Category Archives: История литовских евреев

Шлойме Белис. Песни – тоска о земном

(Заметки к 43-летию смерти Моисея Кульбака (1896–1937). Газета «Фолкс-Штиме» 1980 год.)

-1-

Говорят: любовь слепа. Это, возможно, говорят все разочарованные. Неужели же, все виленчане были слепы в нашей любви к Кульбаку? Нет. Есть любовь, которая делает зрячим. Любовь к поэту помогла увидеть всё его поэтическое богатство во всём его единстве, при его видимом разнообразии.

Нигде Кульбак не был так популярен, как в Вильне, и нигде не знали так хорошо его творчество, как здесь – его стихи, поэмы, его прозу.

Его влияние было велико и глубоко. Молодые мастера слова все находились здесь под его влиянием, не имели сил вырваться из его свободного и всё же властного художественного воздействия. В их произведениях не только заметна его метафорическая система и его лексика, но и его интонация. Даже против своего желания они преподносили свои стихи и даже прозу в монотонном Кульбаковском певучем тоне, как он, со своим грудным басовым тембром, они также читали своими мальчишечьими голосами.

Стоило ему только показаться, он уже на пороге становился победителем. Чтение Кульбака! Это был концерт! Огромное художественное удовольствие! Гипнотический сеанс! Он набирал полную грудь воздухом и затягивал завывая, как бы выдыхая душу. Он всегда был в настроении, читал отдельные стихи, фрагменты, и они входили в слушателей навсегда. Каждый раз они уходили, исполненные чем-то ценным, что наполняло душу, обогащало, оставалось в душе навеки.

Я помню: среди первых его стихов, которые он кинул в жадные уши виленской еврейской молодёжи было стихотворение «Бал».

Звенят освещённые залы,

И скрипок рыдания заглушены барабанами.

Оркестр голосами кричит виноватыми,

Болтают цимбалы,

Кларнеты становятся пьяными,

Басы, как могильщики, мрачно копают лопатами.

Тревожно взывает фагот,

И шелковобелые дамы,

На плечи склонясь твердофрачных господ,

Танцуют блаженно.

Летят за часами часы,

И пламенем чёрным пылают усы,

Темп нарастает, его рычание становится торопливей, его дыхание прерывистей. Танцуют, кругом мелькают чернопламенные усы и сверкающие зубки, колокольчики кудрей, галстуки, кольца, точеные туфельки.

Но вдруг, отвергая смычок,

Заплакала виолончель:

Так плачут порой бесприютные птицы.

Сквозь окна, как сквозь облака,

Блеснула во мраке пустом

Луна, окровавив небесную твердь,

И чья-то рука,

Закована в цепь, искалечена тяжким трудом,

Выводит кровавыми буквами:

Смерть!..

( «Бал», перевод С. Липкина)

Написано стихотворение и вошло в массу, в пылкую молодёжь, вошло в народ как реальность – чтобы навеки остаться.

Вскоре пришёл новый вой:

Гей, гей. волк в стальном одиночестве

Погибает впотьмах;

Гей, гей. волк в стальном одиночестве,

Желчь несет он в зубах.

Народ выбрал этот вой, который был не вой волка в лесу, но волчий вой в крови поэта, который выкрикивает свою тревогу, свою бесприютность, свой страх, в его глубинах.

Гей, трудно высоко нести мне голову

Чубатую!

И сердце грубое, кричащее…

Приду в деревню мандолинную к закату я,

В садах, благоухающих цветущей чащею,

Я заплешу безудержно печальный свой галоп –

Я криком закричу за каждой хатою,

У каждого куста я закричу взахлеб:

Гей, трудно высоко нести мне голову

Чубатую!

……

(«Волчьи песни», перевод Р. Морана)

Все, кто ему подражали хотели, но не умели так читать, как он, никто так не потрясал слушателя, как он. Сухощавый, с удлиненно-темным лицом, с темными глазами, которые блестели, как антрацит и горели изнутри печалью, мечтой и тоской; длинная черная непослушная чуприна над широким низким лбом. Он её энергично отбрасывал сильным броском головы, когда она ему падала на глаза. Гей, Гей, он безусловно имел что-то от коллективного портрета простой династии зельменян, которую он изобразил в своём романе.

«Зельменяне вспыльчивы, но не злы. Они молчат хмуро и весело. Впрочем, есть особый зельменовский сорт, который накаляется, как железо.» Вот таким был Моисей Кульбак, накалялся, как железо.

-2-

Моисей Кульбак был поэтом по призванию. Настоящий поэт! Для наслаждения весь – поэзия, всё – песня. И учитель тоже по призванию, но безо всякой педагогической подготовки. Около пяти лет он был учителем еврейской литературы в виленских еврейских гимназиях и учительских семинарах.

И какой учитель! Ещё такого не было. Его ученики имели счастье приобщиться к поэтическому слову так, что они остались до конца своих дней страстными любителями поэзии и также знатоками её. Не обычные знания Кульбак им давал. Они часами дышали поэзией.

Группа учащихся и педагогов Виленской еврейской гимназии, 1920-е гг. Моисей Кульбак – третий слева во втором ряду.

Его слово как бы пропахивало души, делало их влажными и плодоносными, открывало их для энтузиазма и восхищения. Его слова были как летний дождь, которого ожидает жаждущая земля. Их учитель в будничной повседневности выдыхал поэзию. Нет, не пучёк эстетических знаний получали его ученики, но способность насытиться поэтическими (художественными) ценностями. Их учитель им надавал, как пищу на дорогу, на всю жизнь, очарование перед небоскрёбами духа, перед громадами великого искусства – наибольший дар, который человек может получить от сваего наставника. Кульбак был пуритански строг. Тихий семьянин. Без малейшего проявления богемы в поведении и быту. Он не терпел притворства. Не был, по правде говоря, очень близок к людям. Был скуп на хорошие слово для начинающих. Ни с кем не был за «панибрата». Говорили, что в его группе «едоков печенки», кроме трех завсегдатаев, которые раз в неделю собирались в еврейском кафе есть печеночки, четвертый никогда не допускался. Кульбак шутил: «Когда мне захочется когда-нибудь прочитать хорошее стихотворение – я почитаю Кульбака». Только это была лишь шутка, а не признак самовлюблённости или гордости.

К своей учительской работе он относился со всей серьезностью и педагогической ответственностью. Своих учеников он не баловал, но они имели честь быть первыми читателями его стихов.

В учительском семинаре он ввязался в конфликт и попортил кровь из-за своего консервативного отношения к взаимоотношениям между взрослой пары семинаристов.

На его лекциях ученики сидели с открытыми ртами, как зачарованные. Его любимым методом был – побуждать учеников к дискуссиям о писателях, произведениях, проблемах искусства. Он сам вставлял несколько слов, когда он считал нужным дать спору определённое направление. Он шлифовал свои произведения, шлифовал свою интеллигентность и талант, оберегая как зеницу ока истинно – кульбаковское, и шлифовал так же интеллигентность своих учеников.

-3-

Кульбак родился в местечке Сморгони, Виленской области, в марте 1896 года. Его отец был маклер по лесу. Его мать происходила из приместечковой сельскохозяйственной колонии «Карке». Воспитание он получил традиционное: хедер, гемора-учитель, ешибот (в Свенчанах и Воложине), остальное он получил путём самообразования и из источников – посредством книг.

География его жизни не богата: Сморгонь, Минск (где жили его родители), Ковно (во время 1-ой мировой войны. Работал здесь учителем в доме для сирот), короткое время в Вильне, снова Минск (1918 г.), снова Вильно (1919 г.), Берлин (1920 – 1923 г., творчески богатые годы), пять лет снова в Вильно и с конца 1928 г. до 1937 г. – в Минске, где был безвинно арестован, сослан в лагерь и умер там в 1940 г. (Замечание Р.К. – дочери Моисея Кульбака. Эту дату смерти М,К. считали до 1989 года. Теперь известно, что приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 28 октября 1937 г. в отношении осужденного к расстрелу М.К. приведен в исполнение 29 октября 1937 г. Кульбак М.С. реабилитирован посмертно 26 декабря 1956 г.).

Все места его жительства оставили следы в его творчестве. Мы их находим в рельефных оттисках ландшафтов, в окружении, в характере и воздухе его поэзии.

Виленчане этого сморгонца считали виленчанином и он сам – тоже. Вильно был любимым городом у многих поэтов. Он был воспет Давидом Эйнгорном, Авраамом и Саррой Рейзен, Лейбом Найдусом, Г.Л. Фуксом, Даниэлем Чарни, Мани Лейбом, Мойше Тейтшем, Мойше Тейфом, не говоря уже о его собственных поэтах, как А.И. Гродзенский, А. Гольдшмит, Хаим Градэ, Элхонон Воглер, Лейзер Волф, Авраам Суцкевер и много других. Он был воспет такими польскими поэтами как Ян Кохановский, Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Сырокомля, Выспянский и другие… Но для нас поэма «Вильно» Моше Кульбака – это та поэтическая жемчужина, в которой запечатлен для будущих поколений дух, что жил в виленских еврейских переулках, его тихая, скромная ученость, её «сияющая нищета». Кульбак писал о Вильно так, как будто высекал свои слова на его старых домах.

Ты – псалтырь из железа и глины,

Каждая стена твоя – мелодия, каждый камень – молитва.

Когда в кабалистические улицы льётся лунный свет,

Предстаёт твоя ошеломляющая нагая красота.

Грусть – твоя радость, радость глубокого баса

В промозглой часовне, твои праздники – бдения,

И твоё утешение – лучащаяся нищета.

Точно тихие туманы летом в предместьях.

Ты – тёмный талисман, вправленный в Литву,

Поросший лишайником и серым мхом.

Каждая стена твоя – пергамент,

каждый камень – священное писание,

Загадочно разложенные и раскрытые по ночам.

Когда на старой синагоге оцепеневший водонос

Стоит и, задрав бороду, считает звёзды.

(Поэма «Вильнюс», перевод Виталия Асовского)

В каждой следующей главе даётся художественное объяснение каждой картине и каждому эпитету. Это даётся городу в чудесном цитированном нами предисловии, которое лишь огромная любовь и почтение могли создать такое поэтическое откровение. Уже одним этим стихом он вписался в его памятную книгу, как почётный гражданин навеки – вечные.

-4-

Он был пропитан, насыщен соками, красками и запахами белорусско-литовской земли. Она эта земля выпевалась из него, через него, только в этом двуединстве взяла верх белорусская – с её влажными, винными, тёмными и холодными еловыми лесами над сухими песчаными и холмистыми равнинами Литвы, с её лесочками – шалунишками и лесными массивами, где большей частью самодержавно господствовала длинноногая сосна. Восходы и закаты были те же, они не придерживались границ и климатических оттенков. «Святой рассвет» пурпурным светом сообщил о рождении свежего, розового дня, а закат – кроваво-красный заход. Да, начало и конец – оба в пламени пожаров, оба – в цвете крови. Оба трепетали в его душе, оба его воодушевляли.

Ядрёный язык Кульбака был полнокровен. Звук – жестковато звучен, точен, по-народному прост, и по-народному тёпел. На самой границе примитива и всё же – как рафинированный, с подземным шумом без конца бьющего ключа, как земля, песок, глина, – его язык имел цвет старой меди, и звучание старой меди. Его рифмы были полные целые, круглые и простые, со свечёй будете у него искать ассонанс или двойную рифму, искусно-акробатическое сплетение слов, что встречается у поэтов – франтов, язык которых свидетель самой последней моды. Он использовал элементарную классическую рифму в самом неклассическом языке – еврейском. Он остался при полной рифме в то время, когда другие поэты считали её чуть ли не позором, отсталостью, даже грубостью, проявлением недостатка мастерства, будто бы в салонах начали пользоваться языком мужика, или подмастерья.

Кульбак не придерживался всей этой «красивости». Он мне однажды в беседе сам сказал: рифма должна быть, как колокол, и они у него таки, как колокола: « Гэй, Антоша, запой и заиграй на бандуре, шурэ, бурэ, мурэ, турэ».

Многозвучную рифму он употреблял не только в такой молодцеватой песне, вышецитированной из поэмы «Беларусь», но во всякого рода стихах – о любви, о природе, даже в самых нежных и мечтательных, затаённых, утончённых, таких трогательных, как будто он трепетное сердце держал, как голубя, в сжатом кулаке, как будто он с навострёнными ушами прислушивался к дыханию земли.

Плеча коснулся – вздрогнула в ответ,

И тихий бледный лик ко мне уж обращен;

Как будто чашечки японской слышу звон,

И, оглушен, вдыхаю тонкий свет.

К залястью белому склоняюсь в тишине,

И кровь звенит и ускоряет бег…

Вот так остаться бы склоненным весь свой век

Пред светом, что так ново светит мне.

(Перевод Р.Морана)

Всё в полной рифме, в простой и не изобретательной рифме. И ему, Моисею Кульбаку, не нужно было другой.

У меня иногда было такое впечатление, что если бы из-под его пера неожиданно выскользнул бы роскошный ассонанс, он бы нервно оглянулся и вычеркнул бы его, как посланца из чужого мира. Случаются ведь у других поэтов такие восхищающие ассонансы – свежие, музыкально-обоятельные, неожиданные, которые звучат скромно, уютно, капризные и в то же время ошеломляюще-естественные, не мудрёные, сухо-продуманные, но как внезапные вспышки, которые мы встречаем довольно много у такого поэта как, например, Перец Маркиш – такого стремительного и высокозвучащего. У других – да, но не у Кульбака. У Кульбака – никогда. Ему они не нужны, как если-б они были в глубоком противоречии с его собственной поэтикой. Его талант не нуждался в высоких каблуках ( в коих нуждаются, по выражению Шекспира – в одном из его сюжетов, только небольшие поэты), его талант отбросил любую косметику. Он всецело отдавался сохранению своего собственного, того, с чем он появился на свет и что хотел поэтически проявить.

Что это Кульбака влекло к странникам, «полигримам» (цадикам), кошерным евреям, которые идут на «страдания» (голес), чтобы в страданиях дождаться часа открыть себя и возвеличиться.

«Очевидно, еврей ищет какой-то просвет в своих страданиях, его сердце уже чувствует песню сияющих волн, которые плескаются за скрытыми немыми порогами рая.»

( Подстрочник из поэмы «Ламед Вав»)

Цадик (ламедвовник) ждет и надеется, а простой бедняк, на что он надеется? Для чего он его выискивает и пишет для него «стихи бедняка»? Вот именно, для чего? Потому что, «когда человек спрячется в свои собственные темные глубины» – тогда Кульбак ему случится под рукой и вместе они сделают старо-новое открытие: «О, как хорошо ничего не иметь и ничего не хотеть». И в конечном итоге, сколько раз на разные лады и под разными оболочками Кульбак выплачет тоску, с которой человек приходит на свет и с которой он его оставляет.

«Я завидую птице, которой лучше, чем нам,

И ягнёнку, что лучше всех.»

В общем, может показаться, что стихи такого рода для него являются исключением, какой-то окольной тропинкой, на которой поэт заблудился. Но это не так. Это тропа, которая ведёт отовсюду на широкий путь творчества Кульбака. Надо только хорошо прислушаться к тону и осторожно за ним следовать, а он уже доведёт к музыке поэзии Кульбака и к его прозе; этот тон доведёт к лейтмотиву удивительного, интригующего и чарующего пения.

-5-

Дьявольски трудно писать о сущности поэзии. Ещё труднее всякая попытка вскрыть не фальшивя и не быть поверхностным её суть, существо одного поэта. Каждый поэт реконструирует мир в согласии с его психическим своеобразием. Как же можно проникнуть в него под футляр и постичь его? Как можно быть уверенным, что можно вскрыть свет и тени души и не ошибиться, не блуждать? В письме к Мартину Буберу известная поэтесса Эльза Ласкер-Шиллер писала: «то, что я пишу только о себе происходит не только из чувства самооценки, это потому, что лишь себя я знаю и лишь о себе я могу кое-что сказать…». Лишь себя знает человек, лишь себя знает поэт, через себя он познаёт других. Когда мы читаем поэта, он нам набрасывает свою систему реконструкции мира, его глубочайшие ощущения, поднятые из непознаваемого, что есть в душе. Мы, читатели, стараемся быть объективными, не можем уйти из нашей собственной концепции, нашей собственной восприимчивости, и от всего того, что в конечном счёте связано с нашей собственной системой реконструкции. Поэтому мы должны пойти на известный компромисс, что всякая правда о поэзии является приблизительной. Следует напомнить, что когда мы говорим о поэте, мы выражаем свои собственные мысли о нём.

-6-

В творчестве Кульбака преобладала поэзия, хотя роман и драма, безусловно, не были случайными проявлениями его творческой личности. Я здесь не буду заниматься отдельными произведениями – не это я имею в виду в этих заметках. Мне бы хотелось отметить лишь то, что мне кажется самым существенным, характерным. Я бы также не делил его творчество на этапы, если б я даже вознамерился писать большую работу. Он пришёл готовый, заметный и ушёл туда, куда его вёл не эксперимент, но его поэтическая натура, его творческая субстанция. В его творчестве ведь нет ни одной строки, которая не дала бы о себе знать: мой автор Кульбак.

Я также не буду искать социальных корней его творчества и его кредо. Я считаю, что это было бы напрасным трудом, который не обещал бы результатов.

Кульбак не был интеллектуалом в привычном смыле этого слова. Он был философом духа. Посредством изображения и эмоции он нам передавал своё миропонимание. Он не карабкался на высокие этажи мысли. Лирик, он пытался открыть то, что живёт в нём. Если уж хотят его действительно к чему-то приписать, то лучше всего причислить его к пантеистам. Природа была его Богом и всем – без эманации её субстанции. Человек, чем была полна его душа, не самое высокое её достижение Он, человек – это тревога, тоска, хаос, страдания. Счастье знают лишь самые примитивные – его любимые герои – «евреи как простые куски земли». Человек завидует природе. Она может жить и быть немой. Жить и ни о чём не спрашивать. Немота – мотив, который у него всё время повторяется. Из его пантеизма исходит часто употребляющаяся им антропоморфическая форма:

«Моё тело – это земля,

Я розовая песнь её сердца.»

«Я – солнце, я – роса.

Я – дуб, надевший фрак»

«Берёзы имеют нечто хорошее

из себя высказать,

И тяжелые дубы ворчат,

Донести б хоть старые кости»

«Поле бормотало сквоэь сон

И глубоко смеялось»

«Наш отец – еловый лес,

Наша мать – Вилия

В шёлковом платье»

«О чём будет говорить немота,

Когда я останусь с ней наедине,

Она дышит, задумавшись из глубины,

Как мшистый камень»

«Я из какой-то большой немоты родился,

Я-б выбил хоть из этой немоты одну искру,

Чтоб в сердце зажёгся напев,

Который был ещё до рождения»

Эти несколько примеров не вырваны из текста для произвольного употребления, они как живые ячейки, ткань, которые могут служить при анализе для понимания существенных особенностей. Также в его прозе мы сталкиваемся с тем же типом метафор и сравнений. Несколько предложений, выхваченных наугад из «Зельменяне».

«Дядя Ича ходит с утра, как тишина в облике человека, как голубь, который только прислушивается».

«В его голове что-то копошилось, как червячок в ямке».

«Реб Зелмеле прост, как кусок хлеба».

В различных нюансах повторяется претензия: «Почему я когда-то не был вымешен в глухоте». И весьма часто мы встречаем у Кульбака тоску «о чистом покое», у него даже говорят «немым дыханием». Тихонько, как бы со стороны, этот литвак вдохнул в нашу литературу что-то от древнего хасидского пантеизма.

-7-

А от пантеизма – два шага к примитивизму. Разве есть более близкое родство, чем это? Только примитивизм пришёл к Кульбаку другим путём – от экспрессионизма. Они наслоились один на другой и пронизывали друг друга. И вместе с вышеупомянутыми рука об руку с ними шёл гротеск, который окрашивает специфически кульбаковский юмор. Получается, что простота Кульбака не так уж проста.

Здесь я должен сразу добавить: если бы Кульбак даже не жил в Германии в годы расцвета экспрессионизма, он был бы все равно экспрессионистом. Он не купил экспрессионизм как литературный конфекцион. Экспрессионизм был его суженым – они только должны были встретиться.

Кульбак взял у экспрессионизма лишь то, что соответствовало его собственной творческой воле. Он себя никогда не выдавал как последователь этого направления, но родство с ним было заметно в большинстве его произведений – в стихах и прозе. Его не интересовала банальная оболочка, но то, что под ней, не изображение для глаза, но изображение – синтез, которое выявляет идею вещи – её суть, для которой художник должен найти подчёркнуто убеждающие экспрессивные средства. Можно сказать, что находясь в Германии в те годы, в этом кратере экспрессионизма, он от него не расплавился, и когда он чувствовал потребность в других выразительных средствах, он их применял. Он ведь в Германии написал поэму «Беларусь» – одну из прекраснейших жемчужин еврейской поэзии и нашёл для этого шедевра краски и тона, которые вышли здоровыми и ядрёными из-под нажима экспрессионистского нашествия.

В общем это течение взяло своё во всех его произведениях. Лаконизм, гротескность как в языке, так и в изображении, карикатуристическая заострённость, скульптурная рельефность, свежесть, происходили из арсенала экспрессионистов. И всё-таки он не врос в него.

Возьмём к примеру его «Муня продавец птиц и Малкеле его жена» – простой рассказ, в котором есть всё: какая-то чудаковатая симпатия, горький юмор, издёвка, душевная боль и сочувствие к безвинно-виновным, обманутым, проигранным на всю жизнь, обиженным Богом и людьми, и без мельчайшего желания сопротивляться, даже слово сказать. Этот рассказ близок и не близок экспрессионизму. Почему? Потому что Кульбаку не хватало страстной, отчаянной кричащей прямо-таки пароксической ангажировки крайних экспрессионистов.

Лучшие представители экспрессионистов были художниками-борцами. Темперамент Кульбака был горяч, но очень сдержан. Он был более живописец (художник), больше всматривался в себя, более музыкален, но абсолютно не был декларативно-разоблачителен. Кульбак не замахнулся на большие вещи. Экспрессионисты были сильны в своём отрицании, они пламенно ненавидели буржуазную действительность, которая изменяет людей посредством войн, нужды, голода, болезней, страданий, безысходности. Это направление многое и существенное хотело сказать, но не имело исторического счастья, может быть, потому, что оно не имело больших талантливых личностей, которые смогли бы своим реализованным искусством навязать свою теорию, идеологию и методы целому поколению. Экспрессионизм был одновременно исторически обусловлен и исторически осуждён.

О Кульбаке можно рискнуть сказать, что он был на середине пути к экспрессионистам и не дошёл, не включился в их ряды, как один из них. Он никогда не претендовал на это. Он только чувствовал себя сопричастным им художественными средствами, которые он носил в себе, возможно, не сознавая своё отношение к ним.

-8-

Есть такое мнение, что экспрессионизм соответствует характеру немцев. Кто знает? Однако факт таков, что он зародился и укрепился в Германии. Немцы были его основными представителями – в литературе, живописи, графике, скульптуре и театре. Возможно, что этим объясняется его судьба. Революция в Германии после первой мировой войны, вместо того чтобы реализоваться в жизни, реализовались в искусстве. Но поскольку жизнь пошла в обратном направлении, то течение, которое пыталось подхватить существенные противоречия эпохи, стало бесперспективным, и, наконец, не только потеряло задор, но начало сохнуть.

На еврейское искусство экспрессионизм не оказал большого влияния Я думаю, что его значительным представителем в живописи был в течение многих лет такой ярко-выраженный экспрессионист как Лазарь Сегал; на почве еврейского театра – Александр Грановский, а в литературе никто не был так близок к ним, как Моисей Кульбак (хотя в 20-х годах к ним можно было причислить Ури Цви Гринберга).

Невозможно – и нельзя брать экспрессионизм Кульбака, но всегда вместе, в одном целом с его пантеизмом и примитивизмом. Он был поэтом простого человека и простых будней; простого человека, что несет в своих глубинах мало-высказанную тоску по свету и жаждет полнее слиться с природой. Не возвышенная мысль носит их над безднами, они знают только чувство, которое порой сыто, порой голодно, а иногда их сверлит и пронизывает желание освобождающего действия. Суббота, субботнее, которое идёт от Переца и укоренилось в душе еврейской литературы, чуждо Кульбаку. Не суббота, но будни, понедельник – это душа. Эта близость к простому и простоте делает гротеск Кульбака теплым и симпатичным. Но как только под перо поэта попадает интеллигент, он сразу становится карикатурным материалом для смеха.

Ицик Мангер нашёл образец не в народной песне, но в игре и пении бродских певцов. Кульбак с самого начала был очарован еврейской народной песней, и таки он был тот, который извлёк из неё её внутреннюю душевно-бархатную красоту. Он показал, какой художественной полноты может достигнуть народная песня, когда она вооружает музу истинного поэта. Его стихи, написанные в духе народной песни – настоящие народные песни, отшлифованные до тончайшего блеска.

Юмор Кульбака, возможно, не обладает чисто еврейской гримасой и ужимкой, он никогда не стремится быть шутливым и остроумным, он не требуетот своего собственного юмора, чтобы он был исполнен мудрости. Юмор Кульбака не многоречив, он пластичен, экспрессионистки-театрален. Его обаяние воткано в языке персонажей, в лаконическом, сжатом изображении, в примитивной речи супероригинальных Дон-Кихотов, грубых парней, таких здоровых, наивно-простодушных, как Буня и Бера, евреев кучерявых, подобно которым до него не видела вся еврейская литература. Ни Биньёмен и Сендерл-баба ищут путь к Израилю, спрашивая у каждого встречного мужика, как туда добраться. Это парни, которые носят в своих могучих сердцах желание освободить мир, которые чувствуют свою силу и должны её разрядить:

Безмолвен Буня. Думает. Пыхтит.

И вслух пустился в рассужденья:

«О человеческий бездомный род,

Достойный наших слёз твой жребий горек!

Лесные братства – в тёплых норах,

И только с человеком человек

Всегда в раздорах.»

(Поэма «Буня и Бера на шляху», перевод Р.Морана)

Монологи. Диалоги. Шагают. Дерутся с пистолетами в руках, идут завоевывать мир эти бравые парни. И между словом и речью Кульбак вплетает экспрессивные куски поэзии, как, например, такие строки:

Он плакал. Скрипка, смутно забелев,

Вдруг выплыла в небесную запруду;

Холодный, дикий и немой напев

Из клочьев света складывался всюду,

И это слышал Буня Бык, товарищ Бык

Сам причастился чуду.

(Поэма «Буня и Бера на шляху», перевод Р.Морана)

Что хочет Буня Бык? Малость. «Мы хотим избавить мир» – объясняет он после драки корчмарю, отвечая на вопрос: «куда они направляются?»

Я воздержисаюсь давать в этих заметках какую-нибудь характеристику многочисленных произведений, что написал Моисей Кульбак за почти два десятка лет своего творчества (он погиб, когда ему было 41 год). Естественно, что среди них были более удачные и менее удачные, не все полнокровные и застёгнутые до последней пуговицы, хотя все, без исключения, талантливые. Нельзя, перепрыгивая от одного произведения к другому, говорить о том, что сделал писатель, который оставил в наследство, кроме прекрасных стихов, замечательных поэм, также три не очень больших романа и две пьесы, о каждой из которых, потому что они менее известны, хотелось бы что-либо сказать. Чувствуется при чтении Кульбака то, от чего он сам имел удовольствие. Он любил здоровых, земных евреев с «холодными клочковатыми бородами», которые целый день трудились, как холопы и ели «вечером ужин из одной миски». Как не упомянуть, что ни у кого мы не находим таких метафор и сравнений, как у Кульбака, ибо где можно найти такое:

«Мороз был зелёный, как кусок плохого стекла.» Странно? Странно, но вы видите мороз. Или:

«Воздух горел над снегом, как синяя водка.» Или такая картина:

«Зима задрожала (дрогнула), как серебряная рыба.»

Абстракционно – это надо воспринять новострёнными ощущениями. Или: «На дворе в темноте лежала зима, как холодная серебряная миска». Закройте глаза – и вы это увидите, почувствуете. Наконец, – такое грубое изображение «Бабушка тихо лежала с остриженной головой на грязной подушке – маленькая горсточка косточек, обгрызанных временем».

Да! Есть неприятность, когда пишешь о Кульбаке. Трудно писать о нём, потому что много есть, что сказать о нём. Трудно даже схематически охватить всё своеобразие его творчества. Почему, например , не упомянуть о богатстве его чисто экспрессионистских эпитетов, как «мшистые души», «голоса ветренные», богатство красок в неожиданных контекстах как: «Жёлтый рыдающий мотив» и.т.д. и.т.п.

И ещё одна неприятность: есть буквально поэты, у которых в целой книге трудно найти строку по вкусу, для цитирования. Кульбака хочется побольше цитировать, и ты просто чуть ли не режешь себе пальцы, чтобы избежать целую пачку цитат, ибо где граница и сколько можно? И у тебя такое чувство, будто ты отнял у читателя большое удовольствие. Хорошо быть бедняком – у него одна рубашка, отберёшь её у него – он останется нагим. Но если богатства громадного таланта даже не умещаются в большом мешке, то что ты придумаешь? Остаётся одна единственная возможность: набраться силами, чуть ли не насилуя себя, и поставить точку. Мы это делаем.

Перевод с идиша Сони Рохкинд (1903–2000) – филолога, доцента Минского педагогического института (ныне педагогический университет им. Танка).

Опубликовано 4.07.2016 22:25

Ранее размещенные материалы:

Мойшэ Кульбак і “Галіяфы” (21.03)

Майсей Кульбак. Вецер, які гняваўся

Письмо от Раи Кульбак

М. Ивашкявичюс. Евреи. Проклятие Литвы

ru.DELFI.lt

четверг, 26 мая 2016 г. 15:46

Кажется, мы наконец-то можем точно определить тех, кто сегодня вслух говорит об истреблении евреев в Литве. Либо они устраивают себе рекламу, поскольку подобное модно в Европе, либо их деятельность финансируют сами евреи. Все эти шокирующие подробности, эта хроника растерзания еврейских младенцев, когда для экономии пуль им разбивают головы о деревья, – есть не что иное как растравление незажившей раны грязными, неумелыми пальцами.

Marius Ivaškevičius © DELFI (Š.Mažeikos nuotr.)

Таким способом травмируется ещё одно поколение литовцев, наших детей, рождённых уже на свободе, ибо эти действия вызывают не раскаяние или хотя бы сострадание, а возбуждают ещё бóльшую ненависть к евреям, – именно так работает естественный инстинкт национального самосохранения. Каждый народ уникален, поэтому для нас не подходит опыт Германии, когда именно через просвещение, самораскрытие, скрупулёзное исследование нацистских зверств пришло облегчение и окончательное исцеление. Там всё происходило сразу после войны, события были близки, а сегодня убийцы и свидетели почти все вымерли, и поэтому Литва должна отыскивать собственный путь. Ведь недаром наши интеллектуалы, хронисты, комментаторы утверждают: не нужно, нельзя растравлять эту рану, сначала пусть она заживёт, подёрнется забвением. Забытьё иногда не менее ценно, чем память.

Я из Молетай. Это – городок невероятной красоты с тремя внутренними озёрами и ещё тремя сотнями окрестных; да что тут говорить – все знают Молетай, литовский дачный рай. Во время войны, точнее в один летний день 1941 года здесь были расстреляны две тысячи евреев. Иначе говоря, восемьдесят процентов населения. Более чем две трети жителей местечка исчезли за несколько часов и были зарыты в общей яме. Руководили убийством немецкие нацисты. Стреляли местные литовцы.

Таковые сухие факты и цифры. Сейчас место казни – на окраине города. В советское время там был устроен скверик с мемориальной доской, а совсем рядом, то есть, буквально тут же, а может быть, прямо на краю огромной могилы расположилась районная строительная организация. Так что две тысячи наших земляков оказались у неё на задворках, среди нагромождения строительной техники, кирпичей, блоков, зажаты бараками, складами и бытовками, – словом, так искусно упрятаны, что я, рождённый и выросший в Молетай, ни разу на то место не попал и даже не знал о нём. Всё это существует и сегодня, только теперь это скорее свалка ржавой техники и строительного мусора, да и сам сквер выглядит жалко, если не сказать плачевно. Это зона застывшего, мумифицированного советского времени, кладбище растрескавшихся бетонных плит, сквозь которые пробивается трава.

Я видел много похожих мест в российской, украинской глубинке, но там и весь фон такой: развал, разлом и распад. А Молетай никак не назовёшь останками советского гнилья, город с каждым годом хорошеет, «европеет», прокладываются велодорожки, оздоровительные тропы вокруг озёр, возникают теннисные корты, новые супермаркеты, и только там, где лежат евреи, – полный штиль. Год назад была оторвана и мемориальная доска, заодно со звездой Давида. Теперь случайным прохожим никак не понять, что это за место, к чему это брошенный сквер. Единственная сохранившаяся надпись на мятой бумаге призывает „Не сорить!“. Так заживает, зарастает величайшая во всей молетской истории рана, ибо Литва избрала именно такой способ обращения с памятью о загубленных евреях. Своеобразный, не похожий ни на чей другой. В самом деле: смелая страна. Ведь наших евреев мы зарыли не затем, чтобы позже ставить им памятники, а затем, чтобы их не осталось. Не только признаков жизни, но даже смерти. Ведь нам это больно, это может травмировать наших детей, пусть раны рубцуются сами.

В один из майских выходных этого года футбольный агент из Израиля по имени Цви пришёл к этому нашему скверику, где лежит более двадцати его родных. Деды, дяди, тётки, их сёстры и братья, – все коренные, молетские. По еврейскому обычаю на большой камень, с которого содрана памятная доска, он положил малый камушек. Ещё побыл там, постоял. Собрался уже уходить, но тут ввалились местные пьяницы и стали пить. Не таясь, прямо на могиле. Когда Цви остановился и поглядел на них, от компании к нему подбежал мутноватый тип с криком: “Чего смотришь!”. Конфликта удалось избежать лишь благодаря характеру Цви, он очень покладистый. Потом они даже разговорились. Цви спросил, почему они приходят пить именно сюда, ведь в Молетай столько прекрасных мест у озёр. Ответ был: а что – удобно, укромно, никто не видит.

Подумаешь, невелика трагедия, это простые литовские пропойцы, им дела нет, да и вряд ли известно, что под ними – две тысячи убитых людей, что они пьют и мочатся прямиком на их кости. Они просто-напросто хотят жить в свободной стране и не знать её тёмного прошлого. “Пусть рана сперва заживёт, тогда и поговорим о ней”. Зато взгляд городских властей уже совершенно другой – сознательный. Когда Цви на месте разбитого вандалами памятника предложил построить (за свои деньги) новый, молетские чиновники во главе с мэром бросились ему наперекор, уверяя, что новый монумент – это дело их чести, поэтому город берёт на себя всю организационную и финансовую ношу. Мало того, 29 августа, в день 75-летия еврейской резни, в Молетай будет устроено памятное шествие по главной городской улице, той самой, по которой когда-то к яме гнали несчастных. Со всего света приглашены потомки молетских евреев, в шествии примут участие президент и премьер Литвы, другие высокие лица, съедутся звёзды, вечером состоится концерт, потом угощение, выставки. Такой вот пример подлинного раскаяния, значимый жест примирения.

Вы поверили?

И правда, как это было бы мудро. И просто. Нужна только воля, желание, ведь это немного стóит, примерно как двадцать метров велодорожки, а между тем символическое значение такого жеста, такого шага неоценимо, это событие прогремело бы на весь мир, во всех еврейских общинах, по сути – за один вечер мы смогли бы решительно изменить свой образ, и всё это без публичного покаяния, которого так боимся, а просто всем показав, что мы уже не равнодушны, мы выросли, усвоили, чтó случилось, и мы теперь с той стороны, где жертвы, а не убийцы.

Цви действительно на свои деньги хочет поставить новый памятник, который уже делается. Но земля, где лежат погубленные евреи, – казённая. На памятник требуется разрешение. Чтобы его получить, Цви постоянно летает из Тель-Авива в Литву, обивает пороги молетской власти и бесконечно плутает по кабинетам. Иначе сказать, всё делается для того, чтобы он заблудился в наших бюрократических лабиринтах: вдруг лопнет терпение и человек откажется от своего плана.

Мне, наверное, впервые так стыдно за мой город. Бойня длится: одни крадут памятные доски с братских захоронений, другие не позволяют их восстановить, третьи безразлично наблюдают. Объясните: как, каким тоном, в каком тональности можно растрогать чуткую литовскую душу, чтобы она однажды пришла на такую могилу и сказала себе: здесь лежат мои евреи. Дети, которые передо мной носились по городским дворам, лазали по деревьям, плескались в тех же самых озёрах, их родители, которые, как и мои, шли на работу по тем же улицам, ссорились, хохотали, для всех них этот город был домом, они любили его так же, как мы, только их однажды всех расстреляли и сами они не могут об этом рассказывать. Кто-то другой должен это сделать за них.

Они умерли. Я даже не пробую вообразить, каково им было над ямой. Пытаюсь представить себе, каким был город наутро после расстрела. Через неделю. Спустя год. Беспросветная пустота. Немота. Из почти трёх тысяч жителей осталось семьсот. Магазины, конторы, “бубличные”, футбольный клуб, самодеятельный драмтеатр – всё обрушилось в эту яму.

Старожилы рассказывают, что исполнителей казни и расхитителей еврейского скарба преследовало проклятие: страшные болезни, утраты близких, их дети тонули, гибли в авариях. На одном кладбище в Нью-Йорке стоит памятник жертвам той бойни. Он был установлен сразу после войны усилиями евреев, эмигрировавших из Молетай в межвоенную пору. На нём выбито: “И да отмстит Господь за их кровь”. Догадываюсь, что на свете много таких обелисков с проклятиями каждому литовскому городу и местечку. То поколение евреев нас не простило и уже, видимо, не простит, я это ощутил в Америке, где встречал литваков и говорил им, откуда я приехал. Мгновенно изменялся не просто взгляд на меня, менялся сам взгляд. Эти старые глаза смотрели на меня как на потомка убийцы их близких. И я их вполне понимаю: пока мы поимённо не назвали палачей, не осудили их (а некоторым даже собираемся ставить памятники), до тех пор в их глазах головорезами будем все мы. И это уже не коллективная вина, от которой мы с таким пылом открещиваемся, а коллективное проклятие – и мы сами его на себя навлекли.

Но Цви и такие, как он, – это уже другое поколение. Они заново обретают свою утерянную землю, им просто любопытно повидать домá своих предков, их дворы, улицы и, поверьте, им вовсе не нужны их-ваши кривые хижины, стоящие с давних времён, они приезжают сюда не затем, чтобы отнять у нас жильё, они лишились гораздо большего, чем эти дедовские дома и краденая мебель.

29-го августа, в годовщину убийства, в Молетай обещают приехать окола сорока потомков молетских евреев со всего мира: из Израиля, США, ЮАР, Австралии, Уругвая. И будет их шествие по главной городской улице, по той самой дороге, где 75 лет назад гнали на смерть их близких. Это шествие организуют они сами. И город Молетай обещал им (пока) не мешать, даже на несколько часов прекратить движение по улице, где пройдёт шествие. И всё. Да, будто бы существуют два города с одним именем, и один, сущий в нашем времени, другому, параллельному, из прошлого, милостиво позволяет воспользоваться своей улицей. Представьте себе, сорок молетских евреев в тот день двинутся в путь к родным могилам, а шесть тысяч молетских литовцев будут глядеть на них из своих окон. Но так уже было – 29 августа 1941 года. Когда евреев гнали по этой улице, а несколько местных белоповязочников бежали впереди и кричали в окна: “Не смотреть!”. Кто посмотрит, будет вытащен из дому и отправлен вместе с евреями.

Да, они прошагают, они почтут своих павших, возможно, даже воздвигнут памятник. Но потом они все уедут, и те две тысячи наших закопанных земляков вновь останутся в немой очной ставке с нами. Опять они будут мёртвы, а мы – живы, поэтому мы оскверним тот камень и будем дальше пить и мочиться на их могиле.

Это самое страшное, что может случиться, но пока именно этот сценарий наиболее вероятен. И я не знаю, как быть, чтобы этого не случилось. Мой город, существующий в этом времени, не хочет или не в силах постичь значение этого события. Ему надо помочь. Помочь снять проклятие, длящееся 75 лет. Знаю, что есть мои земляки, которые хотят присоединиться к шествию, но боятся.

Вы представляете? 2016 год, Литва, – люди в провинции всё ещё напуганы, им кажется опасным отдание почестей жертвам геноцида. Поэтому я зову всех, кто может и хочет: президента Литвы, председателя правительства, всех правых, левых, любых, земных и звёздных, прославленных и безвестных, всех, кто в этот день будет у молетских озёр, – приехать, прийти… Ничего не придётся делать, только идти, несколько километров по городку Молетай, вместе с нашими евреями. Сообща помолчать, посмотреться в глаза друг другу. Почти не сомневаюсь, что кто-то заплачет, ибо такие минуты ранят в самое сердце. Кто-то из них и кто-то из нас. И этого будет довольно. Только всего – показать им и себе, что больше мы не враги.

Это шествие так или иначе случится. Вопрос только один: наши евреи снова пойдут одни или на этот раз мы будем вместе с ними.

Так хочется верить, что это будет ясный, солнечный день на закате лета. 29-е августа. День, когда свершилось примирение.

Перевод Георгия Ефремова RU.DELFI

Опубликовано 27 мая 22:50

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

Материалы собраны из воспоминаний, опубликованных в эти праздничные дни на стр. в фейсбуке – А. Ш.

Михаил Вейцман

Я внук двух дедов фронтовиков, внук гвардейца майора минометчика Михаила Вейцмана и сержанта Льва Львовича и это мой день не меньше, чем агрессивных и бряцающих оружием пропагандистов.

Пожалуйста, не мешайте классическое “никогда больше” на плюгавенькое “можем повторить”.

Цвет победы он красный, красный от крови, усилий и воли советского, американского, английского и десятка других народов. Победа общая, одна на всех над единым врагом. Не ведитесь на пропаганду, гордитесь дедами без лент и военных парадов. Поздравьте ветерана и старика вместо цепляния запятнавших себя лент.

С Днем Победы, друзья!

Михаил Эпштейн

Похоронка, или “Ну ничего”

Примерно через полгода после начала войны моя тетя Софья Михайловна Эпштейн получила похоронку на своего мужа Михаила Михайловича Глазова.
Она была в эвакуации с пятилетним сыном, и можно представить, что она испытала, открыв письмо. Привожу текст в оригинальном написании, только расставив точки.

6/XII 41 г.

Привет
Тов. Эпштейн София Михайловна
Сообщаю вам что много приходилось встречаться с вашими письмами и сегодня я решил написать. Верно это неочень Вас обрадует. Ну ничего. Ваш отец или муж Михаил Михайлович пал смертью храбрых в бою защищая родину. Вот что я могу вам сообщить. Ну ничего, мы за него отомстим в тройне. Так что наше дело правое и победа будет за нами.
С приветом к вам

Вот и всё, оно же “ну ничего”.

А рядом на похоронке красной ленточкой приклеено фото дяди Миши с такой надписью:

Тов. Глазов М. М.
За славную службу в Красной армии и создание благоприятных условий для дела победы.
Награждаетесь Вашей личной фотографией.
Командир полка
/СУВОРОВ/

Слава Богу, оказалось, что дядя Миша не был убит. Это была ложная похоронка. Он был ранен, попал в плен, провел там несколько месяцев, потом ему удалось бежать – и много тяжелого испытать на родине, которая охотнее хоронила своих сыновей, чем принимала назад из плена. Об этих мытарствах он не рассказывал, в отличие от истории своего побега от немцев.

Дядя Миша был одним из самых жизнерадостных людей, каких я знал, — и доставлять радость людям стало его профессией. Он работал массовиком-затейником (ныне говорят “аниматором”) в домах отдыха, санаториях, пионерлагерях. Разложив свой инвентарь из каких-то загнутых трубочек, он учил меня немудреным фокусам. Ниже одна из немногих его сохранившихся фотографий — “парадная”, со всеми наградами, среди которых и почетный орден Красной Звезды. Снимков дяди Миши сохранилось немного, потому что сам он и был главным семейным фотографом, его место было за, а не перед объективом. На последнем фото дядя Миша на работе, среди отдыхающих. Он стоит внизу справа, я слева, мне 10 лет.

Дядя Миша дожил до 86 лет, а сын его, мой двоюродный брат Эдик умер от рака в 34 года. Тетя Соня дожила до 91 года и до последних дней легко сбегала по ступенькам с третьего этажа многоквартирного московского дома. Когда в сентябре 2004 случился Беслан, тетя Соня сидела перед телевизором. Ей стало плохо, с инфарктом ее отвезли в больницу, где она вскоре умерла, – еще одна, неучтенная жертва Беслана.

Leonid Rein

Для меня и для нашей семьи День Победы – это не фанфары, не марши, не песни и пляски, а День Памяти павших. В этот день я вспоминаю обоих моих дедов, рядового Шевеля Рейна пропавшего без вести в боях в Польше в 1944 г.; гвардии рядового 101-го стрелкового полка, 1-й гвардейской армии Лазаря Розенталя, умершего от ран полученных в боях за Воронеж в новогоднюю ночь 1943 г. ; брата моего деда со стороны мамы, рядового 259-го стрелкового полка Якова Розенталя, пропавшего без вести в сентябре 1941 г; брата моей бабушки со стороны мамы, рядового 372-й стрелковой дивизии, Льва Малинковича погибшего в январе 1943 г. в боях за прорыв ленинградской блокады. יהיה זכרם ברוך Также в этот день мы отдаем дань уважения тем, кто вернулся с той войны (некоторых из них уже тоже нет с нами) – сестре моего деда с маминой стороны, старшему сержанту Анне Розенталь, одной из легендарных девушек-снайперов; брату моей бабушки с маминой стороны, капитану артиллеристско-технической службы, Семену Малинковичу (ז”ל) и еще многим другим кого я не знаю, кто не отсиживался в Ташкенте (как утверждали поганые антисемиты-полицайские дети и внуки) а был на самой что ни есть передовой. http://lyonka72.livejournal.com/345231.html

Роберт Розбаш

На этих фотографиях мой дед Яков Абрамович Розбаш и его брат Аркадий. Оба начали войну кадровыми военными. На западной Украине
Аркадий погиб в первые же дни. Пропала и его семья. Дед прошел с первых дней , через отступления, страшные бои под Киевом. Битву под Сталинградом (то, что он мне о ней рассказал я не перескажу никому). И вышибла его война уже в дни приближения победы. Под Кенинсбергом. Оторвав правую руку и воткнув в голову кусок снаряда. Но он выжил. И выжила моя семья.. Выжили родители всех тех, кто читает эти строки. Иначе бы они просто не появились на свет. И строки и их читатели..
Я безмерно благодарен за такой подарок, как жизнь всем тем, кто воевал и не вернулся..и тем, кто вернулся, оставив свои кровь, слезы и пот на бескрайних полях смерти 39/45гг

Михаил Алтерман

9 Мая, день Скорби и Памяти!
Сегодня пост чисто семейный. Мои мама и папа были младшими в своих семьях, воевали их старшие братья. Все три моих дяди прошли войну. У всех судьба сложилась по-разному.
Дядя Моисей (папин старший брат) начинал войну на Западном Фронте в 41 году, был ранен, а затем был начальником санслужбы 162 танковой бригады, военврач 2 ранга, в боях за Воронеж был представлен к Красной Звезде за личное участие и организацию эвакуации раненых под огнём (из 760 раненых ни один не погиб), но дали только медаль За боевые заслуги. Во время Харьковской операции, когда немцы перешли в контрнаступление, погиб в бою обороняя госпиталь 8 марта 1943. Где могила, и есть ли она неизвестно.
Мамин старший брат, дядя Зюня, тоже начинал войну на Западном фронте, а закончил в Манчжурии, в 1945, разгром Квантунской армии. Под постом их фотографии.
Мамин средний брат, до войны его звали Шуня Брандес, после войны и до его смерти – Александр Левицкий. Его военных фото не будет, поймёте в конце почему. Когда всё повалилось в июне-июле 41 он лесами вышел в родное местечко. Все мои родились на Волыни, в местечке Вчерайше (сейчас Житомирская область), там ещё жили его бабушка с дедушкой. Потом он оттуда ушёл каким-то образом после организации гетто. Я это вычислил, когда нашёл его имя (Шуня Брандес) в Книге Памяти Яд ва-Шем вместе с именами моих прабабушки и прадедушки. Насколько я знаю, он долго скитался, смог сменить документы на Александра Левицкого, украинца. В конце концов его поймали немцы и он оказался в концлагере. Медосмотр он прошёл, поскольку единственный в семье был необрезанный (в такое время родился). В 45 их освободили советские войска, и весь освобождённый лагерь целиком отправили в Сибирь за добавкой, ещё на 4 года. Естественно о своём настоящем имени он не упоминал. Никто в семье о нём ничего не знал (искали Брандеса, а не Левицкого), тем более что все родственники во Вчерайше легли в один ров, и до 49 года о его судьбе никто в семье не знал.
В 49 году дядю Сашу выпустили из лагеря. Ничего о своей семье он не знает. Запросы делать не может. И он едет в Одессу, где они жили до войны. По дороге он решает сойти с поезда в Москве и разыскать моего отца. Они в детстве дружили, пока семьи жили в одном местечке, а потом все разъехались. Это отдельная история, которая началась арестом моих дедов ЧК, а закончилась в Голодомор. Примерным поведением оба не отличались, апогеем было, когда они, пацанами, сожгли синагогу и потом скрывались в лесу, пока всё более не менее успокоилось. В 49 году мама с папой уже были год как женаты, о чём естественно он не имел понятия. Разыскал он папу, ну и естественно они взяли бутылку водки и отмечают это дело. Приходит мама из института, и что она видит. Да, жили мы в деревянном доме/бараке и вход из сеней, был прямо на кухню. Сидит какой-то мужик (а дядя Саша сел спиной к двери, и когда она вошла, прикрыл лицо ладонью). На столе бутылка водки, уже почти пустая, молодой муж сильно поддамши (зная дядю Сашу и папу, я сильно подозреваю, что бутылка была не одна). Реакция естественная, гордо подняв подбородок, пройти мимо и сообщить мужу, что он пьянь. Что она и сделала, а когда она прошла, дядя Саша, ей в спину – А брату здрасти сказать? Она обернулась и тут же упала в обморок (единственный в её жизни). Вот так. А фотографий его в 40е нет. Ни в немецком, ни в советском лагерях фотографирование не практиковалось (кроме лагерной охраны естественно).
С праздником 9 Мая! С Днём Памяти!

Andrei Roman Bessmertny-Anzimirov

Мой отец, кинорежиссёр-документалист майор Роман Григорьев, начальник киногрупп Юго-Западного и Западного фронтов. Отец дошёл до Будапешта (второе фото) и Вены (третье фото)

Ирина Черкасова

Это мой самый любимый праздник, потому что это победа не дурных политиков, а моего деда и моей бабушки! Бабушка рассказывала, что она очень плакала в этот день, потому что она очень хотела попасть на фронт, но её не пустили, т.к. она была передовиком тыла. Она работала на военном заводе, а вечерами ездила по железной дороге на товарнике в соседний город, учится на медсестру. У меня до сих пор сохранился диплом с её оценками, она очень хотела попасть на фронт. Когда началась война ей было 17 лет, я не могу себе представить, как эта хрупкая девушка работала на заводе за нескольких человек, самый большой процент её нормы был – 512% за смену. За пятерых….
А дед о войне говорить не любил, зато в детстве всегда водил меня на парад.

Ilana Baird

Мой самый любимый и родной дедушка Бенцион (Борис) Моисеевич Мейлах уже 20 лет как не с нами. 9 мая – единственный майский праздник, который он любил.У него была невероятная способность предвидеть события. Он называл это – “интуиция”. Только сейчас я нашла на сайте описание подвигов, которые он совершал на войне. Но нам он не любил рассказывать о войне. И не рассказывал о подвигах. Только одну историю я помню. Он полз по лесу с заданием восстановить прервавшуюся связь, под выстрелы немецкого снайпера, который видел его как на ладоне и стрелял в него, чтобы посмеяться. Подстрелил ягодицу. Дед просто встал, на глазах у снайпера, оторвал и привязал окровавленную штанину на ветку и, выпрямившись, пошёл по лесу, развевая красное кровавое знамя. Снайпер перестал стрелять по непонятным деду причинам, и дал ему дойти до места, где он благополучно починил связь. Обыкновенное чудо! Потом дедушка поменяет билеты на самолет и прилетит домой с отдыха на неделю раньше под странным предлогом “соскучился”, а его самолет (которым он должен был лететь) разобьётся через неделю… И ыообще было много всего… А май он не любил. Никогда. И говорил об этом нам. И умер он 1 мая:-( Самый светлый и добрый человек на свете. А с войны он принес три ранения и раздробленную руку. И любовь к жизни, легкий характер и морозоустойчивость (ходил без шарфа в мороз минус 40, ведь на войне они спали на снегу, укрывшись шинелькой…
Любим тебя и всегда будем любить! С праздником, дедушка! С твоим праздником!

Gennady Korban

Во времена СССР часть нашей семьи проживала в Риге. Латвию тогда называли советским западом.

У моего отца был отчим, которого я звал дед Димка. Это был одновременно очень позитивный и язвительный человек.

Во время войны он был ранен в горло, поэтому говорил дед не голосом, а звонким хрипом. Он частенько подкалывал домочадцев своим едким хриплым юморком.

Дед Димка научил меня играть в шахматы, и лишь, однажды проиграв, был вынужден показать мне свои награды и личную грамоту от Сталина – за взятие Берлина.

В то время дед Димка крутился, как все советские люди. Спекулировал запчастями для жигулей. На вырученные деньги он всегда доставал несколько ящиков бананов. И поэтому в нашей рижской квартире часто стоял аромат свежих бананов, которые в то время считались деликатесом. Во всем Союзе их можно было почему то достать или в Риге или в Москве.

Сегодня праздник Победы многие пытаются отождествлять с какими-то лозунгами, флагами и другой пафосной политической атрибутикой.

А у меня этот день ассоциируется с запахом бананов, которые дед Димка тащил в дом разыгрывая их со мной за партией в шахматы.

Roman Yanushevsky

Иосиф Львович Хвенкин, брат моей покойной бабушки Анны Львовны Янушевской. Молодой лейтенант, командир пулеметного взвода. Погиб в апреле 1942 года под Ленинградом. Это цена, которую наша семья заплатила за победу. Другой родственник, дальний, вернулся с фронта живым, повоевав в танковых войсках, но я еще был слишком мал, чтобы понимать, насколько важно было поговорить с дядей Ваней. А потом он умер. С днем Победы! Мы живы.

Darina Privalko

Это военный билет моего дедушки Зямы. Пятно внизу – не кола и не кетчуп.. Дедушка был ранен, но вернулся на фронт и прошел всю войну, своим примером бросая вызов тем, кто верит стереотипу о евреях, как “тыловых крысах “.. Хотя я уверена, что дедушка в те дни не думал о мнениях обывателей, а просто делал все возможное, чтобы защитить Родину и свою семью. Всех не удалось… Как у многих киевских евреев, и у меня есть родные, чей путь прервался в Бабьем Яру… Но дедушка Зяма и бабушка Зина (Зельда) выжили! Это они до и после войны.. Мои тети Неля и Ната родились в 1937 и 1938, а мамочка Ada Tinyanova- в дни послевоенной разрухи, в 1947. Если бы они решили “остановиться” на тете Неле и тете Нате , то не было бы ни меня, ни моей сестры Машки Мария Мартынюк, ни наших с ней чудных Игорехи Игорь Мартынюк и Даника Siamskiy Kot! Как здорово, что в самые страшные дни люди не боялись влюбляться и давать новую жизнь.. А может боялись – но все равно давали нам, внукам и правнукам, шанс жить – и верили, что мы будем жить в мире .. Make Love Not War…

Gali-Dana Singer

Похоронка на моего деда Гиллеля Лейбовича Мазья. Дед никогда не менял свои “неудобные” имя-отчество-фамилию (хотя на работе его и звали Ильей), но стоило пасть на поле боя, как тут-то его и русифицировали. Похоронку бабушка получила, когда война уже кончилась, так что ни о какой пенсии речи уже быть не могло

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья (1909-1941) перед войной у станка на заводе “Словолитня”.

Из воспоминаний моего отца:
“Гиля был старшим сыном и должен был помогать отцу содержать семью. Получить высшее образование он не мог как сын лишенца и с 1930г. работал слесарем, a с 1934г. – механиком на ленинградском заводе “Словолитня”, где изготавливали оборудование для типографий.

В последний раз я увидел своего отца в середине июля 1941г. Как ни напрягаюсь, сколько-нибудь отчётливо вспомнить его живым не могу. На моё собственное, не стёршееся до сих пор, детское ощущение кого–то большого, улыбающегося и ласкового наложились его изображения на нескольких фотографиях и рассказы матери. Она говорила, он любил шутить. С увеличенного снимка 1941г., висящего в моём домашнем кабинете, на меня смотрит симпатичный, серьёзный молодой человек, но неужели это – мой папа? Два моих сына выглядят старше.

Мама рассказывала мне, что в тот год они строили радужные планы. Зарплату папы увеличили, и он купил ей беличью шубку, которую, уже сильно истёршуюся, она донашивала через несколько лет после войны.
Между прочим, на заводе отца звали Ильёй, а не Гилелем, как в паспорте, и это обьясняет выбор моего имени. Наивные родители полагали, что, именуясь “Владимир Ильич”, как Ленин, я смогу легче вписаться в окружающую среду.
В начале войны на “Словолитне” налаживалось производство военной техники. Отец имел право на бронь, но отказался, сказав жене, что ему стыдно по улицам ходить, когда другие воюют. Отправившись в военкомат в начале июля, он записался добровольцем.
…
Мой отец погиб под Ленинградом 21 декабря 1941 года. В “похоронке” сказано, что он убит у деревни Венерязи вблизи Пулкова (ныне не существующей), а недавно я прочитал на сайте “Мемориал” в графе “Где похоронен”, что он был “оставлен на поле боя после отхода наших частей””.

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья. Погиб на фронте.

My grandfather Hillel Maz’ya

Григорий Лейбович Мазья. Погиб на фронте.
My grandfather’s younger brother Hirsh.

Шимон Левин

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим Залманович
Скончался от ран в 1944 году

***

БОЙЦУ

Бойцу сто грамм не повредят,
Пусть даже символических:
Боец свой праздник встретить рад
Отнюдь не прозаически!

Раз День Победы, праздник свой
Боец встречать готов,
Дай Бог ему живой настрой,
И чтоб он был здоров!

***

ПАТРОН

Вдвоём остались на один патрон.
Они шагают — скоро будут рядом.
В плен оба не хотим, ни я, ни он:
Замучают … От нас досталось гадам.

На пальцах бросили… Вот так, патрон его.
Прощай, приятель, не тяни резину.
Обнялись. Выстрел. Всё теперь для одного,
Воюй, как хочешь, хоть кидайся глиной.

Не скроешь наши славные дела:
Они приметили, а может, догадались,
Что пуст подсумок, что фортуна подвела,
Что мы ни с чем под занавес остались.

Теперь идут уже не торопясь,
Бесстрашные, раз у меня запас истрачен.
Ещё чуть-чуть и за меня возьмётся мразь,
А у меня нет ничего, чтоб дать ей сдачи.

Завидую приятелю: лежит,
Плевать ему на всё — с него не взыщут.
Как жаль, что не был я с утра убит!
Какие дуры пули — только мимо свищут.

Какой-то сзади шум и вдруг разрыв,
Они попятились и двинулись обратно.
Смотрю на них, не двигаясь, застыв:
Бегут назад? Зачем? — Мне непонятно.

Два наших танка — чудо из чудес:
Как видно, я у бога на примете!
Кричат, чтоб на броню скорей залез,
Мол, торопись, пока тебе удача светит!

Что если б он на пальцах проиграл? —
Патрон тогда бы у меня остался,
И всё, уже бы я отвоевал,
А он на танке по полям мотался.

Автор стихов – Леонид Шустер, прислал их специально для сайта.

Если кто-то еще хочет поделиться воспоминаниями, присылайте на адрес сайта, указанный на главной стр. В дальнейшем они будут добавлены в этот материал, либо в его продолжении.

А здесь можно увидеть большой материал Этот День Победы, опубликованный год назад.

Подготовлено и размещено 9 мая 2016

Я вам покажу, как управлять государством…

Так проходит слава этого мира

Соня Кошкина — 14 апреля 2016, 20:15

Владимир Гройсман рассчитывал возглавить Кабмин еще осенью 2014-го года. Ожидалось, по результатам парламентских БПП получит большинство и усадит в премьерское кресло «своего» кандидата. «Своего» – равно подконтрольного, позволяющего замкнуть все существующие рычаги власти (с силовиками включительно) на Банковой. Гройсман на эту роль подходил идеально. Порошенко почему-то считал (и до сих пор считает), что приходом в большую политику Владимир Борисович обязан ему, значит должен быть послушен и благодарен. Быть аватаром.Но история внесла коррективы: в электоральные чемпионы вырвался НФ, премьерство сохранилось за Яценюком. Гройсман тогда, конечно, расстроился.Спикерство стало для него своеобразной моральной сатисфакцией. И вот теперь статус-кво восстановлено.

Фото: Макс Требухов

Кто последний уходил – стырил даже скамью

Невроз (тут: как медицинский термин) относительно необходимости сместить Яценюка завладел Банковой еще прошлой осенью. За это время потенциальными сменщиками Арсения Петровича назывались Турчинов, Луценко, Шымкив, Яресько, Климкин, Кубив, Саакашвили и ряд других – более экзотических – персонажей. Но наиболее реальным всегда оставался Гройсман. Реальным, поскольку скамья запасных у Порошенко очень короткая. Точнее, нет ее. Как сказал один умный человек: кто последний уходил – стырил даже скамью.

Во-вторых, Гройсмана – по старой привычке – в АП считали «аватаром». Не учтя, что Владимир Борисович образца осени 2014-го и весны 2016-го – два разных человека. Председательство в президиуме ВР зря не прошло: поднаторел в политических интригах, искусстве «договорняка», сумел сориентировать на себя энное количество депутатов из разных фракций (особенно активно проводил такие переговоры в последние три недели. «Выдергивая» нардепов по одному, пояснял: примеряется к формированию собственной команды). Формально, спикер Гройсман был равным среди равных. А ему хотелось быть среди равных первым. Не на приставном стульчике за общим столом сидеть, а в кресле. Кресле, подобном тому, которое занимал Кононенко. Довольствоваться не тем, что досталось («Укрпочта», бывший Геокадастр и Киевская таможня), но тем, что выберет сам; еще и другим сможет «нарезать».

Ну, и самое главное: он перестал быть «аватаром». Чего Банковая попросту не заметила. И очень удивилась, когда «показал характер» (если только это не игра, что тоже вероятно). «НФ» удивилась еще больше – они-то думали: «дележ» портфелей и потоков будет «на двоих». Оказалось – «на троих». Причем Гройсман (или маячащий рядом Косюк, о котором все почему-то забыли) выступал самостоятельной стороной – со своими запросами и аппетитами. Ни БПП, ни НФ, разумеется, сие не устраивало. Начались скандалы. Банковая пару раз грозила строптивому спикеру отказать в перспективе премьерства, но тот упорно гнул свое. Гройсман знал: публичность – лучший инструмент борьбы с кулуарщиной. Разумеется, дозированная, строго дозированная – как выгодно ему. Применяя данный инструмент, Владимир Борисович добился:

Фото: EPA/UPG

удовлетворения кадровых запросов. От «сбитого» Ковальчука, до комплектации КМУ целой армией его винницких друзей;
дискредитации Банковой. В ходе «премьериады» АП продемонстрировала незавидную институциональную импотенцию, невозможность быстро решить в Раде даже элементарный вопрос. Не говоря об излишней подверженности эмоциям;
поддержки «сильных мира сего». Что-то мне подсказывает: олигархи, которые стеной стояли за предыдущего премьера, «по наследству» перейдут к его преемнику. Им же кресло важно, а не человек. Just business.

Итак, по факту, Гройсман получил, что хотел. Получил назло АП. Казалось бы: молодец, чемпион.

Ан, нет. Все сложнее.

Понятно, что после случившегося прежние доверительные отношения между Петром Алексеевичем и Владимиром Борисовичем более невозможны. Формат «старший-младший партнер» – тем более. Сделав заявку на собственную политическую игру,Гройсман «засветил» себя как потенциального электорального конкурента Порошенко. Наш Президент подобного не прощает. Память у него хорошая. Даже слишком. Конфликт (точнее сказать – борьба за власть) между ними в дальнейшем будет только усугубляться. Учитывая, что Украина – парламентско-президентская республика, тактический перевес имеет премьер. Но борьбу в долгую может выиграть Банковая.

Все потому, что Гройсман со старта допустил серьезную ошибку. Еще не имея ракеты, которой намерен атаковать противника, обозначил точку ее запуска. Вместо того, чтобы спокойно подойти к врагу на бреющем полете. Это – раз. Два – ярая схватка за портфели/потоки еще не гарантия столь же отчаянной борьбы за страну. Личное счастье редко совпадает с государственным.

Децентрализация как счастливый билет

Теперь поговорим о вызовах, угрозах и возможностях для премьера Гройсмана.

Вызовы:

обеспечить функционирование парламентско-президентской республики. Истинное, а не бутафорское. То, что парламент у нас – центр принятия решений, на Банковой вспоминают в тех редких случаях, когда надобно спихнуть на кого-то ответственность. В интересах Гройсмана – добиться того, чтобы нардепы ориентировались больше на него, чем на АП. Необходимые ресурсы у премьера есть, остальное – дело техники;
преодолеть кризис доверия между властью и гражданами. Пока власть сама по себе, граждане – сами по себе, об успехе реформ не может быть и речи;

Угрозы:

«своя» команда важна для любого руководителя. Безусловно. Однако, у меня вопрос: способен ли, компетентен ли целый заммэра Винницы (города большого, но даже не миллионника) управлять соцполитикой целой страны? И это – в условиях фактической войны, в разгар кризиса. Андрею Реве предстоит дать ответ, но сдается мне, он заранее очевиден;
работа с парламентом. Простая задачка: какое конкурентное преимущество имел кандидат в премьеры Гройсман перед кандидатом в премьеры Яресько? Правильно: умение работать с Радой. Если перед каждым важным волеизъявлением Наталья Энн вынуждена была бы отправлять на Банковую – просить обеспечить ей поддержку Рады, предполагалось, что Владимир Борисович способен решать вопросы сам и «тревожить Бога по мелочам» не станет. Однако первый же профильный экзамен экс-спикер провалил. Утвердить программу его правительства – дающую Кабмину годовой иммунитет – удалось лишь с третьего раза. И то с большим скрипом. Ничего удивительного: в 257-ми голосах, отданных «за» премьерство Гройсмана, решающую роль сыграли представители групп и прочие «вольные стрелки» (в том числе – люди Коломойского). А с ними, как известно, договоренности разовые. Далее – предмет торга;
ответственность. Парламент – зона коллективной безответственности. Тогда как исполнительная власть – вполне конкретная мишень для недовольства граждан. Те 70 процентов антирейтинга, что приписывались Яценюку – показатели не столько его лично, сколько его бывшего кресла. Яценюк ушел, кресло осталось. Теперь в нем Гройсман. И чем дальше он от Банковой, тем бОльшая ответственность лично на нем, тем выше репутационные риски;
Михаил Саакашвили. Еще в понедельник глава Одесской ОГА призывал депутатов – с оглядкой на предлагавшиеся условия – не голосовать за новый Кабмин, заранее называя его «антинародным, коррумпированным и олигархическим». По закону жанра, бешеная собака должна кого-то кусать. И если Яценюк с арены сошел, настал черед Гройсмана. Кстати. Об офшорном скандале Президента Саакашвили слова не сказал. Слова. Симптоматично.

Фото: Макс Требухов

Возможности:

Гройсман не зря настаивал на вполне определенных портфелях для своих людей. На вице-премьерстве для Владимира Кистиона, Минсоце для Андрея Ревы, министре КМУ для Александра Саенко. Это – тот необходимый минимум, который позволит ему «взлететь». Предъявить видимый результат уже через короткое время. Человек разумный, Владимир Борисович понимает: ни в медицине (которой до сих пор не могут подыскать очередного руководителя-камикадзе), ни в образовании он горы не свернет. Иное дело – Минсоцполитика. Тут всегда можно повысить «минималку», продолжить дело «юлиной тысячи» и т.д. Плюс временно перемещенные лица – колоссальный электоральный ресурс. Только по официальным данным, их насчитывается миллион восемьсот тысяч, в действительности – значительно больше. «Точки сборки» эти люди не имеют и тот из политиков, кто это первым поймет и сумеет шансом воспользоваться, заработает дополнительные электоральные баллы. Владимир Гройсман, кажется, уже понял. Осталось попытаться реализовать задумку;
то, что Гройсман имеет серьезные политические амбиции, мы уже выяснили. Но, для того, чтобы двигаться дальше, ему нужна платформа. В глобальном смысле такой платформой может стать тема децентрализации. Гройсман – выходец из местного самоуправления, он близок и понятен тысячам своих бывших коллег по всей стране. Региональные лидеры тоже живут от выборов до выборов. И им тоже нужно «самонаводиться» – ища поддержки – на кого-то в центральной власти. С этой точки зрения у Владимира Борисовича появляется дополнительный рычаг. Вы же помните, что – согласно украинскому законодательству – губернаторы у нас двойного подчинения: Кабмину и Президенту. Кабмин Яценюка работой с губернаторами вообще практически не занимался. Банковая – изредка; преимущественно – перед выборами. Гройсману сейчас представляется отличная возможность заполнить пробел. Правда, по этой линии он неизбежно столкнется с Виталием Ковальчуком, курирующим региональную политику в АП. И тут – коса на камень. Конфликт между Гройсманом и Ковальчуком обещает быть ничуть не менее интересным, чем между Гройсманом и Порошенко. Ковальчук, знаете ли, тоже амбициозен и публичного позора от «сбивания» из КМУ Гройсману не забудет. Кроме того,детище Виталия – технократический проект партии «Наш Край», состоящей из региональных деятелей, причастных к прошлой власти – Банковой признано успешным. Настолько, что после того как на местных представителями «Нашего края» щедро насытили сотни советов по всей стране, АП приняла решение развивать проект для парламентских. Плановых ли, досрочных ли – не важно.

Если бы Гройсман и Ковальчук спелись, последний мог бы взять «Наш край» за основу собственной партийной деятельности. Дополнительно «влив» в него свой локальный проект – партию «Винницкая европейская стратегия», работающую в винницком горсовете. Впрочем, сие уже – частности, с ноля «перезапустить» любую партию – предварительно выкупив нужный пакет документов – совсем несложно;

Фото: Макс Требухов

Вместо резюме

«Sic transit gloria mundi». “Так проходит слава этого мира”. Эти слова произносит новоизбранный Папа, впервые надевая символ своей власти – «перстень Петра». Говорит, дабы не забывать Кем поставлен на Римский престол. Не забывать, что он тут не вечен, что власть бренна, а слава мира проходит.

Премьер-министру Украины тоже стоит об этом помнить. Особенно в свете двух главных вызовов ближайшего года – приватизации и решения вопроса рынка земли.

Соня Кошкина

Шеф-редактор LB.ua

И еще материал:

Кто такой новый премьер-министр Украины Гройсман

Святослав Хоменко

Украинская служба Би-биси, 14 апреля

и пост в фейсбуке от Карла Волоха, 15 апреля, 10 утра

В последнее время я изрядно потерял веру в способность людей извлекать уроки из предыдущих ошибок. Уж точно, ничто в событиях последнего времени не даёт оснований полагать, что таким свойством обладает ПАП. Поэтому я не без внутреннего содрогания жду, когда он, обнаружив, что Гройсман не является его марионеткой, начнёт того мочить. Тем более, что сделать это будет несложно. Как показывает история с Яценюком, на фоне повышения цен на теплоносители (которое запланировано и неизбежно) в условиях нынешней нищеты население радостно воспримет любые сообщения не только о том, что он мегавор, но и что на завтрак поглощает грудных младенцев.
В результате получим выборы, реванш рыгов, триумф популистов и нулевые шансы на жизнеспособное правительство с западной поддержкой. А дальнейшее счастье спрогнозируйте сами.

***

КАК ЛИТОВСКИЙ ЕВРЕЙ (ПРЕДОК ОСНОВОПОЛОЖНИКА НАУЧНОГО КОММУНИЗМА) БЫЛ ПОЛЬСКИМ КОРОЛЕМ. ОДНУ НОЧЬ

Среда, 11 Мая 2011 г.

«Никто не живет в таком довольстве, как еврей в Польше. У еврея на обед всегда есть жирный гусь, жирные куры, а убогий католик макает кусок хлеба в слезы, которые льются из его глаз…»

(Из книги Яна Кмиты, писаря при солеварне).

Зная хорошо шляхетское общество, трудно поверить в то, что даже в шутку оно посадило бы на трон еврея.

Но это была сумасшедшая, дикая ночь 16 августа 1589 года. Бесшабашная, буйная шляхта выбирала на сейме короля после безвременно почившего Стефана Батория и никак не могла прийти к соглашению, кого им выбрать: русского ли царя Феодора, Максимилиана Австрийского или шведа Сигизмунда.

Но у Феодора не хватило здравого смысла, чтобы осознать, что Краков стоит обедни, и паны решили, что православный царь не может быть королём Речи Посполитой.

И в эту ночь под стенами Варшавы, на равнине Воли приверженцы Максимилиана Австрийского и стороники Сигизмунда Вазы не уступали друг другу. Кричали, хватались за сабли и снова принимались горячо спорить. Устав от бесплодных споров, ксёндз-примас пошёл спать, а нетрезвая шляхта выслушивала речи магнатских эмиссаров, и ото всей этой толпы на милю несло вином, сивухой и авантюризмом. И вот тогда в ту летнюю душную ночь, когда шляхта изнемогала от крика и едва держалась на ногах, Николай Радзивилл частично в шутку, частично из презрения к бесплодным спорам, предложил выбрать королём Польши Шауля (Саула) Валя. И выбрали.

— Виват, король Шауль! — раздавались возгласы под стенами Варшавы.

Только буйной восточной фантазии можем мы приписать метаморфозу, благодаря которой Шауль Иудович Валь воссел на трон Пястов и Ягеллонов в Польше, одетый в пурпурный плащ с королевскими горностаями на плечах.

Но что за нужда свела надменного и гордого магната с евреем-талмудистом из Литвы?

То было много лет назад. Была Италия. В разгаре было лето, и в Падуе князь проиграл довольно много денег. В тот долгий жаркий день с досады выпил он вина сверх меры и упал без сознания. Случилось это перед домом падуанского раввина. Раввин, движимый милосердием, взял его в свой дом, привёл в чувство, накормил и снабдил деньгами на обратную дорогу. Они разговорились и начали делиться каждый своими заботами. Таким образом польский магнат узнал, что у раввина где-то в Литве пропал сын.

«Не будь я Радзивиллом, если я не найду его!» — поклялся он, прощаясь с хозяином, а по возвращении на Родину сдержал своё слово. Кроме того, найденному талмудисту обеспечил карьеру, вершиной которой был трон Речи Посполитой.

При поддерке Радзивилла Шауль осел в Брест-Литовске, очень быстро преуспел в науках, разбогател и начал вращаться в высшем обществе. Он стал архибогатым купцом и сборщиком налогов, владел мельницами и был арендатором многих королевских доходов. 17 мая 1578 года Шауль Валь получил от Стефана Батория привилей на исключительную продажу вилецкой соли, которую он сплавлял между Неманом и Бугом на территорию Великого княжества Литовского. В те годы иметь исключительный патент на продажу соли давало доход на уровне мирового бизнеса!

После смерти Стефана Батория, как было сказано выше, на польский престол было выдвинуто сразу три кандидатуры. Наиболее вероятным из них кандидатом на престол был эрцгерцог Максимилиан, опиравшийся на мощь и финансовую поддержку Австрийской империи.

Против него выступил племянник вдовы Стефана Батория шведский принц Сигизмунд. Королева Анна, вдова Стефана Батория, оказывала племяннику широкую финансовую поддержку. Но откуда у Анны были эти деньги? Ведь умирая, Стефан Баторий оставался должен польскому рыцарству 100 000 золотых венгерских. Казна была пуста! По всей вероятности, это были деньги еврейского банкира Шауля Валя. Помня благодеяния, оказанные ему лично, Шауль Валь остался верен дому Стефана Батория и финансировал избрание племянника его вдовы. Так что Сигизмунд Третий пришёл к власти на еврейские деньги, но при этом он, очевидно, должен был взять обязательства продолжать покровительственную политику Стефана Батория по отношению к евреям.

Но в ту бурную ночь «у панов не было выбора: по закону они обязаны были в тот же день избрать нового короля — вот они и избрали Шауля Валя на одну ночь, чтобы наутро продолжать споры. Как бы там оно ни было, но Шауль Валь, став королём, тут же велел занести в книги разные льготы евреям. На другое утро он пришёл в сейм и уговорил всех избрать истинным королём принца шведского»1.

И всё-таки, по всей вероятности, Шауль Валь не одну ночь был польским королём, а сидел на троне дня три. Но как бы там ни было, когда ранним утром 19 августа 1589 года возле королевского шатра раздалось ржание коней, Ян Замойский, назначенный Шаулем адъютантом, выскочил из-за стола.

— Кто там?

— Сигизмунд из рода Вазов. Пришёл, как христианин, за короной.

Шауль встал и подал её ему через поднятый полог шатра.

Saul Wahl, the Jewish King. A card from a Polish historical deck of cards

А вот как эта история описана у хасидов

“Говорят наши мудрецы, что далеко не каждого удостаивает Всевышний «обладать двумя столами»: быть мудрецом Торы и одновременно ворочать большими деньгами. Но еврей Шауль Валь из города Брест-Литовска был именно таким человеком. Ученый талмудист, он получил у польского короля привилегию на добычу и продажу соли по всей Литве. Будучи родом из Италии и говоря на нескольких европейских языках, был он также вхож в придворные сферы, носил почетный титул «слуга короля». Когда умер король Стефан Баторий, собрались паны на сейм, чтобы выбрать нового владыку Польши. Одни предлагали австрийского эрцгерцога, другие стояли за шведского принца, а третьи, самые шальные, держали руку Федора, сына Ивана Грозного. Споры шли весь день, уже зазвенели сабли, вынимаемые из ножен… И тогда магнат Николай Радзивилл, чтобы успокоить самых буйных, предложил избрать королем на одну ночь известного всем жида Шауля Валя. Паны рассмеялись, тряхнули усами и на том порешили.

Еврейское предание гласит, что всю ночь король Шаул провел без сна, составляя все новые и новые указы в пользу евреев. К сожалению, в архивах и летописях ни один из этих указов не сохранился. Зато прочный пергамент и надежные чернила прежних лет донесли до нас всевозможные постановления других королей и вельмож, цель которых одна: не дать еврею поднять голову. Вот некоторые из них: «Жидову с земли вон выбити…» (1495 г. Из указа великого князя Литовского об изгнании евреев из его земель).

«Если хочешь стать апостолом правды, вынь меч из ножен, чтобы они /евреи/, хотя бы и по принуждению, приняли христианство…»

(Из послания католического духовенства литовскому князю).

«Так как церковь терпит евреев лишь для того, чтобы они напоминали нам о муках «спасителя» /кавычки наши – ред./, то численность их отнюдь не должна возрастать».

(1542 г. Постановление Петроковского синода). «Мы обыкновенно не даем своей защиты тем, кто не приносит нам никакой пользы. Пусть защищает евреев тот, кто извлекает из них пользу…» (1539 г. Польский король Сигизмунд I реагирует так на известие, что евреи, живущие в панских поместьях, платят панам налоги. Этим он отдает их на произвол помещикам…).

«Евреи не могут быть «ни владетелями, ни откупщиками, ни жителями в украинских городах, где казаки имеют свои полки… которые жиды объявятся за Днепром, тех жидов в запорожском войске грабить и отпускать назад за Днепр».

(Из Зборовского договора, заключенного между польским королем и казаками Хмельницкого). «А жидам в Могилеве не быти и жития никакова не имети».

(Из указа царя Алексея Михайловича, воевавшего с поляками).

Список этот можно продолжать долго… Чтрбы отменить все эти указы, «королю Шаулу» пришлось бы скрипеть пером много ночей подряд. А у него была в запасе только одна… Поэтому сложили евреи поговорку: «Наше счастье так же непрочно, как королевство Шауля Валя».

Из книги “СВЕЧА НА СНЕГУ(Истории из жизни рабби Исроэля Баал-Шем-Това)”

Alter Kacyzne: “Lublin, 1924. The Saul Wahl Synagogue, the oldest in the city. Legend has that Saul Wahl, a Jew, was made king of Poland for twenty-four hours”

А теперь немного научно-коммунистического и биографического..

Согласно генеалогическому древу, Карл Маркс – потомок династии Каценелленбогенов, основанной выдающимся раввином и галахистом Меиром бен Исааком (известен также как Махараш, 1475 – 1565), переселившимся из немецкого городка в земле Гессен в итальянскую Падую.
Около 1541 года в семье сына Махараша – падуанского раввина Самуила Иуды появился на свет мальчик Шауль (Саул), которому суждено было вписать яркую страницу в историю литовского еврейства.
Отправившись на учебу в Великое княжество Литовское, Шауль Каценелленбоген (более известен как Шауль Валь) остался в Бресте (в XVI веке – одна из крупнейших еврейских общин Великого княжества Литовского) до конца жизни. Успех сопутствовал брестскому ешиботнику, а позднее преподавателю Талмуда Шаулю Валю на ниве коммерции. Ему покровительствовали могущественный магнат князь Николай Радзивилл Сиротка и даже сам король Польский и Великий князь Литовский Стефан Баторий. Последний предоставил Шаулю Валю в 1578 году привилегию на добычу и продажу соли на территории всего Великого Княжества Литовского. Как один из старшин Брестского кагала, Шауль Валь стоял на защите интересов брестского еврейства3.
Шауль Валь – герой легенд. Согласно одной из них, после смерти Стефана Батория, в 1586 году старшина Брестского кагала был избран на одну ночь королем Речи Посполитой. Хотя подлинность легенды и вызывает большие сомнения, стоит отметить, что она ярко отражает то могущество и влияние, которого литовским евреям удалось достигнуть во второй половине XVI века. В 1589 году Великий князь Литовский и Король Польский Сигизмунд III Ваза удостоил Шауля Валя почетного титула “королевского слуги”. Говорят, что после смерти королевы король Сигизмунд III намеревался жениться на дочери Саула, но она вышла замуж за другого (сына раввина — Филофоб.) из-за приверженности Саула Валя иудаизму.
Точный год смерти Шауля Валя неизвестен (скорее всего, 1617–1622). Его сыновья – учредитель Литовского Ваада (1623) брестский раввин Меир Махараш и львовский раввин Авраам Каценелленбоген прославились далеко за пределами Речи Посполитой.

Да, был еще один еврей-польский король: Абрам Проховник – легендарный персонаж, еврей, ставший королём Польши в IX веке, и возведший на престол Пяста. Об этом в следующий раз, калi пажадаеце..

Источники: Хасидус по-русски

Опубликовано 15 апреля 2016 07:59

Памяти Марии Рольникайте, “девочки из гетто”

фото из интернета, начало 1940-х.

Умерла, как я уже писала, Маша Рольникайте – единственная в мире, кто писал свой детский дневник прямо ВНУТРИ ада, что, поверьте, кто не в курсе, было смертельно опасно: если бы листочки обнаружили, ее бы сразу убили бы. А было ей от 14 до 18 лет: сначала гетто, потом два лагеря смерти.
То есть этот беспримерный подвиг совершал ребенок.
Потом дневник, который превратился в книгу, даже экспертизе подвергли: историки и прочие спецы. Выяснилось, что дневник аутентичный: писалось это прямо там, в лагере, что, повторюсь, чисто технически невозможно: например, немцы раздевали девушек и женщин догола и проводили перед строем.
Наверно, есть уже исследования о бесстыдстве “концепции” третьего рейха: человек для них было лишь предмет; а предмет, вещь, предназначенная к “утилизации”, стыда, ясное дело, не имеет. Людей гнали к месту расстрела голыми – и мужчин, и женщин, а среди них было много почтенных и пожилых, прикрывавших срамные места руками (смотреть на эти фото невозможно, после того, как я долго сижу в архиве Яд Вашем, у меня начинаются депрессивные атаки, спать не могу).
Вот в какой ситуации, антропологически НЕВОЗМОЖНОЙ, совершенно непредставимой, создавалась эта великая книга:
“Я ДОЛЖНА РАССКАЗАТЬ”.
После войны, когда Маша чудом выжила, начался второй этап кошмара: первая книга заканчивается тем, что обессилевшая Маша видит солдата с красной звездочкой на ушанке и понимает, что спасена.
Маша, конечно, не знает, что делал этот солдат, например, в Померании (а мы теперь, к своему ужасу, знаем), зато через три года она будет мерять шагами платформу вокзала: евреев готовят к депортации уже победители, те самые, с красной звездочкой на ушанке.
Книги Маши Рольникайте, написанные безыскусным, почти детским, наивным языком, гениальны так называемым “эффектом присутствия”: это Дантов ад, но увиденный не внутренним зрением, как его видели провидцы, Данте или Майстер Экхарт, а наяву: причем ежедневный, с побоями, холодом, голодом, расстрелами, унижениями и пр.
Это книга – великая именно потому, что безыскусная: так бывает.
Как известно, поэзия после Освенцима невозможна.
Весть – сегодня утром – о смерти Маши, Марии Григорьевны почему-то страшно поразила меня, хотя ей было под 90.
Это редкий случай совершенно праведной жизни, абсолютной и величественной: так бывает, хотя принято считать, что человек сложен.
Мария Григорьевна была бедна (пенсию ей платили немцы, заметьте, а не наши, а свою кооперативную квартиру она выплачивала долгие годы), она была строгой, жестковатой, сильной и помыслы ее были совершенно чисты. Она провела около 400 (!!!) встреч с читателями, все время рассказывая о том, ЧТО с ними сделали.
В своем роде она была мономан, человек, посвятивший свою жизнь лозунгу: Я должна рассказать.
Теперь (извините) Я должна рассказать: посредством фильма. МЫ должны: наша команда. Пол-фильма готово, ищем денег на завершение.
Мария Григорьевна так и не дождалась, хотя мы делали все возможное. И люди собрали на “Планете.ру” солидную сумму, которой как раз и хватило на половину. Помогали и так: например, Lana Polinger, Elena Minkina-Taycher, Sveta Kifa, Julia Trubikhina, Феликс Дектор, Александр Гельман и другие, очень многие.
Огромное им спасибо и вечная память Марии Григорьевне.

* * *

Когда кошмар кончился, и Маша Рольникайте смогла наконец выспаться на ПЕРИНЕ (в доме суетливой немки, которая со страху куда-то все время убегала, но, может, она была и хорошей, кто ее знает), у Маши было второе по счету потрясение.
Я ее спросила, что было самым потрясающим после четырех лет ада?
– Хлеб (ответила она). На столе лежал белый хлеб, только что испеченный белый хлеб, которого я не видела 4 года. И я даже не могла к нему прикоснуться. Сидела и смотрела.
На столе лежал обыкновенный белый хлеб.
Я заплакала (это я уже о себе).
Мария Григорьевна сказала сурово:
– Перестаньте. А то будете все время рыдать.
Ну да. Это был первый день нашего интервью, предстояло еще пять таких. Слез бы не хватило.

Диляра Тасбулатова Facebook

«Я же понимала, что нас расстреляют»

01:03, 14 марта 2016

Сейчас Марии Рольникайте 88 лет. Ее часто называют литовской Анной Франк. Когда ей было 14, она вместе с семьей оказалась в вильнюсском гетто. Затем последовали два концлагеря. То, что начиналось как невинное девическое увлечение — привычка вести дневник, — превратилось в важный документ, где зафиксировано все, что происходило с литовскими евреями с 1941 по 1945 годы. Девушка запоминала все, что видела сама и что ей рассказывали близкие, записывала на клочках бумаги, лоскутах мешковины, зубрила наизусть. А когда все закончилось, еще раз переписала свой дневник начисто. Впервые книга Марии Рольникайте «Я должна рассказать» о жизни в гетто и концлагерях Стразденгоф и Штуттгоф была опубликована в 1960-е. Недавно издательство «Самокат» выпустило полную авторскую версию текста дневника. «Лента.ру» встретилась c Марией Рольникайте.

Каким было ваше детство?

Мария Рольникайте: Я родилась в еврейской семье. Мой родной язык — идиш. Родилась в Клайпеде, а жила в небольшом литовском городке Плунге. Там же появился на свет мой папа. Когда ему было 12 лет, он ушел из дома, чтобы окончить гимназию. Его отец, мой дедушка, был очень верующим и отдал сына в хедер. Мой папа в 12 лет разочаровался в вере и ушел — решил поехать в Ригу, чтобы там кончить гимназию. Деньгами ему родители помочь не могли, единственное, что могли, — это звучит как анекдот — справить ему черный костюм с галстуком. И он был очень рад галстуку, потому что когда брюки порвались, он пустил этот галстук на заплатки.

Папа окончил рижскую гимназию, хотел быть юристом. Он им стал. Но учиться решил в Германии. Там было два десятка высших учебных заведений. Он подал заявления во все и отовсюду получил отказ. Но папа был очень трудолюбивым и вообще считал, что никогда не следует опускать руки. И он пошел к какому-то руководителю одного из этих университетов. Сказал, что он из Литвы и хочет учиться. Тот его равнодушно слушал, а когда папа сказал, что он из Литвы, его собеседник оживился и сказал: «Мы вчера поспорили с другом, что Литва и Латвия — это одна страна». Папа говорит: «Ни в коем случае — это разные страны». И он вспомнил, что в кармане у него лежит письмо от родителей, на котором есть литовская марка. Он показал письмо, марку вырезали, руководитель этого университета выиграл пари, и папа был принят вольнослушателем. Выходит, что марка решила его судьбу.

А потом он усердно учился и при этом сам зарабатывал на жизнь: и репетитором, и грузчиком был. Его жизненное кредо было: «Где это сказано, что нужно каждый день обедать?» Съел ломоть хлеба с соленым огурцом — и хватит. Таким образом он окончил университет и защитил докторскую диссертацию. Забегая немного вперед, скажу, что когда я уже в наши дни несколько раз была в Германии — встречалась с читателями, — в Гамбурге после встречи ко мне подошел довольно пожилой, но уже не воевавший человек. Он назвал городок, откуда он, под Лейпцигом, и сказал: «У нас диссертация вашего отца. Я понимаю, что у вас она не сохранилась». И он мне дал три экземпляра: один для старшей сестры, второй для меня и третий в Еврейский музей.

Чтобы признали его немецкий диплом, папа должен был экстерном сдать курс в Каунасе. В это время ему предложили в городе Расейняй стать директором еврейской школы. Он любил вспоминать, как это было. Отец очень рано поседел. Я папу черным не помню — только по фотографиям. И тогда он отпустил усы — они были черные. По ним было видно, что он еще молодой. И он выступал перед советом школы, ему задавали вопросы. И вдруг встает один старый еврей и говорит: «Есть три вещи, которые приносят несчастья — курица, которая кукарекает как петух, гой, который говорит по-еврейски, и еврей, который носит усы без бороды». Отец смеялся.

Он уважал дедушку. Он и его брат, когда была Пасха, высиживали седер, выпивали положенные рюмки, и все.

А во время войны мы с папой потерялись. Он был в литовской дивизии.

Имя мамы Тайбе — в переводе с еврейского значит «голубь». У нее и правда был голубиный характер. Она была занята нами — нас было четверо детей.

Папа все мечтал вырваться из местечка, но сначала он должен был получить право на практику. Он работал некоторое время адвокатом. Все мечтал, что мы с сестрой поедем учиться в Париж. Там жил его брат — тоже юрист, очень значительная личность. Его расстреляли. На доме, где он жил, есть мемориальная доска. Сестра на три года старше меня — она тоже мечтала, что уедет, когда окончит полную среднюю школу, а я — прогимназию. Но тут пришла советская власть и все за нас решила.

Я правильно понимаю, что в Литве того времени многие говорили по-литовски, по-польски и на идиш?

По-польски только в Вильнюсе. А так — по-еврейски и по-литовски. А по-польски, когда Сталин отдал Литве Вильнюс. Но меня швыряло с языка на язык. Русскому меня никогда никто не учил. Литовский я учила в школе — это был отдельный предмет. В концлагере кроме немецких команд и оскорблений ничего не слышала. Меня часто спрашивают, на каком языке я писала дневник. На идиш. Я же понимала, что нас расстреляют.

Я составляла черновик того, что случилось, что мне рассказали, что я еще не записала. То есть потом я уже писала почти сразу начисто. Вильнюс был польским. В школе у нас висела карта Литвы. Пунктиром был отделен большой кусок Вильнюса и Вильнюсского края и написано: «Временно оккупировано поляками». Временной столицей считался Каунас. А потом, когда Сталин вошел в Польшу, Вильнюс вернули Литве. Но Вильнюс все же был польский город — еврейский и польский. Я понимала, что если найдут эти бумажки на литовском языке — порвут, а если на еврейском — сохранят.

Мы оказались в районе, откуда всех или выгнали, или расстреляли, и мы попали в чужие жилые квартиры. Мне подарили большую бухгалтерскую книгу. Я вычеркнула «дебет» и «кредит» и писала в ней. И меня все постоянно спрашивали: «Маша, ты записала это? Ты записала, что сегодня ночью было то-то?» В 14-15 лет понимать, что каждую ночь за тобой могут прийти, — не самое легкое.

Как вы это преодолевали на уровне эмоций?

Первый приказ был, что должны все работать. Нет удостоверения — ночью уводят на расстрел со всей семьей. Потом Франц Мурер, наш главный палач, придумал, что нужны ремесленники. Ремесленники должны жить в первом, то есть нaшем гетто, a все остaльные — во втором. Нa рaбочих удостоверениях ремесленников стaвился специaльный штaмпик. У кого штaмпикa нет — обязaн переселиться во второе гетто, a живущие в том гетто ремесленники будут переведены сюдa. Постоянные проверки. Как можно было не думать о смерти, когда увели этих соседей, тех… Но было и сопротивление. Люди разных взглядов — коммунисты, сионисты — все объединились ради общей борьбы с врагом, а свои противоречия отложили на потом.

Все работали. Я тоже работала. Сначала на огородах — было огромное огородничество. Техники не было. Я посчитала: таскала где-то 108 ведер в день. Туда — обратно, с пустыми — бегом.

Кто-то еще вел подобные записи?

Был еще один человек, который вел дневник, — он работал в библиотеке. Может быть, он даже где-то издан. Понимаете, в литовской гимназии все были очень сентиментальны. У нас было принято вести дневник и писать друг другу что-то на память. У девушек постарше были шикарные дневники — в кожаных переплетах. У моей старшей сестры был даже с перекладинкой и замочком — она от меня хранила свои секреты. Была привычка писать: кого на уроке вызвали, какую отметку поставили, что случилось за день, какой подруга секрет рассказала.

А я еще грешила стишками. На уроке музыки учитель пения принес Шестую симфонию Бетховена, поставил пластинку, проиграл и попросил к следующему уроку изложить свои впечатления. Половина класса сказала, что они забыли, а я в тот же день, забросив все остальное, стала писать. В стихах (смеется). И когда я зачитала, учитель попросил оставить ему тетрадь на память. Я сказала: «Я вам перепишу». И переписала начисто: «О музыка!!! Письмо учителю». И подарила. Такие мы были.

Как вас переселяли в гетто? Вы ведь тогда уже жили в Вильнюсе?

Я все помню! Хотя предпочла бы многое забыть, не возвращаться и не рассказывать об этом. Мы жили в Вильнюсе, сестра уже получила аттестат зрелости, я окончила семь классов. Мама решила: мало ли куда нас повезут — нужны документы. Были первые дни оккупации, мы еще не представляли, что нас ждет, поэтому надо было пойти в школу и забрать наши документы. В школу должна была идти я — сестра уже была барышня, ей идти было опасно. Хотя был закон, что если немец имеет дело с еврейкой, то он позорит расу, за это смертная казнь. Но все равно я в школьной форме с портфельчиком пошла в гимназию за нашими документами.

И мне преградил путь одноклассник: «Куда ты идешь? Вон отсюда! Комсомольцев и евреев исключили!» В это время по лестнице спускался Генрикас Йонайтис, он у нас преподавал физику и математику. Он услышал, что происходит, взял меня за руку и повел в канцелярию, нашел аттестат, удостоверение, пошел провожать. Спросил, как дела. Я ответила, что мы потерялись с папой и остались одни. Он сказал: «Я зайду к вам».

Зашел. Потом стал регулярно нас навещать. Еще до гетто немцы часто проводили облавы — ловили на улицах, ломились в квартиры. В городе было усиленное патрулирование. И тогда Йонайтис приходил к нам ночевать. Мама ему стелила в папином кабинете. Дальше передняя, столовая, коридорчик, наши с сестрой комнаты и общая спальня. Он немцам в пижаме открывал дверь. Оставлял открытой дверь в кабинет, чтобы было видно, что он только что встал с постели. Говорил: «Никаких евреев здесь нет». И дальше не пускал. А мы лежали на большой двуспальной кровати и дрожали мелкой дрожью.

Йонайтис получал по карточке маргарин и приносил нам. Была наложена контрибуция на евреев — он открыл бумажник и вынул 200 рублей. Мама говорит: «Да ведь это вся ваша зарплата». Он ответил: «Я проживу, а это, может быть, спасет хоть одного человека». Я успела его сфотографировать. У него был пожар и все сгорело, а у меня осталась его фотография.

Многие отваживались помогать, как Йонайтис?

Были, конечно. Но нельзя сказать, что это было массовое явление. Ксендз Юозас Стакаускас и монахиня Мария Микульска спасли двенадцать евреев, в том числе мою сестру и одного девятилетнего мальчика, который теперь в Америке знаменитый художник. Они праведники, как и Йонайтис.

Расскажите, как появился «Штразденгофский гимн».

В лагере я работала на стройке, потом на фабрике — у меня было очень много специальностей. Латыши по воскресеньям работали полдня, ну и мы полдня. Но чтобы евреи-концлагерники работали полдня? Такого не бывает! Поэтому мы должны были маршировать по лагерю и петь на немецком «Мы были господами мира, теперь мы вши мира». Я не выдержала. И сочинила: «Мы, штразденгофские евреи, строим новую Европу, работы у нас разные, но бед много». А откуда я мелодию взяла — не знаю. Ничего похожего я раньше не слышала. Видно, так вышагивалось.

Вы потом писали песни?

Нет, только переводила. Я работала в филармонии, переводила все советские песни на литовский язык. У меня около ста переводов. (напевает:) «Снова замерло все до рассвета, Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь…».

Вам пришлось освоить много ремесел. Что это за ремесла? За огородом ухаживали, на стройке работали. Что еще?

Когда кончился огородный сезон, меня отправили убирать казармы. Очень творческая и чистая работа! Но я должна была быть довольна — мы же голодали. Вносить в гетто было ничего нельзя. Когда я работала на огородах, хозяин полей сказал: «Если вы съедите морковку или горошек, пока пропалываете — прощу. Если вынесете — сразу доложу». А младшие дети смотрели на нас такими глазками, когда я или мама возвращались домой… Я не могла устоять. Нас обыскивали перед входом в гетто. И мы придумали шить фуфайки, в которых швы были устроены таким образом, чтобы в них можно было насыпать муку или крупу. Она прощупывалась просто как теплое белье.

У меня не было материала, чтобы сшить такую одежду. Но голь на выдумки хитра — я сшила шарфик, туда можно было засунуть несколько картофелин или морковок. Мучительно было смотреть на голодных детей.

Потом я работала на мебельной фабрике. Полировала крышки. Политуру рабочие выпивали, а я терла. В Риге я работала сначала на стройке — дробила камни. Нравится? Нет? (стучит тростью об пол) Это эхо того времени. Первый сигнал был, когда на стройке на меня налетела вагонетка с камнями.

Потом я работала на ткацкой фабрике — так что я еще и ткачиха.

Как происходил переезд в лагерь?

Помню, нас выстроили, привезли в Штразденгоф. Меня назначили сначала на стройку, потом перевели на фабрику. А когда уже слышны были взрывы — вот-вот Красная Армия придет, а Гитлер издал приказ не оставлять ни живых, ни мертвых, — нас решили эвакуировать. У нас было два надзирателя: Ганс большой и Ганс маленький. Они тоже были узники, они были над нами начальники и издевались. Маленький Ганс стоял с картотекой и называл номер. Узники моложе 18 и старше 30 как нетрудоспособные остаются — остальных эвакуируют. Лагерь был небольшой, у меня был номер 5007. Когда я слышала «пять» — я уже готова была. Но все время выкликали другой номер. В чем дело? То ли у него в картотеке была ошибка… Но мы втроем — сестры двойняшки и я — договорились, что если нас увезут в новый лагерь на работу, то мы себе прибавим два года.

В Штуттгофе мы сначала не работали, и это была явная гибель. Потом попали к эсэсовцам. Потом вернулись в лагерь. А потом был пожар в газовой камере. Потом нас решили эвакуировать, а тех, кто не может идти, — сожгут живьем. Я решила идти. Я знала, что кто по дороге упадет — того пристрелят, и все! Муки закончены! Терпеть было уже невозможно.

Первые три дня я еще плелась. У нас была обувь на деревянной подошве, к которой прилипал снег. Был конец февраля — начало марта. В последний вечер я упала. Женщины меня уже вели под руку. Я уже хотела, чтобы меня пристрелили, чтобы это все закончилось. У меня еще записки при себе были спрятаны. Я упала и почувствовала боль в боку. Я решила, что немец в меня выстрелил. Лежу, вокруг меня красота, зимний лес. Думаю: вот сейчас засну — и все кончится. А он, оказывается, меня сапогом ударил. И одна женщина меня все-таки подняла.

А позже мы узнали, что, оказывается, был приказ не стрелять, чтобы не выдать наше местоположение. Немцы не знали леса и фактически вывели нас навстречу советским войскам, там стреляли «Катюши».

Нас привели в какой-то огромный сарай, бывшую конюшню. Привезли бензин. Мы сели у стены и принюхивались. Не пахнет. И немцев не видно. А там недалеко оказался польский лагерь, и поляк кричал по-польски: «Эй, еврейки, выходите! Красная Армия пришла!»

Полный сарай баб — никто не двигается с места: «Не поверим ни за что, это провокация! Мы побежим, а они будут стрелять». Он говорит: «Ну и сидите, дуры!» И ушел. Потом вернулся. И все женщины, раскинув руки, побежали. А я не могу сдвинуться, кричу: «Не наступайте на меня!» Потом, когда все, кто были в состоянии выбежать и выползти, ушли, солдаты ходили среди нас, лежащих. Подошли двое. Спрашивают: «Жива?» Я говорю: «Жива». — «Встань!» — «Не могу». И они сплели руки, как стул, и вынесли меня. Это было 10 марта 1945 года. На этом все закончилось.

Все свои листочки я потом переписала начисто. Никто о них не знал, кроме папы и старшей сестры. В три толстые тетради. Перевязала черной ленточкой и спрятала в самый нижний ящик. Никто не знал. А в 1961 году, когда антисемитизм стал невыносим, я перевела их на литовский язык. Случайно об этом узнал Илья Эренбург, заинтересовался. Мы переписывались. Он писал: «Делайте все, чтобы книга вышла». В результате мои дневники издали на 18 языках. Первое издание — на французском.

Беседовала Наталья Кочеткова

Размещено 14 марта 2016

Савик Шустер: Моя мама – латентный офицер КГБ

4 февраля 2016, 9:30

Журналист и телеведущий Савик Шустер в откровенном интервью Дмитрию Гордону рассказал о своих отношениях с Юлией Тимошенко, Игорем Коломойским, Владимиром Путиным и своей матерью. О том, как складывался его профессиональный путь, об общении с владельцами телеканалов и политиками и объяснил, почему возник конфликт с президентом Украины Петром Порошенко.

Савик Шустер: Сейчас у меня чисто человеческая симпатия к тем, кто из гражданского общества в политику постепенно двигается
Фото: Ростислав Гордон / Gordonua.com

: Дмитрий ГОРДОН
Основатель проекта

Известный журналист и телеведущий Савик Шустер рассказал о том, как из медицины пришел в журналистику, о своих родителях и детях, а также об опасностях и комичных ситуациях, возникавших во время командировок в Афганистан, почему возникли разногласия с Кремлем, как попал в Украину, общении с политиками, причинах конфликта с президентом Украины Петром Порошенко.

Шустер поделился своим мнением об олигархах, рассказал, кто из гостей его программы вызывает симпатию и почему не готов идти в президенты.

____________________________________________________________________________________________________

Коломойский: олигархи заключили сделки с президентом Порошенко

ПНД, 2015-12-21 13:37

Размещено 7 февраля 2016

Майя Плисецкая

Будни и праздники Майи Плисецкой

А также в области балета…

Со стороны ее жизнь кажется безмятежной, полной обожания, славы, цветов и вечного праздника. Наверное, так и должно быть. Разве расскажешь со сцены о своих переживаниях или тяжелейших тренировках у станка? Но иногда фотографии могут поведать о человеке больше, чем самые подробные биографии или мемуары. «МК-Бульвар» решил полистать юбилейный альбом великой Майи Плисецкой, которой 20 ноября исполнится 85 лет.

1926 год. С отцом Михаилом Эммануиловичем Плисецким Майя прожила только 12 лет. В 1937 году хозяйственного руководителя и дипломата арестовали по обвинению в шпионаже, а через год расстреляли.

1927 год. Майе два года. Девочка с трудом позирует на стуле деда, зубного врача Михаила Борисовича Мессерера. Ей все время хочется бегать, прыгать и танцевать. На самом деле она рыжая и веснушчатая. И все улыбаются при виде этого бесенка.

1931 год. Младший брат Александр, мама Рахиль Михайловна Мессерер, Майя. Мама будущей балерины была актрисой, сыграла женщин Востока в нескольких немых фильмах. Но потом посвятила себя семье и отправилась вместе с мужем на Шпицберген, где он был генеральным консулом и начальником угольных рудников. После ареста Михаила Плисецкого была задержана и Рахиль. Но она отказалась подписывать обвинения на своего мужа, поэтому в 1938 году вместе с годовалым сыном Азарием ее сослали на 8 лет в лагеря.

1938 год. Мама Рахиль Мессерер, брат Азарий, дядя Аминадав Мессерер и Майя. После гибели отца и ареста мамы детство маленькой балерины кончилось. Чтобы детей «врагов народа» не забрали в детдом, Майю удочерила тетя Суламифь Мессерер, а брата Александра — дядя Асаф Мессерер. Суламифь и Асаф были звездами Большого и любимой балетной парой Сталина.

1950 год. Майя и брат Александр играют в шахматы, а младший Азарий следит за игрой. Александр, как и сестра, свою жизнь посвятил балету. Больше 20 лет он был ведущим солистом Большого театра, а затем стал балетмейстером. Легендарная «Кармен-сюита» поставлена не без его участия.

1953 год. Майя — солистка Большого театра, сцену которого она называет лучшей в мире. Дебют балерины на лучшей сцене состоялся 21 июня 1941 года, тогда в зале сидела ее мать, вернувшаяся из ссылки. Вскоре их семью эвакуировали в Свердловск (сейчас Екатеринбург), откуда через год Плисецкая сбежала обратно в театр, и в 1943 году была принята в его труппу. А в 1988 году главный балетмейстер Большого Юрий Григорович отправил Майю на пенсию.

1962 год. Майю Плисецкую представили президенту США Джону Кеннеди. До этих американских гастролей балерина 10 лет была невыездной. Хотя официально ей выезды за границу и не запрещали, но каждый раз под разными предлогами не выпускали. Говорят, что к нашей приме был неравнодушен брат президента Роберт, с которым Майя родилась в один день и год. Они поздравляли друг друга с днем рождения и иногда встречались как добрые друзья. В день гибели Роберта Кеннеди, 6 июня 1968 года, Плисецкая должна была танцевать в нью-йоркской «Метрополитен-опера» «Спящую красавицу». Но в знак траура по другу она поменяла спектакль на «Умирающего лебедя». Такое пожелание русской балерины зал приветствовал стоя.

1963 год. Фидель Кастро после спектакля в Большом театре. По правую руку от него стоит Майя Плисецкая. В какой-то степени благодаря команданте на свет появилась «Кармен-сюита», которую поставил кубинский хореограф Альберто Алонсо.

1964 год. Хореографическая миниатюра Сен-Санса стала коронным номером Майи. Однажды Плисецкую спросили, сколько раз она танцевала «Умирающего лебедя»? Она ответила, что в «Лебедином озере» она выходила на сцену ровно 800 раз, а вот с «Умирающим лебедем» сбилась со счета, поскольку в любом уголке мира просили исполнить миниатюру, и счет идет на десятки тысяч.

1970 год. На сцене Большого Плисецкая танцует «Кармен-сюиту». Это была ее мечта. Своей идеей создать балет о любимой героине она пыталась завлечь Дмитрия Шостаковича, но тот побоялся обидеть Бизе. И тогда за дело взялся композитор и муж Родион Щедрин. Премьера состоялась 20 апреля 1967 года. Министр культуры Екатерина Фурцева ушла, не дождавшись конца балета. А на следующий день со скандалом его запретила, посоветовав Плисецкой «повиниться» через прессу о своей ошибке с «Кармен-сюитой». Досталось за новаторство и Щедрину, который тогдашнюю травлю считает одним из самых болезненных ударов судьбы. Сегодня «Кармен-сюита» исполняется каждый день в разных странах.

1972 год. Супруги Майя Плисецкая и Родион Щедрин на спектакле. Они познакомились тоже в театре: одиннадцатого марта 1958 года на премьере «Спартака». По просьбе своей подруги Лили Брик Плисецкая забронировала два билетика на фамилию Щедрин. Их роман был головокружительным. Уже летом они вместе отдыхали на Ладожском озере, а потом отправились путешествовать на машине в сторону Сочи. Эту поездку позднее они назовут свадебным путешествием, потому что второго октября 1958 года они стали мужем и женой.

2002 год. Майя Плисецкая и Анастасия Волочкова репетируют «Кармен-сюиту». В этот год Родион Щедрин отмечал семидесятилетие. По случаю юбилея в Большом театре состоялся гала-концерт, на который Плисецкая и пригласила из Краснодарского театра опальную Волочкову. Позднее Настя вспоминала, как во время репетиции Майя вышла на середину зала и босиком станцевала почти весь балет: «Это было гениально!»

2008 год. Плисецкая и Щедрин вместе 50 лет. Но они до сих пор считают, что вместе прожили чересчур мало. В начале их совместной жизни им пришлось сделать нелегкий выбор: стать родителями или продолжить творческий путь. Они выбрали второе. Родион Щедрин посвятил своей любимой балерине четыре балета, на титульных листах которых написал: «Конек-горбунок» — Майе Плисецкой»; «Анна Каренина» — Майе Плисецкой, неизменно»; «Чайка» — Майе Плисецкой, всегда»; «Дама с собачкой» — Майе Плисецкой, вечно». По признанию примы, ее муж значительно продлил ей сценическую жизнь.

Сегодня Майя Михайловна и Родион Константинович живут на три дома. Основное время они проводят в Мюнхене, где находится фирма, издающая произведения композитора. Когда в Москве проходят концерты, они останавливаются в своей квартире. А в небольшом литовском городке Тракае у них дача, где супруги отдыхают, гуляют и рыбачат. Плисецкая и Щедрин всегда вместе: они обожают смотреть футбол, иногда балуют себя немецким светлым пивом и следят за любимыми цветами балерины. А на вопросы о семейном счастье чуть ли не хором отвечают, что по отдельности их просто не было бы.

Фото из книг «Ave Майя» и «Я, Майя Плисецкая», ИТАР-ТАСС, PhotoXpress

МК-Бульвар № 703 от 17 ноября 2010 г.

Майя Плисецкая: «Щедрин дарил мне не бриллианты, а балеты!»

20 ноября у Майи Плисецкой юбилей – 85 лет. Накануне корреспондент «КП» побывал в Мюнхене в гостях у великой балерины и ее мужа, композитора Родиона Щедрина

Николай ЕФИМОВИЧ — 20.11.2010

http://www.kp.ru/daily/24594/762075/

Плисецкие-Мессерер из рода литваков

Выдающаяся балерина Майя Михайловна Плисецкая, почерк танца которой нельзя спутать ни с кем, является одним из ярких представителей рода литваков, т.е. евреев – выходцев из Литвы. 20 ноября 2010 года ей исполнилось 85 лет.

М.Плисецкая никогда не скрывала свой возраст, потому что время над ней не властно: она в прекрасной физической форме, обворожительна, элегантна и стройна.

Торжества по случаю юбилея балерины начались 6 декабря в Париже – городе, который она считает своим. «Стоит только произнести слово Париж, как у меня сердце замирает», – восклицает Плисецкая.

Майя Михайловна не скрывает, что у неё несколько «домов»: один – в Мюнхене, где работает её муж, композитор Родион Щедрин, другой – в Литве, где у них дача под Тракай. Однако своим главным «домом» Плисецкая считает Москву, где она родилась и стала балериной, прославившейся на весь мир.

Она танцевала практически 60 лет и почти 50 из них – на сцене Большого театра, в труппу которого была принята в 1943 году, сразу после окончания Московского хореографического училища. Плисецкая стала легендой и символом Большого театра. Она обладает обширной коллекцией наград и является кавалером российского ордена «За заслуги перед Отечеством» 3, 2 и 1 степеней, а также орденов многих стран. Её имя присвоено малой планете номер 4626.

Однако жизнь Майи Плисецкой не всегда была безоблачной. Дочь репрессированных родителей, она находилась под надзором КГБ и несколько лет вообще была «невыездной». Но даже в самые трудные времена она казалась баловнем судьбы. Мэтр мировой моды и большой друг балерины Пьер Карден сказал о ней: «Она так талантлива и неизменно красива! Всегда победительница, в том числе и со временем, годы отступают перед её жизнелюбием, энергией, смелостью и неутомимой жаждой творчества!»

Родословная

Её отец Михаил Эммануилович Плисецкий был уроженцем белорусского города Гомеля. Он родился в 1901 году. Происхождение фамилии Плисецких – топонимическое. Скорее всего, изначально предки знаменитой балерины проживали в Украине в местечке Плесецкое Васильковского уезда Киевской губернии. Позже семья перебралась в Гомель.

В своей книге «Я, Майя Плисецкая» Майя Михайловна пишет об отце: «Внешность свою я унаследовала от него. Он был хорошего роста, ладно сложенный. Худощав, поджарист, строен. Ниспадавшие всегда на лоб чубоватые волосы отсвечивали рыжезной. Его серо-зелёные глаза – мои их копия – вглядывались в тебя пристально и настороженно. Даже на моей памяти весёлая искорка пробегала по ним всё реже и реже – время гряло страшное».

Михаил Плисецкий стал одной из многочисленных жертв сталинского режима. В 1938 году он был расстрелян чекистами, а в хрущевскую «оттепель» посмертно реабилитирован «за отсутствием состава преступления».

Матерью выдающейся балерины была Рахиль, дочь Михаила Борисовича Меccерера (по архивным документам – Менделя Берковича Месерера) и Шимы (или Симы) Мовшовны, урождённой Шабад. Рахиль была пятым ребёнком, родилась она в Вильне 9 февраля 1902 года.

В своих воспоминаниях балерина так описывает облик матери: «Небольшого роста, круглолицая, пропорционально сложенная. С огромными карими глазами, маленьким носом-пуговкой. Чёрные, вороньего отлива волосы, всегда гладко расчесаны на прямой пробор и замысловатыми змейками заложены на затылке. Ноги прямые, с маленькой стопой, но не балетные. Было в ней что-то от древних персидских миниатюр. Поэтому, думаю, и приглашали её сниматься в роли узбекских женщин».

В 1925 г. Рахиль Мессерер окончила ВГИК в классе Льва Кулешова. Ещё в годы учёбы она вышла замуж за Михаила Плисецкого, и семью стали называть Плисецкие–Мессерер. В этом браке родилось 3 детей – Майя (1925), Александр (1931) и Азарий (1937).

В 20-30-е годы Рахиль под именем Ра Мессерер снималась в немых фильмах, сыграв с десяток ролей. Но карьера киноактрисы оказалась быстротечной, т.к. Рахиль всецело посвятила себя семье и мужу, которого сопровождала в командировках на Шпицберген, где он был генеральным консулом в Баренцбурге и начальником угольных рудников.

30 апреля 1937 г. М.Плисецкий был арестован, а в начале марта 1938 г. арестовали и Рахиль. Тогда Майю Плисецкую удочерила сестра Рахили Суламифь, сын Александр поселился в семье брата Рахили, Асафа Мессерера.

Из воспоминаний М. Плисецкой: «Характер у мамы был мягкий и твёрдый, добрый и упрямый. Когда в тридцать восьмом году её арестовали и требовали подписать, что муж шпион, изменник, диверсант, преступник, участник заговора против Сталина и пр., и пр., – она наотрез отказалась. Случай по тем временам героический. Ей дали 8 лет тюрьмы».

Рахиль Мессерер вначале была заключена в Бутырскую тюрьму вместе со своим маленьким сыном Азарием. После приговора как жену врага народа её этапировали в Акмолинский лагерь жен изменников Родины. В результате многочисленных хлопот и стараний своих прославленных брата Асафа и сестры Суламифи Мессерер в конце 1939 г. Рахиль была переведена на вольное поселение в Чимкент. Вернуться в Москву ей удалось лишь за 2 месяца до начала войны, в 1941 году. После освобождения её актерская карьера была навсегда прекращена.

Рахиль прошла суровую школу жизни: помимо киноактрисы, она была телефонисткой, регистраторшей в поликлинике, массовиком-затейником. Она прожила долгую жизнь и скончалась в Москве в 1993 году.

«Главой семьи, – пишет в своих воспоминаниях Майя Михайловна, – был мой дед, московский зубной врач, Михаил Борисович Мессерер… Родом он был из Литвы и образование получил в Университете Вильно. Родным языком в семье был литовский. В Москву дед перебрался – со своими домочадцами – в 1907 году. Шестеро его детей, включая мою мать, родились в Вильно.

Дед был небольшого роста. Густые брежневские брови, массивный нос, лысая круглая голова, упитанный, если не сказать толстый. Ходил с достоинством, игриво помахивая резной палкой с фигурным набалдашником, с которой редко расставался… От двух браков у него было двенадцать детей. Все получили в приданое звучные библейские имена. Всем им в нашей советской, полной подозрений жизни имена эти принесли заботы и бедствия».

Михаил или Мендель Мессерер был родом из белорусского местечка Долгиново, которое до 1918 года относилось к Вилейскому уезду бывшей Виленской губернии. В настоящее время Долгиново и Вилейка находятся в Беларуси. Архивные документы свидетельствуют о том, что Мендель Мессерер оставался приписанным к мещанам м. Долгиново, проживая в Вильнюсе и бывших его пригородах Антоколе (Антакальнис) и Снипишках (Шнипишкес), где были зарегистрированы записи о рождении шестeрых его детей, родившихся в Литве.

Дед Майи Плисецкой по материнской линии Мендель Мессерер, скорее всего, покинул Долгиново с целью своего образования или женитьбы. 19 января 1895 года в Вильнюсе был заключен брак между Долгиновским мещанином Вилейского уезда Менделем Берковичем Месерером, 29 лет, и Антокольской мещанкой Шимой Мовшовной Шабад, 24 лет. Эта запись свидетельствует о том, что семья бабушки балерины, была приписана к Антокольской еврейской общине. В то время Антоколь был одним из пригородов Вильны и имел свою отдельную еврейскую общину.

Согласно записи о браке, Мендель Мессерер родился в 1866 году, предположительно в м. Долгиново. Нет сомнения в том, что он был замечательным дантистом, однако он никак не мог получить свое образование в Вильнюсском университете, который был закрыт 1 мая 1832 года царским правительством на долгие десятилетия. 1 августа 1832 года медицинский факультет Вильнюсского университета был преобразован в Вильнюсскую медицинско-хирургическую академию, прекратившую свою деятельность 1 августа 1842 года.

Поэтому Мендель Мессерер, скорее всего, приобрёл свою профессию в каких-либо других учебных заведениях.

В то время, когда дед балерины проживал в Вильнюсе, государственным языком в Литве, входящей в состав царской России, был русский язык. Согласно переписи, проведённой немецкими властями в период кайзеровской оккупации в 1914-1915 г.г., литовцы г. Вильнюса составляли всего 2% населения города и основными разговорными языками виленчан были русский и польский. Большинство местного еврейского населения владело также языком идиш. Поэтому мы позволим себе усомниться в том, что родным языком в семье Михаила или Менделя Мессерера, прибывшего из Долгинова, где в еврейских семьях также говорили на идиш и польском, был литовский язык.

26 июля 1895 года в семье Менделя и Шимы Мессерер родился первенец – их дочь Пенина (Пнина), запись о рождении которой зарегистрирована в метрических книгах Антокольской еврейской общины. К несчастью, Пенина умерла в возрасте 9-ти лет от воспаления мозговых оболочек. Но, как пишет Плисецкая, дед не мог забыть её, и она «назойливо» слышала о ней всё свое детство: «Портрет худосочной, длинноногой девочки висел над дедовой кроватью. Дед уверял, что она была сущая красавица».

10 марта 1897 года у Мессереров родился сын Азарий, о чём свидетельствует запись в метрических книгах еврейской общины другого предместья Вильны – Снипишки. Он стал талантливым драматическим актёром и педагогом, работал со Станиславским, Немировичем-Данченко, Вахтанговым и Мейерхольдом, выступая под сценическим псевдонимом Азарий Азарин. Азарий умер от разрыва сердца в 1937 году, тяжело пережив закрытие второго МХАТа, где он работал, и арест отца Майи Плисецкой.

Маттаний – второй сын Менделя Мессерера, был погодкой Азария. Он родился 27 января 1899 года на Антоколе и впоследствии стал профессором-экономистом. В 1938 году по доносу своей ревнивой супруги он 8 лет отсидел в тюрьме. Его изуверски пытали, заставляя признаться в «антикоммунистических злодеяниях», а потом отправили в Соликамский лагерь, где он вместе с известным актёром Алексеем Диким организовал полусамодеятельный театр заключенных, что спасло им жизни. Маттаний вернулся из лагеря совершенно больной и вскоре, в возрасте 57 лет, умер.

1 января 1901 года родился ещё один сын Менделя и Симы (Шимы) Месерер – Моисей. К сожалению, нам ничего неизвестно о его судьбе. Майя Плисецкая в своих воспоминаниях не упоминает об этом дяде. Предположение, что он мог умереть в младенческом возрасте, не подтверждается архивными документами.

Поистине личностью на балетном Олимпе был Асаф Мессерер. Асаф (Авиасаф), сын Михаила (Менделя) Месерера и Шимы Мовшовны, родился в предместье Снипишки 6 ноября 1903 года. Он был последним ребёнком Менделя из детей, родившихся в Литве. Асаф стал выдающимся танцовщиком, балетмейстером и педагогом. Окончив хореографическое училище в Москве, он был принят в труппу Большого театра и до 1954 года был ведущим солистом. Майя Плисецкая пишет о нем: «От него воистину начался отсчёт многих технических трюков, да и виртуозный стиль сольного мужского классического танца. Превосходный педагог. Класс его лечит ноги. Почти всю свою сознательную жизнь каждым утром я торопилась в его класс. У него занимались Уланова, Васильев, Максимова… Мало кто знает, что учиться балету он начал поздно, лишь в шестнадцать лет, а в восемнадцать его зачислили в труппу Большого. Это что-нибудь да значит».

Сын Асафа – Борис Мессерер (р.1933) – выдающийся художник театра и мультипликационного кино, спутник жизни недавно ушедшей от нас Беллы Ахмадулиной.

В своих воспоминаниях балерина охарактеризовала и других детей Менделя Мессерера, родившихся в Москве.

Элишева (Елизавета или Эля), по мнению Плисецкой, была неудачницей. Она стала профессиональной и яркой актрисой драматических театров Юрия Завадского и Ермоловой, но её изгнали со сцены, когда она отказалась сотрудничать с КГБ и доносить на своих коллег актеров. Четыре раза Елизавета Мессерер восстанавливала через суд свои права на работу в театре, но её снова увольняли, отчего она очень страдала и, затравленная, умерла от рака пищевода.

Знаменитая сестра матери балерины Суламифь (Мита) Мессерер – балерина и педагог, родилась в 1908 году. В 1926 году окончила Московское хореографическое училище и до 1950 года была солисткой Большого театра. Её танец отличался виртуозностью, яркой экспрессивностью и введением сложных элементов пластической гимнастики. В результате ареста сестры на руках Суламифи осталась юная Майя Плисецкая. Суламифь не только вырастила будущую примадонну мирового балета, но и стала одним из её первых педагогов. Довольно рано оставив балетные подмостки, Суламифь Мессерер предпочла деятельности балерины работу балетмейстера и репетитора со своим индивидуальным методом.

Михаил Мессерер (р.1949) – сын Суламифи, был солистом Большого театра и хореографом. В 1979 году во время гастролей Большого театра в Японии Суламифь с сыном попросили политического убежища в американском посольстве и поселились в США, где она преподавала балетное искусство, выезжая также работать в Лондон, Стокгольм и Израиль. Суламифь скончалась в 2004 году в Лондоне на 96-ом году жизни.

Эмануил был самым красивым из братьев и сестёр Мессерер. Однако он не имел отношения к искусству и был инженером-строителем. Он погиб в начале войны во время бомбёжки, на крыше дома, сбрасывая зажигательные бомбы.

Среди многочисленных детей Михаила (Менделя) Мессерера был также сын Аминадав, который был похож на своего брата Асафа, и их часто путали, а также дочь Эрелла. Раиса, вторая жена Михаила, родила её в 1940 году, когда он был уже совсем стар.

В 1942 году Михаил Мессерер – дед М. Плисецкой и глава семьи, умер в эвакуации в Куйбышеве.

Младший брат Майи Плисецкой Азарий известен как артист советского балета, педагог и балетмейстер. В 1956 году он окончил Московское хореографическое училище, а в 1969 году – театроведческий факультет Государственного института театрального искусства.

В своих воспоминаниях Майя Плисецкая утверждает, что она ничего не знает о своих далеких предках, кроме того, что они жили в Литве, и бабушка её мамы по материнской линии носила фамилию Кревицкая или Кравицкая.

В ревизских сказках Долгиновской еврейской общины за 1850 год имеются посемейные списки Кревицких. Увязать их с родом Мессерер не представляется возможным, однако, это лишний раз подтверждает факт происхождения рода из м. Долгиново.

Таким образом, на основе воспоминаний великой балерины ХХ века и архивных документов нам удалось частично восстановить родословную и описать представителей рода Мессерер, одним из потомков которого является Майя Плисецкая.

Галина БАРАНОВА,

сотрудник Государственного исторического архива Литвы,

специально для «Обзора». 23 января 2011 http://www.obzor.lt/newspaper/archive/732/

Майя Плисецкая: теряла сознание от боли, но поехала на футбол увидеть игру Платини

«Публика ждет нового гения». Что Майя Плисецкая говорила о футболе

Книга Плисецкой Я, Майя Плисецкая

Николай Троицкий, 2015-05-02 21:40:00

Ушла Великая Майя

Нахим Шифрин, фейсбук, 2 мая в 22 час

Не стало Майи Михайловны Плисецкой.
Кажется, что в доме, в котором прошла моя жизнь, потихоньку разбирают фундамент.
Ссылки на возраст как-то совсем не примиряют с мыслью о том, что доживать придётся в здании без этих, казалось бы, вечных опор.

Денис Мацуев, фейсбук, 2 мая в 22 час

Даже шоком эту новость не назовёшь. Катастрофа. Потому что казалось, что кто-кто, а Майя Михайловна будет всегда. Она у всех вызывала неподдельное восхищение: тем, как прекрасно выглядела, интеллектом, чувством юмора, потрясающей грацией, чувством собственного достоинства, взглядом и паузами её знаменитыми. Невозможно поверить в то, что произошло.
Я знал Майю Михайловну более 15 лет, как и её супруга Родиона Константиновича Щедрина, мы очень близко дружили, это фантастическая пара, которая вдохновляла друг друга и всех вокруг, с кем они общались. Эта пара абсолютно не из сегодняшнего времени: нереальное взаимопонимание, идиллия. Когда говорят, что два великих человека в семье сосуществовать не могут в принципе, эта пара, конечно, исключение.
Невозможно представить! Ведь только что буквально виделись на открытии Пасхального фестиваля! На всех репетициях и концертах, когда мы играли музыку Щедрина, она всегда сидела в зале. Это великая муза великого Щедрина.
Это человек, который ознаменовал своим творчеством абсолютно новую веху в балете. Потому что Майя Михайловна была не только великая балерина, но и великая актриса, и очень тонкий ценитель музыки. Она мне очень много рассказывала про балет и всегда говорила о том, что во главу угла ставила музыку, для неё музыка была ключевым элементом. Она отталкивалась от неё. Все движения балетные шли от музыки. И ради этого она выходила на сцену. Она понимала музыку, как никто, чувствовала подлинное, настоящее и видела, как выразить музыку в движении. Она обладала особой магией, артистической и человеческой, и абсолютно уникальной добротой. Мне даже страшно представить, что сейчас чувствует Родион Константинович, я ему сейчас позвоню.
Эти слова – моя первая реакция на то, что я услышал, я всё ещё не могу осознать произошедшее. Поэтому просто. Аве, Майя!

Фото из дома Шостаковича 8 апреля 2015

Соболезнования по поводу смерти легендарной балерины Майи Плисецкой выразили многие деятели культуры и политики.

По словам кузена Плисецкой, театрального художника Бориса Мессерера, она была великой балериной и теплым человеком, общение с которой всегда приносило счастье.

«Я только что узнал о тяжелейшем известии, о том, что скончалась наша Майя. Она была мне ближайшим человеком, моей двоюродной сестрой. Мы вместе шли по жизни, и по творческой тоже. Я оформлял ее спектакль «Кармен», — рассказал ТАСС Мессерер.

Он отметил, что значение Плисецкой огромно и для российского искусства, и для мирового, добавив, что ее появление на сцене неизменно сопровождали аплодисменты.

Известный танцовщик Михаил Барышников назвал Майю Плисецкую «одной из прекрасных и грациозных балерин нашего времени».

«Одна из величайших танцовщиц нашего времени, муза Ив Сен-Лорана и Пьера Кардена, прекрасная и грациозная Майя Плисецкая, сегодня ушла из жизни», — написал Барышников на своей странице в Facebook.

Он также отметил, что всегда будет помнить «ее потрясающего «Умирающего лебедя» 1959-го и 1986 года, где эту партию она исполняла в возрасте 61 года.

Свои соболезнования принес также советский и российский солист балета, режиссер и продюсер Андрис Лиепа. По его словам, Майя Плисецкая была уникальнейшей балериной и удивительным человеком. «Никто не мог ожидать такого. Буквально больше недели назад мы встречались вместе с Майей Михайловной, Родионом Константиновичем и генеральным директором Большого театра Владимиром Уриным и обсуждали ее юбилейный вечер в Большом театре», — рассказал Лиепа РИА «Новости», добавив, что балерина очень хотела, чтобы вечер прошел именно в Большом театре, концепцию к которому она написала сама.

Кончина Плисецкой стала трагедией и для Запада, и для Востока

Размещено 3 мая 2015

Ко Дню памяти жертв Холокоста. Материалы и фильмы

День Катастрофы и героизма евреев: истории выживших в Холокосте

https://www.youtube.com/watch?v=ZHH691NwgF4

Фильм основан на реальных событиях. Место действия – Вильнюсское Гетто (1942-1943) во время нацисткой оккупации.
Фильм рассказывает трагическую историю любви и ненависти между нацистским офицером Кителем и еврейской певицей Хайи. Из-за этой необыкновенной любви в Вильнюсском гетто создаётся театр.
Театр в Вильнюсском гетто становится опасным местом, бомбой замедленного действия…

Корабли с узниками концлагеря в Балтийском море

Так как для размещения эвакуированных узников центрального концлагеря Нойенгамме мест во вспомогательных лагерях не оказалось, член НСДАП гауляйтер Гамбурга Карл Кауфманн конфисковал корабли, на которые в Любеке погрузили более 9000 заключенных. В плотно набитых трюмах заключенные страдали от голода, жажды и болезней, многие умирали. Во время бомбардировки англичан 3 мая 1945 г., целью которой было предотвратить отступление частей немецкой армии через Балтийское море, на кораблях “Кап Аркона” и “Тильбек”, стоявших в бухте города Нойштадт, возник пожар. Почти 7000 узников сгорело в огне, утонуло или было расстреляно при попытке спастись. В живых осталось только 450 человек.

„После окончания этого мероприятия корабль, вероятно, нужно будет дезинфицировать.“- Джон Якобсен, капитан корабля “Тильбек”. Из письма в пароходство от 23.4.1945 г.

„[..] потом появились люди. То, что в Германии существовали концлагеря, мы знали. Я бы сказал, об этом знали почти все. Мы также догадывались, что это были отнюдь не дома отдыха. Но как люди там выглядели, этого мы не подозревали, это было для нас шоком. […] Мы увидели среди них людей, от которых остались только кожа да кости.“- Вальтер Фельгнер, второй помощник капитана корабля “Тильбек”. Интервью, 21.1.1983 г.

„Не было воды, туалетов, все было в нечистотах.“- Фреек Лоде, бывший заключенный из Голландии, рассказ, дата не указана.

„Мы услышали вой большого числа самолетов, и первая бомба уже полетела на наш корабль. […] За бортом корабля, в воде, царила неописуемая паника. […] Свалка и драка возникали за каждый кусок дерева или мало-мальски плавучий предмет.“- Хайнрих Мерингер, бывший немецкий заключенный, дата рассказа не известна.

„Лишь несколько недель спустя морские волны начали выносить на песчаный берег вблизи населенных пунктов Шарбойтц и Хаффкруг многочисленные тела погибших. В некоторые дни их были десятки.“- Гельмут Кархер в возрасте девяти лет стал очевидцем катастрофы кораблей. Из письма от 16.2.1980 г.

Горящий корабль “Кап Аркона” во время бомбардировки 3го мая 1945 года.

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Западной и Восточной Германии

Незадолго до окончания войны, 3 мая 1945 г., в Любекской бухте около города Нойштадта британские самолеты подвергли бомбардировке корабли “Кап Аркона” и “Тильбек”. На борту кораблей находилось около 7400 узников, доставленных туда из концлагеря Нойенгамме по приказу СС. Только 450 узников осталось в живых после воздушного налета английских бомбардировщиков. Тела погибших были вынесены волнами на побережье Балтийского моря по обе стороны границы, разделившей позже оккупационные зоны Германии. По ту и другую стороны этой границы нашли свое развитие различные формы проведения памятных мероприятий, что было обусловлено в значительной степени влиянием политических систем обоих немецких государств, возникших после войны.

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Восточной Германии

Тела погибших, вынесенные на побережье Балтийского моря в советской оккупационной зоне Германии, были захоронены вблизи берега. Многие из них были погребены в братских могилах на побережье около города Грос Шванзее. В 1955 г. их останки были перезахоронены в Гревесмюлене с целью создания там репрезентативного мемориала. Начиная с 1957 г. перед памятником “Кап Арконы” в Гревесмюлене ежегодно проходили траурные митинги с участием гостей из близлежащего региона, всей Восточной Германии и из-за рубежа. С 1966 г. ежегодно устраивался спортивный праздник, посвященный памяти трагедии “Кап Арконы”. Жертв этой морской катастрофы коллективно чествовали как борцов антифашистского сопротивления и использовали как средство в борьбе за признание Германской Демократической Республики западными государствами.

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Западной Германии.

Тысячи тел погибших, вынесенные волнами на берег после бомбардировки кораблей, были захоронены в братских могилах. Первый траурный митинг в память этой трагедии состоялся в Нойштадте-Пельцерхакене 7 мая 1945 г. В нем приняли участие английские солдаты, бывшие узники концлагеря и жители Нойштадта. Как для Западной Германии, так и для всей Западной Европы город Нойштадт-Пельцерхакен стал центром проведения памятных мероприятий, посвященных трагедии “Кап Арконы”. В дни годовщины этой катастрофы союзы бывших узников концлагеря, муниципалитет Нойштадта и правительство федеральной земли проводят здесь памятные митинги. В первое послевоенное время эти мероприятия проходили под знаком холодной войны. Тем не менее, они имели особое значение, поскольку давали возможность, несмотря на отсутствие других мемориальных мест, почтить память всех узников концлагеря Нойенгамме.

Все материалы оригинала здесь

Размещено 16 апреля 2015

Литва снова зовет к себе евреев

Виктория Мартынова,

“Новости Недели” (Израиль)

вторник, 9 октября 2012 г. 17:55

Отмечу сразу: собственными глазами мы убедились в том, что древний Вильно и нынешний Вильнюс превращается в одну из самых ярких и своеобразных европейских столиц, где седая древность – замки и башни – сочетается с самыми современными образцами архитектуры, где присутствуют самые громкие торговые бренды мира, а ночная жизнь в барах, ресторанах и дискотеках кипит более чем бурно.

– Я издал специальное распоряжение не убирать с улиц опавшие листья, – сказал на встрече с израильскими журналистами мэр города Вильнюса Артурас Зуокас. – Мне кажется, когда ветер играет листьями, в городе возникает особая романтическая атмосфера, которую нельзя нарушать.

Не подумайте, однако, что неубранные листья придают литовской столице неопрятный вид. С первых минут своего пребывания в городе столице израильские журналисты поражались его чистоте и ухоженности: тротуары казались буквально вылизанными, нигде ни соринки, витрины сверкают, и понятно, что на фоне этой сияющей чистоты отдающие багрянцем осенние листья, действительно, смотрелись, как букеты на праздничной скатерти.

Впрочем, не тема городской чистоты волновала журналистов израильской прессы, прибывших сюда по приглашению посольства Литвы в Израиле, которое предпринимает заметные усилия для продвижения туризма в свою страну и развития двусторонних взаимоотношений. На прием израильских гостей в Литве был даже объявлен конкурс и могу подтвердить, что принимали нас, действительно, отменно, программа оказалась насыщенной, а еда – очень вкусной. В числе гостей оказался и ваш покорный слуга – единственный представитель русскоязычных медиа страны.

Буквально в дни нашего пребывания в городе открывалась роскошная гостиница сети “Кемпински” – при нас уборщики намывали стекла и сметали последние пылинки. А на бывшем здании КГБ мы увидели высеченные на камне имена людей, замученных в здешних застенках, и имена эти были самые разные: литовские, русские, еврейские… Для нас, между тем, было важным также узнать, как Литва, в течение столетий бывшая одним из важнейших центров еврейской жизни Европы, пытается возродить сегодня и еврейскую общину, и еврейское наследие страны, и вернуть себе, соответственно, внимание еврейского мира.

“Я знаю
Что на том же месте
Стоит Вильнюс.
И может быть город
Стал еще краше –
Ведь он был отстроен заново.
Но нет Литовского Иерусалима.
И никогда больше не будет”.

Так писал поэт и прозаик Аба Ковнер, подпольщик вильнюсского гетто Вильнюсское_гетто, партизан, лауреат Государственной премии Израиля Государственная_премия_Израиля. Так, действительно, было – такие чувства существовали. Но времена горького максимализма проходят, и мы наблюдаем, как страна и город серьезно подходят к возрождению еврейского наследия Литвы.

В связи с этим в кабинете мэра Вильнюса был даже припасен для встречи с израильской прессой особый сюрприз – макет реконструкции Большой синагоги Вильнюса.

– Сегодня для нас – это важнейший проект, – подчеркнул мэр. – Мы понимаем, что от того, как мы справимся с задачей, зависит и дальнейший прогресс в отношениях с еврейскими общинами мира, и приток еврейских туристов, а в широком понимании – восстановление справедливости по отношению к евреям, погибшим в Литве в годы Холокоста. Но восстановление знаменитой Вильнюсской синагоги сопряжено с целым рядом проблем. Мы поставили задачу завершить разработку проекта реконструкции к середине 2013 года, а затем приступить непосредственно к осуществлению работ. Кстати, работу над проектом возглавляет израильский архитектор Циля Зак…

Журналисты сгрудились над макетом. Неужели, действительно, через несколько лет будет восстановлена одна из известнейших синагог Европы? Напомню: Большая вильнюсская синагога была построена как деревянное здание в 1572-73 годах. 25 февраля 1633 года польский король и князь литовский Владислав Ваза разрешил виленским евреям построить каменную синагогу. Уже через два года, как писал современник, “возвышалось огромное здание, способное вместить в себя 3 тысячи человек, кроме женщин”.

Предусмотрительный Ваза специально указал, что “синагога не должна быть выше христианских храмов и не должна быть на них похожа”. Но талмудические законы требовали от евреев, чтобы “синагога была выше самого высокого здания в городе”. Не перестаешь удивляться изобретательности евреев, когда рассматриваешь чертежи здания: хитрые и умные виленчане просто углубили пол синагоги на два метра, разрешив так, казалось бы, неразрешимую проблему! Кстати, это полностью соответствовало букве Писания, ибо сказано: “из глубин взываю я к Тебе” (Псалмы 130-1).

До войны Вильнюс не случайно называли “северным Иерусалимом”: в нем было сто синагог! А выжила – только одна.
Как известно, Большую синагогу разрушили фашисты, поскольку она мешала проезду машин на Немецкую улицу. Но после войны еще оставались развалины, по которым, согласно мнению экспертов, еще можно было реконструировать синагогу. Но тогдашние призывы о помощи к еврейскому сообществу мира не принесли желаемых результатов: еврейство мира не оправилось от травмы Катастрофы, а чудом уцелевшие литовские евреи не рвались в родной город. И советская власть, озабоченная созданием широких проспектов и уничтожением послевоенных развалин, довершила в пятидесятые годы дело. На месте бывшей синагоги стоит сегодня памятник Виленскому гаону, а неподалеку от него – детский сад, выстроенный в традициях сурового соцреализма. Этот сад и есть одна из проблем будущего восстановления синагоги. Снос объекта, входящего в социальную структуру города, не вызывает энтузиазма населения, и мэру еще предстоит большая разъяснительная работа в пользу проекта.

Между прочим, динамичный и экстравагатный мэр Вильнюса уже прославился в прошлом году своей решительностью в борьбе с неразрешенными парковками: он инсценировал наезд БТРа на сверкающий “Мерседес”, заявив при этом, что если у человека есть деньги на хорошую машину, то должны быть и деньги на парковку в положенном месте. Так что хочется надеятся, что мэр справится и с восстановлением синагоги.

Процесс укрепления связей с еврейскими общинами пошел, но начал его другой человек – премьер-министр Литвы Андриус Кубилиус. В июне прошлого года Сейм принял закон о компенсациях евреям. Согласно проекту, разработанному министерством юстиции Литвы, выплата компенсации должна была начаться с 1 января этого года, но в связи с кризисом ее отложили на год. Во время недавнего визита в Израиль Андриус Кубилиус сказал: “Мы все в Литве немного евреи”.

А встречу в нами он начал с перечисления: “Я встречался с премьер-министром Израиля Биньямином Нетаниягу, президентом Шимоном Пересом, спикером парламента Руби Ривлиным, с заместителем премьера Даном Меридором, с управляющим Банком Израиля Стенли Фишером. Что у них общее? Да то, что все они – “литваки” по происхождению. Мы считаем, что у наших государств много общего, и хотим расширять сотрудничество в различных областях.

Далее литовский премьер признался, что одна из самых популярных книг в его стране сегодня – это книга об Израиле “Нация старт-апа”. Кубилиус надеется, что Литва последует этому примеру и станет старт-ап-нацией номер два.

“Нашим государствам живется нелегко, прежде всего, потому, что и вы, и мы – пограничные страны, и нам, и вам достались непростые соседи. Поэтому мы хорошо понимаем друг друга. Во второй половине 2013 года Литва становится дежурным председателем Европейского Союза, и мы надеемся улучшить взимопонимание и взаимоотношения Иерусалима с несколькими европейскими столицами.

Кстати, новое современное здание муниципалитета контрастирует со зданием, в котором располагается сегодня офис главы правительства. Он был построен в восьмидесятые годы прошлого столетия все в том же пресловутом стиле социалистического реализма. Вильнюс развивается энергично, но не успевает избавляться от родимых пятен социализма.

Встреча с доктором… Айболитом

Мои коллеги дружно устремились на поиски мест, связанных с жизнью их еврейско-литовских предков. Одному любознательному парню с израильского телевидения особенно повезло: он обнаружил улицу, на которой когда-то жил его дед, и даже “тот самый дом”. Ко всему прочему, строение с довоенных времен так и не было отреставрированно, и счастливый парень гордо показывал всем “аутентичное здание”.

Другая журналистка, сотрудница “Джерузалем Пост” Това Лазарофф, чья фамилия сама по себе говорит о русскоязычном происхождении, нашла могилы предков на старом еврейском кладбище – с этой целью она специально координировала свои шаги по мобильному телефону с братом, находящимся в США.

Мне искать было некого, поскольку вся моя родня родом с Украины, и “литваков” среди них не было. Тем не менее, и мне досталась встреча, пробудившая личные воспоминания. То была встреча с одним из любимых персонажей моего детства, как, впрочем, и детства большинства советских детей – с доктором… Айболитом.

Кто не помнит эти строки из шедевра нашего незабываемого классика Корнея Ивановича Чуковского: “Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, приходи к нему лечиться и корова, и волчица…” Так вот – приехав в Литву, я, к своему удивлению, выяснила, что у доктора Айболита был прототип – реальный человек, который жил когда-то в Вильно.

Звали его Цемах Шабад (Корней Чуковский называл его Тимофеем Осиповичем). Писатель дважды останавливался в доме доктора, и в один из приездов застал троих детей, принесших доктору на лечение кошку, нуждавшуюся в срочном медицинском вмешательстве. В ее языке застрял рыболовный крючок. Детский доктор Тимофей Осипович вставил орущей кошке в рот какую-то распорку, взял щипцы и извлек крючок. После этого эпизода Чуковскому и пришла в голову мысль написать книгу о чудесном добром докторе, который лечит просто всех – и детей, и их зверей.

Доктору повезло: он умер в 1935 году, не дожив до ужасов Катастрофы. Его хоронил весь город: за гробом, по свидетельству очевидцев, шло тридцать тысяч человек, а магазины и государственные учреждения были в тот день закрыты.

Считается, что именно благодаря тому, что Цемах Шабад вел серьезную разъяснительную работу среди населения о необходимости гигиены (“опрятность – условие выживания” – такова была его заповедь), в Вильнюском гетто во время войны не наблюдалось эпидемий и вспышек инфекции. А внучку доктора Айболита, Соню, прятали местные жители.

Памятник “Гражданину города Вильнюса, доктору Цемаху Шабаду, прототипу доброго доктора Айболита” установлен в литовской столице прямо на тротуаре, без постамента: бронзовый человек в пальто, а рядом с ним – девочка, прижимающая к груди кошку. Стоя перед ним, я почувствала, что от связи этого города с еврейской жизнью уклониться просто невозможно…

Интересно, что следы другого любимого писателя моего детства – Александры Яковлевны Бруштейн, написавшей уникальную по советским временам книгу “Дорога уходит в даль” – о жизни и быте семьи еврейского доктора в том же Вильнюсе, я так и не нашла – хотя не раз спрашивала экскурсоводов. Ведь в книге не называется город, где происходят события, и я долго пыталась догадаться об этом, пока один из знакомых журналистов уже в Израиле не подсказал мне: да это же Вильно, Вильнюс!

Ига – внучка литовцев, которые спасали евреев в годы войны] Ига – внучка литовцев, которые спасали евреев в годы войны
Видимо, эта вильнюсская история затерялась среди множества других. Кстати, нашим гидом по Вильнюсу и еврейскому кварталу была литовка Ига Макутониене.

Ее родители укрывали в годы войны евреев, а после войны за переписку с Израилем – спасенные установили с семьей связь – советские власти не позволили Иге работать по специальности – лингвистике английского языка. Зато сейчас у нее работы хоть отбавляй – туристические группы из-за рубежа требуют общения, как правило, на этом языке.

Для гостей дорогих и не очень

Сегодня в Литве вообще немало зарубежных гостей – как выходцев из западных стран, так и из русскоговорящей диаспоры. Если даже в советские времена балтийские республики были символом западного мира, то теперь здесь еще больше объектов, соответствующих высоким зарубежным стандартам. В стране работает много иностранцев – они трудятся над тем, чтобы дать толчок для дальнейшего продвижения страны. Изумительной красоты природа, своеобразная архетектура, уют и опрятность деревень так и притягивают гостей. Плюс удивительная – по сравнению с прежними временами – языковая терпимость. Встреченные мной на улицах пешеходы, кассиры и продавцы в магазинах охотно отзывались на вопросы на русском языке, а мои попутчики так же легко общались с жителями Литвы на английском. Более того, мне даже показалось, что те, кто знает русский язык, охотно переходили на него с английского.

– Вы говорите по-русски? Так давайте поговорим!

При этом в Литве готовы встречать гостей с разными кошельками – начиная с очень богатых людей и заканчивая людьми среднего и даже небольшого достатка, которые могут позволить себе отдохнуть и принять полный курс лечения, например, в Друскининкай. Кстати, там за очень сходную цену выполняется множество лечебных процедур, которые в Израиле получить сложно, если вообще возможно.

Мне довелось побывать в двух пятизвездочных гостиницах. Одна из них – комплекс под Вильнюсом Le Meridien для лесных прогулок, деловых конференций и игры в гольф. Комплекс строится с участием международных компаний, в том числе с привлечением израильских капиталовложений. Гостиница элегантна и роскошна в каждой детали – начиная от кукол, сделанных искусными мастерицами, и заканчивая рестораном, где литовская кухня, удачно смешавшись с международными, стала производить настоящие шедевры типа печенной утиной грудки под брусничным соусом.

Но особый сюрприз поджидал нас после посещения средневекового замка Тракай. Сама по себе прогулка по старинным палатам дворца, воинское снаряжение, гравюры, рассказы об особо выносливых лошадях старинной литовской породы, о взаимоотношениях и разборках литовских князей с соседями, многие из имен которых известны нам из курсы истории, впечатляли.

А под вечер, довольные и уставшие, мы отправились на курорт “Эсперанца”, куда пригласили нас организаторы тура. Попав на территорию курорта, мы поразились комфортабельными деревянными домиками на фоне лесного озера, плавающими в озере лебедями и даже зарослями… смородины. Нас повели на экскурсию. Сопоставив роскошные винные погреба с только что увиденной смородиной и с пупырчатами огурчиками в трехлитровых банках, я воскликнула: “Ребята, давайте поспорим, что здесь живет русский олигарх!”

Израильтяне недоверчиво посмотрели на меня. Но… в этот момент на крыльце появился хозяин частного владения: “Меня зовут Миша! – представился он на приличном английском, но с русским акцентом. – Я – владелец этого комплекса. Пройдемте в мой рабочий кабинет – думаю, нам полезно познакомиться, поскольку я – почетный консул Литвы в Израиле”. И мы прошли в строгий кабинет, выполненный целиком из канадского кедра, специально доставленного в Литву. Посреди кабинета стоял суровый стол, и обстановка чем-то очень напоминала кабинет Петра Первого в Петродворце. Когда я намекнула на это, хозяин сказал в ответ, что провел детство в скромном и очень маленьком доме, и тогда еще поставил себе задачу вырасти и соорудить большой красивый дом из настоящего дерева. И мечта сбылась.

Дальше был невероятный ужин. “Баранину мы привозим только с Пиринейского полуострова – там она действительно настоящая. Рыбу – вот только что доставили из Индийского океана. Хотите посмотреть? Сейчас попрошу повара, чтобы принесли!”

Что вам сказать: гоголевская фраза про суп, который только что в кастрюльке из Парижа прибыл, выглядела здесь реальностью. Но посреди этого замечательного иноземного пиршества бросалась в глаза вазочка с крохотной морковочкой и такой же крохотной, но очень соблазнительной редиской. За обедом мы вели содержательный разговор о будущем израильско-литовских отношений и о том, как обратить внимание христианского мира в сторону Израиля. Кто знает, может, у этого разговора будет еще продолжение…

http://ru.delfi.lt/blog/neformat/litva-snova-zovet-k-sebe-evreev.d?id=59722337#ixzz3GswABbDr

От себя скажу, что понял о каком Михаиле идет речь. В 1989 году, когда еще не развалился Союз и только начиналась последняя волна репатриации в Израиль, в Каунасе проводился турнир по мини-футболу недавно возрожденного всесоюзного общества “Маккаби”, а также съезд представителей республик. Я как раз на нем и присутствовал, а Михаил был президентом “Маккаби”. Уехав в Израиль в конце 90-го, я на какое-то время потерял его из виду. Затем, по-моему, он жил в Канаде, и далее вернулся. С тех пор в моей коллекции спортивных значков и вымпелов появились маккабистские вымпела Днепропетровска и Казани. А буквально в этом месяце в Вильнюсе отмечалось 25-летие возрожденного “Макаби” (А.Ш.)

К материалу можно добавить и это: В число важнейших памятников еврейской культуры Литвы входит средневековый еврейский квартал Вильнюса и могила Виленского Гаона. Хоральная синагога, построенная в романо-мавританском стиле, является единственным еврейским молитвенным домом, пережившим Холокост. В Вильнюсе действует Государственный еврейский музей. Среди экспонатов Государственного еврейского музея в Вильнюсе можно найти ритуальные предметы Большой Синагоги, разрушенной советскими властями, а также части подлинного ковчега для хранения свитков Торы и стол чтеца. В музее также проходит выставка, посвященная уничтожению еврейской общины Литвы. В городе Тракай рядом с Караимской синагогой находится музей, рассказывающий об истории местной общины. Люди часто посещают места массовых убийств евреев, например, Панеряй, где нацисты уничтожили 70000 евреев, а также печально известный Девятый форт Каунаса

Помещено на обновляющемся сайте 22 октября 2014

Материалы собраны из воспоминаний, опубликованных в эти праздничные дни на стр. в фейсбуке – А. Ш.

Михаил Вейцман

Михаил Эпштейн

Похоронка, или “Ну ничего”

Leonid Rein

Михаил Алтерман

Ilana Baird

Gennady Korban

Во времена СССР часть нашей семьи проживала в Риге. Латвию тогда называли советским западом.

Darina Privalko

Gali-Dana Singer

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим ЗалмановичСкончался от ран в 1944 году

Кто последний уходил – стырил даже скамью

Децентрализация как счастливый билет

Вместо резюме

КАК ЛИТОВСКИЙ ЕВРЕЙ (ПРЕДОК ОСНОВОПОЛОЖНИКА НАУЧНОГО КОММУНИЗМА) БЫЛ ПОЛЬСКИМ КОРОЛЕМ. ОДНУ НОЧЬ

Мария Рольникайте о жизни в концлагерях и вильнюсском гетто

Майя Плисецкая: «Щедрин дарил мне не бриллианты, а балеты!»

20 ноября у Майи Плисецкой юбилей – 85 лет. Накануне корреспондент «КП» побывал в Мюнхене в гостях у великой балерины и ее мужа, композитора Родиона Щедрина

Плисецкие-Мессерер из рода литваков

Книга Плисецкой Я, Майя Плисецкая

Корабли с узниками концлагеря в Балтийском море

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Западной и Восточной Германии

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Восточной Германии

Дни памяти трагедии “Кап Арконы” в Западной Германии.

Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим Залманович
Скончался от ран в 1944 году