|
Брат рейхсмаршала – защитник евреев Евгений Беркович, Ганновер Нюрнбергские пленникиВосьмого мая 1945 года военнослужащими Седьмой армии США в замке Фишгорн, что находится в австрийском курортном городке Целль-ам-Зее, был арестован Герман Геринг, долгое время занимавший второе после Гитлера место в нацистской иерархии. Через несколько дней в городе Аугсбург американцы организовали последнюю пресс-конференцию Геринга. Журналисты из многих стран получили уникальную возможность задать вопросы рейхсмаршалу, командовавшему военно-воздушными силами Третьего Рейха, организатору военной промышленности Германии, человеку, ответственному за преследование и уничтожение сотен тысяч политических противников фашистского режима, за геноцид “расово-неполноценных» народов, прежде всего евреев.
Альберт Геринг Но вряд ли кто-нибудь из присутствовавших на пресс-конференции знал о существовании другого Геринга – Альберта, брата Германа. Альберт тоже был арестован. В середине августа 1945 года его перевели в главную тюрьму для военных преступников в Нюрнберге. Всего несколько камер отделяли его от брата, ставшего основным обвиняемым на Нюрнбергском процессе. Суровое наказание грозило и ему, хотя он был убежден, что сумеет доказать свою невиновность. Главным доказательством должен был стать список, состоявший из 34 имен – всех этих людей он с риском для собственной жизни спас от отправки в Дахау и другие концентрационные лагеря. Однако американские офицеры, допрашивавшие Альберта, не поверили ему. Слишком уж дико это звучало: брат рейхсмаршала и “нациста номер два” – противник нацистского режима и защитник евреев. Это кажется невероятным и сегодня. Тем не менее, это правда. Непохожие братьяДетство Альберта и Германа прошло в городке Вельденштайн недалеко от Нюрнберга. Большая семья Герингов – Альберт и Герман были младшими из десяти детей – жила в замке, принадлежавшем Герману фон Эпельштайну, немецкому еврею, принявшему католичество. Эпельштайн был крестным отцом обоих братьев, Германа назвали в его честь. Ходили слухи, что на самом деле это его дети: многолетняя связь Эпельштайна с их матерью, Франциской Геринг (урожденной Тифенбрун), ни для кого не была секретом. Правда это или всего лишь сплетни, по-видимому, никто никогда не узнает. Официально отцом мальчиков считался Генрих Геринг, многие годы прослуживший на высоких чинах в немецких колониях Африки. Генрих был на двадцать лет старше Франциски. К тому времени, когда семья Герингов жила в Вельденштайне, он давно уже вышел на пенсию и занимал скромную комнатку на первом этаже замка. Спальни Франциски и Эпельштайна находились рядом на втором этаже. Герман и Альберт были не очень похожи внешне, по-разному сложились и их жизненные пути. Однако братья всегда оставались по-человечески близки друг другу. В тридцатые годы Герман Геринг сделал впечатляющую политическую карьеру, став правой рукой фюрера и заняв руководящие посты в аппарате нацистской партии. В 1933 году новоиспеченный фюрер назначил его министром авиации и лесного хозяйства, а в 1935-м – командующим военно-воздушными силами Рейха. В 1936 году Геринг стал государственным уполномоченным по четырехлетнему плану развития промышленности и сельского хозяйства. Годом позже в городе Зальцгиттере была основана крупнейшая в Европе сеть металлургических предприятий “Государственные заводы Германа Геринга”, а еще через год он получил звание генерал-фельдмаршала Вермахта. Тридцатого августа 1939 года, за два дня до нападения Германии на Польшу, Геринга назначили заместителем председателя Имперского совета обороны. Первого сентября, в день начала Второй мировой войны, Гитлер официально объявил его своим преемником. И, наконец, в 1940 году Герман Геринг удостоился высшего военного звания – “рейхсмаршала Великой немецкой империи”. В последующие военные годы, когда участились поражения Германии в воздушных боях, Геринг стал терять свой авторитет и влияние. И хотя в 1944-м он вновь был назначен государственным уполномоченным по четырехлетнему плану развития промышленности и сельского хозяйства, уже другие лица из нацистской верхушки занимали места в ближайшем окружении фюрера. Двадцать третьего апреля 1945 года за попытку ведения сепаратных переговоров с противником Гитлер уволил Германа Геринга со всех постов и приказал арестовать его и исключить из партии. Но дни самого фюрера и Третьего Рейха были тогда уже сочтены. Закончилась и карьера рейхсмаршала. В сентябре 1945 года Герман Геринг предстал перед международным военным трибуналом в Нюрнберге в качестве главного обвиняемого. В противоположность своему знаменитому брату Альберт Геринг всю жизнь держался вдали от политики. Он работал торговым представителем на авиационном заводе Юнкерса. Позже стал руководителем ателье в венской студии звуковых фильмов «Тобис-Саша». Сразу после присоединения Австрии к Германии в марте 1938 года начались гонения на австрийских евреев. Через 24 часа после того, как немецкие войска вошли в Вену, был арестован владелец студии еврей Оскар Пильцер. Как вспоминает сын Пильцера Герберт, Альберт Геринг начал действовать немедленно. Он обратился с ходатайством к немецким властям, и через два часа Оскар был на свободе. По словам Герберта Пильцера, основным оружием Геринга было его имя. На стороне преследуемыхВ 1939 году Альберт Геринг принял предложение занять место управляющего по внешним продажам в чешском автомобильном концерне “Шкода”. Его имя помогало компании неплохо зарабатывать на военных заказах. Во время войны среди работников “Шкоды” образовался подпольный центр, руководивший акциями саботажа и протеста против нацистского режима. Альберт знал об этом и поддерживал чешское Сопротивление. Люди, освобожденные из концлагерей, получали в концерне работу. А когда директор “Шкоды” Ян Моравек был вынужден бежать от преследований гестапо, Альберт Геринг организовал всей его семье выезд в Румынию.
Альберт Геринг и Мила Клазарова В 1942 году Альберт женился на Миланде Клазаровой. С точки зрения нацистской идеологии это была серьезная ошибка, почти преступление, угрожавшее чистоте арийской расы: Миланда была чешкой. Среди людей из “списка Геринга”, которым Альберт помог избавиться от преследований нацистов, были и знаменитости, например, австрийский композитор Франц Легар. После присоединения Австрии к Третьему Рейху Легар оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, Гитлер не раз публично объявлял себя поклонником его музыки – особенно нравилась фюреру “Веселая вдова”. Но с другой стороны, композитор “скомпрометировал” себя совместной работой с еврейскими либреттистами, а главное – его жена София была еврейкой. Легар отказался эмигрировать с супругой в безопасное место. Ему было уже 68 лет, и он надеялся, что его известность защитит их обоих. Но он ошибся. В фашистской Вене ему пришлось пережить немало тяжелых дней. Его друзья и авторы либретто Фриц Грюнбаум и Фриц Ленер были убиты в концентрационном лагере. Гестапо собиралось отправить туда же и Софию. Буквально накануне ее ареста Альберт Геринг обратился за помощью к своему могущественному брату, и семью Легара оставили в покое.
Композитор Франц Легар и его еврейская жена София В 1944 году помощь потребовалась самому Альберту: по приказу шефа гестапо Генриха Мюллера он был арестован. Герману Герингу удалось освободить брата. Однако времена изменились. От былого могущества рейхсмаршала почти ничего не осталось. Герман откровенно признался в этом брату и посоветовал держаться от государственных дел подальше: в следующий раз помочь ему он не сможет. Еще один Оскар Шиндлер?Следователи, допрашивавшие Альберта Геринга в нюрнбергской тюрьме, считали представленный список всего лишь неуклюжей уловкой, придуманной для того, чтобы уйти от ответственности. На допросах военные преступники часто лгали и выкручивались, предъявляя фальшивые бумаги и лжесвидетелей, чтобы обелить себя. В июне 1946 года Альберт все еще находился под следствием, и его положение выглядело почти безнадежным. Спас его случай: в лагере для интернированных в Дармштадте “список Геринга” с именами 34 спасенных попал в руки очередного следователя. Это был Виктор Паркер – племянник Франца Легара. Со слов дяди он знал, что сделал Альберт Геринг для их семьи. Паркер собрал показания бывших коллег Геринга по “Шкоде”, получил письменные свидетельства многих людей, которым тот помог. Стало ясно, что Геринг говорил правду: он действительно спасал людей. Его счет в швейцарском банке, открытый в конце 30-х годов, служил только для того, чтобы поддерживать евреев и других преследуемых, пытавшихся бежать из нацистской Германии. В 1947 году Альберт Геринг был освобожден. Выступая по центральному немецкому телевидению в ноябре 2000 года, Герберт Пильцер, чье имя вместе с именем его отца стояло в “списке Геринга”, рассказал, что Альберт спас от гибели не только его родственников. Брату нацистского рейхсмаршала обязаны своей жизнью еще несколько десятков семей из разных стран Европы. Альберт Геринг не получил звания Праведника народов мира, как знаменитый Оскар Шиндлер, спасший более 1200 евреев в годы войны. В его честь не было посажено дерево на аллее Праведников Яд ва-Шема. Но праведность не определяется признанием. В Талмуде сказано: “Кто спасает одну жизнь, спасает весь мир”. В 2002 году число признанных израильским правительством Праведников народов мира увеличилось почти на шестьсот имен и на первое января 2008-го составило 22.216 человек. Поиск праведников продолжается… © Евгений Беркович |
|
Материалы опубликованы на сайте интернет-газеты “Мы здесь”, № 209 8 – 14 мая 2009 |
|
Транзит в преисподнюю Михаил Давидзон, “Окна” , еженедельное приложение к израильской газете “Вести” 12.03.09
Во Франции с большой неохотой вспоминают транзитный лагерь Дранси, где в годы второй мировой воины содержались интернированные граждане страны еврейской национальности. Это и понятно. Дранси — позорное пятно истории Франции, свидетельствующее о ее причастности к Катастрофе, что стыдливо пытался отрицать даже президент Пятой республики Франсуа Миттеран Созданный в окрестностях Парижа коллаборационистским правительством маршала Петена и Пьера Лаваля в 1941 году, Дранси втиснул в свои наспех сколоченные бараки около ста тысяч евреев, полнонравных обладателей французскою гражданства. После недолгого пребывания в транзитном лагере все они были выданы нацистам и депортированы в Освенцим, где их поглотили печи крематория. Выжили единицы. Недавно о Дранси вспомнили вновь… Поводом стаю решение Верховного административного суда Франции, в котором после многолетних разбирательств наконец-то признается тот очевидный исторический факт, что Франция принимала участие в Холокосте. В постановлении суда, в частности, указывается: «Франция несет прямую ответственность за ушерб, причиненный действиями, происшедшими вследствие косвенных приказов оккупантов (нацистов), и имеет прямое отношение к депортации жертв фашистскою антисемитизма». Язык юридической формулировки лаконичен, суховат, но смысл ее достаточно ясен. Спустя 64 года после окончания Второй мировой воины Франция впервые официально приняла на себя ответственность за депортацию евреев в нацистские лагеря уничтожения. Разумеется, принятие такого исторически ответственного решения, бьющего по престижу страны, провозгласившей свободу, равенство и братство основополагающими принципами своей демократии, потребовало от судей огромного мужества. Однако можно ли ставить на этом точку? Ведь живы eще люди, брошенные за колючую проволоку лагерей, специально созданных французскими властями для особой категории своих граждан — интернированных евреев. Их, правда, остались единицы, но они по-прежнему живут в той же когда-то предавшей их стране и ждут справедливости. Им недостаточно извинений. Они хотят вернуть то, что у них отняли. И на этом фоне решение Верховною административного суда Франции выглядит половинчатым, слишком обшим, не учитывающим интересы конкретных людей. Эта история начиналась в Париже, в августе 1945 года, когда по всей Европе еще дымились руины. Юная француженка Мадлен Хоффман подала иск в городской суд, требуя возместить ей моральный и материальный ущерб, связанный с гибелью отца, а также за собственные мучения. Девочке-подростку едва исполнилось двенадцать лет, лишившись родителей и домашнего очага, гонимая страхом смерти, она скиталась по дорогам Южной Франции, ютилась в деревнях, заброшенных жилищах, жила подаянием. Выручали простые люди. После изгнания гитлеровцев Мадлен вернулась в Париж, но в ее квартире уже поселились другие жильцы, которые вовсе не собирались никуда выезжать. Мадлен вновь оказалась на улице, потом попала в детский приют, где у нее и созрела взрослая мысль о судебном иске. Она составила его по-детски, как сумела, без необходимой в таких случаях полноты доказательств, имен, фактов, дат, названия лагеря, куда отправили ее отца… Тем не менее документ был официально зарегистрирован. И с тех пор замурован в архиве на 64 года, до той поры, пока 75-летняя г-жа Мадлен Хоффман-Глеман не вернулась к нему вновь, с помощью адвоката Анны-Лауры Аршамбо, добиваясь выплаты ей 200 тысяч евро в качестве компенсации ущерба, причиненного ее отцу, и еще 80 тысяч евро — за собственные страдания. Теперь в судебном иске были перечислены все необходимые факты. Антуан Хоффман владел крохотным бистро в переулке Норвин, который узеньким ручейком брусчатки соединялся с площадью Тертр на Монмартре. При бистро имелась своя пекарня, а прилавок выходил на тротуар, где хозяин откупил несколько квадратных метров площади и занял их столиками, спрятанными под солнечные козырьки. Клиенты появлялись с раннего утра, чтобы мимоходом съесть свежеиспеченный, посыпанный маком круассан и выпить чашечку крепчайшего кофе по-арабски. Семья Хоффман жила этажом выше бистро, и Мадлен, устроившись у окна, наблюдала, как отец с достоинством и без заискивания всегда сам обслуживал посетителей, пока мать распоряжалась за стойкой бистро. Цены выставлялись демократичные, они приманивали иностранных туристов, приезжих из провинции, эмигрантов, часто заходили художники, владеющие мастерством мгновенного графического портрета, исполнявшие заказы тут же, по соседству, на плошали Тертр. Заведение Хоффмана славилось еще и тем, что за его столиками некогда сиживал сам Модильяни и вгоды своей нищеты за даровую выпивку рисовал посетителей. Было это еще до того, как Мадлен появилась на свет, и бистро принадлежало ее деду, Исааку Хоффману, но из разговоров в семье она знала, что две доставшиеся по наследству отцу картины художника, которые он собственноручно и подписывал, сначала украшали стену бистро. Когда Модильяни стали называть «великим мастером живописи» и цены на его работы стали баснословными, отец повесил их в квартире, подальше от чужих глаз. В кругу друзей Антуана Хоффмана находились разные люди. Некоторые из них жили в том же переулке Норвин, а владелец колбасной лавки, что примыкала к бистро, был соседом по лестничной площадке. С марта 1941 года Дранси становится транзитным лагерем, предназначенным исключительно для депортируемых французских евреев. Они ждали решения своей судьбы, не догадываясь о ее исходе. Согласно статистике, через лагерь прошли около 77 тысяч взрослых и 12 тысяч детей, схваченных полицией и местным населением во время массовых облав. Добровольным участкам охоты на людей платили от 8 до 12 франков в час в зависимости от результатов. Изъятое у евреев имущество или оставленная ими после бегства собственность делились между теми, кто выполнял роль пособников. Еще одна особенность Дранси. С августа 1941 года в нем дожидались своей отправки в Освенцим только одинокие мужчины, женщин и детей стали перевозить в другой лагерь — Компьен. Эта подробность, указанная в отчете майора СС Пауля Даннекера, особого уполномоченного по еврейскому вопросу в оккупированной Франции, наводит на след отца Мадлен Хоффман-Глеман. По этому совпадению получалось, что Антуана Хоффмана, как и других разлученных с семьями французских евреев-мужчин, перевезли из Парижа именно в Дранси. О его жене, Шарлотте, матери Мадлен Хоффман-Глеман, оказавшейся, по-видимому, в Компьене, сведений не сохранилось… Из доклада майора СС Пауля Даннекера, 30 июля 1942 года: Как и обещали французские власти, Дранси постепенно освобождают от евреев из других стран Европы, и он становится «привилегированным» мужским лагерем, предназначенным для евреев из Франции. Из Дранси прямо в Освенцим отправляется эшелон, насчитывающий 1049 человек и состоящий главным образом из польских и русских евреев. Среди них 350 женщин, разлученных с детьми. Из воспоминаний Аделаиды Аутваль: Отец Мадлен считал себя человеком светским, но знал еврейские традиции и многие обычаи соблюдал. Он унаследовал это от собственного отца, регулярно посещавшего синагогу. Мадлен помнила, как по субботам в доме зажигали свечи, как в Пурим ей обязательно дарили новое карнавальное платье и отец приглашал друзей с детьми, которые тоже приходили в ярких и пышных нарядах, как в этот день в их пекарне обязательно пекли треугольные печенья с маком и назывались они «озней-Аман». А в Песах пекли не круассаны, а только мацу, предлагая ее клиентам в самых разнообразных формах, за домашним ужином читали Пасхальную агаду и по вечерам в бистро бесплатно кормили бедняков. Заходил в бистро и сосед, хозяин колбасной лавки. Антуан Хоффман угощал его коньяком, они говорили о скачках, спорили о французской политике, обсуждали приход к власти нацистов в соседней Германии, наглые территориальные претензии Гитлера, угрожающий тон погромных речей немецкого вождя. Оба гадали будет ли война в Европе и, если она все-таки разразится, сумеют ли французы успешно противостоять немцам, как это уже было два десятка лет назад. «Мы, французы, зададим этим бошам, я уверен, — говорил сосед Антуану Хоффману, похлопывая его по плечу. — Но в любом случае, дружище, не сомневайся, нам с тобой бояться нечего. Бизнес есть бизнес, и при любой власти покупатели будут по-прежнему заходить и в мою лавку, и в твое бистро…» Когда немцы триумфальными воинскими колоннами маршировали мимо Триумфальной арки в Париже, он стоя в толпе любопытных наблюдателей, с интересом вглядывался в лица своих будущих клиентов. Эти немцы были известными любителями колбасных изделий. На поставках вермахту можно было неплохо заработать… Из материалов Эрика Конана, эксперта по истории лагерей: С приходом немцев Антуан Хоффман не покинул Париж и бистро свое не закрыл, но когда понял, что совершил ошибку, было уже поздно. Клиентов, вопреки надеждам соседа, с каждым днем становилось все меньше и меньше. Последние из них исчезли, как только на витрине бистро кто-то нарисовал шестиконечную звезду Давида. Антуан Хоффман потерял сон. Ночи напролет он простаивал у окна, всматриваясь в знакомые ему с детства очертания Монмартра, и в полнейшем отчаянии сознавал, что попал в западню, из которой ему уже не выбраться. В Париже шли облавы. При городском муниципалитете появился специальный департамент по делам евреев, который совместно с полицией занимался регистрацией французских евреев и выявлением еврейских беженцев из стран Европы. Потом стали разносить полицейские повестки, в них евреям приказывалось явиться по указанным адресам для депортации за пределы столицы. По законам военного времени неисполнение приказа грозило расстрелом. Тем, кто добровольно сообщал в департамент места жительства евреев, обещалось вознаграждение. Люди, оказавшиеся в безвыходном положении, меняли адреса, прятались по чердакам, укрывались в подвалах. Их имущество скупалось парижанами за бесценок или просто захватыватось. В тот вечер он стоял у окна и в каком-то тупом оцепенении наблюдал за редкими прохожими на площади Тертр. Неожиданно взгляд его задержался на группе людей, стоявших на тротуаре, под окнами квартиры. Сосед, владелец колбасной лавки, по-дружески paзговаривал с незнакомцами в одинаковых кожаных плащах и серых шляпах. Странная ухмылка появлялась на его губах, когда он поглядывал на бистро и на этаж, где жили хозяева. Антуан Хоффман задернул портьерную штору, спиной прижался к стене. Париж, 1997 год, из книги воспоминании Ноэля Калефа, бывшего узника Дранси: Из ссылки на материалы историка-архивиста Мориса Ражефюса: По материалам «охотника за нацистами, президента ассоциации «Сыновья и дочери депортированных евреев Франции» Сержа Кларсфельда. Из досье на коменданта Дранси Алоиса Бруннера, гауптштурмфюрера СС: В 2001 суд в Париже заочно приговорил бывшего коменданта Дранси во Франции, гауптштурмфюрера СС Алоиса Бруннера к пожизненному заключению. Никаких официальных доказательств о смерти Бруннера до сих пор не имеется. В тот дождливый октябрьский вечер 1941 года Мадлен Хоффманн видела своего отца в последний раз. Она запомнила, как отец вернулся в дом вместе с соседом по лестничной площадке и провел его в гостиную. Мать сразу увела Мадлен из комнаты, велела ложиться спать и погасила свет. Но девочке не спалось, ей передалась тревога родителей, и она неслышно выскользнула в двери, прислушиваясь к разговору взрослых. Отец показывал хозяину колбасной лавки рисунки Модильяни, которыми всегда гордился, называя самым надежным банковским вкладом. «Вы ведь догадываетесь об их стоимости, — говорил он соседу. — Нет, продавать я их не собираюсь, денег мне от вас не нужно, ни сантима. Давно знаю вас как делового человека, поэтому и предлагаю сделку. Утром вы увезете нашу дочь, Мадлен, в деревню, к своим родственникам, пусть поживет у них, только никому не говорите, что она из еврейской семьи. Ну а мы с женой… Тут уж как судьба сложится. Мы оба решили, что останемся в Париже, прятаться нам негде…» Ранним утром, прямо из постели, еще сонную Мадлен, с ее игрушками и одеждой, перенесли на заднее сиденье машины, усадили, накрыли пледом. За рулем сидел хозяин колбасной лавки. Прощание было недолгим. Мадлен запомнила, как мать прикоснулась к ее щеке своей мокрой щекой. Девочка провела по влажному следу пальцем, потом лизнула его языком и почувствовала солоноватый привкус. Это ощущение сохранилось в ней на всю жизнь… Будет ли удовлетворен судебный иск, поданный 75-летней Мадлен Хоффман-Глеман по части требований о компенсации за материальный и моральный ущерб, нанесенный ей и ее семье в годы Второй мировой войны Францией, гражданкой которой она является? Тут правосудие Франции, благородно признавшее причастность своей страны к Катастрофе и соучастие в гонениях на французских граждан еврейской национальности, явно начинает топтаться на одном месте, подыскивает различные юридические уловки для отказа. Судьи исключают возможность выплаты материальной компенсации, поскольку, по их мнению, с 1945 года ушерб за депортацию был уже компенсирован. Согласно данным французской прессы, помимо адресных субсидий комиссия по возмещению ущерба родственникам погибших потpaтила 500 миллионов евро, а Фонд памяти жертв Холокоста получил от французского государства дотаций на 391 миллиона евро. Но если даже и так, всем ли пострадавшим компенсирован ущерб? Вот конкретный факт. В списке нет имени Мадлен Хоффман-Глеман, которой чудом удалось избежать общей судьбы десятков тысяч евреев Франции, просочиться сквозь сети облав и своей тяжкой детской судьбой в полной мере испытать выпавшие на ее долю изгнание и страдания. Она не получила ничего из той полумиллиардной суммы евро, о которой сообщили французские газеты. Почему власти проигнорировали ее иск, отмахнулись от этой женщины? Как отмахнулись они и еще от четырех сотен ветеранов, еврейских граждан Франции с такой же судьбой, по примеру г-жи Хоффман-Глеман добивающихся сегодня компенсаций. Как быть с их справедливыми требованиями, с их правдой? Ответа пока нет. Но есть сообщение, на днях поступившее из Парижа. Адвокат Анна-Лаура Аршамбо, представляющая интересы Мадлен Хоффман-Глеман, заявила, что ее клиентка глубоко разочарована решением Верховного административного суда Франции, отказавшего ей в удовлетворении иска и решила обратиться в Страсбургский суд по правам человека. Дело Мадлен Хоффман еще не закрыто…
Ян Карский: «Все замученные евреи Польши стали моей семьей» Михаил Дор В Нью-Йорке увековечили память Яна Карского, назвав в его честь угол Мэдисон авеню и 37-й улицы. К сожалению, большинству читателей (в том числе еврейских читателей) это имя ничего не говорит. Между тем, Карский (урожденный Козелевский) был именно тем человеком, от которого мир впервые узнал о Холокосте. Узнал и …не поверил. Родившийся в Лодзи Ян, поступил в начале 1930-х во львовский Университет им. короля Казимира, на факультет юриспруденции и дипломатии. Одним из его любимых его преподавателей вскоре стал профессор Мозес Аллерханд, единственный еврей – член Верховного суда Польши. Он встретит его в 1942-м, на станции Белжец, куда профессора с семьей привезут в товарняке из Львовского гетто… Но все это будет потом, а пока блестящий выпускник университета начинает свою дипломатическую карьеру в посольствах Польши в Лондоне и Берлине. В августе 1939 года он задержался по делам в Варшаве и в начале сентября собирался вылететь в Лондон. Не успел… Мобилизованный в действующую армию поручик прибывает в уланский полк, расквартированный в старинных казармах маленького городка под названием… Освенцим. Через несколько дней у него на руках было удостоверение на имя варшавского слесаря Яна Карского. Вскоре Ян присоединяется к польскому подполью, поддерживавшему эмигрантское правительство во главе с генералом Владиславом Сикорским. Основной миссией Карского становятся поездки по оккупированным районам, где он убеждал польских полицейских, чтобы те помогали сопротивлению. Встречался Карский и с еврейскими подпольщиками, описывавшими истинные масштабы уничтожения евреев в лагерях смерти. Неоднократно бывал он и в гетто, и увиденное там потрясло его настолько, что Карский решает немедленно донести информацию о положении евреев до мировой общественности. Через Берлин и вишистскую Францию он добирается до Испании, и оттуда через Гибралтар в Лондон. Эмигрантское правительство Польши осталось совершенно равнодушно к судьбе евреев, более того, испугалось, что еврейские страдания отвлекут внимание великих держав от польского сопротивления. Столь же глухи оказались и британские министры. В беседе с президентом США Франклином Рузвельтом Карский рассказал о Белжеце и Освенциме; о том, что два миллиона польских евреев уже истреблены, что если не предпринять меры, через год будет уже поздно… Нельзя сказать, что Рузвельт полностью проигнорировал эту информацию. Был создан Комитет по делам беженцев, но занимался он преимущественно проблемами евреев, успевших вырваться из Европы. Что же касается эмоционального восприятия его свидетельств, достаточно описать реакцию помощника Рузвельта, члена Верховного суда США еврея Феликса Франкфуртера, который прямо заявил польскому визитеру: «Господин Карский, я не могу Вам поверить. Я не утверждаю, что Вы лжец, но рассказанное Вами столь чудовищно, что я не могу заставить себя поверить в это…». Послевоенная судьба Карского, можно сказать, сложилась. В коммунистическую Польшу он не вернулся, защитил в США докторскую диссертацию по политологии, а в 1954-м году получил американское гражданство. В 1981 Ян Карский был удостоен звания «Праведник народов мира». В том же году он выступил на пресс- конференции в Вашингтоне с речью, которая сделала бы честь любому истинному христианину, чья вера не позволила закрыть глаза на происходящее. Итак: Семья моей жены (все они погибли в гетто и в лагерях смерти), все замученные евреи Польши стали моей семьей. При этом я остаюсь католиком. Я католический еврей. Моя вера говорит мне: Второй первородный грех, которое человечество совершило в отношении евреев в годы Второй мировой войны в Европе, будет преследовать его до конца времен…». 21.04.2009 |
Жизнь и смерть в эпоху Холокоста
Михаил Эйвин
Память о жертвах понесенных еврейским народом в годы Второй мировой войны может быть жива только тогда, когда о ней будут знать новые поколения. А для этого вспоминать и напоминать о тех трагических событиях нужно вновь и вновь.
22 апреля в Культурном центре при посольстве Израиля в Украине состоялась презентация трехтомника воспоминаний бывших узников гетто и нацистских концлагерей на оккупированной нацистами территории Украины в годы Великой Отечественной войны “Жизнь и смерть в эпоху Холокоста: свидетельства и документы”.
Эти человеческие документы — частица памяти народа, триумф памяти над забвением, имеют большое научное, воспитательное и гуманистическое значение. Трехтомник уникальных материалов подготовлен бывшим узником Шаргородского гетто, председателем Всеукраинской Ассоциации евреев – бывших узников гетто и нацистских концлагерей, руководителем научно-просветительского Центра “Память Катастрофы”, заслуженным деятелем науки и техники Украины Борисом Забарко.
В своем вступительном слове на презентации Борис Забарко сказал:
«Третья книга “Жизнь и смерть в эпоху Холокоста, Свидетельства и документы”, в которой опубликованы 123 воспоминания бывших узников нацистских концлагерей и гетто, других мест принудительного содержания и принудительных работ, тех, кому удалось чудом выжить на оккупированной нацистами территории Украины в 1941-1944 гг., является продолжением книги “Живыми остались только мы: свидетельства и документы”, вышедшей впервые в свет в 1999 г., когда Украина отмечала 55-летие освобождение страны от нацистских захватчиков и первых двух книг трехтомника “Жизнь и смерть в эпоху Холокоста: свидетельства и документы”, изданных в 2006 г. к 65-й годовщине трагедии Бабьего Яра (1-я книга) и в 2007 г. к Международному Дню памяти жертв Холокоста (2-я книга).
Предназначение наших книг – рассказать о трагедии и сопротивлении украинского еврейства в годы войны, как части мирового еврейства и украинского сообщества, о нечеловеческих страданиях и жизни людей, обреченных на гибель, но сопротивлявшихся, боровшихся за свое существование, сохранивших человеческий облик и победивших смерть.
После продолжительного вынужденного молчания (не только потому, что не смогли перенести прошлое Холокоста перешагнуть через его бездну, но еще и потому, что государство, которое их оставило один на один с нацистами, не нуждалось в их правде) они рассказали собственную историю, описали, прежде всего, свой личный опыт. Они рассказали о себе, о своих семьях и друзьях, о своих спасителях, о предателях и об убийцах, о добре и зле, грехе и вине, ненависти и взаимопомощи, подлости и всепрощении, отчаянии и надежде, низости и героизме, преступлении и наказании, разочаровании и вере, страданиях и решимости выжить вопреки всему… Это – подлинно народная история.
Лишь в последнее время жизнь (способы выживания на оккупированной врагами территории и сопротивления, и самые простые для обыденной жизни действия), а не только смерть в период Холокоста (Катастрофы, Шоа), получила доступ к нам благодаря, в первую очередь, свидетельствам людей, которые смогли выжить и правду которых мы лишь сейчас в состоянии услышать.
Рассказали о том, как это было на самом деле. Воспоминания доносят до читателей нечто крайне необходимое, недоступное никаким другим образом. Из всех книг, статей и исследований, посвященных Катастрофе, дороже всего – свидетельства живых».
В свою очередь выступившие на презентации представители общественности и дипломаты высказали единодушное мнение о том, что именно такие книги могут стать мостом между прошлым и настоящим. Не давая нам забывать о минувшем они вселяют надежды на лучшее будущее.
23.04.2009 Опубликовано на сайте
  |
|
|
|
|
|
Она выбрала вечность Лея Алон (Гринберг), Иерусалим “Мы здесь” № 217 3 – 9 июля 2009 Аллея Праведников в музее “Яд ва-Шем” начинается снизу, от больших черных ворот, вводящих тебя в мир трагедии и скорби, и поднимается вверх, устремляясь к вершине холма. И ты поднимаешься вместе с ней, совершая восхождение. Деревья на Аллее шумят листвой, у одних широкие стволы и пышные кроны, другие только-только пошли в рост, их стебель тонок и беззащитен, но первые листочки тянутся вверх, к солнцу. Тёплое оно, дерево, приложи голову и почувствуешь, как соки жизни струятся по его телу, а крона шепчет тебе что-то… Потому и сказано в Торе, в Книге “Дварим”: “Человек подобен дереву на ниве”. Так же, как человек, дерево рождается и умирает: иногда падает, подрубленное под корень, прожив совсем недолго, иногда огонь сжигает его в одночасье, оставив только горстку пепла. И если не погиб корень – вырастет молодая поросль, ну а если сгорел вместе с деревом – тогда и памяти о нём не останется под небом…Будто не было его на свете, будто не цвело, радуя глаз листвой и одаривая плодами… Сколько на Аллее деревьев, сколько имён, сколько человеческих судеб…Каждое дерево в честь кого-то посажено, напоминая нам о тех, кто рисковал жизнью,чтобы спасти гонимого, затравленного, преследуемого еврея. Должно быть, какое-то дерево хранит память о монахине матери Марии. В этой длинной, ползущей вверх цепочке, они похожи друг на друга. Их кроны одинаково тянутся к солнцу, их шёпот сливается в единую мелодию, и порыв ветра они тоже встречают вместе. Праведники – всегда в одиночестве. И на ветру они стоят порознь, как одинокое дерево в поле. И удары судьбы принимают в одиночку. И страх к каждому подкрадывается по-своему, и опасность подстерегает по-разному. И только одно у них общее: сострадание к человеку. Мы называем их высоким словом “праведник,” вложив в него особый смысл. Ивритское “цадик” от “цедек”- справедливость, праведность. Мать Мария… Она шла к этому имени всю жизнь. С ним она приняла смерть в газовой камере Равенсбрюка в марте 1945 года – за два месяца до конца войны.. Под этим своим последним именем она осталась в людской памяти. Подобно тому, как полотно художника хранит следы поиска, так за внешним рисунком жизни Елизаветы Юрьевны Пиленко, проступает её путь к своему истинному земному предназначению. Гимназистке Лизаньке, юной талантливой поэтессе, вошедшей в круг литературно-художественной элиты Петербурга, влюблённой в поэзию, посвятил Александр Блок свои строки: Такая живая, такая красивая, Чутьём поэта уловил Блок встревоженный мир её души, в котором жило предчуствие тяжёлых испытаний, потерь, и страшного конца своего земного пути. Тогда, когда они познакомились, её жизненненная стезя только начинался. Впереди было раннее и короткое замужество с юристом Кузьминым-Караваевым. Под именем Елизавета Кузьмина-Караваева она вошла в литературу, оно осталось на одной из лучших её книг “Встречи с Блоком”. Позже у неё будет ещё одно имя: Елизавета Юрьевна Скобцова: по мужу – писателю и журналисту Даниилу Скобцову. Но её суть, её земное предназначение, несло имя “мать Мария”.
Её жизнь была тяжела и трагична. Эмиграция, после которой семья осела в Париже. Нищенское существование и нелёгкий труд были лишь прелюдией к первому большому горю: смерти младшей дочери, двухлетней Насти. Пройдёт десять лет и не станет старшей, двадцатитрёхлетней Гаяны, за год до этого вернувшейся в Россию. И невольно вспоминается Иов, искавший ответ на вопрос о страдании. Но Иов, потеряв детей, вновь обрёл радость отцовства – был вознаграждён новой порослью, а мать Мария ушла из этого мира на пике страданий… Понять её приход к монашеству можно, лишь зная её внутреннее “я”, мир, который она открывала в стихах, статьях, посвященных религиозным исканиям, в рисунках. Она была щедро одарена от природы, но самым большим даром был дар материнства, то высокое устремление к людям, желание отдать им всю себя, свойственное Матери, дарящей миру жизнь.И когда умерла Настя, Елизавета Юрьевна, привыкшая анализировать состояние своей души, написала: “Мне стало ведомо новое, особое, широкое и всеобъемлющее чувство материнства. Я вернулась с … кладбища другим человеком, с новой дорогой впереди, с новым смыслом жизни. И теперь нужно было это чувство воплощать в жизнь”. Человек, переживший такую потерю, подобен обмелевшей реке. Его духовная жизнь замирает.Он опустошён. Её же душа была полна любовью к людям.. Даже в самые страшные минуты жизни, когда вокруг были смерть, ненавись, звериная злоба, в ней не было ни озлобленности, ни опустошенности. После каждого удара судьбы она открывала в себе источник новых духовных сил и продолжала свой путь. Ещё в Петербурге Елизавета Юрьевна изучала богословие, экстерном сдавала экзамены, и в Париже она всё чаще и чаще выступает как религиозный мыслитель. Её душа не знает покоя. Под её пером рождаются стихи, поэмы, религиозно-философские статьи. Но главное для неё: конкретная, действенная помощь людям. “Перед каждым человеком стоит эта необходимость выбора: уют и тепло его земного жилища, защищённого от ветра и бурь или же бескрайнее пространство вечности”… Она выбрала вечность. Елизавета Юрьевна приняла монашество, и отныне остались в прошлом, как вехи её земного пути, другие имена. Теперь она звалась матерью Марией и с этим именем ушла в вечность. Её монашество не было защищено стенами монастыря и тихой кельей. Она не искала убежище от ветра и бурь, но шла навстречу человеческому горю, одиночеству, обездоленности. Посетив женские монастыри Латвии и Эстонии, мать Мария ещё раз убедилась, как не подходит ей этот традиционный монашеский уклад жизни: “В них, несомненно, много личного благочестия, личного устремления к Богу….но как подлинные организмы, как нечто целое, они просто не существуют. Казалось, никто из них не заметил, что мир охвачен пожаром”. – писала она о монахинях. Дом на улице Лурмель, 77, в Париже, основанный матерью Марией, становится центром притяжения для тех, у кого нет пристанища. В нём тесно, в нём ищут спасение от голода, холода, опасности и нищеты. Это русские эмигранты, которые чувствуют себя потерянными в чужом мире. И у самой матери Марии нет места, где приткнуть голову. Она спит на полу. Может ли она позволить себе жить иначе, когда вокруг так много горя? “Путь к Богу лежит через любовь к человеку, и другого пути нет…На страшном суде меня не спросят, успешно ли я занималась аскетическими упражнениями и сколько я положила земных или поясных поклонов, а спросят: накормила ли я голодного, одела ли голого, посетила ли больного и заключённого в тюрьме. И только это спросят”. Война приближалась к Парижу. И мать Мария передала в стихотворных строчках ощущение непрочности мира, близкого хаоса: “Всё кружится ничтожной щепкой, /Душа в земном кипеньи вод. /Всё так мгновенно, так некрепко, /Река торжественно плывёт”. Седьмого июня сорок второго года был объявлен приказ гитлеровской канцелярии, обязавший евреев носить на одежде жёлтую звезду. Эта звезда стала символом изгоя, отверженного, гонимого… Но – не в глазах матери Марии: Два треугольника, звезда, Приближался час истинных испытаний, когда за укрытие евреев, за помощь им человеку грозила смерть. “Если бы мы были настоящими христианами, мы бы все надели звёзды”, – писала мать Мария. Ей было дано глубокое видение вещей, умение проникнуть в суть: возвыситься над религиозными противоречиями и посмотреть на мир как бы с той высоты, где уже не видны различия, а виден весь мир, с чем- то главным в нём. Израиль, ты опять гоним. Быть может, когда она писала эти строки, она видела перед своим взором страдания обречённых на смерть людей, согнанных на зимний велодром на парижском бульваре Гренель. Слышала крики детей, разлучённых с родителями. Три дня она была вместе с ними, три – из пяти, в течении которых их вывозили в лагеря смерти. Кормила, утешала, пыталась спасти…Ей удалось тайно переправить четверых детей в мусорные бункеры. Теперь она знала: евреям грозит смерть, их нужно спасать. Через французское Сопротивлением мать Мария доставала поддельные документы, писала фиктивные свидетельства о крещении, переправляла спасенных в ещё не оккупированную зону Франции и в отдалённые провинции. И просто укрывала, рискуя жизнью. Гестапо давно следило за ней и за домами на улицах Лурмель и Нуази. “Вы плохо воспитали свою дочь, она только жидам помогает,” – стыдил гестаповец её старую мать. Нет, мать Мария продолжала помогать всем страждущим, но только за помощь евреям ей грозила смерть. Они пришли за ней. В тот день её не было в Париже. Взяли Юру, её двадцатилетнего сына, её дорогого мальчика, последнего и единственного. Он разделял с матерью её взгляды и гордился ею. Позже, в письме своей бабушке из лагеря, он напишет: “Я абсолютно спокоен, даже немного горд разделить мамину участь”. Взяли священника Дмитрия Клепинина, соратника матери Марии. От него потребовали обещать,что впредь не будет укрывать и спасать евреев. Он ответил отказом. Потом арестовали мать Марию. Это было в феврале 43-го. Все трое погибнут, разделив с евреями их участь. Задолго до ареста, задолго до лагеря Равенсбрюк, где день и ночь дымили газовые печи, мать Мария написала строки, в которых выразила глубину своей веры. Казалось, её была открыта тайна, настолько сильна была её убеждённость: земной путь не кончается этим миром: “Мы верим. И… чувствуем, как смерть перестаёт быть смертью, как она становится рождением в вечность, как муки земные становятся муками нашего рождения”. Мать Мария погибла в газовой камере Равенсбрюка. Её прах смешался с прахом сожжённых евреев, а дым поднялся в небо. Поначалу он был чёрным, но, разойдясь по небесной голубизне, становился всё светлее и чище. Всё было так, как она говорила, утешая заключённых: “Он такой только вначале, около земли, а дальше делается всё прозрачней и чище и, наконец, сливается с небом. Так и с душой в смерти. Так будет и с душами”. Словно сотни сожжённых, обугленных рук застыли навечно в орнаменте тяжёлых чёрных ворот «Яд ва-Шема». Они пропускают тебя, и с этой минуты мир по ту сторону ворот отдаляется от тебя. Ты поднимаешься вверх, в гору. И вместе с тобой, будто совершая восхождение, поднимается вверх Аллея Праведников. Деревья на Аллее, разросшись, дарят друг другу тень, и когда налетает порыв ветра, встречают его вместе, и шелест их листвы сливается воедино, подобно шелесту одного большого дерева. Ты вошёл в мир трагедии и скорби. Но из мира тьмы, побеждая его, пробивается к тебе сокрытый свет – свет души человека. И ты ощущаешь его непреходящее величие… В статье использованы воспоминания соратника матери Марии по участию |
|||
|
Возле Рамаллы открыт мемориал памяти евреев-жертв Катастрофы |
||||||||||
В Международный день памяти жертв Холокоста, состоявшийся во вторник, 27 января, возле Рамаллы был открыт мемориал жертвам преступлений нацистской германии против еврейского народа. Об этом сообщает палестинское информационное агентство MAAN. Мемориал в Нилине, экспозицию для которого предоставил израильский музей, во вторник посетили несколько сотен палестинцев. “Холокост был ужасным и методичным истреблением шести миллионов невинных людей, и влияние Катастрофы ощущают все граждане Израиля по сей день, – заявил в ходе своего выступления на мероприятии глава Института исследования Катастрофы европейского еврейства в Нацерете (Назарете) Халед Махмид. – Коран призывает нас признать Холокост и понять его. А евреи должны помнить, что многие из них спаслись во время Катастрофы благодаря своим братьям на арабской земле. Вместе мы должны преодолеть наследие нацизма”. Махмид заявил, что политика Израиля некоторым образом объясняется перенесенной еврейским народом трагедией, и палестинцы должны учесть это. “Палестинцы должны понять, что у евреев есть защитный механизм, возникший в связи с убийствами Катастрофы. Нападения палестинцев на израильтян неэффективны, они лишь вызывают в евреях воспоминания о Холокосте”, – убежден он. Один из создателей мемориала Мохаммад Амира отказался отвечать на вопросы о том, почему местом для его возведения был выбран Нилин – опустевший палестинский город, отделенный забором безопасности. Он заявил, что “палестинцы расплачиваются за боль, пережитую евреями во время Холокоста”. “Нет никакого сравнения между нашим страданием и страданием еврейского народа во время Катастрофы, но все должны понять, что мы страдаем в результате того, что немцы сделали евреям”, – заявил Амира. Он добавил также, что многие палестинцы ничего не знали о еврейской истории, многие из них видят документальные доказательства Холокоста впервые в жизни. |
Йом а-Шоа: дети Холокоста зажгли шесть траурных факелов |
||||||||||
В ходе траурной церемонии, которая состоялась в понедельник, 20 апреля, на территории мемориального комплекса Яд-Вашем, были по традиции зажжены шесть факелов, символизирующих шесть миллионов убитых нацистами евреев. Глава музея Авнер Шалев, произнеся краткую речь, зажег мемориальный факел, от которого шесть евреев, переживших Катастрофу европейского еврейства, зажгут шесть факелов. Как известно, в этом году церемония посвящена теме детей Холокоста, и зажигают факелы те, кто был детьми в годы Холокоста и выжил в Катастрофу. Первый факел зажгла Лея Паз, уроженка Львова. Ее близкие спасли ей жизнь, найдя для маленькой Леи приют в семье поляков, сменив ей имя. На прощание дядя Леи сказал ей: “Не забывай Палестину, не забывай, кто ты”. Второй факел зажгла Мирьям Шустер, уроженка Бессарабии. Ей было шесть лет, когда Мирьям вместе со своими близкими спасалась от нацистов, переходя из страны в страну. По словам Мирьям, отец убеждал ее, что “когда все это закончится, мы все уедем в Палестину”. “И это поддерживало нас”, – признается она. Третий факел зажег Саломон Файгерсон, уроженец Латвии. Когда нацисты арестовывали и расстреливали евреев, мать Саломона попросила его бежать. “Я стучался во все двери, просил спасти меня, но никто не открывал. До сих пор я вижу это во сне”, – рассказал он. Четвертый факел зажгли “близнецы доктора Менгеле” Иеугдит Барнеа и Лея Хабер, урожденные Чангри. Девочки были отобраны нацистскими медиками для проведения бесчеловечных опытов. По их словам, самым неожиданным было то, что после этих чудовищных “опытов” обе они стали матерями, тогда как большинство женщин, которым довелось стать “пациентками” Доктора Смерть, остались бесплодными. Пятый факел зажгла Эстер-Двора Рейз-Мосол, уроженка Амстердама. Она рассказала, что родители передали ее в семью своих друзей-христиан, но она отказалась соблюдать христианские обычаи и вернулась в семью. Эстер-Двора была вместе со своей семьей отправлена в лагерь смерти, и стала единственной выжившей. Шестой факел зажег уроженец Белоруссии Шимон Грингойз. Он стал свидетелем расстрела своих близких, и он упал вместе со своим упавшим расстрелянным отцом. Это спасло ему жизнь. Шимон Грингойз сумел бежать из гетто к партизанам. Ссылки по теме:
Йом а-Шоа: в музее Яд-Вашем проходит церемония памяти жертв Катастрофы // NEWSru.co.il // В Израиле // 20 апреля 2009 г.  В Израиле прозвучала траурная сирена в память о жертвах Катастрофы // NEWSru.co.il // В Израиле // 1 мая 2008 г. Израиль отмечает День памяти жертв Катастрофы – Йом а-Шоа // NEWSru.co.il // В Израиле // 30 апреля 2008 г. Сегодня Израиль отмечает Йом а-Шоа – Национальный День Траура // NEWSru.co.il // В Израиле // 15 апреля 2007 г.
|
Маугли Холокоста: история еврейского мальчика, три года скрывавшегося в стае волков |
||||||||||
Сегодня в специальном приложении к газете “Маарив”, посвященном Дню памяти Катастрофы и героизма европейского еврейства, опубликованы воспоминания 82-летнего Моше (Мишки) Зильберштейна, три года прятавшегося от нацистов в волчьей стае. Когда началась война, Мишка вместе с родителями и братьями жил в Белостоке. В 1941 году вся его семья была отправлена в Освенцим, однако об этом он узнал только много лет спустя. После того, как он был избит до полусмерти за попытку пронести в Белостокское гетто еду, 10-летний мальчишка сбежал в лес. В интервью “Маариву” Моше рассказывает, как первые несколько месяцев он бродил по лесам в одиночку, питаясь подножным кормом, пока не наткнулся на стаю волков с маленькими волчатами, которая приняла его. В итоге, после трех лет скитаний со стаей он попал в белорусские леса, где его подобрали солдаты Красной Армии, которые дали ему имя Мишка (свое имя он к тому времени забыл) и переправили в тыл, в Сибирь. После войны ему удалось вернуться в Белосток. В 1948 году он приехал в Палестину и практически сразу был мобилизован. Участвовал в Войне за Независимость, служил в ВМФ, потом в торговом флоте. В 1955 году женился, вырастил детей. Однако первой слушательницей его истории стала внучка, написавшая о своем дедушке в школьном сочинении |
|
“Это моя месть. Мы выжили”. Брат нашел сестру после 64 лет разлуки
|
||||||||||
Ави (Эгон) Лави в свои 74 года остается очень деятельным человеком. Отец троих сыновей и дед шести внуков, консультант по развитию сельского хозяйства, проработавший много лет в Израиле и за его пределами, после выхода на пенсию он полностью сменил род деятельности. Теперь он создает документальные фильмы, в которых рассказывает о своем детстве, проведенном в оккупированной Словакии, о родителях, чудом уцелевших в годы Холокоста, и о своей сестре Эве (Эрне) Мульштейн, связь с которой прервалась более 64 лет назад.
“Все эти годы продолжались поиски. И, наконец, я нашел свою сестру. Это чудо, – говорит Ави Лави. – И история спасения нашей семьи в годы войны – тоже чудо. Я думаю, это моя задача – рассказывать о том, как это было. Люди обязаны знать и помнить. Много лет я молчал о той войне. Но теперь, когда я беру своего внука в Берлин, чтобы вместе с ним снять фильм, и мы вместе идем по мемориалу в память о жертвах Холокоста, я твердо знаю – это моя месть. Мы выжили, мои дети и внуки – израильтяне, и я нашел свою Эвочку. Потому что все эти годы во мне жила надежда”.
Рассказ о спасении двух еврейских детей, которые одни, без родителей, пережили войну в словацкой деревушке, о многолетней разлуке брата с сестрой, о воссоединении двух, уже пожилых, близких людей и о длительном пути к своим корням, предшествовавшем встрече, корреспондент NEWSru.co.il услышал от самого Ави Лави.
“Я искал везде, где только мог – уже после того, как многолетние поиски моих родителей не дали никаких результатов. Я искал через Яд-Вашем (израильский мемориальный комплекс и центр изучения Холокоста, одним из направлений деятельности которого является сбор информации о пропавших в годы – Прим.ред.). Вместе с сыновьями побывал в Словакии, обошел каждый дом в деревне, где мы детьми скрывались во время войны. Там помнили мальчика Эгона, но о судьбе Эвы никто ничего не знал. Обошли кладбища и изучали церковные архивы. Мы побывали в Польше, потому что Эва родилась в Кракове. Я посылал запросы во все крупные еврейские общины США, давал объявления в газетах. Тщетно”, – вспоминает Ави.
Путешествие по словацким деревням, в которое Ави отправился вместе с сыном, решено было снимать на видеокамеру. В результате появился на свет первый фильм Лави “А-Маса шель Эгон” (“Путешествие Эгона” – именно под этим именем Лави жил в оккупированной Словакии). В этом фильме были и старые фотографии из семейного архива Лави, и встречи в восточноевропейских деревнях, и напутствие матери Ави: “Разыщи Эвочку”.
“Я снимал этот фильм в надежде, что Эвочка или кто-нибудь, кто ее знал, увидит его”, – говорит Лави. После трансляции фильма на израильском ТВ Лави позвонили. Незнакомый мужчина посоветовал Ави обратиться в службу розыска Маген Давид Адом (МАДА). Спустя несколько месяцев в квартире Лави раздался другой звонок: начальник розыскной службы МАДА Борис Кузокин сообщил, что сестра Ави (Эгона) Лави жива и проживает в Брюсселе.
Встреча
Встреча Ави Лави с Эвой состоялась в феврале 2009 года, в Бельгии. На ней присутствовали представители МАДА, в их числе Борис Кузокин.
“Когда Ави впервые увидел свою сестру, он плакал, как ребенок. А она поначалу только качала головой. Кроме имени Эгон и названия деревни она ничего не помнила из своего детства”, – вспоминает Кузокин.
“Судьба Эвы очень похожа на мою собственную, – говорит Лави. – В послевоенные годы она, как и я, попыталась вытеснить из памяти все, что было в годы войны. До последнего времени она никому не рассказывала о своем детстве. При всем желании она не могла меня найти: в Словакии я был Эгоном, а в Израиле меня стали звать еврейским, вторым именем, данным мне при рождении – Авраам (Ави). Кроме того, в Израиле я изменил фамилию с Лёви на Лави. А мои родители сохранили фамилию Липтак, которую взяли в годы войны. Я был счастлив узнать, что после войны судьба Эвочки сложилась благополучно, что у нее есть дочь и внук. Самое главное – через две-три недели мы снова увидимся: она вместе с детьми приезжает в Израиль”.
“Мне очень грустно, что до этой радостной встречи не дожила мать Ави, Элизабет. Она так мечтала увидеться с Эвой”, – говорит супруга Лави, Сара. Много лет назад Сара репатриировалась в Израиль из Йемена. История Холокоста в Словакии давно стала неотъемлемой частью ее личной семейной драмы.
Ави (Эгон) Лави: о репатриации и механизмах памяти и забвения
Лави репатриировался в Израиль в начале 1949 года. Следом за ним приехали его родители. “Вместе с другими 25 репатриантами из Словакии я поехал в кибуц, – вспоминает он. – Мы все стремились забыть все, что оставили позади. Больше всего на свете я хотел стать настоящим израильтянином, быть героем. Служил в армии, закончил сельскохозяйственную академию. Создавал новые поселения, в составе израильской делегации работал в странах Африки. И все эти годы я не позволял себе вспоминать о прошлом. Я словно окаменел, и позволял себе проявлять чувства только по отношению к жене и детям. Ужас прорывался по ночам, но я гнал его прочь. В Израиле 50-х отношение к пережившим Холокост было очень пренебрежительным. “Пыль человеческая”, – так называли строители государства переживших войну репатриантов из Восточной Европы, особенно пожилых. Только после процесса Эйхмана строители еврейского государство начали понимать, что германская машина уничтожения давила и трусов, и героев”.
Товарищи по кибуцу, с которыми Лави познакомился в начале 50-х, до сих пор остаются его близкими друзьями, но о судьбе друг друга в годы Холокоста они узнают только сейчас – из опубликованных воспоминаний. В их числе книга “Бе-Сдот а-Зикарон” (“На просторах памяти”) Шломо Брезница. В ней бывший ректор Хайфского университета, профессор психологии, посвятивший жизнь изучению работы мозга и проблемам памяти, впервые рассказывает о своем военном детстве: в годы Второй мировой он нашел укрытие в одном из монастырей на территории Словакии.
“Только около 15 лет назад, после выхода на пенсию, я позволил воспоминаниям вернуться, – признается Лави. – К тому времени я достиг всего, к чему стремился. Только просьба матери разыскать Эву не давала мне покоя. Очень скоро путешествие к своим корням захватило меня целиком. Я понял, как ждал ее все эти годы. И тогда я пообещал себе разыскать сестру, и продолжал верить в лучшее, даже когда все остальные потеряли надежду. В глубине души я все эти годы верил, что она жива”.
Ави (Эгон) Лави вспоминает детство, войну и сестру Эву
“Я родился в Словакии, а Эва – в Польше. Эвочка на два года младше меня. В нашу семью она попала вскоре после партизанского восстания в Словакии. Мои родители удочерили ее в тот короткий период, когда партизаны вернули контроль над районом, где мы укрывались. О ее родителях к тому времени ничего не было известно. Для нас всех она стала родным человеком. А потом в деревню снова вошли немцы, и моих родителей забрали в гетто. Мне было тогда 9 лет. Мы с Эвой, моей приемной сестрой, остались одни. Нас укрывали крестьяне, выдавая за словаков. Они были добрыми людьми, но кормить нас им было нечем. Еду я клянчил у немцев, часть которых стояла неподалеку. Черствый хлеб приносил домой – Эвочке и крестьянам, у которых мы жили. Немцы меня приняли за местного, но было очень страшно: если бы они раздели меня, я не смог бы скрыть, что я еврей. Однажды это, действительно, произошло, но мне удалось сбежать”, – рассказывает Ави.
“В мае 1944 нашу деревню освободили русские войска. Меня отправили в детский дом для мальчиков, а Эвочку – в женский. С тех пор я ее не видел. Вскоре меня нашел отец. Потом вернулась мать. Как они выжили – это отдельная история. А Эвочку забрал из приюта человек, который представился ее отцом. Родители умоляли его не прерывать связи с нашей семьей, но Эву увезли в Штутгарт. С тех пор она пропала – на 64 года. Мои родители долгие годы не могли примириться с этой потерей, но безрезультатно”, – вспоминает он, и снова возвращается к радостному событию: “И вот, в прошлом году, благодаря обращению в розыскной отдел МАДА я смог узнать о судьбе сестры”.
Лави также рассказал, что поиски сестры привели его в организацию АMCHA, созданную для оказания психологической и социальной помощи пережившим Холокост и их детям. Лави признает, что эта встреча полностью изменила его отношение к своему прошлому и дала силы продолжить поиск, который изменил его жизнь: “Когда я попал туда, я впервые ощутил себя не просто человеком, заполняющим бланки розыска. Я вдруг снова стал одним из миллионов потерянных еврейских детей… Тогда я понял: если не мое поколение, кто сможет рассказать о Холокосте? Поэтому я снимаю фильмы. Вместе с израильскими школьниками и своими внуками. И считаю своим долгом донести до людей свою историю”.
МАДА: “Случай Ави (Эгона) – редкая удача”
В разговоре с корреспондентом NEWSru.co.il начальник розыскного отдела МАДА Борис Козокин объяснил, что, благодаря сотрудничеству с “Красным Крестом”, МАДА получила доступ к немецким архивам, в котором хранятся миллионы документов о евреях, попавших в годы войны в концлагеря. По словам Козокина, обращение к базе данных International tracing service позволяет проверить запросы людей, потерявших своих близких в годы Второй мировой войны. “Мы делаем все возможное, чтобы помочь людям найти друг друга, но встреча Эгона (Ави) и Эвы – редкая удача. Они оба живы и здоровы. Слишком многих уже нет, а из оставшихся в живых не все решаются допускать в свою жизнь людей из прошлого. Брат с сестрой нашли друг друга, несмотря на то, что оба сменили имена и фамилии. Это огромная радость и невероятная удача”.
Материал подготовила Мария Горовец
Ссылки по теме:
Маугли Холокоста: история еврейского мальчика, три года скрывавшегося в стае волков
// NEWSru.co.il // В Израиле // 21 апреля 2009 г. Tageszeitung: Французский священник ищет могилы жертв Холокоста на Украине // NEWSru.co.il // Пресса // 24 февраля 2009 г. Издатель отказался публиковать мемуары “лирика Холокоста”: история любви в лагере – выдумка // NEWSru.co.il // Досуг // 29 декабря 2008 г. |
|
80-летняя Фанни Давидович рассказала о семье французов, укрывавшей ее от нацистов
|
||||||||||
5 мая на конференции в городе Артуа, расположенном в северном департаменте Франции Па-де-Кале, 80-летняя уроженка Бетюна Фанни Давидович (ныне Клеман) впервые рассказала историю своего спасения от нацистов в декабре 1940 года и назвала имена людей, с помощью которых ей удалось выжить, пишет La Voix du nord.
Фанни было 11 лет, когда магазин, которые держали ее родители, был разгромлен нацистами. Девочка и ее младший брат Симон в течение нескольких недель скрывались на складе. Однажды немцы пили кофе, сидя за столом, под которым прятались Фанни и Симон.
Вскоре после этого эпизода, о котором 80-летняя женщина до сих не может вспоминать без слез, семья сотрудника местной мэрии, Делестрэ, прятавшая детей у себя в доме, помогла им перебраться за демаркационную линию в мешках с картошкой. В это же время родителей Фанни и Симона прятала у себя семья Кэн, полностью обслуживавшая своих гостей, поскольку покидать убежище, даже ночью, для евреев было смертельно опасно. Благодаря мужеству “северян”, жителей Бетюна и других городов Па-де-Кале, были спасены жизни десятков евреев.
В 1992 году 16 жителей Па-де-Кале были признаны Израилем “праведниками мира”. В настоящее время Фанни Клеман живет в Бордо. Долгие годы она не рассказывала о своем спасении никому, кроме самых близких людей.
Ссылки по теме:
Перед смертью Праведник мира Виктор Полищук попросил Израиль спасти жизнь его внуку |
