный обвинитель, прокурор Гидеон Хаузнер, Israel Government Press Office, 1961 год

15 декабря 1961 года суд приговорил А. Эйхмана к смертной казни, признав его виновным в преступлениях против еврейского народа, против человечества и военным преступником. Адвокат Эйхмана подал апелляцию в Верховный суд, который 29 мая 1962 г. отклонил ее и подтвердил приговор первой инстанции.

Но Эйхман на этом не остановился. Он немедленно подал прошение о помиловании израильскому президенту Ицхаку Бен-Цви. В прошении, в частности, говорилось: «Мне омерзительны деяния, совершенные против еврейского народа. Это величайшее преступление и то, что виновных следует осудить, считаю справедливым. Однако необходимо различать руководителей, отдававших приказы, и рядовых исполнителей, таких как я. Я не был ни руководителем, отдававшим приказы, ни ответственным за их исполнение, и потому прошу господина президента помиловать меня, отменив смертный приговор».

Президент Израиля также отклонил прошение Эйхмана о помиловании.

Казнь

Перед казнью Эйхмана правительство Израиля обсудило все детали предстоящей экзекуции, а также решило вопрос как поступить с телом казненного.

Министр юстиции Дов Йосеф предложил поступить так же, как поступили с телами казненных по приговору Нюрнбергского процесса, то есть кремировать, а пепел развеять.

В апреле 1962 года к специалисту по строительству печей, работавшему в Петах-Тикве, Пинхасу Закликовскому, потерявшему в Холокосте мать и четверых братьев, прошедшему нацистские концлагеря, обратились с просьбой — построить печь, выдерживающую температуру 1800 градусов по Цельсию. Ему сказали, что речь идет о сожжении тела Эйхмана после свершения казни, на что уже получено разрешение суда. Закликовский подготовил чертеж печи со специальным дымоходом. За 10 дней печь была построена.

Казнь была назначена на ночь с 31 мая на 1 июня.

Поначалу Эйхмана хотели одеть в робу красного цвета, как приговоренного к смерти, но потом вспомнили, что так британцы перед казнью одевали бойцов еврейского подполья ЛЕХИ и ЭЦЕЛ, приговоренных к смерти в период британского мандата, и решили оставить его в обычной одежде. В ней он и был казнен.
Было также решено, что казнят Эйхмана именно в Рамле. Дело в том, что британцы в подмандатной Палестине казнили бойцов еврейского подполья в двух тюрьмах — в Акко и на Русском подворье в Иерусалиме. Казнить же нацистского преступника там, где взошли на эшафот герои — борцы за независимость Израиля, сочли просто безнравственным.

Суд над Эйхманом, документальный киножурнал 1962г.США

Во второй половине дня 31 мая в тюрьму Рамле на полицейском грузовике без номерных знаков была доставлена разобранная на части печь весом полторы тонны. Все окрестности вокруг тюрьмы в Рамле были надежно перекрыты подразделениями полевой жандармерии МАГАВ.

Незадолго до часа казни всем участникам предстоящей акции — служащим тюремной администрации и полиции, был показан документальный фильм о пытках и истязаниях еврейских детей в нацистских концлагерях.

Ближе к полуночи 31 мая конвой ввел Эйхмана в помещение, где должна была состояться казнь.

Процедура казни должна была завершиться спустя минуту после полуночи, но Эйхман был повешен раньше на три минуты, в 23.58. За полчаса до этого его посетил священник, канадец Уильям Гель-Видьо, Затем Эйхману накинули петлю на шею и поставили на крышку, прикрывавщую люк. По команде, сержант Шалом Нагар потянул за ручку, створки люка открылись, и Эйхман упал вниз.

После казни сержант Нагар и трое надзирателей отнесли носилки с телом к печи. «Печь была уже горячей, — вспоминает Нагар. — Она была построена так, чтобы, когда мы столкнули носилки с колес на уровне печи, тело Эйхмана соскользнуло внутрь…».

Через два часа после кремации печь была очищена от пепла, который засыпали в маленькую коробку и отвезли на полицейской машине в порт Яффо. Там коробку доставили на борт судна береговой охраны. В 4 часа 35 минут 1 июня 1962 года начальник тюрьмы Арье Нир, находившийся на борту, развеял прах Эйхмана за пределами прибрежных вод Израиля в присутствии священника и офицеров полиции Михаэля Гольдмана и Давида Франко…

Через 47 лет 26 июня 2007г. Государство Израиль наградило всех участников операции по захвату Эйхмана. Тогда же впервые был опубликован список всех участников этой операции. В этом списке приведено 50 фамилий оперативников Мосада и тех, кто помогал им.

P.S.
Недавно стали известны продробности ликвидации Мосадом еще одного нацистского палача — латыша Цукурса, руки которого в крови 30 тысяч евреев.
О них рассказал в книге «Spies Against Armageddon» бывший глава Мосада Меир Амит.

В 1964 году он отдал приказ разыскать и уничтожить Цукурса. «Я и глава правительства Эшколь, который дал разрешение на осуществление операции, пришли к выводу, что после огромного впечатления, оставшегося от процесса над Эйхманом в Иерусалиме, не будет смысла в проведении еще одного суда, — свидетельствовал тогдашний глава Мосада. — Любой такой процесс казался бы ничтожным по сравнению с Эйхманом и не отвечал бы своей воспитательно-исторической цели. Я счел более легким, менее сложным и более эффективным его (Цукурса) ликвидировать».

Выполнение операции было возложено на Оперативное управление Мосада, носившее название «Кейсария». В феврале 1965 года сотрудник «Кейсарии» Яков Мейдар, ранее принимавший участие в поимке Адольфа Эйхмана, выехав в Бразилию, установил контакт с «объектом», выдавая себя за австрийского бизнесмена Антона Кинцле. Цукурс отправился на встречу с ним в столицу Уругвая.

Там, на вилле, арендованной Мосадом, его ожидали четверо оперативников. Один из них пристрелил Цукурса из пистолета с глушителем. Тело Цукурса поместили в ящик. К нему прикрепили записку: «Учитывая тяжкие обвинения в отношении Герберта Цукурса, и главным образом его личную ответственность за уничтожение 30 тысяч мужчин, женщин и детей, мы решили приговорить его к смертной казни. Приговоренный был казнен 23 февраля 1965 года теми, кто никогда не забудет».

Оригинал

Опубликовано 11 апреля 2016

Материалы собраны из воспоминаний, опубликованных в эти праздничные дни на стр. в фейсбуке – А. Ш.

Михаил Вейцман

Михаил Эпштейн

Похоронка, или “Ну ничего”

Leonid Rein

Михаил Алтерман

Ilana Baird

Gennady Korban

Во времена СССР часть нашей семьи проживала в Риге. Латвию тогда называли советским западом.

Darina Privalko

Gali-Dana Singer

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим ЗалмановичСкончался от ран в 1944 году

Чтобы знали и помнили

Кремль не доверял пленным и узникам

Из гетто — в партизаны

За все грозил расстрел

В пути шофер включал газ…

Они сражались за Родину

Еще один фильм Аушвиц. Забытые доказательства

Rinat Gerber 5 мая 16:28

Израильский писатель с белорусскими корнями Этгар Керет: “Писательство может стать хорошим оружием”

Писательство может стать хорошим оружием

Кем быть: пьяной проституткой или пьяным мафиози?

На следующее утро Этгар Керет согласился дать эксклюзивное интервью перед вылетом в Киев, специально для читателей LADY

Судзьдзя Церлюкевіч: пра жорны гета, партыйную «сэкту» і вышэйшыя сілы

Голымі рукамі зрабіў падкоп і ўцёк з фашысцкага гета

За гарадзкую гульню судзьдзі плацілі 3 рублі, за ўсесаюзную — 175

Беспартыйнага арбітра на замежныя турніры не дапускалі

Амэрыканец закінуў ногі на стол і ігнараваў вытворчую гімнастыку

Жыцьцё як бясконцая паласа разьвітаньня зь любімымі

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим Залманович
Скончался от ран в 1944 году