Category Archives: Беларусь

Ремесленники и торговцы. Зусь Зеленко

Глава из книги «Калинковичи на перекрестке дорог и эпох» (Мозырь, 2010), калинковичского краеведа Владимира Лякина

Первые еврейские общины на Беларуси появились в конце 14 века, а два столетия спустя, в результате широкой миграции из Германии и Польши, они составляли здесь уже заметную часть населения. В Каленковичах первые из евреев осели, с согласия местных владельцев Оскерок, очевидно, во второй половине 17 века. Возможно, они бежали с Украины от ужасов войны и  погромов.

Их жилье в основном копировало уже устоявшуюся к тому времени застройку мозырских одноверцев. Кто был побогаче, имел более просторные дома с мебелью, основная же масса жила бедно и скучено. На своих дворах евреи держали коней, коз и птицу.

В третьем томе выпущенного в 1882 году в Санкт-Петербурге и Москве солидного энциклопедического издания приведены интересные детали жизни и быта этого народа на земле белорусского Полесья. «Евреи в Белоруссии – говорилось там – составляют значительнейшую часть населения городов и местечек и держат в своих руках торговлю и промышленность. …Отношение их к местному населению ближе, искреннее, нежели в других странах. Относительною чертою здешних Евреев является любовь к родине. Место, где он родился, где жили и умерли его родители, делается ему дорогим, заветным, и даже видимая польза от переселения, сулящая наживу, улучшение быта не могут его заставить покинуть родное пепелище. Фактор-Еврей личность любопытная и в своем роде замечательная. …Фактор делается необходимым для проезжих – продажа, купля, самые интимные дела по отношению к разным лицам, все это совершалось через фактора. …Никто нас не уличит в пристрастии, если мы скажем, что большинство этого рода факторов – честные люди. …В Литовском Полесье есть очень много евреев-ремесленников, тяжким трудом добывающих себе хлеб».

Все общественное и семейное поведение членов этой общины строилось на религиозной основе, было строго регламентировано и находилось под постоянным контролем раввинов и кагального руководства. В пятницу вечером по еврейскому концу местечка ходили служки из синагоги и стучали в окна лавок, напоминая об окончании всякой работы. В субботу нельзя было жечь огонь и работать, и еврейские семьи позажиточнее для этих целей специально нанимали христианскую прислугу.

Всей жизнью общины с незапамятных времен управлял «кагал» (четверо старшин и несколько «почетных особ»), бывший посредником между ней и властями, устанавливавший правила для аренды, торговли и ремесел, осуществлявший подушный расклад различных сборов и налогов, а также бывший неформальным судебным органом. Кагальные старшины и раввин держали свою общину в беспрекословном повиновении. После разделов Речи Посполитой царское правительство сохранило на белорусских землях кагальную систему управления, очертив ее функции исполнением закона, обрядов и богослужения. Довольно проницательную оценку этой системе дал российский государственный деятель (и знаменитый поэт, который А. С. Пушкина «…заметил и в гроб, сходя, благословил») Г. Р. Державин. «Бедная их чернь находится в крайнем изнурении и нищете, каковых суть большая часть…; напротив, кагальные богаты и живут в изобилии; управляя двоякою пружиною власти, то есть духовною и гражданскою, имеют великую силу над их народом».

В Национальном историческом архиве Беларуси хранится датированное 1787 годом “Соглашение Каленковицкого прикагалка с Пинской синагогой”, из которого следует, что эта община подчинялась мозырскому кагалу и имела обширные связи по всему белорусскому Полесью. В начале 19 века в Каленковичах евреям принадлежало 6 дворов, это были семьи Голод, Карасик, Кацман, Колесник, Пинхасин, Факторович. К 1808 году относятся первые сведения о существовании самостоятельного Каленковичского кагала. Кроме семей, проживавших в местечке, он объединял также евреев из Козловичей, Капличей, Туровичей, Автютевичей (так до 1920 г. называлась дер. Большие Автюки), Савичей, Суховичей, Дренево, Сельца, Замостья, Кореней, Носовичей, Крышичей, Бобровичей и Обуховщины. Податный список фиксирует  41 их семью, всего 146 человек, третью часть всех евреев, проживавших тогда в Речицком повете.

Российское правительство обложило представителей этой национальности двойным подушным налогом (это было как бы компенсацией за то, что с них не брали рекрутов), но одновременно дало им и некоторые привилегии. Одно из таких предписаний поступило из столицы Минскому генерал-губернатору в мае 1795 года. «Евреи не только по городам и местечкам, но и по селениям пребывающие, – говорилось в нем – должны быть внесены в городовые окружных городов книги с подчинением магистратам и благостию Ея Императорского величества будут допущены к выборам по городам в разные гражданские должности». На них распространялось также постановление, по которому торговцы и ремесленники, имеющие капитал до 500 рублей, входили в сословие мещан, кто был побогаче – входил в одну из трех купеческих гильдий. Это несколько уменьшало власть кагала, т.к. они платили подати уже по раскладке городового магистрата, к которому были причислены.

В 1807 году был издан сенатский указ, который предписывал властям на местах в течение трех лет в принудительном порядке переселить всех евреев из деревень и сел в местечки и города. Причиной была широко распространенная тогда практика утаивания кагалами истинного числа своих людей, чтобы платить меньше налогов.  Исполняя поступившее из Санкт-Петербурга распоряжение, должностные лица Речицкого повета составили список подлежащих переселению из сельской местности в местечки и города. Из него видно, что до 1811 года в Каленковичи из с.Крышичи должны были переехать семьи Фурманов и Фельдманов, из с. М. Автютевичи – Коробки, из с. Суховичи – Рабиновичи, из с. Горбовичи – Зеленки, из с. Гулевичи – Фридманы, из д. Дренево (ныне не существует) – Бухманы и Комиссарчики, из д. Рудня Горбовичская – другая семья Комиссарчиков и Голоды (однофамильцы или родственники проживавших в местечке), из д. Корени – Винокуры и Чертки, из д. Бобровичи – еще одна семья Голодов. Дело, однако, по разным причинам тянулось медленно, и в означенный срок из вышеперечисленых переехали только 4 семьи. Потом помешала война, затем указ активно саботировали владельцы имений, имевшие солидный куш от евреев-корчмарей – в общем, переселение затянулось на десятилетия.

С 40-х годов 19 века правовое положение этой группы населения империи начало постепенно улучшаться. В 1844 году были упразднены кагалы, и все еврейское население перешло под юрисдикцию общего самоуправления. Им было позволено заниматься земледелием, получать образование в различных учебных заведениях, пользоваться услугами своих общественных защитников и даже, за особые заслуги, получать почетное гражданство. Так, в архиве сохранились документы, свидетельствующие, что в 1851-1855 годах поверенные Каленковичского еврейского общества Голод и Гилленбург успешно отстояли интересы местных торговцев Железняка и Комиссарчика, незаконно «дважды учтенных» в налоговых ведомостях.

«Евреи, с воспрещением в 1846 году шинкарства по деревням – пишет в своем военно-статистическом обзоре Минской губернии поручик Стренг, – стекаются в города и местечки, и занимаются там торговлею и ремеслами; многие поселяются в казенных и помещичьих землях для хлебопашества, но большая часть, не занимаясь ни чем, находятся в самом бедном положении. …Предметы внешней и внутренней торговли, которая исключительно находится в руках евреев, составляют: хлеб, лен, пенька, горячее вино (водка местного производства – В. Л.), рогатый скот, деготь, смола, скипидар, разного рода лес. Взамен привозят: соль, железо, стекло, мыло, свечи, виноградные вина,  портер, ром и колониальные товары».

Из ведомости, составленной в 1851 году Минской палатой государственных имуществ известно, что в м. Каленковичи находилось тогда одно питейное заведение, а по одноименному сельскому обществу – 10. Их бывшие содержатели в полном согласии с местными помещиками обратились из арендаторов в «сидельцев», и все оставалось по-прежнему.

В те времена тоже имелись убежденные борцы с пьянством. Один из них, некий служащий Минской палаты государственных имуществ, после инспектирования Речицкого уезда выяснил, что здесь в казенных имениях один шинок приходится на 113 душ, после чего направил своему начальнику, действительному статскому советнику С. И. Калакуцкому красноречивый документ. Чиновник предупреждал: «такое значительное число содержимых евреями питейных заведений крайне вредно для крестьян, ибо продавцы питей и поверенные содержатели, не выручая во многих корчмах от прямой продажи вина дохода на уплату в казну откупной суммы, входят в разные сделки с крестьянами в замене отпускаемого им вина, получают у них хлеб и другие сельские продукты, всегда в ущерб крестьянам, и местное управление по разсеянности корчм и значительному числу, не имеют никакой возможности прекратить сие зло». Поборник трезвости выдвинул предложение уменьшить количество питейных заведений в казенных имениях до одного на 250 душ. Оно не было прямо отвергнуто, и даже, вроде бы, поддержано, но с оговоркой: «без подрыва дохода казны». В результате сработала известная формула – «хотели как лучше, а получилось, как всегда», а со временем каленковичане заседали уже не в одном, а в трех шинках. Этот «гордиев узел» пытался в свое время развязать и Г. Р. Державин, но, в конечном итоге, отступился. «Трудно без погрешения и по справедливости – писал он после поездки в белорусские губернии – кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб евреям и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. И евреев в полной мере обвинять тоже не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм».

Будет справедливым отметить, что калинковичан спаивали не только евреи. В 1904 году купец лютеранского вероисповедания Франц Лекерт открыл в местечке свою «пивную лавку», говоря проще, обычную забегаловку. Стоявшая за прилавком приказчица П.Ф.Васильева производила, как гласит проверочная ведомость, «…бутылочную продажу на вынос и пивораспивочно».

По «ревизской сказке» от 15 мая 1858 года в Каленковичах было учтено уже 166 еврейских семей. Из них 12 семей носили фамилию Голод, 11 – Комиссарчик, 8 – Факторович, 7 – Кофман, по 5 – Миневич, Зеленко и Черток, по 4 – Портной и Кацман, по 3 – Карасик и Бухман, по 2 – Винокур, Хапман и Коробка, в единственном числе были Медведник, Голер, Рабинович, Рогинский, Левин, Мельников, Турок, Лазбин, Колесник, Воскобойник, Голубов, Атлас, Кацман-Симанович, Косявка, Горелик, Хайтман, Штерер и другие. Все они жили от аренды, торговли и ремесла.  «Торговля и промышленность местных крестьян – читаем в отчете одного из мировых посредников Речицкого уезда за 1866 год – не существует: все промыслы и вся торговля в руках евреев. Еврей-шинкарь, он же мелочный торговец и фактор у других крупных евреев-промышленников; так что всякий сельский материал для торговли и промышленности уходит через его руки, а на долю крестьянина выпадает подрядный, или заказной труд».

Калинковичские торговцы, бывало, выезжали по делам и за границу империи. Один их них, Х. З. Миневич в 1893 году жаловался в канцелярию Минского губернатора: «…на таможне при Австрийской границе отнят у меня Начальством паспорт, выданный мне Калинковичской мещанской управой, в виду этого оная управа отказывает мне в выдаче нового паспорта».

Всероссийской переписью 1897 года в Калинковичах как  торгово-промышленные объекты были учтены 3 постоялых двора, 3 корчмы, 2 мастерские по обработке шкур, заводик колесной мази и 27 лавок. Год спустя в журнале проверки торговых и промышленных заведений Дудичской волости по местечку показаны уже 28 лавок, все принадлежали евреям. 9 из них торговали ситцем, платками, галантереей, табаком, посудой, дегтем. 16 продовольственных лавок продавали чай, сахар, муку, крупу, рыбу, постное масло и т.д. Одна лавка торговала кожами, одна – готовой одеждой и одна – «красным товаром» (ювелирные изделия и бижутерия). Разрешение на торговлю выдавала Речицкая мещанская управа, и была она, в основном, мелочная. Самым богатым торговцем в местечке был Х. Гиммельштейн, имевший 4 тысячи годового оборота и 400 рублей годового дохода. З. Волошин отчитался о 1 тысяче и 150 рублях соответственно, Г. Иткин имел 150 рублей дохода, А. Голод – 130 рублей. Другие калинковичские торговцы по размерам своих капиталов сильно уступали этим «олигархам», а 15 из них заявили лишь 25-30 рублях годового дохода. Со временем благосостояние некоторых их них заметно увеличилось. В отчете 1905 года упомянута мануфактурная и бакалейная лавка, принадлежавшая на паях калинковичанам Ш. Голоду и М. Мышелову. Здесь продавался чай, спички, кофе, цикорий, крупы, муку, карамель, соленую рыбу, чугунную и эмалированную посуду, а также еще много разных наименований подобного товара. Сумма их торгового оборота за 1904 год составила 2 600 рублей.

Все лавки занимали, как правило, по одной комнате, а за прилавком во многих случаях стояли женщины. В двухэтажных домах лавки всегда были на первом, а жилые комнаты – на втором этаже. Более богатые владельцы сдавали торговые площади в поднаем. Так, в начале 20 века состоятельный мещанин М. Медведник сдавал свою торговую площадь в аренду пятерым лавочникам: Ш. Голоду, И. Зеленко, З. Лифшицу, А. Зеленко, М. Добрушкину. Проживавший в центре местечка А. Лазбин сдавал свою большую лавку в аренду семерым торговцам. Арендная плата составляла 30-40 рублей в год с каждого в зависимости от размера торговой площади. Некоторые калинковичане торговали в своих собственных крохотных «торговых точках» (М. Журавель, Б. Фейгельман, Ю. Комиссарчик).

31 октября 1900 года 34 калинковичских торговца и предпринимателя на своем общем собрании постановили учредить в местечке ссудно-сберегательное общество. Его председателем был избран Л.Б. Рабинович, членами правления – Л. Х. Гиммельштейн, М. Я. Медведник, Ц. А. Проховник, Б. Л. Вайнштейн и Б. Ш. Шапиро. Капитал товарищества, составленный из паевых взносов, на 1 января 1902 года составлял уже солидную сумму в 2 400 рублей, а прибыль с него – 153 рубля 50 копеек. Калинковичское ссудно-сберегательное общество действовало довольно эффективно, быстро укреплялось и росло. В 1914 году в нем числилось 347 членов, сумма вкладов выросла до 16 636 рублей, а основной  капитал составил 9 707 рублей. На средства общества в 1907 году был выстроен т.н. «каменный корпус» – 7 отдельных помещений под одной крышей (реконструирован в 1930 году, ныне здание ООО «АнРи»). Пять помещений тут занимали лавки, в других была синагога и еврейская школа.

Оборотистым калинковичским «капиталистам» сильно мешал введенный правительством еще в 60-е годы 19 века строгий запрет на аренду и приобретение в собственность евреями казенной земли. Со временем, однако, его научились обходить. Так, в 1905 году калинковичский торговец В.Б.Голер построил в поселке при железнодорожной станции большой, стоимостью в 9 тысяч рублей, дом, оформив его на подставное лицо – некоего Ждановича, православного. В течение 12 лет, до самой революции, это здание сдавалось настоящим хозяином за немалую плату в аренду здешней почтово-телеграфной конторе. Однако, когда «власть переменилось», имевший на руках все официальные документы Жданович пожелал получать арендную плату сам. Голеру в это смутное время было не до жалоб, впору было спасать от погромщиков собственную жизнь. А спустя несколько лет Калинковичский райисполком, прекрасно информированный об этой темной истории, национализировал здание. По такой же схеме содержал при станции гостиницу и богатый калинковичский лесоторговец Нохим Барбосс.

Гораздо больше, чем промышленников и торговцев, в калинковичской еврейской общине было ремесленников и тех, кто занимался извозом.

В 1897 году в Минской губернии были приняты специальные правила об извозном промысле, который теперь подразделялся на «легковой» и «ломовой». Циркуляр гласил, что к этому занятию «…допускаются лица не моложе 18-летнего возраста, доброго поведения, честные, трезвые и здоровые». Для получения свидетельства на это занятие желающим приходилось ехать в Речицу, где представители уездной управы и полиции проводили нечто вроде нынешнего техосмотра в ГАИ: проверяли экипаж, телегу, сбрую и лошадей, а также экипировку самого извозчика (полагалось иметь специальный кучерский армяк и шляпу). Соискателей инструктировали, что они «…должны быть вежливы с седоками и отнюдь не дозволять себе грубостей. Воспрещается, перекликая и перебивая друг друга, подавать экипажи желающим, а в случае зова извозчика пассажиром с некоторого отдаления от места стоянки, должен подаваться очередной извозчик». Специально оговаривалось, что «…ломовые извозчики не должны обременять лошадей непосильной кладью». Правила дорожного движения были вполне современными: держаться правой стороны, не ездить вперегонку, не наезжать друг на друга экипажами, предупреждать окриком проезжающих и проходящих. Заплатив установленный сбор, извозчик получал таксу в виде таблички (прикреплялась на телеге или экипаже) и специальный знак, который прикреплялся на армяк. (Заслуженный железнодорожник, орденоносец В. Ф. Шарков рассказывал автору, как еще школьником, в начале 30-х годов прошлого века, видел в Калинковичском  горисполкоме, где работал его отец, большие, на картонной основе, работы здешнего фотомастера Лазбина. Их было много: виды города и железнодорожной станции, лавок, мастерских, групповые портреты, в том числе и евреев-извозчиков в шляпах и с бляхами на груди).

Число калинковичских «ломовиков» и «балагольщиков»  значительно увеличилось после учреждения здесь железнодорожной станции. В архивах сохранилась обширная переписка, вызванная жалобами терявших клиентуру мозырских перевозчиков грузов и пассажиров. В июне 1898 года  мозырская городская Дума даже обратилась в канцелярию Минского губернатора по поводу того, что «…жители местечка Каленковичи почти ежедневно доставляют со станции «Мозырь-Калинковичи» в г. Мозырь и обратно грузы и пассажиров и не платят установленного налога по 3 рубля с каждой лошади». Однако губернатор, генерал-лейтенант князь Н. Н. Трубецкой, исходя из того, что «…м.Калинковичи расположено в расстоянии 12 верст от города и вовсе не входит в черту города», эти претензии отклонил. Мозырская Дума, однако, проявила упорство и пожаловалась в столицу, в Министерство внутренних дел. Разбиравшего эту коллизию заместителя министра князя А. Н. Оболенского, мозыряне, очевидно, сумели должным образом «заинтересовать».  В направленном им из Санкт-Петербурга в Минск отношении говорится: «принимая во внимание, что лица, перевозящие пассажиров и грузы со станции железной дороги в город и обратно, несомненно, производят извозный промысел и в черте города, я нахожу, что освобождение сих лиц от установленного сбора не находило бы достаточных оснований». Другому князю не оставалось ничего другого, как начертать на этом документе свою резолюцию: «Сообщите Мозырскому городскому старосте, что городскому общественному управлению разрешается обложить сбором всех лиц, занимающихся извозом». Как видим, нынешние конфликты калинковичских и мозырских таксистов за сходящих с поезда пассажиров имеют весьма давнюю историю…

В 1882 году в Речице была избрана мещанская управа, занимавшаяся делами мещан города и уезда. Ездить туда было далековато, дела затягивались, и руководство калинковичского еврейского общества, вычитав в соответствующем указе, что такую управу можно учредить в любом местечке, имеющем более 50 дворов,  обратились 20 июня 1883 года по этому вопросу к уездному начальству. Оно ходатайствовало «…просить г-на Минского губернатора открыть в м. Калинковичи (это одно из первых упоминаний современного названия города – В.Л.) мещанскую Управу для заведования всеми делами; кроме Старосты Председателя определить в оной еще двух человек». Заявление подписали М. Кауфман, И. Кацман, А. Комиссарчик  еще 12 еврейских «пятидворных депутатов». Бумага проследовала в Минск и там 7 июля на ней появилась пространная начальственная резолюция. «…Принимая во внимание, что в Калинковичском мещанском обществе имеется 72 мещанских двора, а в силу Высочайше утвержденных 29 апреля 1875 года правил о применении городового положения по западным губерниям, мещанские управы предоставлено учреждать во местечках, имеющих до 50 мещанских дворов, то посему приговор Калинковичского мещанского общества утвердить, о чем дать знать Речицкому уездному исправнику и предложить распорядится о производстве выборов должностных лиц во вновь учрежденную мещанскую управу».

И вот 1 августа собравшиеся в калинковичской синагоге 17 «пятидворных депутатов» провели первые в истории местечка вполне демократичные выборы. Перед этим все они подписали  «клятвенное обещание» – весьма интересный документ. «Я, нижеподписавшийся – говорилось в нем – обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом в том, что хочу и должен при проведении выборов в установленные мещанские должности Минской губернии Речицкого уезда в местечке Калинковичи для отправления правосудия и других дел по чистой моей совести и чести, без пристрастия и собственной корысти, устраняя вражду и связи родства и дружбы, избирать в моих собратьях таких, по качествам ума и совести их нахожу я способными и достойнейшими, и от которых надеюсь, что они возложенных на них обязанностях окажут себя ревностными в службе императорского Величества и попечительными о пользе общественной. Если  же я инако поступлю, то как нерадивый обман общественный, в коем и мое содействие заключается, подвергаю себя нареканию собратий моих, а в будущей жизни отвечу перед Богом и страшным судом его. В заключение сей моей клятвы о безпристрастном выборе целую слова Пяти книг Моисеевых». Само голосование было тайным, голосовали черными и белыми шарами. Большинством голосов первым председателем Калинковичской мещанской управы был избран Шмерка Йоселев Голер, 55 лет, грамотный, владелец лавки, имевший 60 рублей годового дохода. Перевыборы происходили каждые 3 года, и он неизменно их выигрывал на протяжении почти двух десятилетий. Первыми членами мещанской управы стали Е. Бергман и А. Карасик. Приговором всего мещанского общества ежегодно на содержание этого выборного органа и ведение дел выделялось 217 рублей 87 копеек. Его главной задачей была раскладка повинной и сборов по мещанским дворам.

В 1886 году в состав управы вошел торговец Зусь Зеленко, который возглавлял ее с 1902 года до ноября 1917 года, когда эти выборные органы были упразднены.

Но вернемся к первым выборам. Когда курировавший их пристав 3-го стана Гриневский доставил все бумаги в Речицу, там засомневались – неужто в Калинковичах нет мещан-христиан, которые смогли бы избрать своего кандидата? На что полицейский чин отвечал: «в местечке Каленковичах нет на жительстве мещан-христиан, в селении же Каленковичах (село, ныне ул. Волгоградская – В. Л.) проживают два мещанина-христианина – Константин Владимиров Субботин и Александр Матвеев Врублевский, оба иногородние, своих домов в местечке не имеют. Занимаются казенными работами на станции железной дороги».

Яркие детали повседневной жизни конца 19 века мозырской еврейской общины, тесно связанной с калинковичской, привел в своих воспоминаниях местный уроженец, талантливый художник и скульптор Израиль Рухомовский. «…Старики одевались по старой моде: длинные капоты с кушаками; из заднего кармана торчит красный носовой платок; брюки на коленях, поверх белых носков, перевязаны; широкий картуз, одетый на атласную вытертую и замасленную ермолку;  длинные пейсы, волосы коротко острижены или побриты; грудь открыта. Глубокие старики и раввины носили халаты, перепоясанные шнурком, а на голову одевали круглую плюшевую шапочку. Молодежь вместо капота одевала «холодайку» из серого полотна, дикостью расцветки смахивающего на «чертову кожу». Позднее молодое поколение вроде осовременилось: пейсы стали короче, брюки длиннее, ермолку одевали только во время молитвы. Франты носили грязно-белую манишку, штиблеты вместо ботинок. А богатые молодые люди носили калоши, но не для соблюдения чистоты, а просто так – пусть видят на них калоши… Еще позже, когда молодежь приобщилась к книгам Шомера (еврейского писателя – автора дешевых еврейских романов), можно было встретить шляпу и даже пиджак до колен. Стали поговаривать «о любви»… Старые бабы срывали на них свое зло и обрушивали на их головы страшные проклятья: «Боже правый! Пусть никому не повредит, а только им, их головам, их рукам, их ногам!». …В лавочках преимущественно сидели женщины (которые победнее держали лотки на базаре). Зимой, в сильные морозы, женщины грели руки над коршиками-жаровнями. От постоянно тлеющих углей носы и руки были синие. А мужчины в это время, с тросточками в руках, ходили вокруг крестьянских подвод и покупали то связку щетины, то сушеные грибы, то другие подобные «прелести». И таким образом, с Божьей помощью, кормилось местечко, платило за учебу, выдавало дочерей замуж… набивали животы черным хлебом, селедкой, … а когда была «таранка» с картошкой – это считалось праздником. Запивали каплей супа и …все».

Рабинович Гирш Аронович, 1892
Рабинович Гирш Аронович, 1892 г.р.

Рабинович Шлема Аронович, 1895
Рабинович Шлема Аронович, 1895 г.р.

Рабинович Мовша Вульфович, 1884 г.р
Рабинович Мовша Вульфович, 1884 г.р., брандмейстер.

(Фотографии сделаны в 1923 г. В дальнейшем здесь могут появиться и др. снимки.)


Зусь Зеленко.  
По материалам книги “Мы с берегов Каленковки (Мозырь, 2010), калинковичского краеведа В. Лякина

В тот субботний день Калинковичи были подобны потревоженному улью. Люди безостановочно сновали со двора на двор, кучками собирались возле развешенных в центре местечка и на каждой улице афишек с текстом на русском и еврейском языках. Грамотеи читали объявление вслух своим необразованным согражданам.

– 17 января сего 1925 года в помещении пожарного депо состоится общее собрание граждан с повесткой дня:

1. Культуродостижения на еврейской улице за 7 лет (докладчик тов. Бабицкий).

2. Что необходимее – клуб или синагога? (докладчик тов. Левит)

3. Текущие дела.

Начало собрания – 18.00.

На это мероприятие, должное завершить громкую тяжбу между калинковичскими властями и верующими местной еврейской общины, ожидалось прибытие высокого начальства из Мозырского окрисполкома и даже Минска. Более года назад Калинковичский волостной исполнительный комитет, “…на основании желания большинства граждан”, возбудил перед Речицким уездным исполкомом ходатайство о передаче одного из двух зданий (нового и просторного) здешней синагоги под клуб для культурно-просветительных нужд. УИК одобрил это благое пожелание и отправил бумаги далее по инстанции в Гомельский губисполком. Тем временем, не дожидаясь формального завершения, этого, казалось бы, совершенно ясного дела, калинковичские власти выставили раввина со всеми его культовыми причиндалами из “муниципализированного” здания. Инициативная группа комсомольцев и самодеятельных артистов тут же деятельно взялась за переоборудование бывшего религиозного храма в храм искусств. Но произошла осечка.

1 марта 1924 года Калинковичская волость была включена в состав Мозырского уезда, в связи с чем бумаги отправили по второму кругу и далее в Совнарком БССР. А там уже находилась подписанная 452 верующими коллективная жалоба на чиновничье-комсомольское самоуправство. “Мы, нижеподписавшиеся граждане местечка Калинковичи, – говорилось в ней – верующие прихожане старой синагоги заявляем свой энергичный протест против насильственного захвата новой синагоги. Занятием последней стеснили прихожан старой синагоги, 500-600 человек на помещение в оставшейся старой синагоге. …Захваченная синагога, расширяемая и перестраиваемая под театр, тесно прилегает к нашей синагоге, что плохо как верующим, так и развлекающимся в театре, приведет к вечной вражде и столкновениям, и это не должно быть допущено государством, ибо как те, так и другие, такие же граждане республики, несущие все тяжести налогов, призывных наборов. Мы имеем законное право на моление в нашей синагоге, что законом, по крайней мере, не запрещено. Посему просим Вашего содействия в воспрещении постройки театра из синагоги”. Составленный грамотным юридическим языком документ произвел в Минске должное впечатление и оттуда последовало распоряжение прекратить незаконные деяния. Но председатель волисполкома П. И. Куприянов  и его помощники так просто сдаваться не собирались. 31 мая, мобилизовав партийцев и молодежь, они провели общее собрание жителей местечка, где большинством голосов было подтверждено прежнее решение по изьятию у верующих синагоги. Там же постановили отчислить каждому на цели переоборудования здания однодневный заработок (1 500 рублей). Тогда верующие отправили в Мозырь и Минск  новую жалобу. Создалась патовая ситуация, которую и должно было окончательно разрешить назначенное на 17 января очередное общее собрание калинковичан.

Народ потянулся на сход задолго до его начала. В просторном пожарном депо, очищенном по этому поводу от инвентаря и водовозного транспорта, установили украшенный кумачом стол для президиума и множество длинных деревянных скамей. На одной из них сидел 65-летний старик в очках, к которому окружающие обращалсь очень уважительно. Это был один из авторов обоих коллективных писем…

В 1860 году в многодетной еврейской семье Зеленко (иногда писались как Зеленка) родился новый калинковичанин. Его нарекли именем Зусман (на идиш – “добрый человек”), но называли Зусь – как знаменитого хасидского (течение в иудаизме, к которому принадлежала местная община) проповедника, автора мудрых наставний.

Семья из трех поколений, живших под одной крышей, в быту ничем не отличалась от соотечественников. В будни питались скромно – ели картошку в «мундирах» с рассолом или с простоквашей, хлеб с луком и чесноком, козье молоко. По религиозным канонам в субботу нельзя было готовить пищу, убирать, шить, разводить огонь, гасить свет. Поэтому подготовка к субботе велась  заранее: в четверг мыли полы, готовили опару для теста, закупали все необходимое для трапезы, а в пятницу с утра пекли булки, пироги и готовили обед. В пятницу вечером, по еврейскому концу Каленковичей ходили служки из синагоги и стучали в окна лавок, напоминая об окончании работы. Все семьями шли в синагогу, а по возвращению домой начинался праздничный ужин. К субботнему столу было принято приглашать кого-либо из неимущих членов общины или приехавшего в местечко гостя. Тогда хозяйка подавала фаршированную рыбу, бульон с домашней лапшой и мясное блюдо, иногда даже кофе. Но кончалась суббота, и наступали будни с многочисленными заботами и тревогами.

Первое в жизни серьезное поручение, которое доверили маленькому Зусю, была пастьба и охрана домашней птицы – двух гусей, двух индеек и нескольких кур. С длинным прутом в руке, он выгонял их на приречный лужок, и время от времени поглядывал в небо, где мог неожиданно появится опасный враг его подопечных, коршун, стрелой бросавшийся на птенца и утаскивавший его в своих страшных когтях. Потом, годам к одиннадцати, после окончания обучения в «хэдере» (школа для еврейских детей) ему поручили более ответственное дело – пасти на общественном выгоне двух лошадей, на которых, собственно, и держалось все благосостояние семьи.

Иногда, в хорошую летнюю погоду его сопровождал древний, лет за восемьдесят, дед Михель, повидавший много на своем веку, мастер рассказывать всякие интересные истории. От него мальчик узнал, что их семья много лет назад по распоряжению начальства переселилась в местечко из соседнего села Горбовичи, где они испокон века арендовали корчму у пана Горвата. Но в Каленковичах уже были свои корчмари Голоды, и Михелю, а затем и его сыну Шолому, пришлось заняться извозным промыслом. Старик  вспоминал, как во время войны с Наполеоном его, вместе с парной упряжкой и телегой отправили служить в воинский обоз при русском корпусе генерала Эртеля, что стоял в окрестностях Мозыря. Возчики были вместе с солдатами на исходе лета 1812 года под огнем противника возле Бобруйской крепости, некоторые лишились своих упряжек и даже погибли. Уже поздней осенью они ходили с корпусом до самого Вильно, откуда, после расформирования обоза в начале 1813 года, были отправлены в свое местечко.

Как-то разглядывая хранившуюся в семье реликвию тех времен – аттестат, выданный русским командованием Михелю после его службы, маленький Зусь спросил у деда:

– А почему здесь сказано местечко Калинковичи, когда все называют его Каленковичи, и это название даже при въезде и выезде из местечка написано?

Старый Михель подивился уму и любознательности внука, и честно ответил:

– Да кто ж его знает почему, штабным писарям, людям великой мудрости и учености, оно виднее…

Быстро бежит время, вырос Зусь и женился на ровеснице Брайне, дочке соседа-лавочника. По обычаю своего народа перешел жить в их дом, начал помогать в торговле льняным маслом, которое производилось тут же, в местечке. Процесс изготовления продукта был довольно трудоемкий. Семена льна засыпали в специальное приспособление, которое приводила в действие  лошадь, ходившая по кругу. Жернова перемалывали семена в муку, которую засыпали в барабан и сильно нагревали. Затем распаренную муку высыпали в полотняный мешок, закладывали под пресс, отжимали, и таким образом получали вкусное и питательное растительное масло. Оно пользовалось большим спросом в самом местечке, его также охотно покупали приезжавшие на ярмарку крестьяне из окрестных сел и даже других уездов.

 Оборотистый и честный во взаимоотношениях с покупателями и партнерами по торговым сделкам, Зусь Зеленко заслужил у них доверие и уважение. Со временем расширил свое дело, начал поставлять из Полесья в Польшу и Прибалтику хлеб, лен, пеньку, «горячее вино» (водка местного производства) с винокуренных заводиков здешнего панства. На Украине хорошо продавались деготь, смола, скипидар и разного рода лес. Взамен Зусь с компаньонами доставляли из тех краев на Каленковичскую, Юровичскую и Мозырскую ярмарки соль, различные металлические изделия, стекло, мыло, свечи, виноградные вина, чай, кофе, специи и прочие «колониальные товары». Бывая по торговым делам в Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве и даже за кордоном (сохранились сведения об оформлении им в 80-х годах 19 века заграничного паспорта) калинковичский коммерсант заметно расширил свой кругозор, приобрел опыт успешных сделок и деловые связи.

Между тем случилось событие, раскрывшее в успешном торговце еще административный и организаторский талант. В 1882 году в Речице была избрана мещанская управа, занимавшаяся делами мещан города и уезда, которые почти все были из еврейского сообщества. До уездного центра было далековато, дела затягивались, и каленкавичане, вычитав в соответствующем указе, что такую же управу можно учредить в любом местечке, имеющем более 50 дворов,  обратились 20 июня 1883 года по этому вопросу к уездному начальству. Заявление подписали крупные торговцы и лавочники М.Кауфман, И. Кацман, А. Комиссарчик  еще 12 еврейских «пятидворных депутатов», в числе которых был и З. Зеленко. Бумага проследовала в Минск и там 7 июля на ней появилась резолюция: «… приговор мещанского общества утвердить, о чем дать знать Речицкому уездному исправнику и предложить распорядится о производстве выборов должностных лиц во вновь учрежденную мещанскую управу».

И вот 1 августа того же года собравшиеся в калинковичской синагоге 17 «пятидворных депутатов» провели первые в истории местечка вполне демократические выборы. Перед этим все они подписали  «клятвенное обещание» – весьма интересный документ. «Я, нижеподписавшийся – говорилось в нем – обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом в том, что хочу и должен при проведении выборов в установленные мещанские должности Минской губернии Речицкого уезда в местечке Каленковичи для отправления правосудия и других дел по чистой моей совести и чести, без пристрастия и собственной корысти, устраняя вражду и связи родства и дружбы, избирать в моих собратьях таких, по качествам ума и совести их нахожу я способными и достойнейшими, и от которых надеюсь, что они возложенных на них обязанностях окажут себя ревностными в службе императорского Величества и попечительными о пользе общественной. Если  же я инако поступлю, то как нерадивый обман общественный, в коем и мое содействие заключается, подвергаю себя нареканию собратий моих, а в будущей жизни отвечу перед Богом и страшным судом его. В заключение сей моей клятвы о безпристрастном выборе целую слова Пяти книг Моисеевых». Само голосование было тайным, голосовали черными и белыми шарами. Большинством голосов первым председателем мещанской управы был избран Шмерка Йоселев Голер, 55 лет, грамотный, владелец лавки, имевший 60 рублей годового дохода. Его заместителями и членами управы стали Е. Бергман и А. Карасик.

Когда главный вопрос собрания был решен, слово попросил молодой «пятидворный депутат» З. Зеленко. Он предложил, во избежание путаницы в бумагах по одноименным селу и местечку именовать последнее во всех документах мещанской управы несколько иначе – Калинковичи, заменив в старом названии е на и –  будет красивее и благозвучнее. К тому же это название властями уже однажды ранее употреблялось, в доказательстве чего З.Зеленко предъявил собранию дедову бумагу. Предложение понравилось, и было единогласно принято. Начиная с этого времени названия  Каленковичи и Калинковичи употреблялись в официальных документах какое-то время одновременно, причем первое относилось к селу, а второе – к местечку и железнодорожной станции. Последний вариант названия  получил свое официальное закрепление в справочнике 1909 года “Список населенных мест Минской губернии”, а позднее, когда местечко, село, фольварк и поселок при железнодорожной станции слились воедино, окончательно стал названием города.

Перевыборы в Калинковичскую мещанскую управу происходили каждые 3 года, и Ш. Голер выигрывал их на протяжении почти двух десятилетий. В 1886 году Зусь Зеленко впервые вошел в состав управы. В 1902 году был избран ее председателем на первый срок (потом также неоднократно переизбирался). Ему было тогда 43 года, дети подросли, взяли на себя часть семейной торговли, и можно было сосредоточится на решении общих для местечка проблем.

В начале прошлого века в Калинковичах (местечке, селе и поселке при железнодорожной станции) имелось 3 постоялых двора, 3 корчмы, 2 мастерские по обработке шкур, заводик колесной мази и 28 лавок. Все «торговые точки» принадлежали мещанам-евреям. 9 из них торговали ситцем, платками, галантереей, табаком, посудой, дегтем. 16 продовольственных лавок продавали чай, сахар, муку, крупу, рыбу, постное масло и т.д. Одна лавка торговала кожами, одна – готовой одеждой и одна – «красным товаром» (ювелирные изделия и бижутерия). Самым богатым торговцем в местечке был Х. Гиммельштейн, имевший 4 тысячи годового оборота и 400 рублей годового дохода. З. Волошин отчитался о 1 тысяче и 150 рублях соответственно, Г. Иткин имел 150 рублей дохода, А. Голод – 130 рублей. Другие калинковичские торговцы и сам З. Зеленко по размерам своих капиталов сильно уступали этим «олигархам», а 15 наименее состоятельных имели только 25-30 рублей годового дохода. Более богатые владельцы сдавали торговые площади в поднаем. Так, состоятельный мещанин М. Медведник сдавал свой магазин в аренду пятерым лавочникам, в числе которых были и два сына председателя мещанской управы.

Гораздо больше, чем промышленников и торговцев, в калинковичской еврейской общине было ремесленников, промышлявших изготовлением колес, кирпича, швейным и сапожным делом, а также тех, кто занимался извозом. Число калинковичских «ломовиков» (перевозили грузы) и «балагольщиков» (перевозили пассажиров)  значительно увеличилось после учреждения здесь железнодорожной станции. Конкуренция между Мозырскими и Калинковичскими извозчиками за пассажиров прибывавших поездов неоднократно порождала конфликты и жалобы вплоть до Минского губернатора.

Первое, чем занялся новый глава управы, было создание в местечке добровольной пожарной дружины, которая и начала функционировать 23 июля 1903 года. Затем был поставлен вопрос о строительстве первой в местечке общественной бани. Вскоре необходимые средства были собраны, баня была построена на берегу Каленковки, чуть западнее мостика на тракте. Плату за ее посещение управа установила самую умеренную. Евреи ходили в общую баню по пятницам, а христиане – в субботу.

Водопровода и какой-либо канализации в Калинковичах отродясь не было, воду жители брали из немногочисленных колодцев или прямо из Каленковки. Обычно ее запасали заранее в бочках, чтобы не испытывать недостатка в случае надобности по хозяйству. Но в засуху вода в колодцах кончалась, и ее не хватало даже для питья. Как видно из архивных документов, З.Зеленко был первым, кто попытался решить этот важнейший для местечка вопрос путем постройки артезианской скважины, однако из-за большой дороговизны проекта он тогда так и не был осуществлен.

Весенняя и осенняя распутицы делали калинковичские улицы, не имевшие тротуаров, почти непроходимыми. Отсутствовало и освещение, из-за чего после наступления темноты всякое передвижение по местечку, особенно, если Луну закрывали облака, было просто немыслимым. Впервые вопрос об освещении Калинковичей  обсуждался в мещанской управе в 1906 году. Предлагалось установить в центре местечка и на каждой из четырех улиц  восемь больших керосино-газовых фонарей, на это требовалось около тысячи рублей. Проект утвердили в Минском губернском правлении, все расходы отнесли за счет «коробочного сбора», и вскоре местечко украсили эти чудеса цивилизации. К 1907 году за счет средств земства и мещанской управы, улица «Почтовая» и дорога до железнодорожной станции была замощена булыжником, а с левой стороны улицы в местечке был сделан деревянный тротуар. В 1909 году по договоренности с почтово-телеграфной конторой, находившейся на железнодорожной станции, в центре местечка, на здании управы, был установлен большой, обитый железом, почтовый ящик, корреспонденция из которого забиралась ежедневно.

Средств на цели благоустройства требовалось немало. Выручало калинковичское ссудно-сберегательное общество, созданное в 1900 году по инициативе З.Зеленко и еще трех десятков состоятельных и влиятельных купцов и мещан. В 1902 году капитал товарищества составлял уже солидную сумму в     2 400 рублей, а прибыль с него – 153 рубля 50 копеек. Калинковичское ссудно-сберегательное общество действовало довольно эффективно, быстро укреплялось и росло. В 1914 году в нем числилось 347 членов, сумма вкладов выросла до 16 636 рублей, а основной  капитал составил 9 707 рублей. На средства общества в 1907 году был выстроен т.н. «каменный корпус» – 7 отдельных помещений под одной крышей (реконструирован в 1930 году, ныне здание ООО «АнРи»). Пять помещений занимали лавки, в других был молитвенный дом и «хэдэр», где помещалась библиотека с книгами на еврейском и русском языках.

По примеру соседнего Мозыря, в Калинковичах тогда было создано еврейское общество пособия бедным, содержавшее «дешевую столовую» и выдававшее беспроцентные ссуды нуждавшимся. Бывало, что за благотворительностью обращалось до половины жителей местечка. Не отказывали в ней и попавшим в беду белорусам, жителям примыкавшего к местечку села. З.Зеленко провел через управу решение, по которому неимущим оплачивались визиты к местному врачу и акушеркам, а для детей из таких семей лекарства были бесплатными.

Калинковичские евреи и белорусы, хотя и жили в то время своими улицами, сильно  отличались друг от друга внешним видом, обычаями, верованиями, исторической памятью и преданиями, всегда находили общий язык. Долгое соседство этих двух общин создало в Калинковичах такие экономические связи и образ жизни, без которых те и другие уже не могли обойтись. Какой-либо зависти и вражды между ними не было, потому что все с большим трудом добывали свое скудное пропитание: «тутэйшие» –  земледелием и отхожим промыслом, а евреи – ремеслами, торговлей и посредническими услугами.

Разумеется, конфликты, как правило, на  экономической почве, также имели место, но, как видно из документов, всегда решались мирно, на основе взаимного интереса, зачастую без вмешательства властей. Большому испытанию это добрососедство подверглось осенью 1903 года, когда по Российской империи прокатился ряд инспирированных черносотенцами еврейских погромов. Кровавые побоища с жертвами среди евреев и христиан произошли тогда в Гомеле и Речице. Вооруженная револьверами и ножами «боевая дружина» еврейской молодежи выехала на поезде из Гомеля в Речицу на подмогу соотечественникам, но попала в засаду и была перебита. В Калинковичах же руководство обоих общин  оказалось на высоте положения, держало ситуацию под контролем, обуздало своих экстремистов, и никаких эксцессов здесь не было.

С началом 1-й мировой войны в местечке открыли финансируемый земскими властями и мещанской управой «питательный пункт для детей запасных и беженцев». Для еврейских семей, бежавших из охваченных войной районов, было устроено временное пристанище в только что выстроенном для синагоги просторном здании.

В первой половине дня 2 марта 1917 года сначала на станции, а потом в местечке молнией распространилось известие – «царя скинули»! Вскоре все население толпилось в центре и на вокзале, у здания почтово-телеграфной конторы, с крыши которой несколько солдат из здешних артиллерийских складов уже сбрасывали царского двуглавого орла. Впрочем, в деятельности мещанской управы особых изменений не произошло, только сняли со стены большой, во весь рост, портрет императора, да перестал надоедать неведомо куда сгинувший полицейский урядник А.Маковнюк, великий любитель «проинспектировать» еврейские лавки.

В конце ноября по телеграфу поступило известие, что все органы власти предыдущего правительства ликвидируются и создаются новые – Советы. Таковой и был избран на общем собрании жителей местечка 12-го (по новому стилю 1-го) января 1918 года. Безропотно, но с тяжелым сердцем и недобрыми предчувствиями передал Зусь новой власти помещение, документы, кассу и печать упраздненной мещанской управы, в которой состоял почти три десятка лет, из них пятнадцать последних – председателем. А вскоре в местечке и за его пределами стал рушится весь старый мир, частью которого был и он сам…

Регулярно происходила смена властей: Советы были разогнаны немцами, но вернулись обратно, когда у тех самих «скинули» кайзера. Затем приходили и были изгнаны поляки. Когда, как казалось, наконец, установился долгожданный мир, на калинковичан свалилась новая напасть – «балаховцы». Наверное, среди этой разношерстной рати, носившей изображения черепов на рукавах, и была какая-то часть идейных повстанцев, борцов против советской власти, но большинство составлял деклассированный сброд из центральных губерний бывшей Российской империи, воевавший исключительно ради грабежа.  События ноябрьских дней 1920 года отобразил в своих автобиографических записках Д. Г. Сергиевич, бывший тогда учеником калинковичской железнодорожной школы. Он слышал рассказы и видел, как «…балаховцы резали евреям бороды в местечке, как грабили их лавчонки и магазины и как расстреляли там трех коммунистов». Об этом же свидетельствует и сводка Дудичского волревкома за подписью председателя А. Гаранина,  членов Л. Науменко и И. Будника: «Очень много убитых в Калинковичах, особенно среди евреев, их семьи сильно потерпели от балаховцев». По позднейшим подсчетам таковых было 45 человек, и еще 67 – в других населенных пунктах волости. Пострадавших было бы еще больше, если бы всю эту «черную неделю» многие еврейские семьи не прятали от погромщиков их соседи-белорусы из примыкавшего к местечку села. Наверное, в их числе был и уважаемый крестьянами бывший председатель мещанской управы.

В августе 1923 года по составленному волисполкомом списку в Калинковичах были огульно «муниципализированы» несколько десятков лавок и жилых домов. Их хозяевам предложили заключить с властями договор на аренду своего бывшего имущества, и большая часть попавших в чиновничьи жернова бедалаг подписала эти бумажки. Но З. М. Зеленко и с ним еще четверо калинковичан, неплохо разбиравшиеся в законодательстве, заявили обоснованные жалобы на незаконность принятых в отношении их имущества решений. Год спустя, после прокурорской проверки, уже Калинковичский райисполком 6 августа 1924 года был вынужден признать, что вышеназванные дома и лавки «…от муниципализации освобождены и оставлены за прежними владельцами». Жалобщиков и знатоков законодательства взяли тогда на заметку…

Но вернемся в январь 1925 года. “На собрании было 605 человек, – отмечено в отчете исполкома, – из числа взрослого еврейского населения – 300 человек. Публика была наэлектризована, разбилась на две части: за синагогу и за клуб. …Вначале собрание проходило шумно, прерывались докладчики, шумели преимущественно женщины, собравшись в отдельную группу. По вопросу передачи новой синагоги под клуб произведено поименное голосование. Из присутствовавших на собрании за отдачу синагоги под клуб 418, за оставление синагоги 197. По роду занятий они распределяются: торговцев 50, женщин 96, из них торговок 49, кустарей и извозчиков, преимущественно стариков – 51”.

21 февраля того же года вопрос о Калинковичской синагоге рассматривался в высшей инстанци – на заседании Прзидиума ЦИК БССР. Главе белорусского правительства А. Г. Червякову это калинковичское самоуправство, видимо, порядком надоело, и последовало решение: “Постановление Комиссии по отделению церкви от государства от 6-го декабря 1924 года относительно передачи новой Калинковичской синагоги под клуб – отменить. Поручить Совету Народных Комиссаров изыскать средства на постройку рабочего клуба в м.Калинковичи”. Так Зусь Зеленко в последний раз оказал добрую услугу своему местечку: построенный в 1926 году на бюджетные средства просторный “Нардом” (позднее РДК) в течение полувека был здесь главным очагом культуры. Синагогу тогда вернули верующим, но, как оказалось, ненадолго. В 1930 году ее вмасте с православным храмом “муниципализировали” и отдали под горисполком. После войны здесь был Дом пионеров и одно время занимались младшие школьные классы. Здание разобрали по ветхости в 70-х годах прошлого века.

За решением СНК последовали “оргвыводы”: председатель и секретарь калинковичского сельсовета (одноименное село с юга примыкало к местечку), опрометчиво заверившие своей печатью подписи верующих, лишились своих постов, а в отношении наиболее активных “подписантов” нарядили следствие. Пройдет не так уж много времени, и они станут первыми кандидатами в расстрельные списки “врагов народа”…

Председатель Калинковичского райисполкома П. И. Куприянов продолжал энергичную “муниципализацию”, но по какому-то досадному недоразумению реквизировал дом у гражданки М. Жданович, чей сын был не последним человеком в Мозырском ОГПУ – после чего, что называется, “с треском” слетел с должности. На его место пришел М. А. Косухин, недавний командир полка, здешний уроженец, и при нем, наконец, в Калинковичах починили устроенные еще мещанской управой деревянные тротуары и вновь зажгли 6 керосино-газовых фонарей (куда “вихри враждебные” унесли еще два – история умалчивает). А старому Зусю, можно сказать, последний раз повезло – всеми уважаемый, он тихо скончался в кругу семьи и близких летом 1925 года.

21 сентяюря 2010

Борис Комиссарчик. Старые фотографии

Vipusk 1941

Встреча выпускников Сталинской школы г. Калинковичи 1941 года выпуска.  Фото примерно 1982 года. Может кто-то узнает своих близких?

1-y legkovoy avt. 1954

Первый легковой автомобиль, полученый в Калинковичскую районную больницу. Рядом – мой отец Наум Яковлевич Комиссарчик. Примерно 1954 год.

Y. Ziporin i B. Komisarchik

Яков Григорьевич Цыпорин, руководитель духового оркестра в Доме пионеров и мой отец. Примерно середина 70-х годов.

semyi M. i N. Komisarchik

Моя мать Валентина Георгиевна Красикова, Михаил Семёнович Комиссарчик (был директором “инвалидной”, старое название Мебельной фабрики) с женой Татьяной и мой отец. Конец 60-х годов.

M. S. Komisarchik

М.С. Комиссарчик с женой Татьяной

B. Livshiz

Рохл-Лэя Голод – моя тётя, Борис Михайлович Лившиц, жена Б.М. – Мария Захаровна, Перла Голод – двоюродная сестра моего отца. 1973 год.

L. Buchman

Алик Афингендин, его жена Аня Бухман, Ася и Лев Иосифович Бухман, Рехтман …. (бывший директор транспортной конторы). 1973 год.

S. Komisarov, 14 let

Саша Комиссаров (Комиссарчик). Ему здесь, примерно, 14 лет
Трагически погиб вместе с женой, возвращаясь со свадьбы своего друга Алика Рехтмана в середине 70-х годов. У него остался сын Сергей Комиссаров.

О людях, запечатленных на фотографиях, читайте ранее помещенный материал

Борис Комиссарчик (Гомель). Воспоминания

Обновлено 2 апреля 2016

Список всех калинковичан, погибших в ВОВ

Помещаю информацию, полученную сегодня из Калинкович от Владимира Лякина. От себя добавлю, что отдельный список евреев, погибших и пропавших без вести во время ВОВ, был составлен мною и находится среди материалов главы История калинковичского еврейства 

Обращаюсь ко всем, кто хранит имена расстрелянных евреев во время массовой акции уничтожения 22-23 сентября 1941 г. Для составления наиболее полного списка присылайте их полные имена, возраст, родственные связи.

Уважаемые земляки! Информация поступившая от Владимира Лякина. В №6 альманаха “Калінкавіцкі летапіс” помещены данные на более чем тысячу калинковичан (из них несколько сотен евреи), погибших в годы войны на фронте, в партизанах и подполье.

21.05.10

А это уже свежее письмо от В. Лякина.

К 70-летию Победы планируется составить список калинковичан, ветеранов войны. Вроде того, погибших на войне, но более развернутый, с указанием полка и времени пребывания на фронте, ранений, кем работал после войны, домашнего адреса. По моим прикидкам их должно быть тысячи полторы (сейчас осталось в живых в городе 48 человек). Полтысячи уже насобирал по разным архивам, из них сотни две евреев. В январе думаю весь список собрать. Предлагаю такой вариант: вышлю тебе к тому времени его еврейскую часть, ты по знакомым калинковичанам ее уточнишь (по многим есть только дата выезда в Израиль, даты смерти нет), сведения о наградах, их фото военных лет соберешь и я свой список этим дополню. А потом к 9 мая ты свою часть на сайте поместишь, а я тут в виде очередного номера “Калинковичской летописи”. что наш музей выпускает.

Уже сейчас обращаюсь ко всем выходцам из Калинкович, живущим в Израиле, Америке, Канаде, Австралии, Германии и др. странах. Присылайте материалы о ваших родственниках, ветеранах войны. Вспомните, что они когда-то рассказывали, поищите дома их документы, военные фото. Не поленитесь описать и, не откладывая на долго, прислать на адрес ashustin(at)mail.ru , а также как можно шире передать эту информацию родственникам, друзьям, знакомым.  

20 октября 2014

 

 

Наум Рошаль. О Дне Победы

Дорогой Арон, здравствуй!

Приближается самый дорогой для нас праздник 65 лет ПОБЕДЫ в Великой Отечественной войне.

Мы рады поздравить Вас, наших Калинковичан с праздником весны и  ДНЕМ ПОБЕДЫ, желаем всем здоровья и всяческих успехов в жизни.

23 апреля нас, ветеранов войны, пригласили в Русское Посольство.

В большом зале в торжественной обстановке нам вручили юбилейную медаль 65 лет ПОБЕДЫ. Затем в банкетном зале состоялся приём.

Ветеранов войны тепло поздравил с днём Победы Посол России Сергей Кисляк.

Арон, я открыл сайт Калинковичи и посмотрел фотографии.

Хотел бы узнать где живёт Ким Моисеевич Феферман, так как он есть на фотографиях?

Вообще, Вы сделали большую и хорошую работу. Сайт стал богаче и размещено много интересного материала о Калинковичах и о его людях. Конечно, я сайт материально поддержу.

У нас всё нормально. Дети и внуки работают.

Они передают Вам привет и наилучшие пожелания.

 

Мила и Наум Рошаль      Мериленд, США         1 мая 2010 года.

От имени всех выходцев из Калинкович поздравляю замечательную семью Наума и Милы Рошаль, их детей и внуков с приближающимся замечательным праздником Великой Победы!

Я также хочу поздравить всех земляков, оставшихся жить на прежней Родине или ныне разбросанных по всему миру, с наступающим праздником – 65-летием  Победы и пожелать мирного неба, доброго здоровья, счастья, удачи во всем, и благополучия!

1 мая 2010

Арон, дорогой, здравствуй!

 Неумолимо бежит время, а Отечественная война не может стереться из людской памяти. Как и в прошлые годы мы с Милой, наши сыновья и их семьи поздравляем Тебя, наших Калинковичан с 66-ой годовщиной Победы.

Желаем Вам благополучия, здоровья и большого человеческого счастья.


24 апреля 1945 года является знаменательной датой. В этот день произошла встреча Советской и Американской армий на реке Эльба
.

25 апреля по установившейся традиции Посольство России пригласило нас, ветеранов ВОВ, на Арлингтонское военное кладбище, чтобы почтить память американских солдат и офицеров, погибших на фронтах Второй мировой войны и возложить венки к памятному знаку.

Все посольства бывших республик СССР приняли участие в этом мероприятии. После  возложения венков в Посольстве России состоялся приём в честь 66 годовщины праздника Победы. С днём Победы нас поздравил Посол России Сергей Иванович Кисляк. Затем состоялся небольшой концерт артистов Московского большого театра.

Дорогой Арон, большое спасибо за поздравление с праздником Песах.

С уважением, Мила, Наум, наши дети и внуки.

Вашингтон                                             1 мая 2011 года
Roshal_1_2011

Арлингтонское военное кладбище.  Группа ветеранов Отечественной войны, а за ней видна часть захоронений В первом ряду слева сидит Мила Рошаль

Rosh_2_2011

Венок от республики Беларусь

Ros_3_2011
Группа ветеранов ВОВ. В центре – Мила Рошаль

Ro_4_2011
Участок армейских захоронений Второй мировой войны

R_5_2011
Вашингтон. В большом зале Посольства России. Мила и Наум Рошаль

Прошел еще один год и я вновь хочу выразить искреннюю признательность и поздравления Миле и Науму Рошаль, другим оставшимся участникам той уже далекой Победы, их детям и внукам, а также всем гостям сайта!
Доброго здоровья на долгие годы, мира, счастья, благополучия, удачи!

Опубликовано 1 мая 2011

Хочу напомнить о ряде др. материалов, размещенных на сайте:
Наум Рошаль (Мериленд, США)
Ефим Фарберов (Калифорния)
Борис Комиссарчик (Гомель). Воспоминания
Циля Андрашникова (Нацрат – Элит, Израиль)

Обновлено 2 апреля 2016

Беловежская пуща – природное наследие ЮНЕСКО


Национальный парк «Беловежская пуща»
Недавно научный мир облетела маленькая сенсация: ученые Института истории НАН Беларуси подтвердили, что природоохранные мероприятия на территории Беловежской пущи ведутся уже больше шести столетий! Нет, сам лес куда старше — редкий образец доисторических чащоб, укрывавших когда–то всю территорию Европы. Дата, о которой мы говорим, другая: уже 600 лет нашу пущу можно считать заповедником. Одним из старейших не только в Европе — в мире!

— Мы изучили многие сотни дел из архивных фондов Беларуси, России, Польши, Литвы, — директор Института истории Александр Коваленя, бесспорно, гордится проделанной работой.

Богатый заповедный лес всегда был лакомым куском — владеть им стремились многие. Статус великокняжеского, по сути, государственного владения появился у заповедных лесов Беловежья в конце XIV века, при Витовте.

Первая документально зафиксированная охота в Беловежской пуще датируется 1409 годом — король польский Ягайло охотился здесь восемь дней: заготавливал провиант для предстоящей войны с Тевтонским орденом. Заготовили тогда 400 бочек дичи! Позже пуща еще раз попадет в хроники — в 1426 году Ягайло сломал здесь ногу во время охоты на медведя. В том же документе есть интересное пояснение: для монарха охота в пуще проходила только на специальных участках — ловах.

— Кстати, в ВКЛ природоохранное дело обстояло достаточно хорошо: значительная часть лесов (Беловежская, Гродненская, Перштунская пущи) находилась в государственном ведении, — уточняет Александр Коваленя. — В XVI веке был издан один из первых природоохранных документов: «Устава на волоки» (1557), потом были «Ревизия пущ и звериных переходов» (1559) и Лесной устав (1567).

В 1616 году инспектор–контролер государственных имуществ (инстигатор) ВКЛ Николай Пузелевский называет Беловежскую пущу «гордостью и украшением» всего государства перед другими народами. В древних документах немало рассказов о том, как осочники (лесная стража) Беловежского лесничества выращивали зубрят и даже отвозили их в Вену и Варшаву. А в начале 1578 года король польский и великий князь литовский Стефан Баторий писал беловежскому лесничему Ф.Махвичу распоряжения, как зверят выхаживать: поймать их осторожно по весне и содержать «в добром хованью, подсажаючи зубранята под коровы, а лосенята под кози».

Уже в XVI — XVIII веках охота в Беловежской пуще была запрещена. И если на обычного зверя еще бывали исключения, то на зубров даже знати охотиться не дозволялось. Лишь за большие заслуги перед государством великий князь литовский мог разрешить поохотиться или получить какой–либо охотничий трофей из пущи. Например, в 1578 году ловчему ВКЛ Николаю Криштофу Радзивиллу Сиротке за заслуги на государственной службе разрешили охоту на 4 зубров, а коронному подканцлеру Замойскому — получить у беловежского лесничего туши 4 зубров и 4 лосей.

После раздела Речи Посполитой пуща отошла к Российской империи. При Екатерине II к заповедному лесу относились уже не столь почтительно, как прежде: придворные вельможи охотились здесь почти без ограничений. Потом, в 1864 году, из Германии даже пришлось завозить благородных оленей — знатные и тщеславные охотники истребили их полностью. Зубров, к счастью, тогда сия незавидная участь миновала: в 1802 Александр I своим указом запретил любую охоту на этих лесных исполинов. Правда, даже регулярный учет и ограничения в охоте не спасли гигантов от гибели. В 1919 году был застрелен последний зубр в Беловежской пуще. Популяцию смогли восстановить лишь благодаря тому, что в 1929 году было завезено несколько зубров из зоопарков Европы.

С 1888 года Беловежская пуща стала собственностью царской семьи. В Беловеже (ныне территория Польши) построили большой императорский дворец. До самой революции он был официальной охотничьей резиденцией и любимым местом отдыха царя, монаршей семьи и царедворцев. Таких масштабных охот и пышных приемов в этих лесах не было больше никогда. Многочисленные фото Николая II во время охоты в Беловежской пуще — единственные свидетельства ушедшей эпохи. Роскошный дворец в Беловеже пережил Великую Отечественную войну (Герман Геринг планировал сделать здесь образцовое охотничье хозяйство рейха), но был уничтожен в 60–е годы прошлого столетия как неприятное напоминание о российском господстве.

В 1992 году Национальный парк «Беловежская пуща» был включен в Список всемирного природного наследия ЮНЕСКО, в 1997 году награжден дипломом Совета Европы. Нынче это один из самых титулованных и легендарных лесов Европы. Каждое дерево почтенного возраста (а их здесь около тысячи) имеет свою биографию, учтено, а у самых пожилых, как, например, у 500–летних дубов, стоят таблички и символические ограждения.

…Приезжать сюда лучше всего поздней весной — когда листва на деревьях буйная, но еще нежная, а обитатели лесных вольеров уже не прячут подросшее потомство. Далеко не везде здесь можно ходить — есть зоны абсолютной заповедности, куда не ступала (и не должна ступать по определению) нога человека. Но заблудиться в пуще невозможно. Еще в середине позапрошлого века здесь было проведено лесоустройство — впервые в Российской империи. Лес поделили на огромные квадраты — кварталы, которые сохранились до сих пор. Удивительно хорошо здесь и в недолгую золотую осень. Такую, как сейчас. В эти дни всякий лес очарователен, а уж заповедный и вовсе — настоящая сказка…

Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Светлана ЛИЦКЕВИЧ

Дата публикации: 28.09.2007 

Речица. Старинная история города

Сегодня в Речицу съехались тысячи гостей со всей страны. Город нефтяников принимает Республиканский фестиваль–ярмарку «Дажынкi–2007». Начинается грандиозный праздник — с песнями, плясками, премиями и подарками лучшим землепашцам, многокилометровыми торговыми рядами и фейерверком. Это — для гостей. Себе же город уже сделал подарок — полностью обновился. На подготовку к празднику ушел почти год. Говорят, Речица родилась словно заново. Вот только происходит с ней это не впервые.

За свою почти 800–летнюю историю городу не раз доводилось менять облик. К примеру, центральная улица Советская перестраивалась не один десяток раз. И все же по ней можно читать историю. Попробуем?

В 1214 году в летописях впервые упоминается небольшой городок Черниговского княжества. Расположен он был как раз в окрестностях нынешней улицы Советской. Спустя столетие Речица получает статус крепости. Сохранилось описание плана города того времени. Это был прямоугольный участок на берегу Днепра размером 700 на 400 метров. По периметру пролегали три линии укреплений — рвы, заполненные водой, и холмы с бастионами. Кстати, они выполняли и роль разделительной полосы между богатыми и бедными кварталами. Избы простого люда чуть ли не вплотную примыкали к воротам. А поближе к центру, где возвышалась пятибашенная крепость, жили горожане побогаче. Здесь же размещался доминиканский костел с монастырем и торговая площадь. Нынче все это — опять же улица Советская.

В XVIII веке, когда необходимость в крепости отпала, город выходит за пределы компактной, геометрически четкой планировки, строится вдоль Днепра. Хотя прямоугольная система разбивки кварталов все–таки сохранилась. Лишь вдоль реки улицы были извилистыми, повторяя очертания берега. Речица разрастается вокруг старого центра, через который прокладывают широкую дорогу. Начиналась она от той самой крепости. Только в XVIII веке вместо военных в ней обосновались заключенные — сооружение отдано под острог. Нынче о крепости напоминают лишь остатки валов. На месте доминиканского монастыря теперь городской парк.

С дореволюционных времен в Речице осталось всего–то несколько сооружений. На Советской сохранились лишь Святотроицкий костел и Успенская церковь. Может, эти здания и не имеют особых архитектурных достоинств, однако их расположение уникально: территории католического и православного храмов примыкают друг к другу. Дом, в котором сейчас находится музыкальная школа, некогда принадлежал помещику Августу Крегеру. В начале XX века дела у него пошли не лучшим образом и он сдал помещение в аренду. На долгие годы здесь обосновалась почтово–телеграфная контора. А по соседству, в пристройке, обосновался электротеатр «Модерн» — популярное место для публики. Уже в советские времена здание переделали под вместительный кинотеатр.

Гостей «Дажынак» сегодня встречают на исторической Советской улице. Именно сюда лет двести назад съезжался народ на знаменитые речицкие кирмаши. Этот полесский город всегда отличали деловитость и коммерческий размах. Еще в конце XVIII века, когда Речица вошла в состав России, став уездным городом Минской губернии, местные помещики начали заниматься, что называется, водным экспортом. Днепр представлял собой оживленную трассу. По реке сплавлялся лес на Херсон, Кременчуг, Одессу. В XIX веке стали ходить теплоходы, груженные товаром. Речица становится оживленным речным портом.

Конечно, размах нынешней всебелорусской ярмарки уникален. Но и в XVIII — XIX веках подобные мероприятия не отличались скромностью — гремели на всю округу. Причем длились семь дней. Кроме ярмарок местного значения, иногда возникавших стихийно, были две главные, которые начинались в дни именин святого Николая — 9 мая и 6 декабря по старому стилю. Присутствие на них считалось признаком хозяйственности. Съезжались в Речицу на Николу и простые крестьяне, и торгово–ремесленный люд, и состоятельные помещики, и фабриканты. Торговые ряды на Успенской (Советской) улице занимали не менее километра. Шла бойкая торговля, заключались сделки. Деньги крутились немалые. Оборот за семь дней составлял 30 тысяч рублей при том, что за 5 копеек в начале XIX века можно было купить курицу, за рубль — полтеленка. Так что рассказы о том, что на речицких ярмарках лавки ломились под тяжестью товаров, имеют буквальный смысл. Говорят, после таких базарных недель город пропитывался специфическим запахом — смесью ароматов хлеба и дегтя. На проветривание не хватало и месяца. Дело в том, что предлагали не только «продуктовый набор» (зерно, мясо, овощи), но и промышленные товары, сырье — сукно, поташ (соль, применяемая в производстве стекла), смолу, деготь.

Во время Отечественной войны 1812 года город служил главным складом Южной русской армии и временной резиденцией минского губернатора. Тогда же в Речице начали изготавливать сукно для военных мундиров. А излишки ткани продавали на ярмарке. Город богател. Появляются первые заводы: поташные, стекольные, лесопильные, винно-водочный и даже лимонадный. К концу XIX века уездный центр вновь переживает обновление: строятся порт, железная дорога, почтовые тракты…

Кстати, планировка современного центра практически полностью повторяет план четырехвековой давности. Может, от этого, когда приезжаешь в Речицу, возникает ощущение, что время течет в обратную сторону, перенося тебя в другую эпоху? Из такого состояния не выбивают ни современные здания со свежевыкрашенными фасадами, ни зажатые в асфальт улицы, ни многочисленные скульптуры в псевдонародном стиле, ни памятники соцреализма. Да, в Речице нет обилия исторических зданий, но переулки, парк, тихие пустыри на берегу Днепра словно вобрали в себя энергетику былого времени.

Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Виктория ЛАЗЮК

Дата публикации: 21.09.2007

Бобруйск. Город и старинная крепость


Есть точная дата начала истории Бобруйской крепости — 9 мая 1810 года. Именно в этот день Барклай де Толли передал генерал–майору Игнатьеву сообщение о том, что Александр I утвердил план об укреплении Бобруйска. Строилась крепость в основном крепостными крестьянами из Минской, Черниговской и Могилевской губерний, из каждой было пригнано до 500 подвод. Разные регионы громадной империи поставляли в Бобруйск стройматериалы. Например, выход через восточные ворота был сооружен из каменных плит, доставленных с Кавказа. На одной из этих плит весом около 2 тонн можно прочесть надпись: «…Кавказа… доставлено сие на землю белорусов… апрель, 27 дня 1811 г.». На строительстве работали специалисты со всех концов России. Много крепостных во время возведения крепости погибло. Фактически цитадель поднималась на костях… К началу войны с Наполеоном наружные укрепления были в основном построены. Планировалось, что гарнизон Бобруйской крепости будет насчитывать 25 тысяч человек.

Когда началась война, в крепости находилась всего лишь одна резервная дивизия под командованием генерал–майора Игнатьева, занимавшаяся строительством. Командиру было известно о наступлении французов. Но как себя вести, он поначалу не знал — никаких указаний от центрального командования так и не поступило. Тогда Игнатьев объявил себя комендантом крепости, а в окрестные уезды сообщил, что является бобруйским военным губернатором.

Армия Наполеона появилась в окрестностях Бобруйска в конце июля 1812 года. К обороне подготовились основательно: боеприпасов должно было хватить на год, продовольствия — на 6 месяцев. Это для почти 8 тысяч солдат, находившихся внутри крепостных стен. Осажденный же гарнизон не только охранял крепость и защищал ее от французов, но и весьма чувствительно тревожил неприятеля.

Из 30 тысяч французских солдат, находившихся на тот момент на территории нынешней Беларуси, 20 тысяч стояли под стенами бобруйской цитадели. Так и не сдавшейся врагу. Через 80 лет после героической обороны генерал–майор А.И.Михайловский в книге «Герои Отечественной войны» писал: «Ни одна крепость в России никогда не являлась столь полезною, как Бобруйская, в 1812 году».

По возвращении русской армии из Западной Европы в Бобруйской крепости была расквартирована 9–я пехотная дивизия, в которой служили многие из будущих декабристов. С.И.Муравьев–Апостол, один из руководителей Южного общества декабристов, был командиром Черниговского пехотного полка, в котором он (после того как полк был переброшен в Украину) поднял восстание. В 1823 году Полтавским пехотным полком Бобруйской крепости командовал А.П.Бестужев–Рюмин.

Кстати, задолго до событий на Сенатской площади группа офицеров, среди которых были Норов, Тизенгаузен, Трусов, Троицкий, Кузмин, разработали так называемый «Бобруйский план». Офицерам было известно, что в августе — сентябре 1823 года в Бобруйск на смотр расположенных в крепости частей прибудет царь Александр I. Этот момент и решили использовать члены тайного общества для восстания и захвата власти. Планировалось во время осмотра войск захватить Александра I и посадить его в подземелье Бобруйской крепости, самим же двигаться на Санкт–Петербург.

Заговорщики рассчитывали, что в случае неудачи за спиной будет такая сильная крепость, как Бобруйская, а заложником — сам царь. Получается, Бобруйская крепость, призванная охранять и защищать самодержавие, вполне вероятно могла стать его могилой. Но выступление не состоялось…

К концу первой четверти XIX века Бобруйская крепость оказывается удаленной от границ Российской империи. Надобность в ее существовании как оборонительного сооружения отпадает. И цитадель превращается в каземат, где в заключении находилось множество политических заключенных. Многие из декабристов, например, были приговорены к каторжным работам в Бобруйской крепости. Тут медленно умирали Е.Апостол–Кергач, подполковник В.Рыбаковский, полковник В.Тизенгаузен, полковник И.Бурцев, поручик кирасирского полка Н.Булгарин, младший из пятерых братьев Бестужевых — Павел, декабристы Трусов, Троицкий, офицер Лукасьянский. Подполковник А.Гвоздев, выдержав в крепости 14 лет каторги, скончался в 1842 году.

…В 1886 году цитадель превратили в крепость–склад, а в 1897–м она была вообще ликвидирована как стратегическая единица. С конца XIX века в Бобруйской крепости располагался дисциплинарный батальон. Здесь проходили «воспитательную» службу солдаты и матросы Балтийского флота, наказанные за революционную деятельность. В Великую Отечественную войну нацисты превратили крепость в «лагерь смерти». Только к августу 1942 года здесь было уничтожено около 40 тысяч человек…

После войны долго не могли решить – как использовать крепость. В XX веке она уже не могла быть оборонительным сооружением. Поэтому, когда в начале 50–х годов в город приехал командующий 5–й танковой армией генерал Третьяк, он отдал приказ об уничтожении цитадели. Но крепчайшая кладка и мощный фундамент выдержали динамитные заряды. Позже крепости был присвоен статус памятника архитектуры, она взята под охрану государства.

Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Павел МИНЧЕНКО

Дата публикации: 14.12.2007

В поисках утраченного

Город на Березине прекрасен и нынче, спустя едва ли не столетие после достопочтимого собрания. Один бобруйский «Арбат»…
Бобруйск — из городов и поселений, живущих со славой как минимум межконтинентальной. «При слове «Бобруйск» собрание болезненно застонало. Все соглашались ехать в Бобруйск хоть сейчас. Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом». Это цитата из «Золотого теленка». 20-е годы. А что сейчас?

Город на Березине прекрасен и нынче, спустя едва ли не столетие после достопочтимого собрания. Один бобруйский «Арбат» по улице Социалистической чего стоит! Кстати, на примере этой улицы другим городам чистоте, уюту старых улиц можно поучиться. Город, развивающийся совсем не «районными» темпами, сумел совместить в себе промышленный размах и тишину культурного пространства. В последние три–четыре десятилетия количеством населения вырос, считай, в два раза. Жители своим городом гордятся, любят над собой пошутить и даже громко посмеяться. А анекдотов о родном городе сложили множество. Основной лейтмотив большинства из них приблизительно такого характера: «А где же этот Париж? Не тот ли это город, что за две тысячи километров от Бобруйска?»

Но давайте попробуем заглянуть во времена, которые уже канули в Лету. Правда, следы их — то ли фрагментами старых стен и могильными холмиками, то ли памятками архивных и книжных свидетельств — остались.

«…На правом возвышенном берегу Березины, при впадении в нее речки Бобруйки, лежит город и крепость… В 1508 г. здесь существовало незначительное местечко. Во время войны в. кн. Василия с королем Сигизмундом русские войска достигли этого пункта. В том же столетии здесь воздвигнут был замок, потом сгоревший в 1649 г. По присоединении этого края к России Бобруйск назначен был уездным городом Минской губернии. Крепость основана в начале царствования императора Александра I, по плану графа Остермана, главным осуществителем идеи которого был инженер–капитан Ф.Е.Нарбут, известный историк Литвы. В царствование Николая I крепость усовершенствована и поставлена наряду с лучшими в Европе. Крепость построена на возвышенном месте, при самом впадении Бобруйки в Березину, в одной версте от города. На правом берегу Бобруйки расположено укрепление, названное фортом Фридриха–Вильгельма. Бобруйск — довольно значительный город, с 27.000 жителей. При городе на Березине пристань, к коей привозят хлеб и соль из южных губерний». Характеристика — из «Живописной России».

Для сравнения: приблизительно в те же времена население Могилева составляло 50.000 жителей. Словом, Бобруйск во всех отношениях «крепкий орешек». Не потому ли Наполеон в 1812 году так и не отважился на штурм крепости на Березине, а вынужден был держать ее в осаде? Но и французское соединение с 10 июля по 10 ноября «сидело» у крепостных стен, тогда как каждый штык в далеком от Бобруйска Бородинском сражении был на особом счету. Оттянув на себя часть французского войска, Бобруйская крепость, ее гарнизон тоже совершили подвиг — пусть себе и неброский и малозаметный на фоне иных сражений. Вообще–то история крепости — пожалуй, одна из самых содержательных страниц военной памяти Бобруйска. В составе 9–й пехотной дивизии, расквартированной в городе на Березине, служили Сергей Муравьев–Апостол и другие члены декабристского «Южного товарищества». Одна из программ свержения царизма так и называлась — «Бобруйский план». А со временем некоторые участники восстания на Сенатской площади попадут в крепость в иной роли — арестантами. Так что и другая ипостась была в истории цитадели: крепость–тюрьма. По–разному складывались судьбы узников. Одни поднимали восстания, других — уже оккупанты, покидая Беларусь, вывозили с собой. Так было с красноармейцами, которых белополяки продали в рабство в Конго…

В Великую Отечественную в крепости —
фашистский концлагерь, а вокруг — гетто для евреев, которые в изобилии населяли Бобруйск и придавали городу особый шарм. С трагической, после 1941 года, окраской. Новые зарубки на памяти… Наверное, где–то здесь, среди руин и стен еще «живых», гулял в отрочестве Борис Микулич, ставший впоследствии прекрасным писателем. Многих разбудил «Повестью для себя», которую писал в перерыве между лагерными отсидками. Писал и в родном Бобруйске, откуда его снова загребли в лагерную круговерть. Загребли навсегда. Гуляли будущие шахматист Миша Цейтлин и конькобежка Валентина Стенина (она выиграла «серебро» на двух Олимпиадах — в 1960 и 1964 годах). Сегодня город тоже может и катками похвастаться, и шахматы местная детвора, как, впрочем, и взрослые, не забывает.

Свои, наверное, другие игры были у Веры Хоружей, художника Моисея Ашкенази (ушел из жизни в страшном 1941–м, а выставкой его творений интерес к художнику еще и спустя полвека засвидетельствовали — в 1991–м, в Нижнем Новгороде), «народного артиста» Руслана Алехно, да и у множества других именитых бобруйчан. Ну а Александр Орлов — будущий резидент советских спецслужб в Испании — смею предположить, что если не в партизан, так уж точно в казаков–разбойников играл на крепостных руинах. Правда, звали тогда мальчугана Лева Фельдбин. Вообще–то у горожан страсть к авантюрам и шпионству, кажется, частица их менталитета. Почти ровесник Орлова–Фельдбина актер и режиссер кино бобруйчанин Леонид Эстрин сотворил яркий шпионско–приключенческий блокбастер конца 1950–х — «Голубая стрела». А какие там актеры играли: Павел Луспекаев, Андрей Гончаров, Генрих Осташевский, Юрий Боголюбов… Впрочем, про авантюры и шпионство — это я в шутку. Скорее, отличительными чертами бобруйчан (по крайней мере, из числа мне знакомых) являются их скрупулезность, ответственность, готовность человека незнакомого выслушать и, если сил на то хватает, помочь, плечо свое подставить.

Не случайно и среди новых символов Бобруйска — бобер–добряк, которого скульптор Владимир Гавриленко сотворил для местного «Арбата» — пешеходной Социалистической улицы…

Автор публикации: Алесь КАРЛЮКЕВИЧ

Дата публикации: 15.10.2005

Брест. Город и крепость

В поисках утраченного

Почти 20 лет о Брестской крепости писать запрещалось. Ее история как бы выпадала из общего взгляда стратегов 40 — 50–х на события лета 1941 года. Много было причин. Главная из них, конечно, как молотком, раз и навсегда вбитая фраза Молотова, что немцы напали вероломно, из–за угла, но Красная Армия встретила врага как подобает. Это чеканное утверждение было не обойти и не объехать. Конечно, полностью замолчать белостокскую либо киевскую катастрофы невозможно, но Брестскую крепость, мизерную точку на карте, можно было и не вспоминать. Так считала историческая наука тех лет. Ничего страшного, уважаемые соотечественники, братья и сестры, не произошло, просто по–умному, почти что по–кутузовски, отступали, чтобы спокойно собраться с силами и ответить. Был, кроме того, и конкретный, скажем так, специфический взгляд на Брестскую крепость. Историки в папахах и при лампасах, вальяжные писатели — лауреаты Сталинской премии знали ведь, что Тухачевский и Триандафиллов еще в 20–е годы предупреждали об опасности сосредоточения войск в «неприступных укрепрайонах», «крепостях» и за всевозможными «линиями», ибо в грядущей войне победят мотопехота, десанты, танковые клинья и бомбардировочные авиаэскадры. Но после 1937–го все, что говорил Тухачевский, было признано вражеским. Так что, хотя в 1939–м вермахт за пару дней разбомбил, окружил и уничтожил польский гарнизон Брестской крепости, пришедшие на смену Тухачевскому и Якиру новые военные мыслители типа Тимошенко безоговорочно причислили крепости, в том числе Брестскую, к неприступным твердыням. Расплата за дилетантизм была неминуемой. Оказавшиеся в крепости 7 стрелковых батальонов, 2 артдивизиона, части 6–й Орловской и 42–й стрелковых дивизий на рассвете 22 июня оказались в самой настоящей западне. И до середины 60–х никто из вельможных историков не решался об этом даже пикнуть. Бойцы и командиры гарнизона сложили в большинстве своем головы, оставив о себе память, нацарапанную штыком «трехлинейки» на стене: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20.07.1941 г.» Вдумайтесь! Немцы были уже под Ленинградом, горел Киев, а в крепости еще насмерть бился красноармеец или командир, имя которого уже никто и никогда не узнает. Ни на что не надеясь, кроме правды своей присяги: «Я сын трудового народа…» А те, кто уцелел, были в основном пленены, прошли сквозь фильтрлагерь в Тересполе, где каждого 10–го из строя подвешивали за ноги, пока не лопались у него на глазах сосуды, а потом им еще предстояло пройти через бесчисленные шталаги, кому–то изведать Бухенвальд и всем без исключения получить после 1945 года клеймо изменников и трусов. Вот это и было главной тайной крепостных бастионов.

Как известно, завесу молчания первым разорвал журналист Сергей Сергеевич Смирнов, он вел тогда на Всесоюзном радио передачу вроде нынешних «Найти человека», и сотни, поначалу слабых, а потом все более громких голосов стало пробиваться из небытия. Старая крепость была реабилитирована, хотя вряд ли, честно говоря, в этом нуждалась…

Но так или иначе, спустя несколько лет, после выступлений и книг Смирнова крепость стала символом. Здесь появился грандиозный монумент, первым встречавший всех, кто приезжал в СССР. Здесь принимали в пионеры и отдавали почести живым и мертвым. Здесь старые мифы уходили прочь перед суровой, пусть и неудобной правдой. Русский, украинец, белорус, казах, еврей, татарин, грузин, армянин… Все они защищали старую крепость и геройской гибелью своей доказали, что интернационализм — совсем не пустое слово. И как в нашей газетной рубрике «В поисках утраченного» не посетовать, что сегодня, когда гнуснейшее словечко «национализм» пытаются принарядить и приукрасить фиговым листком лицемерия, забывается, что интернационализм, а проще говоря, любовь людей друг к другу если напоминает о себе, то как–то стеснительно и робко? Брест очень показателен в этом смысле! Мерзавец Гитлер оглупил и озлобил свой народ, внушил самому последнему подавальщику из мюнхенской пивной, что он сверхчеловек и потому может решить судьбу «низших рас» — славян, евреев и прочих «унтерменшей», недочеловеков — по «националистической» терминологии. Бесноватый фюрер (хорошее, очень емкое определение было дано тогда Гитлеру) был уверен, что если «здоровый нацистский кулак» со всей силой крупповской стали ударит по советскому колхозу, то все рассыплется вдребезги. Вышло наоборот. Вдребезги рассыпался «тысячелетний» рейх, и начало его конца было в Брестской крепости. Потому что интернационализм, широкое человеческое сердце всегда победит смрадную и узколобую «великодержавность», какую бы экзотическую форму та ни принимала…

…Как только представляется возможность, я приезжаю в Брестскую крепость. Особенно люблю утром, осенью, когда ветерок из–за Мухавца неслышно подгоняет по траве пожелтевшие листья. Миллионы людей прошли с экскурсоводами вдоль бастионов — все вроде бы уже известно. Но если вы любопытны, то всегда что–то найдете. Еле заметную надпись в одном из коридоров: «Боец, знай характер своего коня!» Ага, наверное, здесь была конюшня артиллерийской батареи! Увидишь в траве кусочек железа — наклонись, не посчитай за труд, — это, возможно, осколок наступательной гранаты, с которой рвались под утро 23 июня красноармейцы 333–го пехотного полка за крепостные валы. А в музее должны лежать старые посеребрённые карманные часы, и тебе расскажут историю, как жил и умер в подвалах у Тереспольских ворот рядовой 132–го батальона войск НКВД Федор Рябов и как его невеста из российского Грязевца, 30 лет хранившая подарок жениха, в надежде на чудо отводившая глаза от мужчин, услышала по радио, что ее Федя погиб в крепости. Тогда она собрала все заработанные на ткацкой фабрике деньги, приехала в крепость и отдала музею свою последнюю память — старые часы. В 70–е годы мне довелось слышать легенду, как вечная невеста всю ночь лежала, прижавшись грудью к холодным камням, а потом отошла недалеко и умерла…

Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Павел СТАРОДУБ

Дата публикации: 22.06.2007

Берестье, Брест–Литовск, Брест–над–Бугом, Брест… Каждое название — целая эпоха в жизни города, расположенного на перекрестке дорог, эпох, судеб. Города, который увековечен в истории Брестской унией, Брестским миром и Брестской крепостью. Бесспорен лишь подвиг защитников Брестской крепости. По поводу Брестской унии, на два с половиной столетия объединившей православие и католичество, существуют полярные мнения. А вот сепаратный Брестский мир еще Ленин называл похабным. Между тем из истории и судьбы приграничного города такое событие никак не выкинешь.

…В 1795 году, после третьего раздела Польши, Брест–Литовск вошел в состав Российской империи. Это дало толчок развитию города. В 1842 году торжественно открылась Брест–Литовская крепость, ради строительства которой снесли исторический центр. С 1869 года начала действовать железная дорога, соединившая Брест–Литовск с Варшавой. В 1871 году город получил железнодорожное сообщение с Москвой, в 1873 — с Киевом. В 1886 году здесь построили крупнейший в Европе железнодорожный вокзал. В 1910 году в Брест–Литовске появился кинематограф…

А потом — Первая мировая. В 1915 году город захватили кайзеровские солдаты. Крепость своей роли не сыграла и во избежание окружения была частично взорвана русскими войсками. Оккупанты сожгли и уничтожили три четверти городских построек, все ценное разворовали и вывезли. Изможденный Брест–Литовск ждал спасительного мира…

С ноября по декабрь 1917 года делегации Советской России — с одной стороны, Германии и ее союзников — с другой, вели переговоры о перемирии на фронте. 5 декабря 1917 года в здании Инженерного управления крепости перемирие подписали. 22 декабря началась мирная конференция. Переговоры проходили в три этапа и длились до марта 1918 года. На втором этапе они сорвались по вине советской делегации, которую возглавлял народный комиссар иностранных дел Лев Троцкий. Германия начала наступление по всему Восточному фронту. Советская сторона вынуждена была принять ее условия. 3 марта 1918 года в здании Белого дворца Брест–Литовской крепости был заключен Брест–Литовский мирный договор (сейчас принято называть его Брестским миром. — Прим. В.К.). По этому договору Россия выходила из войны, теряя 780 тысяч квадратных километров территории с населением в 56 миллионов человек. Через 8 месяцев — 13 ноября 1918 года — после революции в Германии советское правительство аннулировало Брестский мир и вернуло себе большую часть территорий…

А что Брест–Литовск? Не успев отойти от нашествия кайзеровских войск, в 1919 году город опять оказался в театре военных действий. На сей раз между польскими и советскими войсками. 1 августа 1920 года здесь установилась советская власть, а 19 августа город заняли поляки. Согласно Рижскому мирному договору в 1921 году Брест–Литовск на 18 лет отошел к Польше и получил название Брест–над–Бугом.

Город стал центром Полесского воеводства. Однако его развитие как промышленного центра приостановилось: предприятия сдавались в аренду иностранцам. Брест–над–Бугом застраивался в западном направлении — невысокими домами, часто по одинаковым проектам. До нынешних времен сохранились Брестский банк (ныне — областное представительство Национального банка), воеводское управление — теперь облисполком, особняки по Мицкевича, Левоневского, Советской, Комсомольской…

…90–летие со дня подписания Брестского мира в самом Бресте событием не стало. Местные СМИ не уделили ему внимания — не было юбилейных статей, воспоминаний, даже музейной выставки не было. Удивляться нечему. О Брестском мире принято было писать одной строчкой. Да, был. Да, позорный. И — не более того…

— После войны здания внутри крепостной стены разбирали на жилищное строительство. Взорвали трехарочные ворота центрального острова крепости и Белый дворец, — не сомневается в событиях тех лет брестский краевед и журналист Юрий Рубашевский. — До 1955 года частично разрушенный дворец стоял. О том свидетельствуют картины художников послевоенного времени. Рассказывают, что Белый дворец показали главнокомандующему Белорусским военным округом маршалу Семену Тимошенко. А он приказал его взорвать, дабы не напоминал о позоре 1918 года. В 1956 году от здания остались одни руины…

Можно лишь сожалеть, что подвалы и руины первого этажа в восточной части Цитадели крепости — это все, что оставила нам история от здания с таким романтичным названием. Руины законсервированы. На опаленном кирпиче установлена мемориальная доска в память о происходивших здесь событиях. На ней также начертаны имена воинов, сражавшихся до последнего патрона.

В 1958 году в подвале нашли надпись «Умираем не срамя». Она экспонируется в музее обороны Брестской крепости. В первом зале музея есть информация о Первой мировой войне и Белом дворце: несколько фотографий самого дворца, снимок участников немецкой и советской делегаций, несколько сюжетных фото. По официальной версии, дворец был поврежден в Первую мировую, достраивался поляками, а до руин разрушен в июне 1941 года. Но в Бресте еще живы свидетели, утверждающие, что здание частично сохранялось и в послевоенные годы. К слову, ветеран Великой Отечественной Николай Ежелов, в 1950–е годы служивший в одной из частей, расквартированной на территории крепости, вспоминает: «Я помню, что два этажа стояли. Мы считали, что дворец взорвали при съемках фильма «Бессмертный гарнизон» по сценарию Константина Симонова. Это было в 1956 году»…

А между тем Белый дворец связан не только с Брестским миром, но еще и с Брестской церковной унией. Изначально это была каменная униатская церковь Петра и Павла. Построили ее в XVIII веке как часть комплекса ордена базилиан. После введения в строй Брест–Литовской крепости храм приспособили под офицерский клуб, который назвали Белым дворцом. Почему так? Между офицерами ходила легенда о призраке белой дамы, ночами одиноко бродившей под бывшими церковными сводами…

Такие вот и история, и соответственно мифы.


Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Валентина КОЗЛОВИЧ

Дата публикации: 21.03.2008

Пружаны. Старинная история городка. Еврейское гетто.

В поисках утраченного

В прошлом году в Пружанах был открыт памятник жертвам Холокоста. В Великую Отечественную войну в еврейском гетто города фашисты удерживали до 10 тысяч человек, более 4 тысяч из которых уничтожили. Евреи жили здесь с 1644 года — именно тогда король Владислав IV издал специальный указ, разрешающий селиться в Пружанах тем, кто бежал из стран Западной Европы, спасаясь от религиозного геноцида. За несколько столетий эти люди, безусловно, оставили яркий след в биографии города. Но поскольку Пружаны во время войны были на 70 процентов разрушены, то сегодня большинство «следов» можно видеть только на старых фотографиях. Город уже совершенно другой. Теперь он выстроен по генеральному плану, составленному в 1974 году в Минском филиале Центрального НИИ градостроительства. В 2003 году в Пружанах проводились республиканские «Дожинки», благодаря которым город вновь преобразился — его одели исключительно в европейский наряд.

Имеется множество гипотез насчет названия города. Научной признается следующая. В 1276 году великий князь Великого княжества Литовского Трайден разрешил селиться на этих землях балтскому племени пруссов, от названия которого и появилось слово «Пружаны» (в древних летописях «Пруссаны» или «Пруссианы»). Чем занимались тут пруссы, письменные источники не сообщают (говорят, самая плохонькая ручка лучше самой хорошей памяти). Лишь в 1563 году ревизор польской королевы и великой княгини литовской Боны Сфорцы, в чьей собственности тогда находились Пружаны, составил что–то вроде инвентарной книги города. В ней зафиксированы 278 хозяйств и 7 улиц. В городе с населением 1.252 человека работало 10 мясников, 7 закройщиков одежды, 6 кузнецов. Пружаны становятся крупным торговым центром — здесь проводилось по четыре ярмарки в год.

Благодаря стараниям дочери Боны Сфорцы Анны король Сигизмунд III своим указом (привилеем) даровал Пружанам Магдебургское право и герб, являющийся слегка видоизмененным аналогом герба Милана. На серебряном поле герба изображен уж, из пасти которого появляется младенец. Тут же под герб была создана легенда, передававшаяся из поколения в поколение. Якобы давным–давно через болота, которых тут до осушения было великое множество, пробиралась женщина с ребенком на руках. Вдруг из болота выскочил змей, схватил младенца и проглотил его. Несчастная мать построила в этом месте церковь, а вскоре здесь образовался целый город. Поскольку ребенка звали Пружаной, то город и получил сходное название. Ученые не верят легенде и утверждают, что герб символизирует пробуждающуюся вечную силу в сочетании с мудростью, способностью к самоочищению и обновлению. То есть эмблема не является результатом легенды, наоборот, легенда была создана на основе эмблемы. Однако верно то, что в древности в Пружанах стоял великолепный храм, но был разрушен во время опустошительных войн XVII — XVIII веков, когда в городе осталось только 92 дома. Город начал расти лишь во второй половине XIX века. Так, в 1880 году в Пружанах проживало 3.995 человек, а в 1897–м уже 7.635. Из них 67,5 процента составляли евреи, 26,5 процента — православные, 6,2 процента — католики. В городе уже работали 14 мелких предприятий, два училища, 6 больниц.

Значительно возрастает городская территория и возникает насущная проблема в постройке большого православного храма. Таким стал собор Святого благоверного князя Александра Невского. Его архитектура вобрала в себя приемы и формы вышедшего к этому времени из моды классицизма. Такой консерватизм, считает священник собора иерей Игорь (Мрыхин), в архитектуре православных храмов, особенно в провинциальных городах и местечках, определялся архитектурно–строительной политикой Синода. Благодаря деятельному участию крестьян всего уезда строительство храма шло быстро. С завода петербургского купца Пиккиева привезли 9 колоколов, из Петербурга поступил и иконостас, сделанный по плану и рисунку архитектора Сычева лучшими мастерами столицы Козеровым и Сребряковым. Иконы писали тоже в Петербурге монахини местного Свято–Воскресенского монастыря. Московское купечество подарило ризницу, священные сосуды, богослужебные книги и всю утварь. В 1866 году совершилось торжественное освящение нового храма. На этом пружанцы не остановились. Через 12 лет появилась Свято–Преображенская церковь, а в 1897 году — костел Восшествия святой Девы Марии.

Среди сохранившихся памятников архитектуры особой любовью у пружанцев пользуется музей «Пружанскi палацык», деревянный дом, в котором жили магнаты. Его последняя хозяйка графиня Вера Владимировна Клейнмихель приходилась внучкой одному из организаторов строительства железной дороги Москва — Санкт–Петербург Петру Владимировичу Клейнмихелю. Есть предположение, что в «палацыке» останавливался царь по дороге в Беловежскую пущу. Когда в августе 1915 года город заняли кайзеровские войска и жители начали массово покидать свои дома, убегая на восток, Вера Владимировна оставалась в Пружанах. Лишь с началом Октябрьской революции хозяева выехали в Париж. С той поры в стенах дома, как мне рассказывали сотрудники музея, происходят загадочные явления. В тишине вдруг раздаются чьи–то шаги, время от времени кто–то меняет местами картины в залах. Так бывает в старинных замках, а чем хуже «Пружанскi палацык»!

Для нужд горожан в середине XIX века в Пружанах построили торговые ряды, назвав их «Белыми лавками». Они являются импровизацией архитектуры в стиле барокко и классицизма и интересны как образец гражданской монументальной архитектуры, единичные примеры которой сохранились в застройке современных городов Беларуси.

История этого старинного города насколько трагична, настолько и счастлива. В конечном итоге он стал образцовым районным центром нашей страны. Растеряв в лихую годину много памятников, пружанцы сумели сохранить главное — то, что запечатлено на древнем гербе города.

Открытки из коллекции Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Анатолий ГУРИН

Дата публикации: 14.01.2006 
 

Воложинское предместье и старинная иешива

 

В поисках утраченного

В Воложине прошлое свободно реет в воздухе. Ароматы старины доносятся из соседних Богданова и Вишнево…
Сегодня этот уютный городок некоторым с фантазией покажется игрушечным. А его история хранится не в музее, а прямо на улицах: памятники старины сохранились и перемежевались с современными зданиями. Но не так, как в других «полисах», где высотка давит на древние стены. В Воложине прошлое свободно реет в воздухе. Ароматы старины доносятся из соседних Богданова и Вишнево…

— Проходите, проходите, — зазывает меня в особняк, где расположилась историческая галерея, известный в Воложине краевед Мечислав Францевич Новак. Он приглашает, как к себе домой. — Вот прихожая, наверх — покои для отдыха, кабинет. С 20–х годов только здесь все осталось неизменным, как будто время остановилось. Уникальный дом. Подобных зданий в городе больше не было. Да и, пожалуй, нет.

— Отопление печное, — водит по покоям Новак. — На первом этаже — три жилые комнаты. Сейчас здесь один зал — для выставок. А раньше три комнаты было, когда приходили гости, хозяин раздвигал перегородки (от них только петли дверные остались) — и между комнатами образовывалась большая гостиная. Здесь хватало места и для столов с яствами, и для компании, желающей в картишки сыграть, потанцевать. Захотели подышать? Пожалуйста, отворите двери, выйдите на веранду.

Необычно комфортный для своего времени дом появился в Воложине не случайно. Когда городок сделали центром повета (по–современному — района) «межвоенной Польши», надо было где–то размещать главу администрации с семьей. Для него–то и выстроили хоромы. А более мелких чиновников расселили в оригинальных деревянных особнячках в стиле необарокко по соседству.

— Это воложинское «троицкое предместье», называвшееся Kolonia Urzednicza («ужендник» — по–польски чиновник), — явно гордится старинным районом родного города Мечислав Францевич. — В 1923 — 1924 годах восемь домов появились на тогдашней окраине Воложина. Три из них сгорели в войну, два снесли в конце прошлого века. Каждый дом был рассчитан на две семьи — со стороны улицы у каждого по два парадных входа. Теперь таких дверей стало на четыре больше: шикарные апартаменты превратились в тесные квартиры…

Чиновничья колония была своего рода вторым административным центром города. Рядом — суд (в войну — гестапо), тюрьма. Последняя почти незаметна. Сейчас это маленькое одноэтажное здание зеленого цвета ничем не примечательно, похоже скорее на хлев.

Исконный центр города узнаваем по костелу Святого Юзефа, более похожему на древнеримский храм. По легенде, строили костел… «работники» из Сморгонской медвежьей академии. Якобы медведи носили камни к строящейся святыне, но когда слышали звонок на обед, где бы ни были бросали свою ношу и устремлялись к кормушке.

Прах основателей костела, графов Тышкевичей, некогда покоился в склепе. По легенде, в 1803 году город Воложин у князя Чарторыйского Юзеф Тышкевич выкупил за 100.000 польских злотых, или 300.000 российских рублей золотом. Позже он обзавелся здесь дворцом. По соседству с ним — здание с колоннами и куполообразной крышей, с «крыльями» по бокам — бывшая оранжерея. Рядом с ней стояли теплицы. Обо всем заботились выписанные из Варшавы агрономы.

— Когда в 1921 году образовался Воложинский повет, — рассказывает Мечислав Новак, — надо было срочно найти место, где разместить чиновников. Тогда в 1923 году у графа Тышкевича выкупили оранжерею, наняли инженеров, мастеров и пристроили к ней по бокам «крылья». Кто не знает, думает, что в таком виде здание родилось в позапрошлом веке…

Именно в Воложин, а еще в Раков и Ивенец едут, чтобы увидеть прошлое Западной Белоруссии. «Римом литовских евреев» нарекли романтики Воложин еще в ХIХ веке. О «римском» периоде напоминает иешива, затерянная нынче в квартале частной застройки. Но это уже другая история — с величественным началом и трагическим финалом…

Фото из коллекции лауреата премии «За духовное возрождение» Владимира ЛИХОДЕДОВА.

Автор публикации: Виктор КОРБУТ

Дата публикации: 11.05.2007