Почему сейчас, когда прошло более шестидесяти лет после окончания Второй мировой войны и для многих она стала историей прошлого века, я взялся за эту тему. Тем более, что это не художественное, а документальное повествование. Неужели нет тем более актуальных?
Возможно, когда-нибудь утопии о прекрасном мироустройстве станут реальностью и темы борьбы добра и зла, света и тьмы останутся невостребованными. Но когда это будет и будет ли вообще? Пока история что-то не спешит устремиться в светлое будущее, как будто проверяя еще и еще раз, готовы ли люди к жизни в саду Эдема.
Конечно, Вторая мировая война – это не только Катастрофа европейского еврейства. На картах стратегов рисовались не только направления танковых ударов, рисовалось будущее всей цивилизации; и солдат на звенящем от мороза поле падал, подкошенный пулей, не только ради этой пяди земли, он умирал ради внуков и правнуков, даже если никогда не задумывался об этом; и на заводах, в глубоком тылу, отливали пули, которые должны были на многие десятилетия вперед разделить мир.
И все же Катастрофа европейского еврейства, или Холокост, или Шоа, называйте, как хотите, выступает как узел, завязанный на удавке Второй мировой войны.
Гитлер хотел обмануть мир. “Евреи – это раковая опухоль, – уверяли немецкие нацисты, – и для борьбы с ней пригодны любые методы: концлагеря, расстрелы женщин, стариков, детей…”
Бога обмануть нельзя. Бог видит и знает все…
Я ходил по двору Яд Вашема и думал об этом, и думал о многом другом, и вспоминал родные места, и слышал давно рассказанные мне истории, как будто кто-то прокручивал в моем мозгу магнитофонные записи.
Хочу предупредить читателей: перед вами не история Второй мировой войны, не хронология чудовищной Катастрофы европейского еврейства и не научный анализ событий, которые происходили в центре Европы – колыбели гуманизма и демократии.
Это всего лишь записи, которые я делал в течение двадцати дней, пока работал в архивах Яд Вашема, слушал лекции, беседовал с людьми, приглядывался и прислушивался, о чем говорят, как реагируют разноязыкие и разноликие посетители этого святого места.
“Вечный памятник” – так переводится на русский язык ивритское название Яд Вашем, название национального института памяти Катастрофы и Героизма в Иерусалиме.
У входа в здание Яд Вашема, – где читаются лекции, работают научные сотрудники, хранится архив, – висит картина Михаила Шемякина. Выполнена она в сложной технике: гуашь, пастель, тонированный картон. Мы видим, как два эсэсовца, со звериными лицами, загоняют евреев в крематорий. Еще секунда – и оборвется их жизнь. Люди, идущие на смерть, уже какие-то неземные. И наоборот, эсэсовцы с каждой новой жертвой наливаются все больше и больше звериностью. Еще чуть-чуть – и они, как псы, готовы будут встать на четыре лапы и вцепиться в людей. Чуть дальше мальчик несет магендавид. И это смотрится как символ надежды, как символ будущего.
Впрочем, не надо раскладывать все в картине по полочкам. Она воздействует эмоционально. И это самое главное.
…В 1994 году в Витебске проходил Первый Международный Шагаловский пленэр. Приехали художники из многих стран мира. Был приглашен и Михаил Шемякин. К сожалению, приехать не смог. А вот картину свою в дар городу Шагала прислал. Она сейчас находится в экспозиции Музея Шагала в Витебске. Старик-еврей играет на скрипке свою последнюю мелодию. Уже поднят пистолет палача. Еще мгновение – и оборвутся звуки. Как будто реквием по тем людям, что были близки и дороги Шагалу, по тем людям, которых рисовал Марк Захарович…
Русский художник Михаил Шемякин, живший в России, Франции, Соединенных Штатах, сумел очень точно понять психологию народа, с которым он вроде кровно и не связан, сумел прочувствовать его скорбь.
Настоящее искусство не знает границ и делит человечество на две категории: людей и нелюдей.
В архиве Яд Вашема хранятся полтора километра печатных листов, тридцать миллионов кадров кинохроники, тридцать тысяч свидетельских показаний. И за каждым кадром, за каждым листом – смерть невинных людей.
Нормальный человек не в состоянии представить себе масштабы Катастрофы.
Один из фондов архива Яд Вашема называется “Частные коллекции”. Может быть, название не совсем удачное. Как-то не вяжутся со словом “коллекция” документы, политые слезами и кровью. Но суть не в этом. В фонде хранятся документы, найденные Шварцбандом – членом польского правительства в Лондоне, который четыре года занимался сбором документов о геноциде еврейского населения. Здесь же хранятся документы, собранные Ильей Григорьевичем Эренбургом.
В 1989 году я встречался с дочерью Эренбурга – Ириной Ильиничной. Ее рассказ будет уместен:
– Однажды, после смерти отца, меня пригласила к себе его жена Любовь Михайловна Козинцева-Эренбург и спросила, помню ли я, что такое “Черная книга”. “Конечно, – ответила я. – Отец писал ее вместе с Василием Гроссманом. Это свидетельства очевидцев о зверствах над евреями на оккупированных территориях”. Перед самым выходом ее запретили по указанию Сталина, и верстку разбросали. Чудом уцелел один экземпляр верстки. Его вынес из типографии Гроссман. Впрочем, когда я говорила с Любовью Михайловной, об этом еще не знала. “Так вот, – после долгой паузы сказала мне она, – ко мне опять приходили люди из КГБ. Требуют передать им папки с документами “Черной книги”. “Зачем они им? – спросила я. “Не знаю, интересуются этими папками, поэтому ищут”, – ответила Любовь Михайловна.
Она ничего не отдала. Сказала, что не знает, где документы. А после ее смерти, в 1970 году, эти четыре папки оказались у Ирины Ильиничны Эренбург. Она спрятала их у четырех разных людей. Спасибо им за помощь. И когда представилась возможность, в 1977 году, передала в Яд Вашем.
Те, кто закладывал фундамент Яд Вашема, может смело говорить: это музей, посвященный их детству и юности, посвященный их погибшим родителям, друзьям.
До недавнего времени председателем Яд Вашема был доктор Ицхак Арад. Родился в Литве в городе Швенченисе. Родители погибли в первые дни оккупации. Был в гетто, бежал. Воевал в партизанском отряде. С 1948 года живет в Израиле. Боевой генерал.
– Да, нас погибло шесть миллионов, – говорит Арад. – Но люди должны знать: мы не шли на смерть покорно и безропотно, мы оборонялись, как могли. Часто голыми руками и, почти всегда, без чьей-либо помощи.
В Минске, в гостинице, я однажды случайно оказался в одном номере с уже немолодым человеком из Гродно. Его звали Ханоих Гинзбург. Он рассказывал мне, что работал врачом и еще до войны успел окончить Львовский мединститут. Потом было гетто, сначала в литовском городе Швенченисе, потом, когда началась эпидемия тифа в гетто города Видзы, он поехал лечить людей туда. Для меня это стало новостью. Я был уверен, что фашисты лечили людей только пулей. Оказывается, там, где они боялись распространения эпидемии, боялись за свои жизни, они пользовались услугами еврейских врачей. 22 ноября 1942 года Ханоих Гинзбург ушел в партизаны. Был хирургом в партизанском госпитале. Первую ампутацию сделал обычной столярной пилой. Медицинский инструмент достали потом.
Но самое большое удивление меня ждало, когда я сказал Ханоиху Давидовичу, что был в Яд Вашеме.
– Видели Арада? – спросил он и тут же добавил: – Я зову его до сих пор Изя Рудницкий. Мы земляки из Швенчениса. Отец у него был парикмахер, а вся семья – балаголы-извозчики. Его отец хорошо пел и был кантором в нашей синагоге. А я мальчиком пел в хоре у Рудницкого. В сентябре 1941 года на второй день еврейского Нового года (Рош-ха-Шоны) немцы стали расстреливать евреев Швенчениса. Погибли многие родственники Рудницкого. Изя и его сестра Рахель достали документы, что они специалисты, то есть “нужные” евреи. И их оставили жить. Потом Рахель взяла меня к себе, сказала всем, что я ее муж. И меня тоже не тронули, как члена семьи специалиста. Она спасла мне жизнь. Я больше года у нее жил. Потом ушел в Видзы.
Так в моей памяти завязались в один узел события, происходившие в Литве, Польше, Белоруссии, Израиле.
Наверное, наша земля действительно очень маленькая, если ее можно охватить взглядом одного человека.
Эта история не имеет прямого отношения к Яд Вашему. Она из далекой истории. Это произошло в конце XVIII века. Два хасида, два брата рабби Зуся и рабби Элимелех, странствовали по польским местечкам и рассказывали людям об откровении, которое снизошло на землю вместе с учением хасидизма. Однажды они заночевали в одной маленькой деревушке возле Кракова. И хотя местные евреи принимали братьев хорошо, накормили их и устроили на ночлег, внезапно рабби Зуся и рабби Элимелех почувствовали беспокойство, ими овладело желание скорее уйти с этого места. И хотя было темно и на дорогах – неспокойно, они немедленно ушли из деревни и ночь провели в пути.
Название этой маленькой деревушки через сто пятьдесят лет узнал весь мир – Освенцим. Узнал и содрогнулся от того кошмара, который происходил там. В этом месте находился страшный гитлеровский концлагерь, где погибли миллионы людей.
Может, в нашем народе жило предчувствие Катастрофы? Или все это мистика и совпадение?
Однажды польский писатель, еврей по происхождению, Юлиан Тувим сказал: “Нас объединяет не та кровь, которая течет в жилах, а та кровь, что вытекает из наших жил”.
С Адамом Михником – одним из лидеров новой постсоциалистической Польши, я познакомился в Москве на Международной конференции по Холокосту. Внешне он ничем не напоминал привычный для меня облик государственного мужа. Прическа, за которой ухаживал собственной пятерней, борода, которая росла сама по себе, и свитер, узлом завязанный на шее. Все в нем было противоречиво. Но эти противоречия не отталкивали, а наоборот притягивали к нему людей.
“Под шафе” он высказывал удивительно трезвые мысли, несмотря на свое заикание – великолепный оратор. Со многим из того, что он говорит, ты не согласен, но его не хочется перебивать, а хочется слушать.
– Ну какой же я еврей? – спросил, скорее всего, сам у себя Михник. – Если в Варшаве на Маршалковского я себя чувствую дома, а в Иерусалиме в районе Меа Шеарим – я чужой.
Каждый из нас вправе выбирать, кто он. И в этом нет ничего ни хорошего, ни плохого. Это выбор человека, если он, конечно, свободный и не конъюнктурный. Но мы привыкли относиться к людям, перешедшим в другую веру или хотя бы сказавшим об этом вслух, как к врагам, как будто они виноваты во всех наших несчастьях уже потому, что не захотели их разделить с нами.
– Когда поляк говорит об уничтожении евреев с точки зрения постороннего человека, это естественно. Главное, чтобы он был объективен, – сказал кто-то стоящий рядом с нами. – Когда еврей говорит об уничтожении своего народа, даже очень объективные вещи, но с точки зрения постороннего человека, – слушать это противно.
Адам Михник резко повернулся к соседу и стал громко говорить:
– О войне я буду говорить как еврей. Фашисты хотели, чтобы я не родился. А я, назло им и назло всем антисемитам, есть и буду.
Михник обвел всех взглядом и, убедившись, что сказанное дошло до нас, улыбнулся и добавил совсем другим, мягким тоном:
– Для евреев я поляк, для поляков – еврей. Такая моя судьба.
Историю надо знать хотя бы для того, чтобы она не повторилась.
В 1938 году Сталин предложил немецким евреям – видным физикам и математикам, в которых была заинтересована советская наука, – политическое убежище в СССР. После заключения пакта Молотова–Риббентропа все они были депортированы в 24 часа.
В 1938 году из Германии изгнали 14 тысяч польских евреев. Их можно было спасти, но Польша отказалась их принять. Они жили в палатках на польско-германской границе.
Тяжело быть поданными всей Земли и нигде не иметь своего дома.
До поры до времени Гитлер выпускал евреев из Германии. Правда, виза им выдавалась в одном направлении, багаж с собой брать запрещалось и надо было платить 500 марок за то, что тебя же лишали гражданства.
Не правда ли, все это очень сильно напоминает события из нашего недавнего прошлого в Советском Союзе…
Вторая мировая война, по утверждению Адольфа Гитлера, была развязана… самими евреями.
В своем завещании, составленном 29 апреля 1945 года, фюрер писал: “Не правда, что я или кто-нибудь другой в Германии хотел в 1939 году войны… Но я не оставил у других ни малейших сомнений, что если к странам Европы снова отнесутся, как к портфелю акций и той доли прибыли, которую получат эти международные заговорщики в денежных и финансовых делах, то тот, кто в действительности виновен в этой смертоубийственной борьбе, народ этот – евреи! – будет призван к ответу. И тогда я заставил поверить в это всех остальных…”.
Вот так, ни много ни мало Гитлер, уничтожавший сами основы европейской цивилизации, считал себя ее защитником. Виноваты во всем, конечно же, были евреи. Даже разговаривая на «ты» со смертью, фюрер нацистов не забывал об этом народе.
Ненависть усыпляет разум. И тогда собственная ложь начинает казаться правдой. И чем злокачественнее ложь, тем легче выдавать ее за правду чистой воды.
Болгарский царь Борис и болгарская православная церковь взяли под защиту 50 тысяч евреев, живущих в Болгарии. Под нажимом немецких фашистов их депортировали, но они остались живы.
А вот 12 тысяч евреев из Македонии, которые находились на территории Болгарии, царь Борис под защиту брать не стал. Мол, не мои это подданные. Зачем их защищать?!
Люди должны знать правду. В том числе и о том, как вели себя по отношению к евреям союзники гитлеровской Германии. Не знаю, что довлело над ними: боязнь неминуемой ответственности, общественное мнение или какие-то другие причины.
Генерал Франко заявил в годы войны, что все потомки сефардских евреев, изгнанные 500 лет назад, могут вернуться в Испанию.
Главнокомандующий финской армии Маннергейм отказался депортировать финских евреев. Из 1200 человек, живших в стране, погибли 9, воевавших в финской армии.
Отдельно надо сказать о Дании, ее короле Христиане, о мужественных подпольщиках. Евреи и датчане никогда исторически не были связаны какими-то особыми узами. Но когда осенью 1943 года гитлеровское командование издало указ о депортации датских евреев в концентрационные лагеря Польши, а значит, планировало их отправку на смерть, король Дании Христиан обратился по радио к своим подданным. Он говорил о том, что люди – братья. А назавтра король и королева прикрепили к своим платьям желтые звезды, такие же, как заставляли носить евреев. Ночью датские подпольщики, рыбаки и студенты вывезли на лодках в нейтральные воды, а затем переправили в Швецию 8 тысяч датских евреев.
В концлагере Терезин погибли 50 датских евреев…
А в честь датского подполья на Аллее праведников Яд Вашема посажено дерево. Одно на всех…
На Аллее праведников посажено полторы тысячи деревьев. Эти деревья называют хлебные, рожковые или деревья святого Иоанна. Около каждого – табличка. На ней фамилия человека, спасавшего еврея, и страна, откуда он.
Дерево, посаженное в честь великого шведа Рауля Валенберга, спасшего сотни венгерских евреев, не растет. Родилась легенда: дерево не растет потому, что сам праведник еще жив.
Те, кто создает легенды, всегда надеются на лучшее.
Сажали дерево в честь поляка из Белостока Фурмана. У него спросили: “Почему Вы спасали евреев?”. Он растерялся и не знал, что ответить: “Я не понимаю, зачем Вы спрашиваете? Они люди, и я человек. Я своему коню помогал всегда, неужели я не помогу человеку?”.
Весь мир знает “Список” Шиндлера – немецкого промышленника, спасшего на своем заводе от смерти в газовых камерах 1200 евреев. Кстати, Шиндлер получил звание Праведника народов Мира спустя полвека после окончания войны. И только после того, как на экранах мира прошел фильм Стивена Спилберга “Список Шиндлера”.
Мало кто знает, что есть еще и “список” Пронягина. Список из 370 евреев, которых спас от смерти в гетто Слонима и Косова партизанский командир Петр Пронягин. Сначала его отряд имени Щорса пополнили люди, бежавшие из Слонимского гетто, а затем партизаны разбили фашистский гарнизон и освободили гетто в Косове.
Вот только отдельные моменты хотелось бы вспомнить, рассказывая об этом. И не для того, чтобы как-то уменьшить подвиг, совершенный Пронягиным. Просто в пафосных славословиях можно легко заблудиться и уйти далеко от истины.
Прежде чем прийти в отряд к Пронягину, подпольщики из Слонимского гетто долгое время передавали туда оружие, боеприпасы, медикаменты, рискуя каждый день жизнью. Так что к партизанам пришли “не с пустыми руками”.
А когда партизаны нападали на фашистский гарнизон в Косове, только командование отряда знало, что готовится уничтожение гетто. Бойцам об этом не говорили, берегли их боевой дух. А то ведь могли бы из-за евреев и не полезть под немецкие пули.
Звания Праведника Петру Пронягину так и не дали, один из членов комиссии Яд Вашема проголосовал против. Какие у него были аргументы?
Есть еще один список евреев из отряда Пронягина, погибших в полесских лесах от рук “своих” же. Если “своими” можно назвать партизан, изгонявших евреев без оружия, еды, теплой одежды из отряда. Знали, что в лесу их ждет гибель от рук фашистов, бандитов, от холода, голода.
Никто в отряде не мог сказать, что евреи – плохие солдаты. 51-я “еврейская” рота первой ворвалась в Косово, отважными подрывниками были Циринский, Зорах, Ликер…
Пронягин пытался защитить евреев. Но о многом и он не знал. А иногда знал, но молчал. Понимал, что в лесу пуля, пущенная в спину, могла найти кого угодно.
Парторг говорил, что все евреи оппозиционеры. Командиры взводов и рот роптали: “Немцы преследуют отряд, потому что мы укрываем евреев. Надо избавиться от них”. А были и те, кто просто ненавидел евреев.
Петра Пронягина заставили расстаться с женой, с которой он познакомился здесь же в отряде. У них рос сын. Жена была еврейка.
Конечно, в списке спасенных намного больше имен, чем в списке погибших…
Поразительно: люди, творившие черные дела, в то же время не на жизнь, а на смерть сражались с фашизмом, чьей идеологией был расизм, расовая ненависть.
Ирен Лузски, читавшая лекции в Яд Вашеме, пережила Каунасское гетто. Вместе с мамой и сестрой ее вели на расстрел. Красавец немец стоял и дирижерской палочкой указывал, кому налево, кому направо. Ирен с сестрой налево, ее матери – направо. Это означало расстрел. Кто может объяснить, что думала мать в эти минуты, что думала Ирен?
Через тридцать лет сын Ирен – художник уехал в Париж. Потом вернулся с другом. Друг был немец – сын крупного эсэсовца. Трудно в трех словах рассказать то, о чем можно написать роман. Поэтому я, не претендуя на психологический анализ, поведаю, что произошло дальше. Ирен рассказала обо всем сыну и его другу. Немецкий парень был в шоке. Он повторял, что обязан искупить вину отца, если это, конечно, возможно. Он принял израильское гражданство. Пошел в армию. Воевал. Был командиром танка. Сейчас живет в израильском городе Хевроне.
Вот такая история. И здесь не может быть никаких обобщений.
В Яд Вашеме есть Зал имен. Там собираются документы на всех евреев, погибших в годы Второй мировой войны. В черных папках собраны листки с фамилиями и именами убитых и повешенных, сожженных и заживо погребенных людей. В Зале имен находится лист, на котором написано: “Местечко Ушачи. Лерман, новорожденный. Без имени. Расстрелян фашистами…”
Небольшой городок на Минщине с красивым названием Любань. До войны здесь жило более двух тысяч евреев. Многие были уверены, что в этот тихий городок, окруженный со всех сторон болотами, фашисты не придут.
– Что им у нас делать? Комаров кормить. Они в большие города пойдут, в Минск, где есть богатство, – говорили местные жители и не спешили уходить на восток.
В конце июля 1941 года фашисты пришли в Любань. Через несколько дней объявили о регистрации всех специалистов: врачей, педагогов, инженеров и т. д. Зарегистрироваться должны были все вне зависимости от национальности. И это сбило евреев с толка. Они уже слышали о переписи евреев в соседних городах и местечках. Знали, чем все кончается. Фашисты под разными предлогами уводили самых сильных, самых авторитетных людей. И больше они не возвращались.
Но здесь на регистрацию вызывали специалистов, а про национальность никто ничего не говорил. Люди терялись в догадках. Может, будут предлагать работу? Многие пришли на регистрацию. Фашисты аккуратно переписали всех пришедших, потом разделили людей на евреев и неевреев. Евреев отвели в райисполкомовский сад и расстреляли. Были убиты те, кто потенциально мог возглавить сопротивление.
В пятидесятых годах на месте расстрела построили Дом культуры, как будто другого места в Любани не было. Интересно, как танцуется на костях?
Много поразительных, трагических, драматических историй о войне я слышал от очевидцев тех событий. Но эти рассказы всегда будут стоять особняком. Они о любви. Той самой, которая проявляет наши лучшие и худшие качества.
Жил до войны в Витебске красивый и высокий парень Вася Корсак. Было ему лет двадцать пять. Работал он землемером. И жил с мамой почти в самом центре города, в маленьком и чистом домике. Домик был таким маленьким, а Вася таким большим, что, приходя домой, он обязательно сгибал голову, чтобы не удариться о дверной косяк.
Перед самой войной Вася познакомился с еврейской девушкой Идой. Было ей всего двадцать лет. Она работала счетоводом. Была очень красивой и чем-то напоминала выточенную из кости статуэтку. Такими же правильными были черты ее лица. Но когда Вася с Идой гуляли по городу, люди оглядывались им вслед и улыбались. Вася был раза в два выше своей подруги.
Они не обращали ни на кого внимания. И видели только друг друга. И может быть, чтобы ближе были ее глаза и губы, Вася часто носил любимую на руках. Они поженились. И Ида переехала жить к мужу. Мама выделила им маленькую комнату за печкой. Они были самые счастливые люди на земле.
А потом началась война. И в город пришли фашисты. Ида оказалась в гетто. Вася просил ее: “Не ходи туда. Я спрячу тебя. Никто не узнает, не найдет”. “Не могу, – отвечала Ида. – Там мама, папа, сестры. Они подумают, что я оставила их одних. Прости, милый. Но я должна быть с ними”.
И она ушла.
А через несколько дней в гетто пришел Вася. Русский парень, который мог бы обходить гетто за километр, и не думать, и не вспоминать о нем. Но там была Ида – женщина, которую он любил. Василий Корсак остался в гетто. Фашисты расстреляли его вместе с тысячами других ни в чем не повинных людей.
Еще одна история, которая вроде бы тоже про любовь.
Город Глубокое. 1942 год. Немецкий лейтенант Шульц влюбился в еврейскую девушку Гиту Гордон. Непонятно, необъяснимо, как такое могло произойти. Как человек, воспитанный фашистской пропагандой, мог положить глаз на девушку низшей расы, которую-то и человеком не считали. Но так случилось. И Гита буквально околдовала фашиста. Благодаря ее усилиям, Шульц спас от смерти узников гетто – учителя Фишера, Пупко, Кашера и других. До немецкой администрации стали доходить слухи об этих странных отношениях фашистского офицера и еврейской девушки. На Шульца посыпались выговоры, наказания. Ему угрожали. Но ничто уже не могло остановить немца. И тогда фашисты решили избавиться от Гиты Гордон. Когда Шульца не было в Глубоком, Гиту расстреляли. Сделали это, по приказу немецкого командования, полицаи.
Немецкий офицер вернулся на службу, узнал о случившемся и решил, что это оскорбляет его офицерскую честь. С таким “пятном” он дальше жить не сможет. Он просто обязан смыть это “пятно”. И Шульц пошел смывать его… еврейской кровью.
Он организовал убийство 110 узников Глубокского гетто. В результате зверской акции погибли Дрисвятские, Конпигзбергс, Хидекель, Гительсон, Рейшл и другие – вместе со своими женами, маленькими детьми. Они плакали, молили о пощаде…
А потом погибли и все те евреи, которых Гита Гордон спасала с помощью Шульца.
Жил до войны в местечке Юровичи, что на Полесье, Василий Прищепа. Влюбился он в еврейскую женщину Симу, которую в местечке звали “белошвейка”. У Симы уже была дочка от первого брака. Но Василия это не остановило и он решил жениться на еврейке. Сима долго не соглашалась. Знала, что у Василия не простой характер. Но, в конце концов, сказала: “Да”. У них родилась двойня, красивые и здоровые девочки.
А потом началась война. Пришли в Юровичи немцы. Василий Прищепа, человек жадный до денег и власти, подался в полицию. Когда всех юровичских евреев расстреляли, Василий спрятал жену, падчерицу и своих детей. Но стал приставать к падчерице и требовать, чтобы девчонка жила с ним. А когда жена возмутилась и сказала, что этого не будет, выволок Симу и ее дочь на улицу и расстрелял. Потом напился, прибежал домой, схватил за руки своих детей и закричал:
– За мной идите, жиденята, сейчас и вас прикончу.
Дома была мать Василия – Акулина. Она упала на колени и стала плакать:
– Лучше меня убей, но детей не трогай.
В общем, отбила детей от рук отца-садиста.
Несколько дней трупы Симы-белошвейки и ее дочери лежали посередине дороги, пока местные жители не пригрозили Прищепе, что расправятся с ним, если он не похоронит людей.
Василий снова напился и отвез трупы ко рву, где были расстреляны все юровичские евреи.
После войны Василия Прищепу судили. Дали срок. Сидел он в мозырьской тюрьме. Там и умер. Говорят, его убили заключенные, соседи по камере.
В архиве Яд Вашема я нашел это письмо. И решил опубликовать его. Может, кому-то оно покажется страшным, кому-то публикация – несвоевременной: зачем ворошить прошлое, если между людьми, между народами уже другие отношения… Но история показала: если скрыть какие-то факты, они повторятся еще раз, только в более страшной, утрированной форме.
“Дорогие братья и сестры, евреи! Мы обращаемся к вам с большой просьбой. Прежде всего, просим прощения, если мы кому-то причинили зло. Мы не знаем, за что у нас отнимают жизнь. Но если бы только лишали жизни, это было бы еще ничего. Страшнее то, что наших детей зверски пытали. Восьмилетних девочек принуждали к половым сношениям. Мать должна была присутствовать при этом и наблюдать, чтобы ее ребенок не кричал. Затем матерей раздевали догола, ставили к стене, связывали кверху поднятые руки и вырывали волосы. Высунутый язык протыкали булавками, мочились на него. Мужчинам приказывали обнажить половой орган, протыкали его раскаленной проволокой, держали до тех пор, пока проволока не почернеет. Так пытали нас в течение четырех суток, а потом отправили в Понары.
Письмо это я оставляю на дороге, ведущей в Понары, дабы добрые люди отдали его евреям. Если они за нас, 112 человек, убьют хотя бы одного из них, они совершат доброе дело для нашего народа. Со слезами на глазах умоляем: “Мстите! Мстите!”
Пишу по-польски, так как если найдут еврейское письмо, его сожгут, а польское – порядочный человек прочтет и передаст оставшимся в живых евреям.
Пишет Гурвич Ас. 26.6.1944 г.”
Йоды – небольшое местечко в Браславском районе. Красивые места. Кругом озера.
Еврея Герчика хорошо знали и в местечке, и в окрестных деревнях. Он ездил на телеге, которую таскала по ухабистым дорогам такая же старая и хромая, как ее хозяин, лошадь. Герчик собирал тряпье.
Когда началась война и евреев согнали в гетто, Герчик подумал: “У меня во всех деревнях много знакомых. Одному привозил упряжь, другому лемех, третьему краску. Люди всегда были довольны. Неужели они не помогут, не спрячут?!”.
Он ушел из гетто. Ходил по деревням. Просил знакомых впустить в дом, хотя бы переночевать. Ему отвечали, что это очень опасно. Пускай не держит на них зла, но впустить они не могут. Немцы за это расстреляют всю семью.
Однажды Герчик не выдержал и заплакал: “Видно, забыли люди, как я помогал им. Надо идти обратно в гетто. Никто меня не спрячет”.
В то же утро его нашли повесившимся на еврейском кладбище.
В Азаричах Гомельской области мне рассказали такую историю. Евреев, старика со старухой, вели на расстрел. Они успели попросить соседа Прокопа: “Когда расстреляют, ты положи нас в могиле рядом. Чтобы мы и после смерти были, как при жизни”.
Прокоп понимал, что это опасно, но как он мог отказать в последней просьбе людям, с которыми бок о бок прожил всю жизнь… И он согласился.
Ночью Прокоп пошел к месту расстрела, залез в яму и положил соседей рядом. И тут его увидели полицаи. Первое, что они подумали: Прокоп пришел поживиться, помародерничать. И стали смеяться: какой дурак, вздумал что-то найти после них. Хотели побить его и отпустить. Но Прокоп честно признался, что он пришел выполнить последнюю просьбу людей.
– Ты пришел помогать пархатым жидам, – возмутились полицаи.
– Так ведь они же мертвые, – стал оправдываться Прокоп.
– Не имеет значения. Помогаешь жидам, значит надо тебя расстрелять.
К счастью, рядом оказались родные Прокопа. Стали упрашивать полицаев, принесли им самогона, закуски. Они смилостивились и отпустили старика.
В архиве института Яд Вашем я нашел удивительную историю, записанную в материалах Еврейского антифашистского комитета.
– Старушка Фридман молилась в Йом-Кипур (Судный день). В это время в гетто была облава. И полицаи стали ломиться в дверь к старухе. Она не открыла. Полицаи стучали-стучали в двери, потом развернулись и ушли, решив, что старухи нет или с ней что-то случилось. Так Фридман осталась жива. Потом у нее спрашивали:
– Вы такая храбрая? Вы не открыли дверь полицаям.
– При чем здесь храбрая? – ответила старая женщина. – Стану я из-за них прерывать молитву.
В конце 1941 года молодая еврейская семья пришла в Краков из маленького городка Бжеско Нове. Остановились на несколько дней у знакомой семьи Якович. Неизвестно, по какой причине домой еврейская семья вернулась без маленького сына. Он остался в Кракове и никогда больше не видел своих родителей. Они были убиты в Освенциме.
Яковичи растили ребенка, как своего сына, и решили усыновить мальчика. Все формальности были выполнены, в графе “религия” в документах об усыновлении значилось “католик”. Новым родителям оставалось только представить свидетельство о крещении.
Родители решили крестить мальчика, когда ему было восемь лет. Они обратились к молодому священнику из костела Святого Креста. Все было готово к процедуре. Согласно установленным правилам священник попросил указать имя и происхождение биологических родителей. Когда Яковичи рассказали о настоящих родителях ребенка, молодой священник спросил: “Оставили ли родители какую-нибудь просьбу относительно будущего их сына?”. Якович и его жена очень любили мальчика, но не стали скрывать от священника правды: родители просили, чтобы ребенок остался евреем, когда вырастет, вернулся в страну своих предков и поселился в Иерусалиме.
Священник, услышав рассказ, отказался крестить мальчика и сказал, что перед Богом и людьми необходимо уважить последнюю просьбу его погибших родителей.
Тот мальчик, которого так и не крестили, – главный ашкеназийский раввин Израиля. Он носит свое настоящее имя: Меер Лау.
А имя молодого священника, отказавшегося его крестить, Карол Войтила – Папа Иоанн Павел II – на рубеже тысячелетий он был главой католической церкви.
В самом сердце белорусского Полесья находится маленький городок Лахва. До войны типичное еврейское местечко. Сегодня о евреях напоминают несколько довоенных кирпичных домов, сохранившихся в центре городка, да образец телеграммы, лежащий под стеклом на почте. На образце написано, как отправлять телеграмму в Израиль, в город Бер-Шеву.
В Лахве не осталось ни одного еврея, хотя есть еще люди, которые понимают и даже говорят на идише. Это довоенные соседи евреев.
В Лахве я встретил Бенциона Долгопятого и Копела Колпаницкого. Они уже давно живут в Израиле. Там родились их дети и внуки. Но в Лахву приезжают побродить по улицам своего детства, помянуть родных и близких, расстрелянных тут. А в этот раз даже удочки с собой взяли. Порыбачить на речке, где когда-то в детстве таскали окуней и плотву.
– У моста клевало, – говорит Бенцион.
– Нет, вот здесь, в заводи, – поправляет его Копел.
– Вы делаете тесто из мацемела и подсолнечного масла? – спрашивает у меня Бенцион и советует: – Попробуйте, рыба хорошо клюет на это тесто, и оно замечательно держится на крючке.
– Где же взять специальную муку для мацы? – спрашиваю я.
– А что, это такая проблема? – удивляются они.
Как много воды утекло с тех пор в речке под названием Смердь. Все изменилось вокруг.
Мы ходили на место старого кладбища. От кладбища ничего не осталось.
– После войны никто не следил за могилами, – говорили нам местные жители. – Плиты растянули по дворам.
Копел Колпаницкий собрал в Израиле деньги. Оградили место, где когда-то было кладбище, похоронены их деды и прадеды. Поставили памятник. На нем выбиты слова о том, что это место святое, здесь с 1560 года хоронили лахвинских евреев.
Мы шли по улочке, когда-то мощенной камнем. Бенцион Долгопятый рассказывал мне, как началось восстание в Лахвинском гетто. Это был беспримерный акт героизма. Когда люди, вооруженные топорами, вилами, а то и просто кольями, вступили в бой с вооруженными фашистами. Воспользовавшись неразберихой, многие успели уйти в леса и спастись.
Бенцион говорил о своей сестре, и на глазах у него появились слезы.
– Я много раз видел один и тот же сон. Будто уходим мы из гетто, и я, сегодняшний, прошедший жизнь, объясняю своим, как надо уходить от фашистов.
Страшный это сон. Он преследует меня. И, наверное, будет преследовать до конца дней.
Когда Марк Шагал приезжал к своим родственникам в Лиозно, многие смотрели на него, как на ненормального. Люди не могли понять, как собирается кормить семью этот молодой человек, который каждый день уходит куда-то со своим этюдником. Нет, чтобы строил, шил, торговал, так он рисует.
Его всегда приходилось искать к обеду, и находили чаще всего в бывшем имении, укрывшегося во ржи и рисовавшего свои любимые цветы – васильки.
Никто даже в самом кошмарном сне не мог себе представить, что именно это место, так нравившееся художнику, фашисты выберут для расстрела лиозненских евреев.
24 февраля 1942 года в Адаменском рву были расстреляны узники Лиозненского гетто, и среди них многие родственники художника. На промерзшую землю падали Шагалы и Просмушкины, Хигеры и Чернины, падали дети и старики, падали персонажи его картин. И каждый выстрел был выстрелом в художника.
Анатолий Кардаш – автор книги о восстании Варшавского гетто, – бывший москвич, работает в Яд Вашеме. Он рассказывал о восстании. Я услышал много новых фактов, которые тщательно скрывала советская пропаганда. Но вот уже который раз, перечитывая запись лекции, останавливаюсь на одной и той же фразе: “Неизвестно, кто больше герой: тот, кто по трубам канализации уходил в отряды сопротивления, воевал с фашистами, но получал взамен хоть какой-то шанс на жизнь, или те, кто, отлично понимая, что их ждет, оставался в гетто, потому что не мог бросить престарелых родителей, не мог уйти от беспомощных детей. Их причисляют к тем, кто безропотно шел на смерть. А ведь эти люди совершали ни с чем не соизмеримый подвиг”.
…Первый выстрел восставшие в Варшавском гетто сделали в “своего” – в командира отряда еврейской полиции.
…Газы во время Второй мировой войны фашисты применили только один раз, при подавлении восстания в Варшавском гетто.
…Гиршвель Людвиг – крупнейший микробиолог. Находясь в Варшавском гетто, не имея лаборатории, никаких препаратов, он нашел и начал изготавливать средство против тифа.
Мозырь – город на высоких холмах. Улицы, как будто соревнуясь, круто сбегают вниз к красавице Припяти. Эх, если бы не Чернобыль… Лучшего места для туризма, для отдыха не придумаешь.
Улица Пушкина типичная для Мозыря. Когда-то до войны здесь стоял домик плотника Эли Гофштейна. Высокое крыльцо, резные ставни и большой сад. Летом дом утопал в зелени.
В сорок первом году улица Пушкина и домик Гофштейнов стали частью гетто. В “Черной книге” Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана написано: “…гетто в Мозыре было еще страшнее минского. Замерзшие старухи копошились среди трупов, девушки в кровоподтеках, распухшие от голода, спрашивали: “Когда за нами придут?”. Смерть казалась им избавлением”.
6 января 1942 года, когда началась акция по окончательному уничтожению Мозырьского гетто, старики собрались в доме Эли Гофштейна и решили живыми в руки фашистов не сдаваться. По рассказам одних, их было человек шестьдесят, другие утверждают, что было человек тридцать. Не в цифрах дело. Среди собравшихся не нашлось ни одного человека, кто бы возразил против этого.
Они достали свиток Торы и стали молиться. Потом женщина, звали ее Фейгл, вышла во двор, облила дом керосином, подожгла его, вернулась в помещение и заперла двери. Люди слышали, как из горящего дома доносилась заупокойная молитва. Люди читали ее сами по себе.
После войны, когда улица Пушкина стала отстраиваться заново, никто из мозырян не решался ставить дом на этом месте. Проходили годы, десятилетия, а на улице Пушкина оставался незастроенный пятачок. Власти и чиновники не ставили памятник, делая вид, что ничего не знают об этой истории. И тогда возникла легенда, которая бытует в Мозыре и поныне: “Это святое место, оно для памятника, а кто поселится на нем, тот хлебнет горя”.
Вот такая история.
Сара Григорьевна Утевская жила в Осиповичах. Родилась еще до Октябрьской революции в 1917 году в небольшом городке Калинковичи. Отец и мать были видными бундовцами. И, наверное, от них по наследству перешло к Саре Григорьевне стремление к активной жизни. Несмотря на свой далеко не юношеский возраст, она была негласным руководителем еврейской общины в Осиповичах. В начале 90-х годов, когда я встречался с Сарой Григорьевной, в многолюдном городе еще жило несколько десятков евреев.
В 1941 году Утевская не успела эвакуироваться. Попала в гетто. Выбралась из него и прожила все страшные годы войны на оккупированной территории.
– Мой муж был русский, – рассказывает она. – Попал в окружение. Пробился домой. Что делать? Пришлось идти работать к немцам. Он был бухгалтером в управе. Ну, и выправил мне документы. Сделал вместо Сары – Александрой, и, естественно, русской. Так я и прожила все годы под диким страхом. А когда Советская Армия нас освободила, ко мне подошел офицер и спросил:
– Ты еврейка?
Сара Утевская скороговоркой ответила:
– Нет, что вы? Я – русская.
– Не волнуйся, – сказал офицер. – Я тоже еврей.
– Нет, что вы? Я – русская.
Страх за эти годы настолько въелся в Утевскую, что она боялась сказать: “Еврейка”.
А может, это был не страх человека, пережившего три года фашистской оккупации, а наоборот, предчувствие будущего страха. Предчувствие “дела врачей” и “беспачпортных бродяг”, предчувствие наветов и гонений.
А может, страх – это чувство, которое передавалось нам с генами из поколения в поколение?
И Яд Вашем – это памятник нашему страху, который останется жить только в камне, в архивных бумагах, в рассказах, которые не понимают молодые израильтяне.
Многие обижаются: выросло поколение, оторванное от нашей истории. Не от истории оно оторвано, а от вечного страха. И слава Богу, что, в конце концов, это свершилось.
3 декабря 1941 года Иосиф Сталин, беседуя с главой польского эмигрантского правительства В. Сикорским, сказал: “Евреи – неполноценные солдаты, – и, закусив мундштук трубки, добавил: – Да, евреи плохие солдаты”.
Даже профессиональный дипломат и сталинский сатрап Вячеслав Молотов, услышав это высказывание, опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с членами польской делегации. Молотов знал, как впрочем, знал это и Сталин, что в первые же месяцы войны отчаянный подвиг совершил Соломон Горелик, который дрался до последнего и уничтожил не один десяток фашистов. 8 августа 1941 года в первом авиаударе по Берлину принимал участие летчик Михаил Плоткин. Сорок танков на реке Друть уничтожил артиллеристский дивизион Бориса Хигрина. Все они стали Героями Советского Союза. Все погибли в годы войны. Этот список можно продолжать и продолжать. Сто сорок евреев за военные подвиги в годы Великой Отечественной войны удостоены звания Герой Советского Союза.
Но антисемиты никогда не считались с фактами. Более того, факты для них – еврейская выдумка.
На вечере, посвященном 90-летию со дня рождения писателя Хаима Мальтинского, писатель Валентин Тарас рассказал такую историю:
– Однажды в редакции газеты, где я работал, вдруг услышал расхожую фразу о том, что евреи воевали во время войны в Ташкенте. Женщина, которая произнесла ее, почему-то обратилась за подтверждением к Григорию Березкину. Тот немедленно парировал: “Наверное, я неправильный еврей”.
“А вы совсем не похожи на еврея”, – растерянно произнесла автор сентенции.
Григорий Соломонович улыбнулся и сказал: “Вот еще один непохожий идет!”. В комнату вошел поэт Наум Кислик – фронтовик, перенесший тяжелое ранение в голову. И как только Науму объяснили суть разговора, в дверь, тяжело опираясь на костыль, вошел третий “непохожий” – Хаим Мальтинский. Он потерял ногу на передовой, будучи парторгом батальона.
Вся тройка “ташкентских” фронтовиков долго хохотала над ярлыком, навешанным на них, хотя, думаю, в душе им было не до смеха.
Директором совхоза “Любань” Минской области работал Герой Социалистического Труда Евгений Миронович. Настоящая его фамилия – Финкельштейн. В войну за его голову – командира партизанского отряда – немцы объявили вознаграждение в сумме 25 тысяч дойчмарок.
В партизанском отряде два товарища – еврей Финкельштейн и белорус Миронович поклялись: если один погибнет, другой, чтобы увековечить память друга, будет дальше жить под его фамилией. Миронович погиб в бою. Помня о данном обещании, Финкельштейн взял его фамилию.
Когда он баллотировался на выборах в Верховный Совет СССР, в анкетах было записано: Миронович Евгений, выходец из бедной еврейской семьи…
Хаим Зеликович Домнич жил после войны в Осиповичах. В начале девяностых годов я записывал для Фонда Спилберга интервью с людьми, пережившими ужасы гетто. Хаим Зеликович был узником Слуцкого гетто.
Я привожу небольшой фрагмент из этого интервью:
– Кем вы работаете? – спрашиваю я.
– При лошадях, – отвечает он.
– Что это за работа?
– Извозчики мы – балаголы. И отец мой был балаголой, и дед.
– Любите лошадей?
– А за что их не любить, – отвечает Хаим Зеликович, потом задумывается, пытаясь найти нужные слова, и, наконец, говорит: – Они же лошади. Все понимают.
– А людей вам приходилось убивать? – спрашиваю я.
– Людей нет, – отвечает он. – Фашистов и полицаев – да. Вы знаете, что творилось в Слуцком гетто. Если бы я мог, я бы убил их всех. Там у нас стояли румыны, часть какая-то. Я за золото купил у них наган и финку. Ночью подкрался к полицаю. И финкой ему – раз, – при этом Хаим Зеликович сочно выругался матом, – это тебе за маму, финкой ему – два, – снова сочный мат, – это тебе за папу. Потом я перерезал проволоку и вывел в партизаны людей из гетто.
У нас в бригаде было много Домничей. Генерал говорил мне: “Можно целый отряд из Домничей создавать”.
Любовь Израилевна Абрамович до войны жила в Слониме. Это была семья интеллигентов, где детям хотели дать хорошее образование, где о еврействе вспоминали не только когда ели фаршированную рыбу, где слова “долг”, “честь” не были пустым звуком. Еще до войны Люба Абрамович участвовала в молодежной сионистской организации “Ха-шомер ха-цаир”. Здесь же познакомилась со своим будущим мужем. У них родился ребенок. И казалось Любе, что она самый счастливый человек на свете.
Потом пришли фашисты. Было гетто. Во время одной из первых акций забрали мужа, и больше он не вернулся. Потом умер ребенок. И жизнь потеряла всякий смысл…
Однажды на улице она встретила довоенных друзей.
– Не хочешь жить, – сказали ей, – так хоть принеси пользу людям. Отомсти за мужа, за ребенка.
И она стала мстить. Выносила оружие, медикаменты. Их переправляли к партизанам. Это делалось с риском для жизни, и не раз она была на волоске от смерти. Но теперь жизнь приобрела смысл. И она боролась за нее. По подземному ходу, вместе с друзьями, Люба ушла к партизанам. И там продолжала борьбу, продолжала мстить.
Любовь Израилевна Абрамович часто приезжала в Германию. Выступала с лекциями. О чем думали молодые немцы, когда слушали ее рассказы?
Бабушка Вера вела отсчет времени так: “Это было до войны” или: “Это было после войны”. Война разделила ее жизнь на две части. В первой остались не только молодость и любовь, не только праздники с названиями, которые смешили меня в детстве: Суккес, Рошешоне, Енкипер. В первой части ее жизни остался дед, в честь которого потом назвали меня. Он не вернулся с войны.
Во второй части жизни была комната под лестницей в техникуме, где она после возвращения из эвакуации работала уборщицей. Потом коммуналки, которые назывались бараками, с винегретом, примусом и вечно пьяным соседом на кухне. Во второй части – были внуки, которые не слишком часто вспоминали о ней. На 7 Ноября и 1 Мая мама звала ее в гости. Она приходила, каждый раз доставала из хозяйственной сумки бутылку “Кагора”, говорила: “Сладенькое винцо” и ставила его на стол.
Вино никто не пил, и после обеда его ставили в сумку к бабушке обратно…
Во второй части жизни умер мой отец – ее сын. Болезни никогда не трогали его, как будто уступали место той, страшной, что сразу свалила его. Отцу было чуть больше шестидесяти… Этого удара бабушка вынести не смогла. Последние недели не поднималась с кровати. Лежала и держала в руках портрет сына. О чем она говорила с ним, никто не знал.
Вот такая жизнь, разделенная на две части, была у моей бабушки. А посередине ее жизни была война.
Во дворе Яд Вашема я случайно встретил знакомого из Витебска. Мы шли по Аллее Праведников. Экскурсоводы на разных языках рассказывали о событиях, которые произошли более шестидесяти лет назад. Люди ужасались и не могли поверить, что кто-то способен на такую жестокость.
– Я часто прихожу сюда, – сказал мой знакомый. – Пенсионер. А Яд Вашем рядом с домом.
Мы прошли мимо зала, где зажжены свечи в честь полутора миллионов еврейских детей, погибших в годы Катастрофы. В этом зале, как реквием, звучат имена погибших детей.
– Хочу тебе показать “Долину погибших общин”, – сказал мой знакомый.
Мы вошли внутрь холма, в прорубленные туннели, причем ходы шли так, что образовывали карту Европы. Все было одето в каменные глыбы, и на них высечены названия еврейских общин, уничтоженных в годы Катастрофы.
Пять тысяч названий.
– Посмотри сюда, – сказал мой спутник.
Я поднял глаза и увидел на каменной глыбе надписи “Лиозно”, “Витебск”…
На одном камне в далеком Иерусалиме сошлись вместе два города, родных Марку Шагалу.
– И у мертвых, и у живых эта раздвоенность, – сказал мой знакомый. – Похоронены там, памятник стоит здесь. Живу здесь, а сны вижу оттуда.
Когда писатель Анатолий Рыбаков работал над романом “Тяжелый песок” и интересовался всем, что относится к страшному времени фашистского геноцида, он часто приезжал на свою родину в город Щорс, который когда-то был Сновском. Однажды вместе с другом детства Анатолий Рыбаков поехал к памятнику, который установлен на месте гибели сновских евреев. Памятник поставили в те времена, когда слово “еврей” считалось чуть ли не крамольным. Его не упоминали в официальных речах, а обходились нейтрально-обобщенным термином “советские люди”.
На этом памятнике была надпись на двух языках: русском и еврейском. Все думали, что это один и тот же текст: “Вечная память жертвам…”. И идеологическая комиссия райкома смотрела на него сквозь пальцы.
Оказалось, что на еврейском языке было написано библейское высказывание: “Веникойси, домом лой никойси…” – “Все прощается, пролившим невинную кровь, не простится никогда…”
До войны Шацк – местечко на Минщине – было штетлом. На идише здесь говорили все: и евреи, и белорусы, и поляки. По-другому быть не могло. Из 1700 человек, живших в Шацке, почти 1100 составляли евреи.
Местечко славилось далеко окрест кузнецами, шорниками, сапожниками, бондарями, портными. Их расстреляли фашисты летом 1941 года. Считанные люди успели уйти на восток.
Через двадцать три года, в 1964 году, в Шацке был установлен памятник погибшим. Деньги на него собирали родственники похороненных здесь людей. Было торжественное открытие. В почетном карауле стояли школьники шацкой школы.
А вскоре памятник исчез. Нигде в документах не найдете, как произошло это таинственное исчезновение или по чьему приказу оно было совершено. Те, кто делает черные дела, не любят огласки.
Старожилы Шацка говорят, что памятник был сломан, вывезен и затоплен в реке. Впрочем, мы хорошо помним, в каком времени жили.
Поражаешься другому: как, пройдя сквозь это время, сохранились люди, которых не смогли отравить заразой человеконенавистничества?
В том же Шацке живет и работает колхозный механизатор Михаил Михайлович Таразевич.
До войны он был ребенком. Но в памяти сохранились какие-то размытые образы соседей той поры, а самое главное – в памяти хранятся слова родителей: “Добрые люди были”.
И Михаил Михайлович решил поставить памятник у деревни Задощение: на месте, где были фашистами и их прислужниками расстреляны 635 евреев.
У него спрашивали: “Зачем тебе это надо? Что, твоя родня здесь лежит?”.
Он ответил надписью, которую выбил на большом полуторатонном камне. Таразевич долго искал этот камень. Ему хотелось, чтобы он напоминал каплю, напоминал слезу. Надпись на памятнике гласит: “Жертвам фашистского геноцида в 1941–1944 годах. От христиан-соотечественников и их потомков”. Не от себя лично поставил памятник Таразевич, от всех христиан-соотечественников. И от тех, кто приказывал убрать памятник в центре Шацка, и от тех, кто сбрасывал его в реку. Как прощение за содеянное…
Людям, которые спасали евреев в годы войны, присуждают звание “Праведник народов Мира”. Я думаю, что такого же звания достойны и те, кто спасает память о наших родителях, дедах, прадедах.
После войны от когда-то шумного еврейского местечка остался конь по кличке Рахмил и чудом уцелевшая женщина. Ее спасли белорусы из соседней деревни. Женщина была со странностями. Евреи, когда местечко еще было еврейским, называли ее между собой “мишугене”.
После войны белорусы продолжали называть женщину тем же словом, только изменив его чуть-чуть на свой лад. Получилась Мисюгина. Так и закрепилось за женщиной это прозвище, и все думали, что это фамилия.
Жил в Витебске старый врач Семен Борисович Левин. Любил встречаться с людьми, рассказывать им о своей жизни. Семен Борисович был председателем районной комиссии ветеранов здравоохранения. И однажды, зная его общественную должность, ему позвонили и рассказали такую историю.
Строили дом на берегу Западной Двины. Вырыли котлован. А там человеческие кости. Как раз прошел дождь. Смыл землю. И все дно котлована белело от костей.
– Я сразу понял, в чем дело, – рассказывал Семен Борисович, – в 1941 году там было Витебское гетто. Это останки жертв фашистского геноцида. Звоню в строительную организацию. Начальника не было. Трубку подняла секретарша, судя по голосу, молодая девушка. Говорю ей: “Надо остановить работы, чтобы перезахоронить останки людей”.
Она в ответ:
– Я все передам начальнику, – и тут же спросила, может, из любопытства, а может, профессиональный навык. – Как вы думаете, что это за захоронение?
– Там в годы войны было гетто, – сказал я.
Несколько секунд в трубке была тишина. А потом снова вопрос:
– А что такое гетто?
В Яд Вашем приезжают тысячи людей со всего мира. Их родные, близкие друзья, знакомые погибли в безымянных рвах России, Украины и Белоруссии. Были сожжены в крематориях Аушвица и Собибора. Были уничтожены в гетто Литвы, Латвии и Польши.
А памятник им – один на всех – стоит здесь, на земле вечного Иерусалима.
