Monthly Archives: January 2015

«ИВРИ, ДАБЕР ИВРИТ!» (Еврей, говори на иврите!) !עברי, דבר עברית

Татьяна Виелгорская

В октябре 1881 года в порту Яффо пришвартовалось небольшое судно. Среди пассажиров были двое – худощавый молодой мужчина и стройная красивая женщина. Они сошли на берег, встав на колени, поцеловали Землю и, взявшись за руки, произнесли клятву, что отныне, здесь, на Святой Земле они будут разговаривать и общаться только на иврите. Это были Лейзер-Ицхак Перельман и его жена Двора Ионас.

Сейчас как бы само собой разумеется, что евреи говорят на иврите, языке Торы, Мишны, Талмуда. Но еще 150 лет назад на иврите звучали только молитвы, а иврит, как разговорный язык, был мертв. Повседневными языками евреев были или язык страны рассеяния, или идиш для восточноевропейских евреев, или ладино для евреев-сефардов.
Лейзер-Ицхак Перельман родился 7 января 1858 года в местечке Лужки (Литва), в семье хасида. Его отец Иегуда Перельман, мечтал о том, чтобы сын стал раввином, но он рано умер и мальчик остался на попечение дяди. Его послали учиться в местечко под Вильно, там юноша познакомился с журналистом Ионасом.

Дочь Ионаса Двора (или Дебора) стала учить Лейзера русскому языку. Лейзеру Перельману было 20 лет, когда он опубликовал в венском журнале “Ха-шахар” (“Заря”) статью “Важный вопрос”, в которой связал мечту о воссоздании еврейского государства с мечтой о возрождение иврита. Потому что каждый народ должен иметь свой язык, а для евреев это мог быть только иврит. Эта статья, которую он подписал именем «Бен-Иегуда», стала началом подвига всей жизни Лейзера-Ицхака Перельмана, ставшего для всего еврейского народа ЭЛИЭЗЕРОМ БЕН-ИЕГУДОЙ – человеком, возродившим иврит.

Ivri_daber_ivrit (1)

Двора и Элиэзер (1881)

Двора сдержала клятву. Их первенец, Бен-Цион (1882-1943), знал только один язык – иврит, в то время как его сверстники говорили на русском, арабском, польском, английском языках. Мальчика дразнили, но поскольку он знал только один язык – иврит, задирам пришлось самим учить слова на иврите, чтобы до него доходил смысл их оскорблений…

Ivri_daber_ivrit (2)

Сын Бен-Иегуды Бен-Цион в возрасте четырех лет. Мальчик

держит

флажок 

с надписью на иврите “дэгэль” – флаг.

В 1890 году был создан “Комитет языка иврит” (предшественник современной Академии иврита) с целью “способствовать распространению языка иврит, в том числе и разговорного, во всех слоях общества”. Возглавил Комитет Э. Бен-Иегуда. Комитет проделал огромную работу по систематизации лексики современного иврита, изданию словарей и учебников, выработке норм правописания и произношения.

.

Ivri_daber_ivrit (4)

“Комитет языка иврит” (крайний справа в нижнем ряду Элиэзер Бен-Иегуда)

Несколько слов, которые кажутся сейчас такими привычными, ввел в иврит старший сын Бен-Иегуды – Бен-Цион: “мехонит” (автомобиль), “хашмалит” (трамвай), “моадон” (клуб), “ганав-кис” (вор-карманник), “ацмаут” (независимость). Как и его отец, он примет новое имя – Итамар Бен-Ави станет известным журналистом, напишет книгу “Ави” (“Мой отец”, 1937).
В 1891 году Двора умерла от чахотки, которой она заразилась от Элиэзера. Врачи и ему вынесли приговор – жить ему остается не больше полгода. Но этот маленький, измученный чахоткой человек и не думал сдаваться. Он пишет в Россию Хемде Ионас (1873–1951), младшей сестре Дворы, московской студентке, честно признаваясь, что ждет девушку, если она согласится приехать в Палестину и стать его женой. Хемда согласилась. Она взвалила на свои плечи заботы о сиротах, о бесприютном доме, сама зарабатывала деньги, чтобы муж смог оставить работу в школе и посвятить себя главному делу жизни – составлению “Полного словаря языка иврит”, работа над которым потребовала полвека (1906-1958) и была завершена с выходом последнего, шестнадцатого, тома через 36 лет после смерти Э.Бен-Иегуды.

Ivri_daber_ivrit (3)

Бен-Иегуда и Хемде Ионас

Начав «экспансию» иврита со своей семьи и своего дома, где говорили только на иврите, Элиэзер увлек своей одержимостью жену, детей, друзей, учеников школы, где он преподавал по собственной методике: учить ивриту только на иврите, потом – многие кибуцы, Галилею, в конечном счете – всю страну.

Ivri_daber_ivrit (5)

За работой

Ivri_daver_ivrit (6)

Ivri_daber_ivrit (7)

В 1921 году иврит был признан одним из трех официальных языков Палестины. Американский священник Джон Холмс удивлялся: “Даже животные теперь понимают по-еврейски. Когда я путешествовал по Палестине, моя упрямая лошадь не хотела трогаться с места, пока я не начинал понукать ее на языке Священного Писания”.

Ivri_daber_ivrit (8)

Могила в Иерусалиме

Как журналист искал работу на россТВ

29 ДЕКАБРЯ 2014

В августе 2014 года телеканал РЕН ТВ закрыл «Неделю с Марианной Максимовской» — одну из последних независимых аналитических программ в большом российском эфире. По просьбе «Медузы» бывший корреспондент «Недели» Роман Супер рассказывает о том, как он искал работу на телевидении.

Конец лета 2014-го. Я в отпуске. Гощу у родителей. Через неделю должен выйти на работу. Через две — ехать в командировку. Через три — в другую командировку. 5 сентября должен капнуть аванс. 20 сентября — оклад. К Новому году планирую закрыть ипотеку. Вдруг смска.

«Друзья, ну вот и пришел тот самый момент. Нас закрыли. Спасибо вам за все».

Так моя начальница — ведущая программы «Неделя»М. А. Максимовская — сообщила о том, что ни 5-го, ни 20-го денег не будет. Ипотеку я не закрою. Отпуск затянется. Работа кончится. О причинах закрытия вслух не говорилось. Как об очевидных.

Когда я увольнялся и заполнял обходной лист, в каждом кабинете слышал одно и тоже: «Как жаль, что вы уходите, вы — лучшее, что мы видели за последние лет пять по телевизору. Уверены, что такой талант не пропадет, вас с руками сейчас оторвут». Говорили тетеньки из бухгалтерии, видеоархива, отдела предэфирной подготовки… и ставили подписи, приближающие меня к увольнению.

Никакой паники или депрессии не было. Я пришел домой с трудовой книгой и уверенностью, что уже через неделю буду работать в любом другом месте, каком только пожелаю. Качество информационных программ низкое. Конкуренция среди информационных тележурналистов — ничтожная. Мой опыт, мои умения, мой стиль, факинг харизма, телегеничность — да оторвут с руками и ногами. Хочешь — в прямой эфир меня сажай в студию. Хочешь — отправляй в любую точку мира, привезу репортаж на миллион просмотров. Хочешь — в Госдуме уничтожу Железняка за семь минут.

Первый звонок.

Назначает встречу один из шеф-редакторов новой информационной программы на НТВ, название которой («АД») как бы намекает на то, что многие сотрудники этого телеканала каждым рабочим днем готовят себя к суровой загробной жизни. Встретились с ним у Останкинского пруда. Погода хорошая. Утки. Собеседование.

— Рома, видел твой лайк под постом у Дмитрия Ольшанского в фейсбуке. Скажи, что это значит?

— Под каким постом?

— О том, что украинцы устроили в Донецке, Луганске. Что значит твой лайк?

— Не помню. Но, думаю, текст был написан талантливо.

— Талантливо. Но он еще и по существу очень верный.

— Не помню.

— Что ты думаешь вообще об Украине?

— Война. Что об этом можно думать? Это очень плохо.

— Плохо. Но ты понимаешь, что Россия в этой ситуации играет на повышение?

— Думаю, что Россия участвует в войне, которой не должно быть.

Наматываем круги. Погода хорошая. Утки. Шеф-редактор объясняет, что вот сейчас наступают времена, когда журналист может реализовать себя на 100 процентов. Что девяностые были журналистикой бандитов. Нулевые — журналистикой приспособленцев. А сейчас журналистика — гражданская. Игра на повышение.

— Так, а чем я вам могу помочь? В смысле, вы же мне что-то хотели предложить?

— Пока, Ром, не знаю, можем ли мы тебе что-то предложить. Ты сам подумай, можем ли? И позвони.

Фото: Владимир Смирнов / ТАСС / Scanpix

Я ехал домой на монорельсе и грустил: шеф-редактор не спросил, что я умею, что я хочу, в каких жанрах чувствую себя комфортно. Мы не решали вопрос про зарплату, про то, кто будет режиссером программы, как будут выглядеть сюжеты. Мы не беседовали о профессии ни секунды. Я слушал монолог про войну на Украине. А рядом с нами плавали утки. Как говорил Эдвард Марроу в фильме про журналистику «Доброй ночи и удачи», «если ты крякаешь как утка, ходишь как утка, — ты и есть утка».

Через две недели после нашей встречи шеф-редактора НТВ уволили с формулировкой «чтоб этот здесь не работал, ясно?» Не знаю, что стало причиной. Под чьим постом в фейсбуке начальники этогошеф-редактора увидели его лайк. Но, выходит, лояльность все равно не является безусловным иммунитетом. Хоть татуировку президента на копчике сделай — все равно не защищен. Игра на повышение, о которой говорил редактор, для него обернулась курсом на понижение. Впрочем, это несчастный случай. Иначе не объяснишь.

Второй звонок.

Топ-менеджер не менее федерального телеканала. Встречаемся в кафе. Человек с широкой улыбкой в пиджаке подсаживается ко мне за столик, предлагает перейти на ты и тут же разворачивает разговор на тему сепаратизма на Украине:

— Рома, я себе хорошо представляю, каким мог бы быть твой фильм про будни ополчецев в ДНР. Можно круто сделать, не хуже, чем мужики из Vice делают.

— Можно. Но вряд ли какой-либо из российских телеканалалов покажет фильм о сепаратистах таким, каким его сняли бы мужики из Vice.

— Почему?

— Потому что сепаратисты ведут себя так, как ведут себя головорезы на войне. Государство же решило, что они патриоты России, а не головорезы.

Топ-менеджер сник и больше не улыбался. О зарплате, о том, чем вообще я могу быть полезен телеканалу, мы, разумеется, не говорили. Я ехал домой на метро и снова грустил: единственной и главной темой собеседований при трудоустройстве на ТВ стала не профессия, а война.

Через три месяца после нашей встречи топ-менеджера назначили еще большим топ-менеджером. Выше — только генеральный.

Фото: Дмитрий Рогулин / ТАСС / Scanpix

Третий звонок прозвучал от «Звезды». Я подумал, что телеканал, принадлежащий министерству обороны, вместо микрофона сразу выдаст мне автомат, «георгиевскую ленту», военную форму и заставит коротко подстричь волосы, чтобы я не расплодил вшей в редакции. Я перезвонил и сказал, что прийти на собеседование не могу. И не пошел.

Пошел к бабушке на пироги.

Бабушка моя — человек простой, не очень образованный, но по-житейски мудрый и интуитивно всегда здорово отличавший зло от добра. И пироги у нее такие, какие должны быть у бабушки. Пьем чай. Едим:

— Рома, что у тебя с работой?

— Хреново, бабушка.

— Но ты же такой талантливый. Как это хреново?

— Это сейчас никого не волнует. Журналисты стали солдатами на войне. Берут только проверенных, лояльных и с хорошим здоровьем.

— Суки.

— Кто?

— Кто-кто. Обама. И украинцы. Всем нагадили. Даже моему внуку.

— Обама? Мне? Почему? Украинцы?

— А кто эту войну развязал? Обама. И украинцы. Рома, ну, а почему нельзя заниматься не политикой, а как Малахов?

— У Малахова вон тоже был эфир про Крым, если я не ошибаюсь.

— Ну и хорошо, что про Крым. Молодец Малахов. Сейчас надо про Крым передачи делать. Важно всем рассказать, что он наш. И всегда был нашим. С капустой попробуй пирожок.

Жую и понимаю, что этот вирус распространяется гораздо быстрее Эболы. От телевизионных начальников, через телевизоры, в бабушкин мозг, в пирожки, в капусту, во все. Точно такой же разговор чуть позже повторился у дедушки жены — одноногого героя, прошедшего ВОВ: киевская хунта, Крым наш, киевская хунта, Крым наш! Дедушка при этом, как и бабушка, ужасно сожалеет, что я остался без работы. Обама.

Когда звонки с телеканалов прекратились, появилась паника. Потом депрессия. Потом ощущение конца света. Будто сильные невидимые руки прижали меня к стене. Работы нет. Пытаясь ее найти, на собеседованиях я слышу вопросы, которые должны задавать офицеры силовых ведомств, принимая на работу выпускников школы ФСБ.

У меня ипотека. Маленький ребенок. И жена в ремиссии. Думай. Думай! ДУМАЙ!

Фото: Михаил Мокрушин / РИА Новости / Scanpix

Потратив последние деньги от последней зарплаты, я стал звонить своим друзьям, работавшим на федеральных каналах. Возможно, естькакой-то хитрый способ… бочком… аккуратненько… протиснуться между отделом, отвечающим за неправду, и отделом, отвечающим за полуправду, в какой-то третий отдел, отвечающий за какую-нибудьзвеняющую пустоту — как мудро завещала моя бабушка (быть как Малахов)? Друзья отвечали, что аккуратненько сейчас не получится. Либо ты надеваешь погоны, либо ты в штатском и занимаешься чем-тосовсем другим. На телевидении развернута полномасштабная война. Все силы, бюджеты, ресурсы — все для фронта, все для победы. В тылу тоже стремно. Телегенералы на постоянном нервяке.

Один мой приятель — как раз с генеральскими погонами на ВГТРК — по несколько суток в неделю не выходит из своего кабинета, все время разрывается телефон, начальство каждые 15 минут раздает новые психоневрологические приказы:

— Когда все только начиналось и Янукович только бежал из Украины, спасал кокаин. Сейчас уже не спасает, Рома! Жопа полная. Держусь только благодаря хорошему метаболизму и вопреки здравому смыслу. На автопилоте. Напряжение невыносимое. У меня кровь из глаза однажды пошла от перенапряжения.

— У ваших зрителей тоже кровь из глаз. Зачем ты тогда это делаешь?

— Семья.

Все всё понимают. И телевизионные начальники понимают лучше других. Ощущение, что все вот-вот схлопнется для многих телевизионщиков — мотивирующее ощущение. Завтра схлопнется — в профессии, в экономике, вообще в стране — значит сегодня надо выжимать из работы по-максимуму. Значит нужно на все соглашаться, врать так, как прикажут врать. Прикажут ведущим раздеться в прямом эфире, залаять, сделать героиновую инъекцию в прямом эфире — разденутся, будут лаять, вмажутся героином — все что угодно. Лишь бы успеть накопить денег и вместе с семьей запрыгнуть на уходящий поезд.

В октябре 2014-го заместитель Олега Добродеева Сергей Архипов покинул свой пост и уехал жить и работать за границу. В пресс-службеВГТРК прокомментировать эмиграцию Архипова отказались, ограничившись четырьмя словами: «Уехал работать в Европу».

Мой хороший друг — талантливый и добрый человек — проработал много лет на ВГТРК начальником отдела: все это время чертыхался, страдал, было противно, долго терпел… Чтобы добиться главной гуманитарной цели: вместо «России» и России — жизнь и работа в Европе. Добился. Получил ВНЖ в уютной стране Евросоюза и уехал с семьей.

Да что уж там. Приезжайте летом в Юрмалу и пройдитесь по набережной. Каждый пятый — если не каждый четвертый — встречный окажется генералом российского телевидения. Квартиры и дома в Латвии тысячами квадратных метров выкуплены российскими журналистами и телеведущими.

Я все думал и думал. Вот раньше я с подозрением смотрел на своих однокурсников по журфаку, которые после окончания университета пошли работать не по профессии, а, например в пресс-секретари Ольги Голодец. Или, например, в помощники к Павлу Астахову. Как так можно? Во-первых, это ужасная скука. Во-вторых, быть помощником Павла Астахова — значит только перед сном снимать с головы повязку с надписью: «Я ЕМ ДЕТЕЙ». А в остальное время — ее носить.

Но теперь разве так просто ответить на вопрос: какое из двух зол злее — условное минэкономразвития или условная дирекция правового вещания НТВ? Теперь этот вопрос очень даже спорный.

Фото: Александр Рюмин / ТАСС / Corbis / All Over Press

Телевидение стало государством. Государство стало тем, что показывает телевизор. Тележурналист больше не отличается от госчиновника (который, к слову, тоже давно купил квартиру у моря, но не в Крыму). Госчиновник больше не боится тележурналиста (хотя должен жить в постоянном страхе). Телевизионное интервью теперь напоминает летучку, на которой встречаются подчиненный (журналист) и начальник (представитель власти). Телевизионные информационные сюжеты превращают мозги бабушек в то, что должно быть начинкой бабушкиных пирогов. В фарш.

В общем, пока буду печь пироги. А там — посмотрим. Добавить частями просеянную через сито муку с солью. Замесить мягкое, слегка липнущее к рукам тесто. Месить руками 15–20 мин, в комбайне — 8 минут. Готовое тесто положить на рабочую поверхность и месить еще несколько минут. Достать фарш. Отщипывать от теста небольшие кусочки, расплющивать руками или раскатывать скалкой, вырезать круги нужного диаметра (примерно 8–10 см), на середину которых класть 1–1,5 ч.л. фарша. Если тесто после подъема осталось слегка липким, присыпать рабочую поверхность мукой.

Роман Супер

Москва

Оригинал

Опубликовано 05.01.2015  00:09

ЕВРЕИ АВСТРАЛИИ: КАТОРЖНИКИ И ИСКАТЕЛИ СЧАСТЬЯ

Эллан Пасика, 2005 год

Из первых 1469 человек, высадившихся   в  Порт Джексон 26 января 1788 г., десять были евреями-каторжниками, среди них три женщины. Все они были из беднейшей части Лондона – Ист-Энда. Еще  в  течение многих лет каторжной истории Австралии, эта часть Лондона будет поставлять основную массу заключенных.

Из первых десяти двое стоят упоминания. Эстер Абрахамс, впоследствии первая леди Австралии, была осуждена на семь лет каторжных работ за кражу кружева. По прибытии с маленькой дочерью на место она стала женой лейтенанта Королевского военного флота Джона Джонстона. Она родила ему шестерых детей. Джонсон впоследствии успешно возглавил бунт против губернатора, а его с Эстер сын Роберт стал первым родившимся  в Австралии офицером Королевского военного флота.

Джон Харрис был приговорен к смертной казни за кражу серебряных ложек, но затем – к 14 годам каторжных работ. Проявив еврейскую сообразительность, он предложил установить общественные часы и стал при них сторожем, а  в  1793-м – первым австралийским полицейским.

В  течение первых 12 лет из 5808 каторжников 54 были евреями, а всего за первые 42 года, за период 1788-1830 гг.  в  Австралию прибыло 384 еврея, что составило 0,86% от общего числа осужденных. К 1830 г. этот процент снизился до 0,37, что объясняется улучшением экономического положения евреев  в  Великобритании.

Только изредка прибывали представители более зажиточных слоев еврейства. К ним относился Соломон Леви, лондонский брокер, осужденный  в  1813 году за соучастие  в краже ящика чая. Через четыре года, как успешный дилер, он получает полное прощение, женится на девушке с приданым, заводит канатную фабрику и водяную мельницу, и ведет обширную торговлю  в  Тихом океане.  В  1826 году он вернулся  в  Англию, где его рассказы об Австралии привлекли к ней целую волну свободных еврейских поселенцев.

Еще одним каторжником из «приличного» сословия явился 23-летний Абрахам Полак. Отец его был модным лондонским художником-миниатюристом. Абрахам вел богемный образ жизни, денег не хватало, и он украл часы у проститутки. По прибытии  в  Австралию он вскоре входит  в  доверие к властям, открывает свой магазин, а  в  1836 году становится президентом синагоги  в  Сиднее.

Стоит отметить и Джозефа Маркуса, получившего религиозное образование. Переехав  в Англию и, видимо, доведенный до крайней нужды, он совершил кражу из незапертого дома и был осужден  в  1791 году к смерти, но помилован. Десять лет он провел на острове Норфолк, а затем вернулся на материк и стал полицейским. Он первый  в  Австралии  в период 1817-1825 гг. неофициально выполнял обязанности раввина.

Несмотря на суровость условий содержания, администрация проводила политику постепенного приобщения осужденных к свободной жизни. При этом евреи ощущали меньший национальный гнет, чем это было  в  метрополии. Вместе с тем администрация принудительно привлекала каторжников к посещению англиканской церкви, а неподчинение влекло за собой наказание розгами. Католики при этом страдали не меньше, чем евреи.

В  то же время у евреев не было ни одного официального раввина. Средний возраст жителей колонии был всего 25 лет, отсутствие стариков со знанием еврейских традиций приводило порой к их полному несоблюдению. Еще  в  40-е годы XIX века для решения многих проблем приходилось ждать указания раввина из Лондона, на что уходило девять месяцев. Малочисленность общины затрудняла и без того скудные возможности  в  поиске партнера, что приводило к смешанным бракам и быстрой ассимиляции.

ПЕРВЫЕ СВОБОДНЫЕ ПОСЕЛЕНЦЫ-ЕВРЕИ

В  1828 году  в  колонии прошла первая перепись –  в  Австралии проживало 36,5 тысячи жителей, из них около 20 тысяч – свободных поселенцев. Еврейское население составило 187 человек, то есть 0,5% общего количества населения. Это соотношение 0,5% сохраняется с небольшими отклонениями по сей день. Из общего количества евреев иудеями оставались только 55 человек, остальные числились как католики и протестанты. Свободных поселенцев среди них было всего 17 человек.

Первым свободным поселенцем  в  Австралии была Эстер Исаакс, прибывшая  в колонию к своему мужу-каторжнику. Первым свободным поселенцем – мужчиной стал брат Соломона Леви – Барнетт Леви, прибывший  в  1821 году. Впоследствии он стал основателем австралийского театра. Однако сколько-нибудь серьезная еврейская иммиграция  в Австралию начинается  в  30-е годы.

Вскоре официально сформировалась Сиднейская община ашкенази, первым председателем которой стал Барроу Монтефиори, кузен известного филантропа сэра Монтефиори.  В  1844-м на Джордж Стрит  в  Сиднее была открыта первая, с богатым убранством, синагога.  В  1846 г. было основано первое еврейское учебное заведение – Сиднейская еврейская академия,  в  которой помимо иудаики преподавали также английский и иврит.

Тогда же Леви Барнетт как первый вольный поселенец завел собственный бизнес и одновременно начал устраивать сольные концерты, на которых успешно пел и декламировал. Он осуществил грандиозный проект на Джордж Стрит, построив пятиэтажную гостиницу с помещением для театра.  В  этом первом австралийском театре за пять лет прошло 342 спектакля всех жанров – от опер до бурлеска.

Евреем был и первый выдающийся австралийский музыкант Исаак Натан, написавший первую австралийскую оперу «Дон Джон Австрийский». Хотя дети Натана были крещеными, и сам он не соблюдал еврейские традиции, он наладил контакты с сиднейской общиной и синагогой.

Первым публицистом-евреем  в  Австралии был Джордж Мосс, начавший посылать  в 1841 году корреспонденции  в  лондонскую газету «Голос Яакова».  В  1842 году он начинает издание сиднейского варианта этой газеты, а 1846-м основывает Институт еврейской литературы и гебраистики и Еврейское общество чтения.  В  1846 году он занял должность секретаря  в  синагоге на Йорк стрит, но был смещен за критическую статью о синагоге  в «Сидней морнинг стар» и вскоре умер.

ПЕРВЫЕ ШАГИ ЕВРЕЙСКОЙ ОБЩИНЫ  В  ВИКТОРИИ

Бывшие каторжники братья Соломон были  в  числе первых поселенцев, прибывших  в Порт Филипп из Тасмании. Среди первых покупателей земли был и сиднейский бизнесмен Джозеф Барроу Монтефиори.

В  соответствии с переписью 1841 г.  в  Виктории было 57 евреев при численности населения 10 000 (те же 0,5%), а  в  1851-м,  в  канун золотой лихорадки, – около 200. Главным занятием евреев  в  городе и окрестностях была торговля.  В  1845 году из 47 мануфактурных магазинов Мельбурна 25 были еврейскими, а первый кирпичный дом  в городе принадлежал текстильному торговцу Майклу Кашмору.

Появление братьев Исаака и Эдварда Харт дало возможность собрать первый миньян. Основанная  в  1841 году конгрегация была названа Шеарит Исраэль. Это название сохраняется за Мельбурнской общиной до сих пор.  В  1847 году при содействии губернатора была заложена синагога.

ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА

Настоящая золотая лихорадка началась, когда богатые золотые россыпи обнаружили  в районе Балларата  в  провинции Виктория. Этому открытию способствовал «Золотой комитет» из 16 человек, куда вошли два еврея: кузены Ашер и Генри Харты, причем Генри Харт считался  в  этом комитете движущей силой. Если  в  конце 1851 года во всей Австралии насчитывалось всего 2000 евреев, то через десять лет их было 5000, при соответствующем росте  в  Виктории от 200 до 3000.  В  результате этого еврейская община Виктории становится крупнейшей  в  Австралии.

Если раньше членами общины были, как правило, выходцы из Англии,  в  основном, из Лондона, то теперь стали приезжать молодые евреи из разных стран Европы, а иногда и из Америки, прямо с золотых полей Калифорнии. 75% новых иммигрантов были из Германии, что объясняется разочарованием немецко-еврейской молодежи  в  надежде стать полноправными гражданами на своей родине.

К 1861 году 40% еврейского населения стало жить вне Мельбурна. Так,  в  районе приисков большие общины возникли  в  Балларате и Бендиго, а также  в  Джилонге.

Лишь немногие евреи участвовали непосредственно  в  золотодобыче, из них добился успеха только Бернет Лазарус. Когда началось восстание золотодобытчиков  в  Балларате, евреи поддержали требования шахтеров, а один еврей – Тедди Сонен был убит  в  схватке с полицией.

СТАНОВЛЕНИЕ ЕВРЕЙСКИХ ОБЩИН

В  1878 г. была освящена Большая сиднейская синагога, построенная по образцу Большой синагоги  в  Лондоне. Она стала крупнейшей  в  Южном полушарии и вмещала тысячу молящихся.  В  это время еврейское население Сиднея насчитывало 3 тысячи человек.

В  1853 году  в  Сиднее появилась первая еврейская школа, сочетавшая религиозное и светское образование.  В  1872 году  в  этой школе обучалось 145 еврейских и 30 нееврейских детей.  В  1880-м правительство отменило помощь религиозным школам, и  в 1882-м это учебное заведение закрылось.

В  Мельбурне дневная еврейская школа была основана  в  1855-м. Многие родители, однако, неохотно посылали  в  нее своих детей, поскольку для общественных школ использовались учебники, проповедовавшие христианство.  В  1895-м и эту школу пришлось закрыть.

В  70-е годы предпринимается вторая попытка издания еврейской газеты, на этот раз  в Мельбурне.  В  1871 г. Соломон Джозеф стал выпускать газету «Австралийский Израэлит». В  1879 году стала выходить газета «Джуиш Геральд», первым редактором которой был рабби Элиас Блаубаум, стоявший на ортодоксальной платформе.

Период золотой лихорадки характеризуется усиленной интеграцией евреев  в австралийское общество.  В  Мельбурне  в  60-е годы была построена миква, но  в  Сиднее ее не было вплоть до 20-х годов XX века. С одобрения Главного британского раввина  в  1864-м  в  Мельбурне был создан австралийский Бет Дин, но  в  Сиднее постоянный религиозный суд был создан только  в  1886 году.

НАЧАЛО РУССКО-ЕВРЕЙСКОЙ ИММИГРАЦИИ

Первым русским евреем, поселившимся здесь, был Абрахам Соломон, который получил 14 лет  в  Манчестере за скупку краденого и прибыл на каторгу  в  1827 г. Еще не освободившись, он получил должность полицейского. Еще через два года он был условно освобожден, но  в  1832 г. лишился на год этого статуса за игру  в  карты. Умер он  в  1846 г., и вплоть до 1880-х годов русских евреев  в  Австралии практически не было.

Только после убийства царя Александра II и последовавших за этим массовых погромов началась интенсивная эмиграция из России. Чаще всего перевалочным пунктом для эмигрантов являлся Лондон, где за 1881-1914 гг. количество евреев увеличилось с 46 тыс. до 180 тыс. Остальные разъезжались  в  США, Канаду, Аргентину и Южную Африку.

В  Виктории  в  это время была депрессия, что привело к уменьшению еврейской общины с 6,5 до 5,9 тысячи. Поэтому основная часть русской иммиграции направлялась  в Сидней, где  в  1881-1885 годах русские евреи создали свою ортодоксальную общину. Как правило, они считали, что служба  в  австралийских синагогах проводилась недостаточно строго и слишком формально.  В  1898-м барон Гирш организовал религиозную и экономическую помощь эмигрантам из России. Выходцы из Галиции, недовольные службой, проводимой  в  Большой синагоге, инициировали  в  1913 году строительство Центральной синагоги. После 1880 года выходцы из Восточной Европы создали общины  в  шахтерских городах Броукен Хилл и Ньюкасле, привнеся туда обычаи и дух местечек.

Несмотря на все это, главной  в  Сиднее оставалась Большая синагога. Она была ортодоксальной, английской модели, но строго ортодоксально служба велась только для малой части прихожан, а когда собиралось много народа, делались отступления: некоторые молитвы читались по-английски, допускался смешанный хор и т.д.  В  Мельбурне только  в одной конгрегации, больше половины которой составляли выходцы из России и Польши, строго блюли ортодоксальность.

Продолжение: ЕВРЕИ АВСТРАЛИИ: ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ, ВОИНЫ, СИОНИСТЫ

Уже в 50-е годы XIX века австралийские евреи, посылая значительные суммы в благотворительный фонд Мозеса Монтефиори, начинают помогать собратьям из Палестины. В 1902-м в Виктории были созданы сионистские лиги, а на VI Сионистском Конгрессе присутствовали два делегата от Австралии. Наибольшую поддержку идеи сионизма нашли среди русских и польских иммигрантов.

С ростом эмиграции из Восточной Европы стало увеличиваться и влияние русского и польского еврейства на культуру. Появились различные идиш-структуры, например, клуб «Кадима» с библиотекой в Мельбурне и Еврейская рабочая ассоциация – в Брисбене. В Мельбурне усилиями польского еврея Самуэля Вейсберга в 1909 году открылся театр с постановками на идиш. Еврейский театр был создан и в Перте.

Бурное развитие страны в этот период обусловило «золотой век» австралийского еврейства. Происходит концентрация евреев в крупнейших городах. Если в 1850-х годах главными занятиями еврейского населения были мелкая торговля, то теперь евреи начинают заниматься финансами, недвижимостью, торговлей мануфактурой и квалифицированными ремеслами, постепенно заполняя верхние и средние этажи социальной пирамиды.

Первым евреем, занявшим место в Законодательном собрании Западной Австралии в 1849 г. стал Лайонел Самсон. Отметим, что барон Ротшильд занял место в Британской Палате общин только в 1858-м. Саул Самуэл длительное время занимал пост казначея а Льюис Леви, крупный купец, неоднократно избирался в Законодательный совет. Уроженец Сиднея Самуэл Александер стал профессором Манчестерского ун-та и крупнейшим британским философом.

Натаниэль Леви был первым евреем Мельбурна, избранным в парламент штата. Американский мультимиллионер и основатель всемирно известной косметической фирмы Хелен Рубинштейн начинала свою деятельность как хозяйка косметического салона в Мельбурне. До Первой мировой войны в Викторианский парламент в разные годы было избрано 15 евреев. Исаак Исаакс стал даже Генерал-губернатором Австралии. А Бенджамин Бенджамин – мэр Мельбурна – получил рыцарское звание.

Велика роль, которую играли евреи в культурной жизни страны. Директором Сиднейского Королевского театра длительное время был Дж. Гудман. Элиэзер Монтефиори много сделал как попечитель Мельбурнской публичной библиотеки, а потом как попечитель Национальной галереи Виктории и Академии искусств в Сиднее.

Первым профессором-женщиной в Австралии была еврейка Кладис Маркс.

АВСТРАЛИЙСКИЕ ЕВРЕИ В ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ

В той войне приняли участие 13% австралийских мужчин-евреев, в то время как средний показатель по стране составил только 9,2%. Пользовавшиеся огромным влиянием рабби Коэн и рабби Данглоу поощряли участие евреев в войне. Данглоу призывал: «Наши сыновья должны рассматривать не только как долг, но как привилегию участие в защите прав, свобод и достоинства этой страны, где они родились, или которая их усыновила… Англия дала евреям полную свободу и защиту, и евреи, …жаждут доказать свою любовь к Англии». Эти чувства были характерны не только для выходцев из Британии, но, особенно, для иммигрантов из России. Несколько раввинов приняли участие в войне в качестве армейских раввинов, в том числе и Данглоу, участвовавший затем и во Второй мировой. По общему мнению, генерал-еврей Джон Монаш был лучшим австралийским генералом во время Первой мировой войны. Он получил от короля Георга V рыцарское звание. Из других полководцев отметим русского еврея Элиэзера Марголина, который отличился в боях у Галлиполи, а затем воевал под командованием генерала Монаша во Франции. Закончил он войну на Палестинском фронте в качестве командира Еврейского легиона.

МЕЖДУ МИРОВЫМИ ВОЙНАМИ

1920-е годы характерны ускорением ассимиляции австралийских евреев. В это время правительство и англиканская церковь проводили политику «белой Австралии», в соответствии с которой все население должно было следовать конформити – нормам англосаксонского протестантского населения страны. В соответствии с этим все прибывавшие в страну иммигранты должны были становиться его частью. По сути, это была прежняя облагороженная политика со старым лозунгом: «Одна страна, один король, одна религия».

Ассимиляцию замедлил приезд в страну большого количества польских евреев в 1926-1928 гг. Их гнал оттуда нараставший антисемитизм. Как раз в это время прибыло небольшое количество евреев и из СССР. Например, в эти годы в Мельбурн иммигрировал из Мариуполя клан Сморганов, внесших позднее значительный вклад в экономическую жизнь Виктории.

Около 70% польских евреев осело в Мельбурне, около 20% – в Сиднее, меньшее количество в Перте. Это время стало эпохой расцвета в Австралии еврейской культуры на идиш. В 1925 г. в Мельбурне были основаны сразу две театральные труппы, в Перте идут пьесы на идиш и иврите, возникает театр на идиш в Брисбене. В 1923-м в присутствии Джона Монаша в Сиднее был открыт Маккабиэн Холл, ставший одновременно и мемориалом Первой мировой войны, и общинно-спортивным клубом. В Перте рабби Фридман создал Еврейский теннисный клуб, а в Сиднее русская еврейка д-р Фанни Ридинг организовала в 1923 году Национальный Совет еврейских женщин. В 1927 году в Мельбурне была создана Австралийская сионистская организация, почетным президентов которой стал Джон Монаш, а фактическим руководителем – рабби Броди.

Перед Второй мировой войной, в апреле 1938-го, была созвана Эвианская конференция по проблеме беженцев, в которой приняла участие и Австралия. На конференции США согласились возобновить квоты на прием беженцев, а Австралия пообещала принять в течение трех лет 15 тысяч. В 1938 году с целью колонизации евреями земель на севере Западной Австралии сюда прибыл д-р Штейнберг, один из руководителей Лиги освоения Новых Земель. Идеи территориалистов нашли поддержку у большой части австралийского общества, однако правительство отклонило предложение о создании еврейских земледельческих поселений, так как, по его мнению, в этих поселениях господствовал бы образ жизни, отличный от идеалов Белой Австралии.

Тем не менее, в 1939 г. Австралия приняла 5080 евреев. Прием им был оказан весьма прохладный, причем, не только неевреями, но и евреями. Это было неприязнью к иностранцам – конкурентам на рынке труда в стране, с трудом оправляющейся от депрессии. И хотя основная масса австралийских политиков, церковь и население осуждали Гитлера, именно в это время в Австралии нарастает антисемитизм.

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И ПОСЛЕДУЮЩАЯ ИММИГРАЦИЯ

На фронт было мобилизовано 3870 австралийских евреев, что соответствовало процентному соотношению евреев к общему количеству населения. Наиболее известны генерал-майор Паул Куллен; хирург, бригадный генерал Джозеф Стейград, организовавший первый австралийский госпиталь на Ближнем Востоке, и награжденный Медалью за доблесть летчик-ас Питер Айзексон.

В 1944 году была созвана конференция Исполнительного совета австралийских евреев, который стал представительным органом евреев Австралии.

В июле 1945 г. был создан Департамент иммиграции, который признал целесообразным сохранить политику белой Австралии. Было решено принимать в страну в порядке убывания приоритета: скандинавов, голландцев, бельгийцев, югославов, греков и албанцев. Евреи не вошли в список для предпочтительной иммиграции, так как перед войной 80% иммигрантов-евреев поселились в Сиднее и Мельбурне. Кроме того, предпочтение отдавалось ремесленникам, а не текстильщикам, которыми в основном были иммигранты из довоенной Польши.

По соглашению с Международной организацией беженцев в 1947-1951 гг. въехало 200 тыс. иммигрантов, из них легальных евреев было не больше 500. Все же дважды было сделано исключение: для корабля, забравшего беженцев из Шанхая, и корабля «Джон де Витт», привезшего 700 беженцев из Европы. Их впустили сверх квоты. Только после венгерских событий 1956 года улучшилось отношение к иммигрантам-евреям, однако, в отношении сефардов ситуация смягчилась только в 60-е. Всего за 1946-1950 годы было принято 12 тыс. евреев-иммигрантов.

ПОСЛЕВОЕННАЯ ОБЩИНА

В 1987 году премьер-министр Роберт Хоук отметил как бесценный вклад евреев в жизнь Австралии. Да и сами евреи, особенно прибывшие в послевоенное время, отлично интегрировались в свободной, демократической стране. В 1986 году был опубликован список 200 богатейших людей Австралии, 25% которого составляли евреи.

Большинство этих людей умножили свое состояние, продолжив семейный бизнес. Этим объясняется, например, такое большое количество евреев в текстильной индустрии – Золтан Бергер, Абрахам Гольдберг, Френк Тимэн и др. Сморганы тоже начали с дела, которым они занимались в России, открыв мясной магазин, а уже потом расширили свою деятельность на выпуск бумаги, стали и электроники.

Больших успехов добились евреи в медицине и юстиции. Назовем лишь несколько имен. Ведущий иммунолог, профессор Сиднейского университета Рональд Пенни, известный мельбурнский гастроэнтеролог д-р Джек Ганский, юристы – профессора Саквилл, Валлер, и сэр Зельман Коуэн – проректор Квислендского университета, а позднее генерал-губернатор. Среди архитекторов выдающееся место занимает Гарри Сейдлер, награжденный золотой медалью Австралийского института архитекторов.

Огромен вклад евреев-музыкантов в культурную жизнь страны. Среди них – основатели «Музики Вива» – крупнейшей музыкальной организации Австралии, Ричард Гольднер и Тео Зальцман. Первый интересен еще и тем, что совместно с братом стал изобретателем усовершенствованной застежки-молнии, которую они выпускали для обмундирования австралийской и американской армий. Доход от этого бизнеса дал средства для первого концерта «Музика Вива». Государственный оркестр АВС был создан в значительной мере благодаря еврейским музыкантам. Среди ведущих музыкантов страны: дирижер Генри Крипс, скрипач Самуэл Хелфготт, композиторы Джордж Дрейфус, Феликс Вердер и Ларри Ситский, пианист Исидор Гудман и много, много других, без которых трудно себе представить австралийскую музыку. Выдающийся вклад в изобразительное искусство внес Джуди Кессаб. Среди писателей следует выделить Джудаха Ватена и Давида Мартина, а также современного писателя и врача-психиатра из Мельбурна Сержа Либермана. Он – трижды лауреат премии Алана Маршалла, родился в СССР в 1942 г.

Сегодня в стране чуть больше 100 тыс. евреев. В Сиднее (около 33 тыс.) и Мельбурне (около 38 тыс.), живет 84% всех евреев Австралии и 97% еврейского населения этих штатов. Перт, с количеством евреев около 5 тыс. на третьем месте. Для 73,5% австралийских евреев главным языком является английский, на русском общаются в семье 9,3%. Третий по популярности язык – иврит – 6,1%, и четвертый – идиш, 2,9%. Евреи существенно лучше образованы, чем средние австралийцы.

РУССКИЕ ЕВРЕИ В АВСТРАЛИИ

Многие русско-еврейские иммигранты достигли успеха, например, Симха Баевский (Сидни Маер). В 1911 году он открыл в Мельбурне крупнейший в стране универсальный магазин – Маер Емпориум. В начале 30-х годов у него работало 5300 служащих. Маер заботился не только об их зарплате, но и об отдыхе, для чего в глубинке и на побережье построил ряд домов отдыха. Этот выдающийся филантроп оставил значительные средства для Мельбурнского университета и проведения бесплатных симфонических концертов.

Наиболее выдающимся русским евреем был, пожалуй, Зельман Коуэн – крупный юрист, генерал-губернатор Австралии в 1970-1977 гг.

Первая легальная послевоенная эмиграция из СССР началась в 1971 году. С тех пор в Австралию въехало около 25 тыс. евреев из республик бывшего СССР.

 

К 100-летию Варвары Цвиленевой – Праведника народов Мира

Сегодня 100 лет со дня рождения моей мамы, Варвары Алексеевны Цвиленевой, Праведника народов мира.

2 января 2015 г. Е.В. Цвиленев

Публикую историю спасения еврейских детей, рассказанную ей самой…

Я родилась в Москве в 1915 году. В настоящее время я живу в Санкт-Петербурге.

Я окончила Биологический факультет Ленинградского Государственного Университета в 1937 году, затем была в аспирантуре во Всесоюзном Институте Экспериментальной Медицины, после чего работала ассистентом на кафедре Общей биологии 1-го Ленинградского Медицинского Института, вплоть до начала войны, Я жила с матерью на территории ВИЭМа и пережила в Ленинграде 1-й блокадный год. В начале апреля 1942 года I ЛМИ был эвакуирован в г. Кисловодск. В дороге, длившейся месяц, мы с матерью оказались в одном вагоне с семьей ассистентки той же кафедры Верой Исааковной Львовой и ее мужем Исааком Соломоновичем Скобло. С ними были дети: Ляля, 13-летняя племянница Исаака Соломоновича, сын Леня 6-ти лет, дочь Инна 5-ти лет и мать Веры Исааковны — Ханна Мордуховна Львова. Мы были знакомы с Верой Исааковной, проработав на одной кафедре 2 года. Исаака Соломоновича я также знала — он тоже был биолог. За месяц дороги я хорошо познакомилась со всей семьей, соседствуя с ними на полу товарного вагона под нарами. Все мы были дистрофики, особенно плохи были моя мать и Исаак Соломонович.

Грамота Праведника народов мираГрамота Праведника народов мира

По приезде в Кисловодск нас разместили в пригородах у местного населения. Институтская администрация размещалась в городе и там, а также в столовых, где нас основательно кормили, и прочих местах мы постоянно встречались. Исаак Соломонович, немного поправившись, стал добиваться разрешения уехать в Закавказье, куда его звали на работу, но местные власти категорически отказали в разрешении на выезд. А месяца через два (не помню точно) внезапно было объявлено, что Кисловодск оставлен нашими войсками и было предложено населению уходить пешком. Разумеется это касалось в основном эвакуированных. Многие из нашего Института ушли, но далеко не все. Мне пришлось остаться с больной матерью, которую привели ко мне из больницы санитарки. Семья Скобло также осталась: Исаак Соломонович не мог идти — он был тяжелый сердечный больной, маленькие дети, старуха мать. Одна Вера Исааковна могла бы идти пешком.

Через несколько дней Кисловодск был занят немцами без единого выстрела. Не буду описывать стандартную процедуру установления немцами своего порядка. Все вывешиваемые распоряжения оканчивались однообразно: за неповиновение расстрел.

Семья Скобло жила в пригороде Буденновка, я же с матерью оказалась в день ухода наших в пустой клинической лаборатории эвакуированного госпиталя, занятой институтским имуществом. Я часто забегала к семье Скобло, сообщала о новостях в городе, слухах о военных действиях. Когда немцы объявили об “эвакуации евреев в глубь страны”, по тексту было совершенно ясно, что их вывезут из города и убьют. Я предложила Вере и Исааку, что возьму к себе детей — авось удастся как-нибудь выжить. Никаких планов конечно не было, было стремление хоть отодвинуть смерть. Я все равно не могла никуда деваться с больной матерью. Я попыталась убедить Верочку скрыться в горы: она была хорошим ходоком, опытным экспедиционером и надо было использовать шанс сохранить детям хотя бы одного родителя. Но она не решилась оставить мать и мужа.

На следующее утро родители и бабушка ушли из дома: “поехали копать картошку”, как они объяснили детям. Через некоторое время и я ушла с детьми в пустую комнату лаборатории, где поселилась с матерью.

У меня не было никакого плана и ничтожные средства. Денег не было, конечно. Когда в два-три дня безвластия были раскрыты продовольственные склады, в образовавшейся свалке мне удалось как-то добыть и притащить около пуда муки. Верочке с Исааком удалось как то добыть два мешка солдатских сухарей. Было, какое-то количество вещей — одежды, отрезов тканей, на которые эвакуированные выменивали у местного населения продукты. Накануне ухода Верочка, при помощи подруги (тоже эвакуированной), перетащила кое-что из вещей к нам, но хозяева, почуяв поживу, воспротивились и большую часть вещей пришлось оставить.

Так началось наше существование в полной неопределенности и с ничтожными возможностями. Какое-то количество институтских людей — растерявшиеся, больные, немощные, рассчитывающие притаиться и приспособиться — остались в Кисловодске. Их оказалось немало. Более энергичные принялись создавать некую видимость оставшегося Мединститута. У нас оказался хороший “щит”: немец Вильгельм Адольфович Шаак, профессор, заведующий кафедрой Хирургии, которого немцы сразу же пригласили в свой госпиталь. В.А.Шаак согласился быть ректором Кисловодского Мединститута, который организовали эвакуированные. Благодаря В.А.Шааку мы выжили, не попав в первые же отправлявшиеся в Германию эшелоны. Мединститут объявил прием студентов и с, кажется, октября начались занятия. Заработная плата была символическая: эквивалентом моего двухнедельного заработка была бутылка постного масла. Однако трудились в этом эфемерном институте на совесть и мы, и студенты. Жили впроголодь, стараясь экономить выменянное на вещи пропитание. Я проклинала себя за полное неумение продавать и покупать. Существование наше было, какое-то нереальное. Дети были очень хорошие. Достаточно разумные, приученные к послушанию. Но — дети, конечно. Опыта общения с детьми у меня не было. От Верочки я знала, что они не болели никакими инфекционными болезнями, и я ждала первым делом кори, коклюша, скарлатины, травм… К счастью ничего этого не было: никто из нас ничем не болел, а от имеющихся неприятностей мы избавились (педикулез, фурункулы и т.п.) довольно быстро.

Дети меня уже хорошо знали и потому я смогла выполнить обязательное условие нашего существования: я добилась безусловного послушания, что было очень важно, чтобы уцелеть. Я их не прятала, а выдавала за детей моего находящегося в армии брата. А они, даже маленькая Инка, должны были уметь избегать ответов на вопросы, или отвечать что надо, избегать контактов с незнакомцами. Бывали страшные ошибки… Разумеется, многие знали о них: целый месяц эшелон Мединститута ехал в одном составе, затем месяца два-три детей постоянно видели с родителями в городе и Буденновке. Первый месяц мы жили в большом многолюдном дворе. Нас никто не выдал. Мне никто не признавался, что знает, откуда дети. Относительно некоторых людей я догадывалась по отношению ко мне. Знало, конечно, и наше начальство. Они пришли в ужас, увидев со мной детей. Но — сжались и помогли мне по возможности изолированно жить. После жизни в центре, на площади Пятачок, нам устроили жилье ближе к институту в необитаемом здании санатория с изолированным садом, где происходили мои занятия со студентами в палатах, приспособленных под аудитории.

В первый месяц нашей жизни на Пятачке моей соседкой оказалась Ю.И. Казакова, которая не ушла из Кисловодска, потому что ее дети, восьмилетки близнецы, были больны скарлатиной. Мы подружились с ней и стали родными на всю жизнь. Она, еврейка, ухитрилась уцелеть с детьми и матерью. Правда заработала на этом туберкулез и тремор рук, а она была отличным зубным врачом… Она выдавала себя за армянку. Немцев, конечно, можно было, при встрече, провести, но не местных жителей и не армян. Через нее я узнавала иногда о действиях партизан, или военных известиях. Она годом раньше приехала в Кисловодск, работала в госпитале в Челюстной хирургии и многих людей знала. И когда мне понадобились метрики для детей (как детей моего брата), она нашла эту возможность. Ведь официальным путем добыть “утерянные” метрики было невозможно — для этого требовалось предстать перед судом и тут мы сами бы себя разоблачили. А между тем приближался срок проверки документов жителей нашего района города. Положение было безнадежное. Просить кого-либо придти в качестве свидетелей было нелепо: все равно был неизбежен провал. Тем не менее, приходили ко мне пожилые люди и предлагали быть свидетелями в суде, говоря примерно одно: “жизнь позади, мне все равно когда погибать”. Я не вправе была отказываться, но и обнадеживать не поворачивался язык. Приходила школьная подруга Верочки, мать двоих детей, а следом за ней прибегала в слезах ее сестра и говорила: “откажитесь, ведь дети осиротеют”. Начальство мое притаилось ни живо, ни мертво: все это было крайне опасно для института. Дива (Юдифь Казакова) по работе в госпитале знала одну еврейку с Украины, которая должна была добыть себе “утерянный” паспорт. Это была молодая, красивая женщина типа гоголевской Солохи — умелая и ловкая. Она нашла юриста, который устраивал (за деньги) формальную процедуру в суде. Двое свидетелей должны были признать, что это — действительно Анна Петровна Комарова и с какими-нибудь подробностями это рассказать. Она никак не могла найти свидетелей — ведь не сработай подготовленная фиктивная процедура в суде, однообразное возмездие для истицы и свидетелей известно — расстрел. Через Диву она предложила мне познакомить меня с юристом, если я выступлю ее свидетельницей. Я, конечно, ухватилась за это. Был суд, вторая свидетельница не явилась, но я оказалась хорошей свидетельницей: ассистентка из Мединститута, ректором которого является герр профессор Шаак. Таким образом, юрист был найден. Он явился к нам домой, посмотрел на детей (разговор все время шел о том, что это мои племянники). Согласился, что детей нельзя “травмировать судебными процедурами”. Но взялся добыть метрики и добыл. Я, зная, что не запомню никаких цифр, запомнила другое: каждый ребенок обошелся себе (деньги то были добыты продажей их вещей) в 1 пуд муки. В назначенный срок я принесла замдиректора института свой, мамин паспорта и метрики детей. Он молча взял документы. Только когда Кисловодск был снова наш, он спросил меня: “Как вам удалось достать метрики?” А в первые счастливые дни возвращения наших я встретила на почте того юриста и, смеясь, сказала: “А дети то были не мои!” — “Так это же было видно невооруженным глазом!” — смеясь ответил он.

Нас всех не покидало сознание эфемерности нашего существования — в любой момент все могло рухнуть. Даже дети чувствовали это. Как мы жили? Много усилий и времени уходило на поддержание существования. Я еще работала. Один пожилой ассистент кафедры Химии, иногда заглядывавший к нам, предложил заниматься с Лялей, чтобы она не отставала от школьной программы.

Мы с радостью согласились. Во время занятий тут же всегда торчал заинтересованный Ленька. После урока учитель получал неизменную тарелку мамалыги (каша из кукурузной муки), от которой сначала смущенно отказывался, но потом спокойно принимал. Мы ведь все были голодные. Все свободное время я проводила дома. Вечерами читала вслух, рассказывала что-нибудь. Время от времени, придравшись к какому-нибудь семейному событию, мы устраивали “праздник” с каким-нибудь “угощением”. Мы были голодные, но не истощённые, это ощущение просто было нашей нормой. Конечно за эти несколько месяцев (они остались в памяти как, по крайней мере, год) бывали рискованные ситуации и просто приключения. Ну, а дети, повторяю, были очень хорошие, и с ними было, в общем, легко.

Когда в январе 1943 года немцы ушли и вернулись наши, стало известно, что немцы в своих картотеках нас уже рассортировали и наметили вскоре отправлять в Германию — на работы и в лагеря. Так что после страшной гибели родителей нам, в общем, еще везло не раз.

У меня были адреса находящихся в эвакуации родственников ребят. У Ляли должна была “кончить срок” мать, посаженная за мужа (репрессированного профессора Военно-медицинской Академии). Она работала в Сибири врачом при детской трудколонии. Ей удалось прислать за детьми разъездного агента колонии. Колония находилась под Томском, куда был эвакуирован ВИЭМ, и мне написали оттуда, чтобы я приезжала. И вот с этим мужичком мы в апреле 1943 года выехали в Томск.

Я не рассчитывала на дальнейшую связь с детьми — Ляля ехала к матери и двое других с ней. Родная тетка и другие родственники узнали о них. Мне представлялось, что, отдав детей родственникам, лучше уж больше не видеть, как дети ассимилируются в среде чужих мне людей. Однако дети рассудили иначе. Сначала Леня, приехав в Ленинград после войны, разыскал меня и просил разрешения придти. Я сдалась. Он учился в средних классах, был страшно любознателен (сохранил это свойство до старости) и засыпал меня вопросами. Иногда милостиво брал с собой Инну. Через несколько лет я уехала в Таджикистан и снова исчезла из их поля зрения. Тут взялась меня разыскивать Инна, окончившая школу и поступившая на работу в одну лабораторию. Через некоторое время она написала мне в Сталинабад. Я ответила. Вскоре после этого, приехав в командировку в Москву, я на два дня пригналась к близким друзьям в Ленинград. Позвонила ребятам. Леня и Инна пришли (Ляля осталась в Сибири с родителями) и были совершенно очарованы моими друзьями, те приняли их радушно и я увидела, что дети находят взаимопонимание в родном для меня доме. Словом, с тех пор они — мои ближайшие родственники:

Инна Исааковна Скобло. Кстати, она недавно опубликовала свои воспоминания о Кисловодске. Они вышли в сборнике “Книга живых”, изд. “Акрополь”, Санкт-Петербург 1995.

Леонид Исаакович Скобло.

Александра Максовна Кытманова (Ляля).

Все трое выросли в образованных работящих людей — инженеров и биолога. Уже пенсионеры, но пока еще работают.

Я уже десять лет не работаю, живу с 47-летним сыном, Евгением Владимировичем Цвиленевым.

30 июня 1998 г. В.А. Цвиленева

P.S.

В мае 1998 года, моя мама, Варвара Алексеевна Цвиленева и Инна Исааковна Скобло посетили Израиль в составе делегации Праведников народов мира, приглашенной на празднование 50-летия государства Израиль.

Мама в ИзраилеМама в Израиле

Моя мать, Варвара Цвиленева, умерла в конце 1998 года. В 2011 году умерла Александра Максовна Кытманова (Ляля). Инна Исааковна Скобло и Леонид Исаакович Скобло живы, хотя не очень здоровы. Оба на пенсии.

Инна Скобло в Яд Вашеме у стелы с маминым именемИнна Скобло в Яд Вашеме у стелы с маминым именем

Аргентинская «земля обетованная»

Владимир Олийнык 5 октября 2012, 12:39

 «Захор» (с еврейского — «помни») — парадигма, которая основным тезисом проходит сквозь библейские тексты и все учение иудаизма. Если бы евреи отказались от императива памяти, пришло бы время, когда они вообще не писали бы истории. Но, вопреки преисполненным драматизма историческим событиям, евреи помнят свою славную и трагическую историю, свои мытарства, свои достижения в науке и искусстве, свое тысячелетнее стремление к государственности… Ведь народ без государства — народ без будущего. Не возвышая, упаси Боже, евреев над другими народами (это горькая участь дураков или провокаторов), все же отметим особый национальный алгоритм поведения — наверное, также обусловленный историческим бытием. Больше всего поражает стремление сохранить национальную самобытность и готовность к взаимопомощи. Собственно, об этом и о едва ли не самых первых попытках восстановления еврейской государственности в ХІХ веке и пойдет речь. Тем более что главными инициаторами этих событий были наши земляки, выходцы из Правобережной Украины.

Неурожай конца 1880-х, а также разнузданная антисемитская политика Российской империи заставили многочисленные еврейские семьи, которые веками жили бок о бок с украинцами, искать лучшей жизни. К тому же агенты-вербовщики распространяли небылицы о заморском рае, о невиданных заработках, бесплатной земле и бесчисленных залежах золота и бриллиантов…

Первые попытки заселения евреями берегов Ла-Платы были предприняты еще в 1889 году. Несколько десятков еврейских семей, которых волей местных чиновников выгнали из насиженных мест за пределы черты оседлости Подольской губернии (большинство из городка Смотрич), попав в безвыходное положение, вынуждены были покинуть родные края. В те далекие времена большинство украинских евреев выезжали в Палестину, потому что их судьбой занимался барон Эдмон де Ротшильд. Подольские евреи также надеялись на его помощь и откомандировали в Париж к филантропу своего делегата Кауфмана с просьбой предоставить землю в одной из ближневосточных колоний. Однако Ротшильд им отказал. И здесь в судьбу вмешался слепой случай. На одной из парижских улиц Кауфман встретил бывшего подолянина, некого Клейна, эмигрировавшего еще в начале 1880-х и теперь работавшего в консульстве Аргентинской Республики. При содействии Клейна делегат подольских евреев начал переговоры с представителем Аргентины в Европе Ламансом и уполномоченным аргентинского банка Франко. Несмотря на невыгодные условия, предложенные Кауфману и его доверителям, контракт на переселение украинских евреев в Аргентину был подписан.

10 июня 1889 года 110 еврейских семей (850 человек) прибыли в Краков, откуда отправились в Берлин. На станции Шарлоттенбург с эмигрантами произошел досадный случай, о подробностях которого узнаем из тогдашней Berliner Börsen Courier. Кто-то предложил пилигримам остаться на вокзале дождаться следующей партии эмигрантов. Газета пишет: «Переселенцы разместились на вокзальном дворе, в туннеле, где они составили крайне пеструю картину. Одни лежали, другие похаживали группами, третьи суетились и бегали в разные стороны. Неподалеку на раскаленной мостовой под палящим солнцем — спит трехлетний мальчишка, дальше старая еврейка тоскливо прислонилась к стене. В другом конце стоит чрезвычайно красивая восемнадцатилетняя мать и успокаивает крикуна-малыша…» Пестрый лагерь привлек внимание не только пассажиров, но и полиции, пожелавшей чтобы путешественники немедленно тронулись дальше. Но евреи отказались. И снова в судьбу вмешался случай. О мытарствах переселенцев узнал местный раввин доктор Гильдесгеймер, который добился для них разрешения оставаться на вокзале. Между прочим ребе поинтересовался условиями контракта, которые ему покзались невыносимыми. Пользуясь своим авторитетом, Гильдесгеймер вступил в переговоры с представителями Аргентины и договорился об изменениях в некоторых параграфах. По новым условиям эмигрантам выделялось 7 тыс. га земли (по 70 на каждую семью) за 375 тыс. франков. Впрочем, земля предоставлялась при условии личного ее возделывания, без привлечения наемных работников, что уже само собой ложилось тяжким бременем на каждую семью, тем более что кредит переселенцы должны были вернуть на протяжении первых шести лет. Кроме Гильдесгеймера, судьбой эмигрантов занимался член Берлинской еврейской общины Сигизмунд Зимель, в лице которого переселенцы получили своего ангела-хранителя. Собственно Зимель договорился, что каждая семья получит только по 25 га земли вблизи Буэнос-Айреса вдоль железной дороги. Аргентинская власть обеспечивала колонистов инвентарем, посевным материалом и полным содержанием до первого урожая. Сначала одной семье безвозмездно предоставляли деревянный дом, который со временем правительство заменяло капитальным домом. Дорожные затраты в размере 150 тыс. франков власть брала на себя, правда, при условии возврата на протяжении первых трех лет. Земельный заем распределялся на 20 лет. Кроме того, в первые три года поселенцы освобождались от каких-либо повинностей.
О лучших условиях нечего было и мечтать.

Но не с еврейским счастьем… Многие семьи, пока ждали лучшей судьбы, потратили все свои мизерные сбережения и влезли в долги. На помощь пришли бременские и франкфуртские общины, которые не только обеспечили переселенцев всем необходимым в дороге, но и составили небольшую библиотеку.

Барон Морис де Гирш

11 июля 1889 года пароход Vesper с эмигрантами на борту взял курс на Южную Америку и через 35 дней первые еврейские колонисты из Украины ступили на берег Буэнос-Айреса. О первом периоде пребывания переселенцев в Южной Америке узнаем из эмигрантских писем, которые печатались в 1891 году в «Одесском листке». Выяснилось, что правительство Аргентины не спешило выполнять свои договорные обязательства. Эмигрант пишет: «Очевидно, в нехорошее время мы прибыли в эту страну. Вчера (30 сентября 1889 года. — В.О.) правительственный агент заявил, что правительство не может предоставить нам землю на условиях контракта, поскольку ему желательно получить деньги за землю раньше срока, установленного контрактом…» Вопреки всем попыткам найти разумный компромисс, переселенцы вынуждены были подписать новые контракты с частными землевладельцами Палазисом и Артизой, потеряв все государственные гарантии.

В ноябре 1889 года большинство украинских евреев добрались до владений частных землевладельцев в провинции Санта-Фе, где основали две колонии: у Палазиса — Мониготес (Monigotes) и Артизы — Мойзесвилль (Moisesville). Впрочем, не все переселенцы были оптимистами. Большинство (60 семей) не захотели выезжать в колонии и остались в Буэнос-Айресе, променяв хлебопашество на более привычные профессии ремесленников. Инициатор эмиграции в Аргентину Кауфман и подолянин И.Хеш приобрели за наличный расчет по немалому земельному наделу и зажили «припеваючи», получая прибыли, удовлетворявшие их потребности с излишком.

Судьба переселенцев колонии Мойзесвилль сложилась относительно успешно, в декабре 1889 года колонисты получили возможность обрабатывать столько земли, сколько им позволяли силы и время. А в мае следующего года делили с землевладельцем первый урожай.

Контракт с Палазисом был значительно хуже правительственного (каждая семья должна была получить всего по 20 га пахотной земли, пару волов, плуг и в будущем — дом). Несмотря ни на что, евреи с энтузиазмом ждали обещанного. Но не тут-то было. В Аргентине происходила смена политической власти, и Палазис, как крупный землевладелец, принимал активное участие в политической жизни страны, практически забыв о своих колонистах. Так продолжалось почти год. Убедившись, что обещания контрагента ничего не стоят, переселенцы, кто богаче — начали строить собственное жилье, кто беднее — рыли землянки. Кормились с охоты и рыболовства, общими усилиями засадили несколько грядок. Ремесленники разбрелись по соседним селам, откуда приносили семьям по субботам свой мизерный заработок. Другие, строя собственное жилье, прослыли столярами и получали заказы на ремонт домов.

Кардинально изменилась судьба переселенцев в сентябре 1890 года, когда на странную колонию случайно натолкнулся профессор В.Левенталь, близкий товарищ известного филантропа барона Мориса де Гирша (Maurice Hirsch).

Коротко остановлюсь на личности последнего, ведь в Украине о благотворительной деятельности Гирша почти ничего неизвестно. Однако работу барона-филантропа на территории Украины трудно переоценить: в 1888 году он основал собственный благотворительный фонд для просветительской деятельности среди евреев Галичины и Буковины, результатом работы которого стало открытие 48 школ и училищ, где училось 7859 учеников; пытался создать в Российской империи фонд для устройства сельскохозяйственных, ремесленных и общеобразовательных школ, ферм и мастерских (из-за неприемлемых условий, выставленных властью, попытка не удалась); создал североамериканский фонд (12 млн. франков, приблизительно 3 млн. рублей по курсу конца 1880-х) для обустройства русско-еврейских эмигрантов (первая колония в США Вудбейн на  250 семей, сентябрь 1891 г.); в 1886 году прислал наместнику Галичины 100 тыс. франков для восстановления уничтоженного пожаром города Стрый; после пожара в мае 1889 года, когда было уничтожено три четверти Подгайцев, лично приехал в городок и раздал погорельцам (761 человеку), не взирая на национальность, 50 тыс. франков; финансировал строительство школ «Талмуд Тора» вТернополе и общеобразовательной в Козлове; за собственный счет содержал в Нью-Йорке школы по изучению английского языка для эмигрантов из России; неоднократно помогал погорельцам города Броды… Так что не удивительно, что Гирш, когда узнал о тяжелой судьбе украинских евреев в далекой Аргентине, чтобы помочь им обустроиться, отправил в Латинскую Америку вместе с Левенталем двух своих уполномоченных представителей.

Комиссия договорилась с Палазисом о передаче переселенцев в полное ведение барона, который гарантировал землевладельцу все долги колонистов. Подробнее остановимся на условиях этого контракта, ведь все они были выполнены в полном объеме, что способствовало успешному росту благосостояния еврейских семей. Барон Гирш предоставил переселенцам заем в 200 тыс. долларов (приблизительно 230 тыс. рублей по тогдашнему курсу). На эти средства закупили необходимый инвентарь и скот (на семью по две пары волов, паре коров, паре коней, 12 испанских овец, два плуга, одной бороне и т.п.). Семья получала по 45 десятин пахотной земли и меблированный дом на четыре комнаты. Кроме того, каждой семье к первому урожаю ежемесячно выплачивалось по 4 долл. на человека. Деньги, которые оставались, хранились у российского консула в Буэнос-Айресе и выдавались по потребности. Для управления колонией назначали опекунский совет в составе пяти колонистов. Землю не делили, а считали собственностью общины. Работали коллективно, а полученный урожай распределяли на три части: одна шла на погашение долгов перед Палазисом, вторая — перед бароном Гиршем, а третья — в пользу колонистов. В письме в Украину переселенец писал: «Радости эмигрантов нет пределов. Наконец, после долгих мытарств и бесконечных мучений, мы зажили тихо и мирно жизнью земледельца и, после возврата долгов, сумеем гордо заявить, что добились своего, хотя бы и с посторонней помощью».

Еврейские поселенцы колонии Маурисио. Конец XIX в., Аргентина. Фото из «Джуиш энциклопедии (1901—1902)»

В сентябре 1891 года Британское торговое ведомство утвердило устав «Еврейского колонизационного общества» (Jewish Colonization Association) с номинальным капиталом  2 млн. фунтов стерлингов, разделенных на 20 тыс. акций по 100 фунтов стерлингов каждая. Для большего веса с самого начала деятельности организации предоставили статус акционерного общества. Собственно, таким его можно было считать условно, ведь 19993 акции принадлежали барону Гиршу, а семь других распределили между собой выдающиеся деятели еврейского движения: барон Ротшильд, Юлиан Гольдштимт, Эрнест Йозеф Кассель, Моката, С.Г.Гольдштимт, Соломон Рейнах и Бенжемен Луи Коген. Лондонская Times опубликовала устав общества, состоявший из 19 параграфов. Отмечалось, что главной целью общества является: «Содействие переселению евреев из Европы и Азии, особенно из тех стран, где они обложены особыми налогами или ограничиваются политическими или другими законами; для осуществления цели Общество основывает в Северной и Южной Америке, а также в других странах земледельческие, промышленные и, по необходимости, другие еврейские поселения».

Общество всячески способствует развитию приобретенных колоний: строит дороги, телеграфы, каналы, сооружает синагоги, развивает курорты, торговлю в пользу эмиграции и т.п. Корреспондент Times комментирует: «Во всех отношениях речь идет о гигантском предприятии. Некоторые выдающиеся деловые люди поддержали его. Однако есть отдельные опасения. Прежде всего нужно выяснить, пригодны ли евреи для переселения и, особенно, для новой неразвитой страны?.. Кроме того, могут возникнуть осложнения с властью и населением там, куда будут переселены их компактные массы. Также неизвестно, насколько предприятие таких масштабов действительно улучшит положение большинства евреев…» Дальнейший ход событий доказал, что опасения журналиста были напрасными.

В 1892 году доктор В.Левенталь разработал долгосрочный план развития еврейских сельскохозяйственных поселений. Барон Гирш одобрил план, усматривая в нем возможность трудоустроить евреев — эмигрантов из России. В том же году российское правительство дало согласие на проект, надеясь, что на протяжении 25 лет Россию покинут 3 млн. 250 тыс. евреев. Но план не осуществился: аргентинский парламент не позволил продавать большие земельные наделы.

Активисты Еврейского колонизационного общества сразу взялись выполнять уставные задачи и уже в 1892 году доставили в Аргентину 2850 колонистов. Правда, после первых двух лет работы общества количество переселенцев не увеличивалось, а даже немного уменьшилось и на конец 1893 года составляло 2683 человека. Публикация устава общества привлекла внимание еврейского сообщества, и переселение в Аргентину оживилось: в 1893 году прибыли
243 еврея, в 1894-м — 2890, в 1895-м — 1763. Частично этими эмигрантами пополнялись и сельскохозяйственные колонии. Заметим, что, согласно переписи населения Аргентины  1888 года, на площади 2142 тыс. квадратных километров проживало 3807530 человек, из них 545 тыс. — в Буэнос-Айресе. 

На момент смерти барона Гирша (1896 г.) общество владело в Аргентине 302736 га земли в районах Буэнос-Айреса, Энтре-Риос и Санта-Фе, а в колониях проживало 910 семей (6757 человек). По состоянию на 1908 год в шести сельскохозяйственных еврейских поселениях (Мойзесвилль, Маурисио, Клара, Сан-Антонио, Люсиенвилль и Барон Гирш) проживало 13212 евреев, обрабатывавших 64433 га пахотной земли, на которых они в промышленных объемах выращивали пшеницу, рожь, овес, ячмень, сорго, подсолнечник, лен и три вида люцерны.

Деятельность колоний в Аргентине успешно продолжалась и в первой четверти  ХХ века. В 1925 году сельскохозяйственные колонии в Аргентине занимали 617468 га и насчитывали 20382 жителя. Вообще в Аргентине только выходцев из России проживало более 100 тыс. евреев. Однако дальнейшие события (массовое переселение в страну нацистских преступников, создание государства Израиль, сложные внутриполитические отношения, частые экономические кризисы, зависимость от иностранного рынка, выезд молодежи в большие города и т.п.) привели в середине  1960-х к упадку хозяйств еврейских фермеров. Сейчас в Аргентине проживают около 190 тыс. евреев (94% родившиеся в стране), которые заняты почти во всех сферах жизни государства.

Бывший наш соотечественник в апреле 1890 года писал на родину из далекой Аргентины: «Праздник — отдых от работы. Из окна смотрю на зеленое поле и за ним — в даль, где передо мною возникает замечательная перспектива необозримых степей с одиночными, будто оазисами, деревьями. Но мое духовное окно не здесь, а там, далеко за океаном, за степями и лесами, на прекрасных равнинах Подолья. Я ощущаю на лице легкий ветерок, слышу шелест молодой листвы, пьянею от едва нагретого апрельского воздуха и печальных мелодий малоросских песен. Как там прекрасно, как хочет туда моя душа и как глубока моя тоска по дорогой и вечной моей отчизне! Нет! Мы, первое поколение, не можем быть счастливыми в Новом Мире; счастливыми будут наши дети, которые не успели надышаться благодатным воздухом России! А я отдал бы весь покой, всю свободу за пядь земли близ родительских могил». Наверное, такие ощущения переживают и современные эмигранты. Но не каждому хватит духу в этом признаться.

(В статье использованы, кроме упомянутых в тексте, также публикации из газет ХІХ века: «Восход», «Діло», «КиевлянинЪ», «Киевское слово», «Недельная хроника Восхода», «Одесские ведомости», Kraj, Kurier Codzienny, Kurier Warszawski, Słowo, Wiek и др.)

Оригинал

Что делать еврею на Рождество?

26.12.2014   Семен Довжик
Европа только что отметила Кристмас, католическое Рождество. С этим праздником у меня связано немало воспоминаний. Дело в том, что шесть лет назад я переехал в Англию как раз накануне Рождества и плохо себе представлял, что делать еврею в этот праздник. Времени на рекогносцировку у меня было совсем ничего, поэтому я обратился к помощи зала, то есть задал этот вопрос в Фейсбуке. И получил емкий и исчерпывающий ответ: надо есть и спать. Я сразу успокоился: как-никак в этих двух занятиях у меня, еврея со стажем, накоплен впечатляющий опыт. Еда и здоровый сон удивительным образом перекликаются с еврейской традицией отмечания праздников. Все-таки у нас намного больше общего с представителями других религий, чем нам иногда хочется думать.

Кристмас в Англии, как и в других европейских странах, проходит весьма необычно: закрывается все. Магазины, рестораны, кино, почта, телеграф — все! Метро тоже закрыто, автобусы не ходят. Такое здесь случается всего один раз в году. Людей неподготовленных вымерший Лондон приводит в состояние шока. Но только не меня. Я, как никто другой, чувствую себя в этот день как дома. После пятнадцати лет жизни в израильской столице рождественский Лондон до боли напоминает мне субботний Иерусалим, когда тоже никто и ничто не работает. И только настоящие иерусалимцы знают, где в шаббат можно хорошо и вкусно поесть. Так же и в Лондоне в Рождество: места знать надо.

Для прочтения всего материала, кликнуть на текст.