В 2009 году опубликована книга Владимира Лившица – Горецкая еврейская община: страницы истории. Автор, ныне проживающий в Нацерет Илите, прислал для публикации на сайте главу о местных евреях, участниках войны, а также расстрелянных фашистами.
vladimir livshiz (1) (Для прочтения, кликнуть на название)
Опубликовано 19 марта 2012
Еще материал под общим названием: Владимиру Лившицу – 70 лет
Обновлено и дополнено 3 февраля 2016
Благодарю Геннадия Несиса, который передал первую главу второго тома книги “Вернуться в прожитую жизнь”, над которым он сейчас работает. Интересные воспоминания о различных событиях прошлого века, многих людях.
Главная героиня – Берта Лейкина – родом из Могилева, которая переехав в 1995 в США в возрасте 97 лет, весело отметила в ресторане “Пастораль” 105-й день своего рождения!
11 февраля 2012
Покой нам только снится!
Об авторе: Геннадий Ефимович Несис родился 22 мая 1947 года в Ленинграде. Закончил в 1969 году Ленинградский Технологический институт по кафедре теоретической электрохимии. Доктор педагогических наук, профессор, международный гроссмейстер ИКЧФ, Сеньор-тренер ФИДЕ, Международный арбитр, Заслуженный мастер спорта России, Заслуженный тренер России, Директор международного юношеского турнира «Юные звезды мира» (памяти Вани Сомова), литератор, журналист.
Геннадий Несис — олимпийский чемпион (1987-1992), чемпион Европы 1986 (в командном зачете), Победитель Кубка мира (1977-1982) и ряда крупнейших международных турниров (Мемориал П. Кереса — 1981-1985, Мемориал Бертл фон Массов — 1982-1986), Вице-чемпион мира (1981-1985) в игре в шахматы по переписке.
Но и это ещё не всё. Геннадий Ефимович — заслуженный мастер спорта (1992), заслуженный тренер России (1987), Международный Арбитр ФИДЕ (1994), Гроссмейстер ИКЧФ (1985), Сеньор Тренер ФИДЕ (2006), Многолетний тренер чемпиона мира ФИДЕ (Лас Вегас, 1999г.) А.Халифмана (c 1983), Государственный Тренер сборных команд СССР по Ленинграду (1984-1987), Заместитель Председателя Тренерского Комитета ФИДЕ (2000-2002). Арбитр Всемирной Шахматной Олимпиады (Москва, 1994г.), матча М. Чибурданидзе — Ж. Полгар (Санкт-Петербург), Матча Париж – Петербург, международных турниров в Вене, Майнце, Дортмунде, Санкт-Ингберте. Редактор альманаха ШАХ-Форум (1993г.) Член редколлегии шахматных периодических изданий Германии, Испании, Югославии. Шахматный журналист-аналитик. Тренер сборной команды «Маккаби» (Россия) с 1997 года.
Заместитель Председателя Оргкомитета и постоянный директор международного юношеского турнира по шахматам «Юные звезды мира”»(Памяти Вани Сомова) в г. Кириши (c 2003).
Aкадемик Международной Академии Наук Экологии и Безопасности жизнедеятельности МАНЭБ (2000), Доктор педагогических наук (2001), Вице-Президент Академии шахматного и шашечного искусства (c 1997), профессор (2003), автор 40 книг и более 300 статей по методике, истории и теории шахмат (опубликованных в 1982-2011 гг. в СССР, России, Германии, Италии, Англии, Испании, США, Нидерландах, Югославии, Польше, Болгарии. Украине, Латвии, Индии, Израиле, Белоруссии, Армении, Азербайджане), лектор авторского курса «Шахматы как феномен гуманитарной культуры» Санкт- Петербургского Университета культуры и искусства. Руководитель международных командных турниров «Шахматная осень в Сааре» (2009-2011 гг.)
Автор поэтических сборников и книги воспоминаний «Вернуться в прожитую жизнь» (Санкт-Петербург, 2011г.)
Ныне проживает в немецком Саарбрюкене.
Наконец-то могу разместить материал о проведенном в Калинковичах в марте 1967 года личном чемпионате СССР среди сельских шахматистах. К сожалению, пропал многие годы хранившиймя у меня журнал “Шахматы в СССР” за май 1967, в котором был опубликован большой отчет о прошедшем соревновании, который написал известный шахматный писатель и фотожурналист, москвич Борис Туров.
С третьей попытки, благодаря моему приятелю минчанину Александру Лешкову, в нацбиблиотеке был качественно отсканирован материал “Калинковичи принимают гостей”.
Об истории калинковичских шахмат и многих шахматистах я писал в материале Шахматы. Фотографии
В те годы я был близко знаком с Алексеем Жуковым, сельским врачом из под Гомеля, одним из участников чемпионата. Хочется думать, что он в здравии и отклинется сам, либо его родственники или знакомые. Буду рад, если кто-то из других участников сообщит о себе и поделится воспоминаниями о пребывании в городе. Мне представляется, что ныне один из самых известных шахматных арбитров мира, азербайджанец Фаик Гасанов, был среди участников.
На фото с известной в советские годы эстонской шахматисткой Майей Раннику, в дальнейшем 2-кратной чемпионкой Союза, можно увидеть совсем юных Марика Зальцмана, трагически погибшего во время службы офицером в армии, Мишу Шустина, жителя Израиля и Сеню Винокура, ныне живущего в Калинковичах – Мозыре. Сзади выглядывает Гена Басок. Хотелось бы назвать имена еще двух парней, которые жили, как мне кажется, в районе улиц Советской и Крестьянской (ныне Волгоградской). Если кто-то знает, напишите.
2 февраля 2012
P.S.
К сожалению, пропало огромное количество отличных снимков всех участников того турнира, так и, проведенных неоднократно в предыдущие годы сразу после открытия шахматного клуба, республиканских командных турниров общества “Урожай”, различных областных, городских и районных соревнований, фотографии практически всех местных любителей шахмат и шашек. Они бы очень дополнили этот и предыдущий материал. Надежда лишь на то, что со временем кто-то пришлет имеющиеся дома отдельные фотографии, а также, если, приложив огромные усилия и потратив много времени, добраться до местной газеты, и, перелопатив ее с года 63 до середины 80-х, отыскать печатавшиеся шахматные материалы, заметки, в которых были и снимки, которые можно было бы перефотографировать. Удастся ли когда-нибудь это сделать, большой вопрос. На все нужно финансирование, чтоб кто-то был заинтересован заниматься. Но, к огромному сожалению, даже те из бывших калинковичан, ныне живущих в разных странах, кто мог бы безболезненно помогать финансово сайту, а таких немало, по-прежнему остаются глухи и безразличны. И это самое печальное.
Обновлено 20 октября 2015 и 14 мая 2016
***
Текстовой вариант и дополнение к публикации Бориса Турова читать в
Калинковичи. Чемпионат Союза среди сельских шахматистов 1967
11.11.2021
Выражаю признательность моим приятелям: калинковичанину Владимиру Лякину, различные материалы которого присутствуют на сайте, обнаружившему в национальной библиотеке в областной газете “Бальшавiк Палесся” за 1940 и 41 годы ряд интересных материалов. Минчанин Александр Лешков сразу откликнулся на мою просьбу сходить в библиотеку, где ему отсканировали полные номера тех газет, после чего он переслал файлы. Единственное замечание на будущее: сканировать надо так, чтобы файлы не оказались огромны , что приводит к серьезным проблемам при размещении материалов на сайте.
“Бальшавiк Палесся” 11 лiпеня (июля) 1940, стр. 1
“Бальшавiк Палесся”, 11 лiпеня 1940, стр. 2
В этом номере большой интерес должен представить материал “Сонечным шляхам“, о еврейской сельхозартели “Труд”, написанный Д. Сергеевым (псевдоним калинковичанина, писателя Дмитрия Сергиевича, 100-летие со дня рождения которого будет в нынешнем 2012 году.
Возможно, кто-то найдет фамилии знакомых или родственников. Буду рад получить отклики о дальнейшей судьбе тех людей.
Также Александр Лешков прислал отсканированный в той же нацбиблиотеке материал из журнала “Шахматы в СССР” за май 1967 о всесоюзном первенстве среди сельских шахматистов, проходившем в Калинковичах 45 лет назад! Его написал известный шахматный писатель и фотожурналист, москвич Борис Туров. Думаю, что есть еще немало людей, которые помнят о том времени и самом соревновании. Материал будет размещен в ближайшее время.
Об истории калинковичских шахмат и многих шахматистах я писал в материале Шахматы. Фотографии
1 февраля 2012
Какой же это был яркий, солнечный день – 1 сентября 1960 года! С тех пор прошло уже полвека, но я отчетливо помню, как утром вся семья вышла провожать меня, уже второклассника, на крыльцо нашего «финского» (почему-то их так называли) деревянного домика, что стоял в ряду таких же на самом краю улицы Белова райцентра Калинковичи. Я выгляжу очень солидно: в новых, специально купленных для школы брюках и ботинках, в красивой футболке, которую мне смастерила из чего-то «взрослого» на швейной машинке мать, и главное – за спиной у меня с учебниками не какой-то несчастный брезентовый портфельчик на веревочках, а настоящая офицерская сумка-планшет на кожаном ремне.
Накануне, когда мы с матерью были на «новом» рынке, что на Житковичском тракте, я заметил эту сумку в ряду, где торговали ношеными вещами, керогазами, примусами и прочим несъедобным товаром. Торговка, дебелая тетка, одетая «по-российски», явно из нашего военного городка, запросила за нее какую-то несусветную цену, и мать молча потащила меня за руку дальше. Но я упрашивал, канючил, и, обойдя весь базар, и не найдя другой такой сумки, она долго пересчитывала деньги в сумочке, что-то прикидывала, высчитывала, и купила-таки этот предмет моих детских вожделений. Сумка была светло-коричневая, почти новая, с разными отделениями и кармашкам, в одном из которых я даже обнаружил наполовину стертый ластик. Только подумать, совсем недавно ее носил како-то бравый лейтенант или капитан, а может даже тот самый полковник со звездой Героя, что как-то приходил в нашу школу! Я был по-настоящему счастлив.
Сейчас, прижимая к груди большой букет георгин, только что срезанных матерью в палисаднике, я гордо шагаю по улице и на повороте оборачиваюсь. Вся семья, стоя на крыльце, смотрит мне вслед: строгий, неулыбчивый отец, мать с маленьким, недавно родившимся братиком Сашей на руках, и другой брат, пятилетний Витя. Отец сегодня даже немного задержался с уходом на работу, чтобы проводить меня. Он в своем неизменном темно-сером кителе без погон, что носили в те годы многие работники госучреждений. Есть у отца и гражданский костюм. На 9 мая он достает из хранящейся в шкафу шкатулки свои медали и разрешает мне и Вите прикрепить их на пиджак: сначала «За боевые заслуги», потом «За победу над Германией» и еще несколько других.
О войне отец не любит рассказывать, на мои вопросы отвечает хмуро и односложно. С матерью он более многословен. Однажды ночью я просыпаюсь от их негромкого разговора в темноте.
– Перед самой войной дали мне в части отпуск, десять суток… Ехать некуда, кроме как к старшему брату Федору, он тогда с финской вернулся, женился… Пока добрался от Петрозаводска, уже пора и обратно на службу, дня два только у него и погостил. От деревни до станции километров десять, брат в колхозе подводу взял, чтобы меня отвезти. И надо же – километра не проехали, догоняет «полуторка», их всего-то на район несколько было. Ну, я махнул рукой, чего зря лошадь морить, шофер притормозил, запрыгнул со своим вещмешком в кузов – и поехали… Не могу, Оля, себе всю жизнь простить, зачем я это сделал, ведь пока до станции добрались бы, столько можно было бы еще с братом поговорить… Я же демобилизовался только в сорок шестом, приехал домой, а брата уже нет на свете… Потом разговор становится тише и под убаюкивающий шелест родных голосов я опять засыпаю.
В большой застекленной рамке, где находятся фотографии всей нашей родни, есть три молодых парня в «буденновках». Это братья отца – Федор, Алексей, Иван, я их никогда не видел. Иван и Алексей погибли на фронте, Федор вернулся с войны страшно искалеченный и вскоре умер от ран. Отец тоже получил осколок немецкого снаряда, на спине у него большая багровая «заплатка» с рваными краями. Он работает в калинковичском отделении Госбанка, уходит рано, приходит поздно, с нами, детьми, занимается только по воскресеньям. С особым нетерпением мы с братом ожидаем приезда отца с экзаменационных сессий из Ленинграда, где он учится заочно в институте. Кроме разных вкусных вещей, которых в здешних магазинах не сыскать, отец всегда привозит книги – для себя, по экономике, матери – ее любимых Пушкина и Мицкевича, другую классику, и нам – разную детскую литературу.
Мать тоже очень занята на работе, она преподает в двух городских школах белорусский язык и литературу, а сейчас, в связи с рождением братика Саши, в отпуске. Страсть к собиранию хороших книг у меня точно от нее. Книг у нас дома много, ими забита высокая, большая плетеная этажерка. Когда родителей нет рядом, я люблю смотреть «взрослые» книги. Среди них есть одна без обложки, очень странная: вроде по-русски написана, но в конце многих слов стоит твердый знак, и еще в тексте несколько странных букв попадаются, в моем букваре таких нет. В старых учебниках матери на первой странице портрет усатого дядьки с мудрым прищуром глаз, под ним – стишок с названием «Сталин» белорусского поэта-классика. Текст я уже не помню, остались в памяти только рефреном повторяющиеся несколько раз строки:
Як сонейка свеціць
Дарослым і дзецям.
(Так значит это в его честь нашу двухэтажную каменную школу старшеклассники называют Сталинской!).
Брата Витю водят в детский сад, но сегодня, по такому торжественному случаю, оставили дома. Все они с крыльца машут мне руками и я, скрывшись за поворотом, бегу уже вприпрыжку вдоль длинных заборов, потом по узкому переулку на параллельную улицу Калинина, в начале которой (в «городе») стоит большое, потемневшее от старости деревянное здание. Двухэтажная каменная «Сталинская» школа переполнена, занятия идут в три смены, и поэтому наш 1-й, а сейчас уже 2-й «б» класс временно помещен сюда, в «Дом пионеров». От старенькой буфетчицы, что продает нам на большой перемене пирожки и кисель в стаканах, мы знаем, что здесь до революции была еврейская синагога, а потом, до войны, горисполком.
Городок наш небольшой, в центре, по улице Советской, булыжная мостовая и деревянные тротуары. От железнодорожной станции, что постоянно напоминает о себе паровозными гудками, его отделяют пустыри и огороды. На магазинах и официальных зданиях висят плакаты с призывами перевыполнить задания «семилетки» и торжественно провозглашающие, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Мы, зеленая молодежь, не сомневаемся, что так и будет, взрослые верят не очень, но говорят об этом мало, вполголоса, поругивают какого-то «кукурузника» при перекурах и вечерних посиделках на лавочках у домов. В глазах у них – усталая, непонятная тогда нам, детям, обреченность от несбывшихся после страшной войны и победы надежд на лучшую жизнь.
В старой деревянной чайной, переименованной недавно в ресторан, заседают вернувшиеся в город из казахстанских степей «целинники». А вывеску «чайная» переместили на забегаловку, что в начале Житковичского тракта. Обычно она пустует, но в базарный день битком набита подводчиками из соседних деревень, которые пьют отнюдь не чай. Иногда здесь находят друг друга земляки, однополчане, и тогда перекус затягивается надолго, а сквозь клубы сизого дыма от «Беломорканала» и местного самосада на улицу через распахнутые настежь двери доносятся обрывки задушевных разговоров.
– А помнишь, как ночью из разведки возвращались… залегли на нейтралке, лупят и немцы, и свои… нет, его потом убили, а я в госпиталь попал, в Саратов…
Отцы многих моих одноклассников, люди разных возрастов, тоже воевали. Когда, ведя нас, малышню за руку, они встречаются где-нибудь у бочки с пивом или квасом в «городе», то устраивают перекур с подобными разговорами, а мы носимся вокруг по своим детским делам. Даже очень молодого на вид отца моего приятеля Славика Сустина я увидел как-то с медалями на пиджаке: успел в последний фронтовой призыв.
По религиозным праздникам оживляется обычно пустынный дворик красивой каменной Свято-Никольской церкви, что напротив городского сквера. Мы школьники, люди просвещенные, точно знаем, что религия – это опиум для народа (зловещее слово «опиум» обозначает явно что-то нехорошее), но с интересом поглядываем издалека на эту толпу, состоящую в основном из пожилых женщин, каких-то убогих старцев и нищих.
Еще один попрошайка средних лет, когда нет рядом милиции, сидит на перроне железнодорожной станции. Между ног у него повернутый «гузиком» вниз картуз с несколькими медяками, обе руки отрублены по запястья. Местные ему не подают, это бывший полицай. Его покарали так партизаны за страшное преступление, о котором упоминать здесь не стоит. Пассажиры проходящих поездов, не скупясь, бросают мелочь калеке, и он, ловко подхватив картуз своими обрубками, после отхода состава быстро убегает прочь. Ему, считай, повезло, легко отделался. Ребята постарше показали нам, малышне, ветку на старом дубе напротив чайной, на которой после освобождения города какие-то «смершевцы» (что за люди, что о них говорят даже шепотом?) принародно повесили пятерых пойманных полицаев. И когда наша ватага (я и соседи-одногодки Саша Мельник, Витя Москаленко, Валера Шевко, Вася Ком, Вова Апарцуф), случается, вечером проходит мимо этого дуба, все разговоры разом умолкают, на душе становится жутко, и мы таращимся в темноту листвы, словно там еще можно разглядеть тех висельников.
Свой «скелет в шкафу» обитает на так называемой «Адамчиковой горке». Собственно это мы так прозвали большой всхолмленный песчаный пустырь на околице Гомельского тракта, потому что в ближайшем к нему доме живет Адамчик, малыш лет семи. В январскую ночь сорок четвертого, когда советские войска с боем брали город, с этой возвышенности по ним вел сильный огонь немецкий пулеметчик. Когда фашиста обошли и убили, то обнаружили, что это был какой-то штрафник, прикованный к своему пулемету цепью. (Это не байка: отец Адамчика Павел рассказывал, как наутро после боя снял с трупа эту цепь и потом – хороший полушубок. Уже в зрелом возрасте, приехав как-то в отпуск, я зашел к брату в наш старый дом, и с удивлением услышал, как подростку-племяннику кричали с улицы его друзья: «Витек, ждем тебя на Адамчиковой горке!» Она существует и сейчас, хотя уменьшилась в размерах. И Адам Павлович, уже имеющий внуков, живет все там же).
После войны прошло уже пятнадцать лет, но следы ее все еще зримы и осязаемы. На нашей улице живут несколько одиноких «солдаток», чьи мужья погибли на фронте, дети уже выросли и разъехались или умерли во время войны. По многолетней привычке исполнять, кроме своей, женской, и мужскую работу, они ловко управляются с лошадью, колют дрова и таскают тяжелые мешки с картошкой. Две из них, Тамара и Христина, часто встречаются у колодца через дорогу и, поставив ведра с коромыслами на землю, о чем-то долго толкуют. Иной раз ветер доносит обрывки разговоров, и я понимаю, что так оживленно обсуждаются события невообразимой давности.
– Уже как я просила, как молила этого немца, панночку, даражэньки, не забирай подсвинка, у меня ж детки малые… он скалится, рожа поганая: гут, гут… забрали, и курей последних переловили…
Рядом с Тамарой живет Дора, одинокая женщина лет сорока, они занимают по комнате в таком же «финском домике», что и наш. Дора молчалива и необщительна, в постоянных коммунальных «разборках» и вечерних посиделках на лавочке не участвует. Я никогда не замечал улыбки на ее печальном, со следами былой красоты, лице. До войны их большая семья жила на соседней улице Куйбышева, она, единственная дочь и младший ребенок в семье, работала на калинковичском телеграфе. В августе сорок первого в городе формировался батальон связи, туда вступили многие калинковичские девчата, и Дора тоже. Старики-родители, вроде, отговаривали, куда тебе такой молодой на войну, братья за тебя отвоюют, но не убедили. Сильно горевали, думали, пропадет их дочь. Вышло, однако, иначе. Братья погибли на фронтах, а Дора вернулась с войны целой и невредимой, но увидела не месте родного дома пепелище. Ее родителей с малолетними племянниками, также как и сотни других калинковичских евреев, расстреляли фашисты. Осталось она одна-одинешенька на белом свете.
Мимо часто проходит стройный мужчина лет тридцати пяти, снабженец из конторы «Заготскот», что расположена в самом конце нашей улицы. В руке у него неизменный портфель с бумагами, другой рукав шерстяной гимнастерки, пустой, ловко подоткнут под офицерский ремень. Все лицо в рубцах и пятнах ожогов: рассказывают, что горел в танке. У нашего соседа Романа одна нога намного короче другой, из-за чего он ходит как-то боком, враскачку. Про него говорят, что провоевал только один день и в этот же день был ранен. У другого соседа, старика Остапа, одной ноги нет вообще, лишился ее еще в первую мировую. На его дворе нет собаки, и в сезон мы безбоязненно лазим туда в сад за черешнями. Иногда дед замечает нас в окно, стучит по стеклу и машет оттуда своим костылем. Мы уходим не спеша, все равно калека нас не догонит.
Летом, пользуясь тем, что у родителей, измученных каждодневным тяжким трудом, до нас просто «руки не доходят», мы предпринимаем регулярные вылазки в лес за восточной городской окраиной. Там много траншей, окопов и блиндажей, которые хотя уже и заросли кустарником, все еще хранят в себе немало военных трофеев. Если по траншее змеятся обрывки красного телефонного провода – это немецкая. Патроны здесь под тонким слоем земли кое-где лежат россыпью, за пять минут можно насобирать полную пригоршню. Мы бросаем их в костер и шустро прячемся по окопам и воронкам, прижимаясь к земле. Вскоре раздаются частые хлопки, а иной раз над тобой свистнет шальная пуля. И страшно и весело! Попадаются мины и снаряды, но мы их не трогаем. Каждый день мимо нашего дома в школу ходит подросток лет двенадцати. Он всегда один и сильно хромает, почти волочит левую ногу. Года три назад пятеро пацанов с улицы Куйбышева взорвали большой снаряд, в живых остался только он один.
Еще летом мы днями пропадаем на речке, что протекает через город, ловим вьюнов и купаемся. Детвора называет ее «Переплюйкой»: она всего 3-4 метра шириной, но когда-то была гораздо полноводнее. Наш учитель физкультуры и бессменный Главный судья на всех городских футбольных матчах, Борис Матвеевич Брегман рассказывал, что в детстве, когда половодьем сносило мост, вместе со своими друзьями зарабатывал перевозом на плоту людей и лошадей с одного берега на другой. Шильда у моста на Советской гласит, что это «Закованка», а женщины, что полощут белье у другого мостика, на Гомельском тракте, кличут нашу речку «Кавней». Через много лет в каком-то энциклопедическом справочнике белорусских водных ресурсов я нашел ее официальное название – «канал Н-1 (Калинковичский канал)». И уже совсем недавно, на картах 1842 и 1878 годов, что хранятся в Национальном историческом архиве Беларуси, обнаружилось ее истинное, давно забытое название – речка Каленковка.
С другом Сашей Мельником, тоже великим любителем книг, мы часто посещаем детскую библиотеку, что занимает часть старого деревянного дома по улице Первомайской и всегда переполнена детворой. Положив принесенные книжки на еще высокую для нас стойку, мы ждем своей очереди к библиотекарше и разглядываем выставленную на полках литературу. Меня особенно привлекает 5-й том (всемирная история) многотомной детской энциклопедии. Но строгая хозяйка всех этих книжных богатств быстро пресекает мои претензии – мал еще! (Полгода спустя она все же даст мне эту большую желтую книгу, которую я перечитаю раза три, наверное).
Еще мы любим ходить на «маевки», что время от времени устраиваются летом в загородной дубовой роще. Там можно насобирать пустых бутылок и сдать их в магазин в обмен на газировку или пряники. Иногда городские гуляния проходят в центре, на улице Советской. Тогда на большую деревянную арку, что является входом в огороженный сквер (иначе его давно бы уничтожили козы с окрестных подворий) натягивается большой кусок белого полотна и с наступлением темноты демонстрируется бесплатное кино. Обычно это патриотическая лента вроде «Красных дьяволят» или «Подвига разведчика».
В Калинковичах только полгода назад открылся просторный и светлый кинотеатр «Знамя», где уже не показывают, как бывало в старом деревянном РДК, «немое» кино. Здесь демонстрируются фильмы современные, даже цветные, огромный зал всегда полон, а на выходные достать билет просто проблема. В городе нет еще определяющих его нынешний облик торгового дома «Березка», гастронома «Юбилейный», корпусов Полесского совхоза-техникума, величественного Свято-Казанского храма, на их месте неказистые деревянные домишки с огородами и садами.
В магазинах очереди, хлеб продают по одной булке в руки, сахар, крупы и наши любимые конфеты «подушечки» – вразвес. Почти повсеместно в домах печное отопление, в них еще нет газа и водопровода, а к владельцам весьма редких телевизоров посмотреть концерт столичных артистов собирается чуть ли не половина улицы. Зато в каждом доме и даже кое-где на центральной улице висят большие черные «тарелки» радиотрансляторов, настроенных на одну волну:
– …миролюбивая внешняя политика нашей партии и государства… агрессивная сущность империализма… им не сломить волю свободолюбивого кубинского народа… выше знамя социалистического соревнования!
В городе еще довольно много гужевого транспорта, редкие автобусы всегда переполнены, а вокруг остановившейся у магазина «Победы», «Москвича» или «Волги» (на них обычно приезжают военные летчики из соседнего гарнизона Бобровичи) быстро собирается стайка глазеющей детворы. И еще никто не догадывается, что где-то далеко проходит подготовку на космонавта Юрий Гагарин.
За первый год учебы мы очень сдружились и в конце летних каникул с великим нетерпением ожидали новой встречи. Класс был большой, интернациональный: примерно половину его составляли еврейские ребятишки, остальные были «тутэйшыми» белорусами (в их числе и автор этих строк) и русскими, в основном из семей военнослужащих, что жили в нашем военном городке. Даже спустя много лет, я хорошо помню ту озорную, едва сдерживающую накопившуюся за лето энергию, ватагу своих восьмилетних сверстников.
Возле окна на первой парте сидят сын железнодорожника Валера Гуцев (он выучился потом на инженера) и первая красавица в классе Таня Низовцева (будущий главный экономист одного из калинковичских предприятий). За ними Гриша Тозик (окончил мореходку и стал судовым механиком), Люда Терешкович (сейчас Пинская, работает в районном ДК), Валера Миронов (авиационный техник), Оля Тимошенко (учительница), Коля Заведеев (высококлассный специалист-электрик) и Таня Малащенко (преподаватель музыки). А вот Элла Махтюк, Аркадий Феферман, Фима Шехтман, Регина Гозман, Слава Сустин, Фима Факторович, Аркадий Голод – они со временем уехали в Израиль, США и состоялись там как успешные предприниматели, врачи и педагоги.
На предпоследней парте среднего ряда сижу я и Володя Скаржинский, сын начальника калинковичского военного госпиталя, оба мы во взрослой жизни стали офицерами. Сейчас все внимательно слушают нашу учительницу, Нину Гавриловну Кулешову. Девчонки нашего класса, да и ребята тоже, в нее просто влюблены. Уже в возрасте, спокойная, с мягким грудным голосом, она неслышно ходит по классу, иногда склоняясь над нашими тетрадками, и может, в знак поощрения, потрепать чьи-то вихры. Нина Гавриловна знает все про каждого из нас, знает наших отцов и матерей, знает много-много интересного – кажется, все на свете. И еще, она была женой бывшего красного кавалериста, воевавшего «на гражданской» в дивизии самого Чапаева!
Сегодня, в первый день нового учебного года, учительница рассказывает о нашей Родине, Беларуси, о трудных двадцатых годах, когда они, молодые калинковичские комсомольцы, строили новую жизнь, о страшной войне с фашистами, старшекласснике железнодорожной школы Косте Ермилове и его товарищах, героях калинковичского подполья, об освобождении города и его послевоенном восстановлении. Помню, когда она закончила свой рассказ, я поднял руку и спросил, что означает название нашего города, и когда он появился.
– Наши Калинковичи еще не так давно были маленьким местечком – ответила Нина Гавриловна – и я слышала, что стали так называться, потому что были окружены калинковыми рощами. У каждого города есть своя история и наша, наверное, тоже очень интересная. Но она еще не написана и, может быть, это сделаешь именно ты, Володя, когда вырастешь. Слова этой мудрой женщины я запомнил навсегда. И написал, спустя полвека, о моем городе и земляках книжку «Мы с берегов Каленковки».
Другие материалы автора, белорусского писателя, краеведа, можно прочесть здесь: В. Лякин. Несостоявшийся визит «батьки» Махно в Мозырь и Калинковичи,
История станции Мозырь-Калинковичи ,
Ремесленники и торговцы. Зусь Зеленко
К 70-летию освобождения Калинкович и ряд др.
А ниже можно услышать историю города
Добавлено 7 февраля 2015 г.
Поздравляю всех с Ханукой – праздником света и добра. Хорошего здоровья, счастья, удачи, благополучия! Мира и тепла в душе!
Мириам Гурова.
СВЕЧИ В ОКНЕ
Друзья прислали по интернету из Нью-Йорка ханукальные заметки одного из бывших соотечественников-минчан. Евгений Геллер описывает начало 90-х, свои первые шаги в эмиграции и свой восторг от обычая нью-йоркских евреев выставлять на Хануку в окнах зажженные свечи:
«…И все-таки самое яркое впечатление произвели на меня ханукальные Меноры, выставленные в окнах: дескать, смотрите — здесь живут евреи!
Поздно вечером, возвращаясь домой с курсов английского языка, я мог стоять часами, как заколдованный, перед домами на Ocean Parkway, наслаждаясь ханукальными огоньками. Я не мог тогда понять, зачем рисковать, «выставляя» свое еврейство напоказ? Прошло время, и я понял, откуда и почему возникали у меня такие мысли и сформировался «синдром» ханукальной Меноры.»
Дальше автор рассказывает, как в начале 70-х годов в связи с аварией на одном из минских заводов над евреями города нависла опасность погромов. Как советская пресса подливала масла в огонь слухов об этом. Как составлялись списки евреев и как в домоуправлениях с радостью откликались и сообщали сведения. Кому? – видимо, тем, кто погромы планировал. И как это все повлияло на него, автора. Потому что, продолжу цитировать:
«На домах появились «загадочные» знаки. В трамвае я случайно услышал доверительный разговор двух подростков: «Завод футляров взорвали жиды, и скоро их будут убивать — батя так сказал…»
…Заведующая редакцией Белорусского телевидения, где я вел свою телепередачу «Спортландия» (ее муж работал в ЦК КПБ), ни с того ни с сего предложила мне привезти моих детей на несколько дней к ней — в целях безопасности.
…Однажды утром, выйдя из дома, я заметил двух своих студентов. На вопрос, почему не на занятиях, они мне ответили как-то уклончиво. Потом уже я узнал, что они охраняли своих преподавателей-евреев…»
Далее Геллер описывает, как в Минск «в срочном порядке прибыл тогдашний секретарь ЦК КПСС Дмитрий Устинов. После совещания в верхах на всех предприятиях, в учебных заведениях города прошли партийные собрания: слухи о предстоящем погроме специально распускают сами евреи, чтобы «заманить» своих единоверцев в Израиль…»
И заканчивает свою заметку Е. Геллер очень оптимистично:
«С тех пор прошло много лет. Большинство евреев покинули Минск, и я в их числе. Многое позабылось. Но с наступлением Хануки каждый раз невольно всплывают в памяти те дни. И как ассоциативная связь — огни ханукальной Меноры на Ocean Parkway.
Скоро Ханука. На протяжении многих лет я с удовольствием прихожу к большой Меноре на Брайтоне, чтобы вместе со всеми радоваться празднику торжества еврейского духа и силы, празднику чудес.»
Почему-то меня совершенно не умилила эта история. Эка невидаль, менора на Брайтоне! Теперь и в Москве хабадники вон какую огромную ханукию воздвигают каждый год прямо у стен Кремля – и ничего, все привыкли. Мир изменился. Мы и сами любим разглядывать огоньки, специально гуляя на Хануку вечером по Иерусалиму. Туристы в эти дни тоже любуются ханукальными светильниками – на окне ли, в дверях ли, у стен ли или у ворот. Некоторые авторитеты считают, что обязательно устанавливать ханукию при входе в дом, чтобы прямо под мезузой. Галаха допускает разные варианты, тут главное, чтобы свет Хануки был виден с улицы.
Особенно красивы огоньки в старых кварталах, где их обрамляет старинная рама окна, или диковинная решетка ворот, светильники ставят и в специальные витрины, они удивляют разнообразием форм, особенно эффектны в ночи маслянные маленькие плошки с фитилями – они не только ярко и долго горят, от них еще и тянет ароматом оливкового масла.
Но все же зацепила меня статья почтенного американского еврея, бывшего минчанина. Может быть потому, что ее автор – Евгений Моисеевич Геллер – старинный друг семьи Гуровых, и в Минске он часто бывал в нашем доме, вместе с супругой Ольгой (кстати – двоюродной сестрой известного диссидента Льва Овсищера). И отчетливо вспомнилось его озабоченное и даже испуганное лицо, когда зимой 1989 года, будучи у нас в гостях на улице Чернышевского, Геллер расспрашивал моего мужа Аркашу, указывая на горящие ханукальные свечки:
– И зачем именно на окне? Ну поставил бы куда-нибудь, я не знаю, на стол. В уголок.
Аркаша терпеливо объяснял, что такая, мол, традиция.
– Ну хорошо, ты не боишься, так хоть о маме подумай! О молодой жене. Для чего такая бравада?
И тут Аркаша произнес спокойно и тихо:
– Чтобы развеять тьму.
Аркаша вовсе не считал себя героем. И никто из нашей компании, ставя свечки на окно, не думал, тогда, что это опасно. В то «перестроечное» время дышалось значительно легче: наших уже перестали сажать за преподавание иврита и начали выпускать в Израиль. И, чувствуя слабину советской власти, мы вели себя уже совершенно нахально. Не таясь, водили в дом иностранцев. Громко распевали на субботних трапезах песни на иврите в десять глоток – а то и больше. Бывало, и до двадцати гостей умещалось за нашим столом. Опять же, молодежь уже не стесняясь ходила в синагогу. И группы по изучению иврита уже не вмещали всех желающих.
Но то – молодежь. А старшее поколение продолжало нервничать. Они несли в себе этот страх, этот совковый привычный сосущий под ложечкой инстинкт тайного еврея: сиди тихо и не высовывайся. Дома на кухне они уже привычно говорили все, что думали, но – публично? На улице? Помню ужас одной нашей тетушки, которая спросила Аркашу, собиравшегося утром в синагогу в талите:
– Что, прямо так по улице и пойдешь?
– Нет, сверху плащ накину.
– А кипа?
– Беретом прикрою…
В квартире этажом ниже проживала, между прочим, семья В. Про главу этого семейства было известно, что он – полковник КГБ в отставке. Я уже встречала этого В. в подъезде. Он был интеллигентного вида, невысок и очень вежлив, его дочери были выпускницы музыкальной одиннадцатилетки при консерватории, да и сам он весьма прилично поигрывал на рояле. Слышимость в доме была вертикальная.
Однажды зимним вечером – это была седьмая, кажется, свеча Хануки, совпавшая с шаббатом, моя свекровь здорово перепугалась, когда в самый разгар песнопений раздался резкий звонок в дверь:
– Ну вот, допрыгались! Наверное, соседи донесли о наших сборищах, – и, вздохнув, она пошла отворять.
По-свойски, в тапочках и спортивном костюме, полковник В. вошел в прихожую и спросил:
– Лина Борисовна, а нет ли у вас взаймы крупной соли – жена капусту затеяла…
И пока она искала на кухне соль, В. заглянул в гостиную:
– Здравствуй, Аркадий… О! Да у вас тут гости?..
Картина открылась ему такая. Горят свечи в подсвечнике на столе. А на окне горят маленькие цветные свечки в маленькой же меноре. Стол накрыт лучшей посудой и серебром. За столом – пятеро мужиков в черных шляпах поедают «драники». Двое из них были наши, а трое – посланники Любавического ребе, которые широкими улыбками демонстрировали прекрасную работу американских дантистов. Остальные трое юношей, включая хозяина дома – в вязаных кипах…
– По какому поводу празднуем, молодежь? – бодренько интересуется сосед, ухмыляясь.
Но свекровь начеку, перехватила ответ:
– А это… день рождения невестки у нас! Вот родственники приехали, – А тем временем сама вкладывает ему в руку искомую пачку соли и потихоньку тянет в сторону выхода.
– С днем рождения, милая! – говорит мне В., переводит взгляд на ханукальный подсвечник, затем на другой, субботний, и со сдержанной улыбкой Штирлица, разгадавшего коварный умысел Мюллера, полковник в отставке откланивается.
Никому сосед нас не сдал, хотя, как выяснилось потом, все про нас понял. Но мы тогда этого еще не знали. Дальше события развивались так.
В нашей синагоге «служили» раввинами молодые посланники Любавичского Ребе, сменяя друг друга раз в три месяца – вахтенным методом. Они были совсем юными, то есть неженатыми, организовали при синагоге мальнькую йешиву, а готовила ежедневно для них всех добрая женщина-минчанка – Лена Элимелех. Хабадники справедливо считали, что все минские пекарни некошерны, и потому не ели покупного хлеба, а употребляли вместо него привезенную с собою мацу. И вот за месяц до Песаха они остались вовсе без хлеба, так как по обычаю в этот предпасхальный период нельзя есть мацу, чтобы к празднику соскучиться по ее вкусу. И вот тогда, наведя справки в общине, они узнали, что в городе Минске есть только одна женщина, которая печет кошерные халы каждую пятницу.
Они побывали у нас в гостях и попросили испечь халы и для них. Я сказала, что с радостью, но у меня кончились кошерные дрожжи, да и мука – в Минске ее продают по талонам. Тут же хабадники позвонили на «Севен Севенти» – в ставку Ребе, – и прямо следующим рейсом из Нью-Йорка в Москву, а оттуда поездом в Минск был доставлен мешочек дрожжей. Мука же была добыта совсем просто: хабадники договорились, что все выезжающие на ПМЖ будут сдавать в синагогу свои неиспользованные талоны.
На Песах из города Страсбура нам прислали большие коробки упакованной мацы. Хватило на всю общину. Но сразу же после Песаха хабадники приволокли уже килограмм пять дрожжей и заявили, что очень любят мои халы, которые чудесным образом не черствеют всю неделю! С тех пор наша квартира с утра в пятницу превращалась в мини-пекарню и одуряюще вкусный аромат свежевыпеченных хал плыл по подъезду и выплывал на улицу, так что следующие посланцы Ребе безошибочно находили нашу квартиру по запаху.
В одну такую пятницу, когда три наши и восемь «хабадских» хал уже были выложены на доски и накрыты полотняными рушниками, в дверь позвонили. Я ждала хабадников и открыла. Это был полковник В. Я растерялась, а он вошел прямо в кухню и сказал:
– Да не волнуйтесь вы, милая. Я же вырос в местечке, где было много евреев. И запахи субботней халы помню сызмальства. И что субботу вы отмечаете, и что за язык, на котором песни ваши – все мне понятно. Муж дома?
– Нет, на работе.
– Вы ему передайте, что меня бояться не надо. Можно и посоветоваться, если какие проблемы возникнут. И еще. Я – не “гэбэшник”, как вы давеча по телефону кому-то сказали. Я служил в ГРУ. И большей частью – заграницей. А вот моя Миновна прислала вам подарок. Пеките на здоровье.
И он положил на кухонный стол увесистый пакет муки.
Трудно поверить в это сегодня, но и в 1990, и в начале 1991 года по городу волнами прокатывались слухи о готовящихся погромах. Местные ли активисты общества «Память», или сами «органы» распространяли эти слухи – мне неведомо. Но случалось, что на квартиру к еврейским «отъезжантам» приходили молодчики в штатском аккурат перед самым выездом. Избивали хозяев и отнимали собранные от продажи имущества наличные деньги. Помню случай, когда наша еврейская община покупала в складчину ограбленным людям новые билеты на самолет, потому что вместе с деньгами бандиты отобрали и билеты.
В ту весну все испуганно обсуждали новость: погромы назначены на 15 марта. Почему на этот день – не знаю. Но Аркаша купил остро наточенный топор для самообороны и навесил два дополнительных замка на входную дверь. Мы уже давно подали документы и ждали разрешения на выезд.
В тот день, когда был куплен пресловутый топор, к нам зашла соседка Миновна, жена полковника в отставке В. Она сказала свекрови:
– Борисовна, ну я понимаю вашу молодежь. Они хотят ехать в Израиль, ну и пусть едуть. А вам-то зачем? Оставались бы дома.
– А вы не слыхали, что говорят, будто все домоуправления составляют списки евреев?
– Слыхала, Борисовна. Да вы-то не бойтесь. Вас мы спрячем завсегда! А молодежь что же… Молодежь ведь не станет в подполе отсиживаться. Пусть лучше в Израиль едуть, – сказала добрая соседка, утирая слезу.
Погромов, слава Б-гу, никаких не случилось. А семейство В., вместе со всеми друзьями, провожало нас со слезами на вокзал пасмурным апрельским днем того же года. В тот момент В. выглядел совсем не бывшим разведчиком, а просто добродушным интеллигентным стариком. Пока женщины обнимались и плакали, он задержал мою руку в своей и сказал:
– Я ведь когда-то свою дочку мечтал выдать за Аркадия. Но оказалось – не судьба. Но я желаю вам счастья там, в Иерусалиме. И буду скучать по вашим песням. По свечкам на вашем окне. И по ароматам вашей халы.
Мои дети, рожденные в Израиле, с малолетства зажигают свечки ханукии. А новогоднюю елку они в свое время впервые увидели в американском фильме «Один дома». А еще – в балете «Щелкунчик». Но для чего же на моем окне у каждого ребенка своя ханукия, да еще одна – для взрослых?
Чтобы развеять тьму.
(Опубликовано в газете «Вести» («Окна») – 9 декабря 2010 г.)
Другие материалы Мириам Гуров можно прочесть здесь: Эссе от Мириам Гуров
С утра 9 января 1920 года над железнодорожной станцией «Мозырь-Калинковичи» шел снег, морозило. На станционных путях шла разгрузка только что прибывшего с фронта санитарного поезда. Тут же стояли, выбрасывая время от времени вверх клубы паровозного дыма, бронепоезда № 15-й им. лейтенанта Шмидта и № 4-й им. тов. Дубинина. На одноэтажном деревянном, выкрашенном в жёлтую краску, здании калинковичского вокзала и прилегающих заборах густо, перекрывая друг друга, висели декреты властей, распоряжения военного командования, разные революционные плакаты и лозунги. Один из них бесхитростно убеждал: «Товарищи дезертиры! Мы не должны бросать винтовку! Наше оружие – пламенная вера в мировую социальную революцию!». Висевший рядом тожественно вещал: «Одна за другой летят короны! Близок час гибели английского и североамериканского империализма! Все в бой!». Проходя мимо них, порядком отощавшие бывшие лавочники, перекупщики, лесоторговцы, и прочий «нетрудовой элемент», еще не попавший в ЧК, злобно (но негромко) проклинали «ревком» с его расстрелами, повальными обысками, реквизициями, жилищными «уплотнениями» и полным запрещением всякой свободной торговли. Рядом, ничего не соображая в этой печатной галиматье чего-то не поделивших меж собой белолицых, стояли часовыми и ходили патрулями надёжные служаки (за паек и долю в добыче) из китайского интернационального батальона тов. Ван Фу Лина. Они же составляли охрану и воинского штаба, расположенного в трехэтажном кирпичном здании рядом с вокзалом.
В просторном бывшем кабинете местного железнодорожного начальника совещались командир 4-й бригады 44-й стрелковой дивизии Красной армии Антонюк, его комиссар Ивахненко, начальник штаба Лавриненко, уже упомянутый Ван Фу Лин, а также командиры подчиненных частей: 58-го и 65-го стрелковых полков, 1-го и 3-го Гомельских крепостных полков, двух бронепоездов, двух артиллерийских батарей и нескольких бронекатеров Днепровской военной флотилии. Висевшая на стене большая карта оперативной обстановки с беспощадной откровенностью показывала, что для обороны порученного им боевого участка (более ста вёрст с севера на юг, от города Бобруйска до села Буда Павловская, возле Лельчиц), наличных сил было совершенно недостаточно. Докладывал стоявший у карты с длинной указкой в руке, «военспец» (из бывших подполковников) Лавриненко:
– После ухода по приказу командования фронтом месяц назад к Полоцку эшелонов 64-го и 66-го полков, мы получили очень неравноценную им замену. Оба полка Гомельской крепостной бригады весьма малочисленны, не имеют боевого опыта, сформированы недавно из местных жителей, причем в основном непризывного возраста. На оба полка лишь два пулемета, пушек совсем нет. Мы вынуждены рассредоточивать свои силы отдельными заставами по фронту. Многие километры густых лесов и болот практически не контролируются, из-за чего недавно 4-й уланский полк противника прорвался к нам в тыл, взял Капличи, Кротов, Дудичи, Антоновку, обстрелял и станцию, как помните, еле отбились и восстановили фронт… Разведка докладывает, что поляки активно накапливают силы для наступления от реки Птичь. С августа Калинковичи на военном положении, идет эвакуация железнодорожного и прочего имущества на восток, местные людские и прочие резервы практически исчерпаны…
– Ладно, не сгущайте краски, Василий Илларионович – поднялся со своего места комбриг – есть и хорошая новость. Два часа назад я говорил по прямому проводу с Реввоенсоветом фронта, и рад сообщить, что уже принято решение перебросить к нам с Южного фронта полноценную, имеющую большой боевой опыт, бригаду в четыре тысячи штыков и сабель. Командует ей пламенный борец за счастье трудового народа Украины, орденоносец Нестор Иванович Махно!
Совещание радостно загудело…
Как известно из истории, вояж в Мозырь и Калинковичи «батьки» Махно, с его чубатыми хлопцами на украшенных реквизированными коврами пулемётных тачанках, тогда не случился. И слава Богу, вряд ли бы он обрадовал наших прадедов, без погромов и грабежей точно бы не обошлось… Так что же произошло тогда на самом деле?
Если к началу 1920 года власть в Калинковичах и Мозыре менялась уже четырежды, то южнее, на Украине, царил поистине неописуемый хаос. Там в разное время и одновременно наводили свои порядки, бились меж собой вооруженные формирования «петлюровцев», «большевиков», «деникинцев», поляков, а также регулярные части немцев и союзников из «Антанты». Ограбляемое и терзаемое очередными «освободителями» местное население повсеместно создавало отряды самообороны, объявляя себя независимыми от всех властей. Один из высших большевистских комиссаров докладывал лично В. Ленину в Кремль, что Украина являет собой «…клокочущий котёл, где кишмя кишат бандиты, подстрекаемые петлюровцами, деникинцами и польскими агентами. Деревни обносятся окопами, зацепляются проволокой, ставят наблюдательные пункты, имеют техническую и живую связь. При появлении в деревне или вблизи ее наших частей начинается колокольный звон, сбегаются все селяне с винтовками, пулемётами, вилами, топорами и вступают в жаркий бой с нашими частями. Если часть наша малочисленна, она разоружается и избивается; если сильная, то наши после победы зажигают село со всех сторон и превращают его в пепел».
Эта крестьянская (и местами городская) самооборона состояла из собранных в отряды, (вернее, банды), «хлопцев-добровольцев» во главе со своими «батьками»-атаманами. Отрядов таких было великое множество и собиралось в них, бывало, до нескольких тысяч бойцов. На Киевщине оперировал атаман Зелёный, на Житомирщине – атаман Крук (кроме пехоты и кавалерии имел даже свою вооружённую флотилию!), у Черкасс гремело имя «батьки» Чучупаки, Полтавщину контролировал «батька» Ангел, а у Звенигорода – некто самозваный «полковник Сатана». Были еще известные «полевые командиры» со звучными фамилиями (или кличкам) Грызло и Лихо, а также не уступавшая им в жестокости «полевая командирша» Маруся Соколовская.
Однако самое мощное проявление народной войны на Украине против всех властей связано, безусловно, с легендарной фигурой Нестора Ивановича Махно (1889-1934). Он родился в бедной крестьянской семье Гуляйполе Екатеринославской губернии, батрачил у помещика, работал столяром, и уже смолоду увлёкся идеями анархизма. За участие в терактах был приговорен к бессрочной каторге, отсидел 9 лет и был освобождён Февральской революцией 1917 года. Вернувшись в родное Гуляйполе, Нестор вскоре возглавил местный Совет и приобрел громадный авторитет, поделив между неимущими землю и собственность здешних помещиков. Но к весне 1918 года сюда дошли кайзеровские войска, а с ними вернулись и помещики. Махно со своими соратниками бежал в Москву, где встречался со своим кумиром, идеологом анархизма П.Кропоткиным, а также с руководителями большевиков В. Лениным и Я. Свердловым. Получив от них помощь деньгами и оружием, пробрался на родину, где развернул активную партизанскую борьбу с оккупантами. За короткое время отчаянно храбрый и удачливый атаман разгромил немецкий гарнизон в Гуляйполе, освободил обширную прилегающую территорию и даже сумел ограбить все банки города Екатеринослава! Осенью он собрал под свои черные анархистские знамена солидную армию в несколько тысяч бойцов. Она включала пехоту, кавалерию, а также имела невиданное до того, исключительно эффективное вооружение – пулемётную тачанку! Махно первым додумался установить на распространенную в причерноморских степях, запряженную тройкой лошадей, легкую рессорную повозку-«тачанку» станковый пулемет «максим». Собранные в немалом числе, они проходили с конницей до 70 вёрст в день, внезапно появлялись перед противником и буквально сметали его лавиной огня.
После того, как в Германии произошла революция и оккупанты ушли, Н. И. Махно образовал в Екатеринославской губернии и нечто вроде свободной анархистско-советской республики со столицей в Гуляйполе. Атаман проявил себя не только талантливым командиром, но и хорошим дипломатом, выступая союзником как большевиков, так и петлюровцев – против белогвардейцев. Однако, оказавшись весной 1919 года меж молотом и наковальней, «батька» сделал главную ставку на «красных» и договорился с ними о включении своего войска в качестве 3-й отдельной бригады в советскую украинскую Заднепровскую дивизию. Разумеется, Реввоенсовет фронта немедленно назначил туда своих политкомиссаров и «чекистов». Однако, как-то само собой получалось, что все они (как и присланные впоследствии) тут же погибали на фронте от рук подлых наймитов мировой буржуазии… Командиру дивизии П. Дыбенко докладывали, что на здании штаба махновской бригады в Гуляйполе рядом с красным, развевалось черное знамя анархии, в Совете также заправляли анархисты, а в школе детей учили грамоте по прописям: «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!». Но ликвидировать такого сомнительного союзника никак не получалось. Великий хитрец послал в голодную Москву 90 вагонов отбитого у «деникинцев» зерна – и по распоряжению Совнаркома был награждён орденом Красного Знамени! Правда, уже месяц спустя председатель Реввоенсовета республики Л. Троцкий распорядился не снабжать 3-ю бригаду боеприпасами, а харьковская газета «Коммунист» дала по ее командиру первый залп, напечатав большую передовицу «Долой махновщину!». Быть бы тут большой сваре, но на фронте опять активизировались «белые» и В. Ленин послал в штаб Южного фронта секретную депешу с приказом не трогать Н. Махно «…пока общими усилиями не будет взят Ростов на Дону». В Гуляйполе срочно (на аэроплане) был отправлен член советского правительства Л. Каменев, который уверял «батьку» в незыблемой дружбе, а на прощанье, как вспоминали очевидцы, трогательно с ним расцеловался. Разумеется, было восстановлено снабжение бригады патронами, в нее даже прислали 7 орудий (без снарядов и замков).
Но дружба не продлилась даже до взятия Ростова. Вскоре полки Деникина мощным ударом разбили и далеко отбросили храброе, но малодисциплинированное войско махновцев и части советской 13-й армии. В Москве опять переменили милость на гнев, объявили Н. Махно изменником, открывшим фронт врагу. В начале июля Л. Троцкий издал по Красной армии приказ №108 «Конец махновщины», который объявлял атамана вне закона. Но «тёртый калач» анархизма не стал дожидаться, когда его обложат со всех сторон, послал В. Ленину телеграмму о сложении с себя командования бригадой, свинтил с гимнастёрки кремлёвский орден – и ушел с тысячами своих хлопцев на правобережье Днепра. Это была серьезная сила, и С. Петлюра, любивший атамана не более, чем Троцкого, предложил повстанцам союз и помощь. Некоторое время «махновцы» держали фронт в районе Умани, а затем «батька» повел их в рейд – на Гуляйполе!
Осенью 1919 года у Н. И. Махно была уже 80-тысячная армия, 50 орудий и более тысячи тачанок. В тылу рвущейся к Москве армии Деникина начались паник и хаос. «Белым» пришлось снять с фронта для борьбы с повстанцами часть сил, что немало способствовало последовавшим успехам большевиков. Посему самым естественным образом были «забыты» приказ № 108 и прочие советско-анархистские недоразумения. Махно получил из Кремля полное прощение и уведомление, что его по-прежнему считают пламенным революционером и «красным комбригом». Ординарец «комбрига» вновь прикрутил на его бекешу орден Красного Знамени.
На сей раз коммунисты не стали повторять старых ошибок, а действовали против «батьки» более изощрённо и коварно. В короткое время огромная повстанческая армия была распропагандирована, часть её вступила в советские полки, еще больше разошлось по домам. Но под чёрными знамёнами у Н. И. Махно оставалось еще несколько тысяч закаленных, преданных ему бойцов. Вот тогда Реввоенсовет республики и задумал произвести переброску непокорной бригады на польский фронт, к Мозырю и Калинковичам, подальше от ее социальной базы и родных таврических степей. 8 января 1820 года об этом в Гуляйполе из штаба советской 14-й армии был доставлен официальный приказ. Другой (секретный), с распоряжением проконтролировать погрузку махновцев в эшелоны и их убытие в Полесье, получил командир 45-й советской дивизии И. Якир.
Наступил момент истины. После недолгого размышления Н. Махно отправил Г. Орджоникидзе ответ: приказ будет выполнен, но лишь после того, как Кремль официально признает независимую Советскую анархическую республику Тавриды. Это было уже слишком, терпение коммунистов лопнуло и 9 января, как раз в день вышеописанного совещания на ж.д. станции «Мозырь-Калинковичи», непокорного вождя анархистов и его соратников в очередной раз объявили вне закона как «…предателей и дезертиров». К Гуляйполю были двинуты самые надежные войска: дивизия Латышских стрелков и бригада, полностью скомплектованная из соотечественников Ван Фу Лина, которого надолго запомнили Калинковичи… Наемники-«интернационалисты» взяли там славную добычу: только золота в слитках и монете – 20 пудов (320 кг.)! Но сам «батька» вывернулся в очередной раз. Упрятав большевистский орден в дальний карман, он отдал приказ о временном роспуске своей армии, а сам, с небольшим отрядом самых верных сторонников, вновь пошел рейдом – по тылам «красных»! Когда же латыши с китайцами, препираясь из-за батькиного «золотого запасу», покинули столицу анархистов, их власть там была немедленно восстановлена. Со временем Н. И. Махно вновь собрал свою повстанческую армию, благо большевикам, увязшим в войне с поляками, было опять не до него. Летом 1920 года в Гуляйполе из Крыма, от генерала Врангеля, прибыл парламентёр с предложениями совместной борьбы против «красных». Но идейный анархист принципами не поступался, и бедалага капитан Михайлов был всенародно повешен на городской площади. В Москве впечатлились, и вновь предложили дважды «изменнику» альянс – против Врангеля. 2 октября обе стороны подписали официальный, третий по счету, союзный договор. Махно отправил на штурм Перекопа бригаду С. Каретникова, с анархистов снималось клеймо «врагов народа», а ранее схваченные, и еще не расстрелянные в ЧК, выпускались из узилищ.
Дружба эта оказалась еще короче предыдущих. Уже 27 ноября, после разгрома Юденича, Н. И. Махно предъявили очередной ультиматум. Свинтив в третий, и последний раз, свой орден Красного Знамени, он еще почти год вел отчаянную партизанскую войну, потом ушел за рубеж, и умер в Париже в 1934 году. Оккупировав Францию, мстительные немцы, не забывшие разгром их гуляйпольского гарнизона, вывезли жену и дочь командира повстанцев в германский концлагерь. В 1945 году обе невинные женщины переместились из него уже в концлагерь советский. Были реабилитированы (жена посмертно) лишь в 1989 году.
12.01.11
Другие материалы Владимира Лякина здесь: История станции Мозырь-Калинковичи и Ремесленники и торговцы. Зусь Зеленко
Благодарю автора и не сомневаюсь, что публикация будет интересна многим читателям сайта.
Данный материал заставил меня еще раз вернуться к тому, о чем писал неоднократно. Итак,
Хочу пояснить о чем идет речь.
Холокост на Дятловщине
Бернард Пински: “Обычная, необычная. Жизнь моего отца.” Перевод: Андалюкевич О.А.
(примечание: в оригинал текста перевода внесены исправления ряда еврейских имен и названий, которые были не совсем верны, а также исправлены некоторые грамматические, орфографические и стилистические ошибки – А.Ш.) 31.07.11
Здесь оригинал материала
Разлука с матерью навечно – она похоронена в подмосковной Малаховке, разлука с сестрой Нехамой – навечно, она убита фашистами в Минске. Но за что Басе Житницкой выпала вечная разлука с оставшейся в живых девочкой, дочкой Нехамы? Родная кровь, племянница, не только живая, но и живущая в том же городе, а как будто на другой планете. Ларочка, Лариса… Сколько лет она просыпалась и засыпала с этим именем на устах… Бейся головой об стены, голоси, сотрясай вселенную – пустое, никто и ничто не поможет. Отняли дитя, вынули душу.
На земле Израиля, до нас замечено, обостряется интерес к корням собственного древа жизни. И ещё острее чувство несправедливости. Будто, прожив одну жизнь в мире неправедном, явился проживать вторую в мир абсолютной гармонии. И кто же ее находит? Может, причина поиска корней в раскрепощении духа? В возникшей близости к Всевышнему? Или земля придаёт силы? И поскольку нет ответа на вопрос, куда мы идём, осознать бы хоть, откуда пришли… Что было до нас в нашем роду? На кого похожи мы? А наши дети? Может, это – терапия души, не находящей покоя…
Бася с любимым дедом Иче
Когда Бася Житницкая решилась написать рассказ о своей жизни, она ещё не знала, во что выльется её повествование. И чем она его закончит, на какой ноте? Но забрезжила надежда, и она села писать.
Солдаты Житницкие – отец, сын, внук (Марк, 1923; Исаак, 1973; Исраэль, 1990)
Её внуки – все сабры, все родились в Израиле. Не сегодня, но, может быть, завтра, послезавтра и им захочется узнать, кто был их дед? И дед их деда? Она им скажет: «Вы же изучаете историю восточноевропейского еврейства… Про царя Николая Первого слыхали? Так вот, ваш прадед Мордехай Аарон Житницкий воевал в николаевской армии, был солдатом на русско-турецкой войне в конце XIX века… Воевал вместе с болгарами против турок. Плевна, Шипка – не слыхали? Можно почитать… А могу и сама рассказать. Историю вашего деда никто лучше меня не знает. Потому что, кто знал, тех уж нет. Некому больше рассказывать».
И поскольку мы уже открыли первую страничку саги семьи Житницких, признаюсь, что мне она видится в живых образах, готовым многосерийным фильмом. Судьба конкретной еврейской семьи на протяжении почти 200 лет. Известно ведь кое-что и об отце прадеда Мордхе Аарона… Он был барышником и торговал с цыганами. Чем торговал? Известно, лошадьми. И сыну хотел передать свою опасную, но прибыльную профессию. Оба, видно, крутого были нрава. Мордхе не любил все эти ночные явления цыган, называл отцовскую работу «еврейскими махинациями» и с детства хотел быть только портным. Обозлённый отец при очередном рекрутском наборе возьми да и сдай его в солдаты, что, прямо скажем, редкое, ну, невиданное у евреев явление. А Мордхе только что женился, и вот вам новый поворот сюжета!
Первая еврейка-декабристка! Красавица Нехама отправилась за мужем и следовала в обозе за полком, так что, где он, там и она. Когда швейная машинка не стучит, усадит Мордхе своих детей и, не оставляя ручной работы, рассказывает. А Юдя, Шлойме и Цодик следят за его проворными руками и слушают. И внучек Меерка, сын Шлоймы, тоже тут. Много воды утечет, пока Меерка, уроженец славного белорусского города Могилева, он же Меер, он же Марк Житницкий, оставит нам в наследство свои воспоминания – и расскажет и покажет в картинках, недаром же стал художником.
Мордхе шьет, дети и внук сидят вокруг и неторопливо вьется-течет сказ бывшего вояки.
«Когда мы шли по румынской земле, я видел много евреев в городках и местечках. Я попросил фельдфебеля отпустить меня в синагогу помолиться. Представьте себе, отпустил, с условием, что я ему на большом постое брюки починю.
В синагоге меня окружили евреи и учинили настоящий допрос. Кто я, откуда, есть ли родители, родственники и даже, как я устраиваюсь с кошерной пищей. Я им ответил, что в обозе следует моя жена. Это их так умилило, что они стали совать мне деньги для супруги…
На болгарской земле нас нагрузили патронами и велели подготовиться к ночному маршу. Мне удалось пробраться к нашему обозу. Там я горячо помолился и попрощался с женой.
…Мы бежали вперёд, спотыкаясь о трупы – то ли наших солдат, то ли турок – не знаю. Многие из наших падали, сражённые пулями, но мы не останавливались. Вдруг сильный удар свалил меня с ног. Я потерял сознание, а когда оно вернулось, то, открыв глаза, сразу увидел над собой мою Нехаму. Она плакала.
Целый год я провалялся в лазарете. Я был ранен в бок навылет турецкой пулей. Нехама сидела дни и ночи у моей постели и выходила меня…
Два рисунка из альбома М. Житницкого
Как-то в нашу палату пожаловал царь. Он запросто разговаривал с солдатами и каждому повесил на грудь медаль. Мою медаль вы видели, она в коробке с паспортом хранится…»
Тут, по воспоминаниям Марка, Юдл, сын Мордхе, ему, значит, он приходился дядей, хитро заулыбался:
– Такую медаль и маме надо было дать! Какой недогадливый царь…
Отец его смеётся, показывая белые крепкие зубы:
– У нас эта медаль с мамой на двоих!..
Отцом же Марка Житницкого был Шлойме, выучившийся на сапожника. Профессии у всех вполне еврейские, но характеры…
Слушайте дальше. Третьим сыном, как мельком сказано выше, был Цодик. Ну и биография! Как там в считалочке звучит: «сапожник – портной, кто ты будешь такой?»
У дяди Цодика имелся револьвер. Однажды вечером бабушка Нехама щипала перья. Вдруг стук в окошко. Мужской голос по-русски: «Открой, Нехама!» Бабушка вздрогнула. Перья взлетели. «Входите, Фёдор Иванович», – сказала она в темноту. Вошёл грузный городовой с пышными усами и шашкой на боку… «Где твой Цодик?» Однако не арестовывать пришёл, а предупредить. «Пусть немедленно уходит… Беда! И мой сопляк в одной компании с ним». Оказалось, что дядя Цодик настолько возненавидел самодержавие, что записался в боевую группу социал-демократической партии. И собирались они не где-нибудь, а на женской половине синагоги. Думали, там безопасно. Понятно, что вскоре их выследили, окружили, полицейский пристав замахнулся шашкой, но тут Цодик колом выбил шашку из его рук и нечаянно проломил ему череп.
Когда Цодика вели в суд, он кинулся на конвоиров, их было двое, рванул на себя их винтовки, и пока они падали и вставали, он уже подбегал к реке Днепр. Скатился с обрыва и по весеннему ледоходу, по ломкому льду, запрыгал к свободе. Но его всё-таки арестовали, этого богатыря Самсона, и упрятали в Сибирь. Дед Мордхе сидит, бывало, в одних подштанниках на кровати и ругается: «Этот жалкий воробей, этот дохлый цыплёнок полез драться с царским двуглавым орлом!» Смертную казнь заменили пожизненной каторгой. Пришёл 1917 год. Февральская революция. Под медные звуки Марсельезы открылась и камера Цодика. Восторженная толпа встречала политзаключённых. В этих объятиях Цодик и закончил свой героический путь. Умер от разрыва сердца! Ну, просто чертово невезение, говорили в семье. Не это ли «настоящее» еврейское счастье – дожить до освобождения и упасть возле тюремных ворот, правда, по другую, лучшую сторону! Тоже мне утешение!..
Брат же его Шлойме произнес вечно молодую фразу «но мы пойдём другим путём». И в 1905 году отправился в Эрец-Исраэль «искать лучшего места для проживания». Так он объявился в тогдашнем Яффо! Работы мало, жилья нет, постучал молоточком, походил-помаялся и спустя какое-то время решил, что в Стране Обетованной «обетует» слишком мало евреев, скучно ему! Вы только подумайте, не голодно, не жарко, а скучно ему стало! И ведь тронулся в обратный путь. Что-то он, видимо, заработал, потому что поехал не куда-нибудь, а в Париж. Устроился на обувной фабрике, вкалывал, тут строго было. И все-таки, лихая голова, вернулся в матушку Россию. Женился, дети пошли. А тут подоспела Первая мировая война. Оставив на жену пятерых орлов – один другого меньше, но все Житницкие, все крепыши – ушёл воевать. И остались кости еврейского сапожника, вояки и скитальца, где-то в прусской земле. К тому 1915 году воевал уже и дядя Юдл, третий из сыновей Мордхе. И тоже погиб… «Случайно ли во множестве столетий / И зареве бесчисленных костров / Еврей – участник всех на белом свете / Чужих национальных катастроф?». Несмотря на вопросительный знак, поэт Игорь Губерман едва ли ждет ответа. И нет его. Точнее, ответов так много, что односложно не ответишь.
Мееру было 13, когда его отец сгинул в Восточной Пруссии. Он был старшим из пятерых сирот и после трёх лет учёбы в хедере оказался достаточно грамотным, чтобы стать опорой для семьи. Его приняли рассыльным в аптеку, переименовали из Меера в Марка, а ещё через три года, в 1918-м, юный пролетарий, из тех, для кого и делалась революция, идёт добровольцем в Красную Армию.
Альбом «Из глубин памяти» – автобиографию в картинках и текстах Марк Житницкий завершил к своему 75-летию, в 1978 году. В нем более 500 рисунков
В начале 1930 годов Марк Житницкий, отвоевав на фронте, отслужив пять лет в РККА (сегодня уже все надо объяснять, РККА это Рабоче-Крестьянская Красная Армия), поработав на лесозаводе, поменяв ещё несколько профессий, окончил и графический факультет Московского художественно-технического института (ВХУТЕИН) и возглавил отдел художественного оформления книг белорусского Госиздата. И женился на Нехаме Левиной.
Бабушка Сарра, дедушка Иче (внизу) и родители Баси Житницкой – Гинда и Авраам
С этого момента – новая глава в жизни Марка Житницкого и в нашей истории. Семья Житницких породнилась с не менее уважаемой, разве что чуточку более уравновешенной семьёй Левиных, где дед Иче Берл был двоюродным братом самого Менделе Мойхер Сфорима. В сериале, так ясно воображаемом мною, найдётся место и белорусскому местечку Узда и смене там властей, когда страдали и от белых и от красных, и чудесным старикам Иче Берлу и бабе Сарре, их сыну Аврааму и их невестке, любимой всеми Гинде Левиной. Гинда Тевелевна родила пятерых детей. Вот их имена: Нехама, Азриэль, Меер, Муся и Бася.
Родители Баси – молодые Гинда и Авраам, 1920
Брат Азриэль (Зóля) во время Второй мировой войны был шофером у какого-то очень известного генерала, дошел до самого Берлина, потом жил в Москве. Другой брат, Меер, был мобилизован сразу после окончания школы, пропал без вести, видимо, погиб в первые дни войны. Сестра Муся была замужем за своим земляком Исааком Шацким. Из эвакуации они тоже не вернулись в Белоруссию, жили в Рыбинске. Их сыну, 10-летнему племяннику Аркадию Шацкому, дядя Азриэль привез с войны трофей – аккордеон. Аркадий стал блестящим музыкантом, композитором, руководил джаз-оркестром «Радуга». По его стопам пошла и дочь Нина, талантливая исполнительница романсов и джазовых композиций. Бася очень любила и племянницу и ее творчество, подарила мне ее диски, видеозаписи.
Гинда Левина с детьми. Слева направо: Бася, ее брат Азриэль, любимая мама и сестра Муся. Муся – бабушка известной певицы Нины Шацкой
В 1973 году, когда Бася с детьми уже были в Израиле, в Рыбинске скончалась жившая у Муси любимая мама Гинда. Еврейского кладбища там не было, поэтому Азриэль перевез ее тело в Москву и похоронил на еврейском кладбище в Малаховке, под Москвой.
Могила Басиной мамы, Г. Левиной. Внизу – надписи в память о погибших в годы Второй мировой войны сестре Нехаме (в гетто) и брате Меере (на фронте)
А мы вернемся к Марку и сестрам Нехаме и Басе. Итак, Марк женился на Нехаме. Бася, младшая сестрёнка Нехамы, Марка уважала, а сестру просто боготворила. И когда 30 января 1934 года у Житницких родилась девочка Ларочка, то эта любовь распространилась и на неё. Марк и Нехама были окружены друзьями, среди них было много художников, семья скульптора Бембеля, семья Гусевых… Когда они уходили в театр, в кино, Бася охотно оставалась с ребёнком. И малышка привязалась к ней.
15 сентября 1936 года старшие ушли смотреть фильм Чарли Чаплина «Новые времена», а девочки заснули. Не забудем, что Бася была всего на тринадцать лет старше племянницы… А ночью ворвались чекисты, перевернули весь дом (Бася так никогда и не узнала и не поняла, что всё-таки они искали) и увели Марка. Он осторожно вытащил из-под головки Ларисы маленькую подушечку и взял её с собой… Нехама выбежала на улицу и потеряла сознание. Бася металась от Нехамы к Ларочке. Марк получил 10 лет лишения свободы. Бася пишет: «Что значит участь Марка в масштабах «большого террора», как теперь называют сталинские репрессии тридцатых годов, когда погибли миллионы ни в чём не повинных людей? Но для его жены Нехамы и дочери Ларисы, для меня и всей семьи его жестокая участь стала частью нашей судьбы».
Поселок Ветлосян (недалеко от Ухты, в автономной республике Коми)
А потом война. Их раскидало в разные концы. Когда в бомбёжке наступил короткий перерыв, Бася выползла из подвала, где укрывалась с мамой и сестрой, Мусей, и побежала искать Нехаму. «Лариса в бомбоубежище, её взяла семья подруги», – сказала Нехама, а сама даже спрятаться не могла, она, бухгалтер, выдавала мобилизованным деньги и дрожала за мешки, лежавшие на полу.
28 июня фашисты были в Минске. Бася оказывается в эвакуации. Где сестра с дочкой – неизвестно. Три долгих года она ничего не знает о судьбах Нехамы и Ларочки. Как только освободили Минск, буквально через две недели, Бася была там. Они оба вернутся в Минск, но первой – Бася. Ничего не зная о судьбе семьи, Марк пробыл в заключении весь срок, с 1936-го по 1946‑й.
До войны, в сентябре 1939 года, Марку удалось добиться свидания с женой и дочерью. На фотографии Нехамы 1932 года его рукой написано: «Карточка была со мною в лагере 10 лет».
Нехама Житницкая, сестра Баси – первая жена Марка. Запись внизу сделана его рукой
Вот что Басе удалось узнать о судьбе сестры Нехамы, а я передаю с ее слов. Дочь их соседки Косаревой при немцах работала в полиции и сделала Нехаме паспорт на имя белоруски Елены. Нехама высветила волосы и ушла из гетто вместе с дочкой. Их приютила семья скульптора Андрея Онуфриевича Бембеля. Однажды во дворе Бембелей Ларочку увидела подруга хозяйки дома – Нина, жена известного белорусского писателя Петруся Глебки. Детей у них не было, а красивая Ларочка женщине приглянулась. Сам Глебка был в это время в Москве. Нина работала диктором на радио. И при немцах продолжала служить там же, но уже на оккупантов. Ларочка оказалась у неё, а за Нехамой пришли гестаповцы…
Когда фашисты стали отступать, Нина связалась с каким-то рыжим немцем и оказалась с ним в Кенигсберге, а потом и в Берлине.Главное, что узнала Бася: Нехамы нет, но Ларочка жива, и об этом она сообщила Марку. Но кое-что она от него скрыла: когда в Минск на пост генерального комиссара Белоруссии прибыл посланец фюрера гяуляйтер фон Вильгельм Кубе, еврейская девочка Ларочка Житницкая, чью мать убили фашисты, встречала генерала цветами. Эту фотографию на обложке минского журнала Бася мне показывала. Но волнение и ужас были так велики, что сама мысль переснять это изображение не пришла мне в голову… Осталась же в моем архиве настоящая фотография Ларисы той поры, в том же наряде, что и на потрепанной журнальной обложке.
Эта милая еврейская девочка в белорусском национальном костюме, Ларочка Житницкая, вручала цветы фашистскому генералу фон Кубе
Из Берлина Нина Глебка пишет в Минск жене писателя В. Вольского: «Раньше я спасала Лару, а теперь она спасёт меня». Мол, всё, что она делала, имело целью спасти еврейского ребёнка. А у Петруся Глебки был добрый друг, всесильный Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко – депутат Верховного Совета, секретарь ЦК компартии Белоруссии. На военно-транспортном самолёте «были вызволены из неволи» жена и дочь знаменитого белорусского писателя. Об их возвращении Бася и её мама узнали от писателя Михася Лынькова, жену которого, Хану Абрамовну, вместе с сыном тоже убили фашисты.Гинда Тевелевна и Бася тут же отправились к особняку Глебки, на улицу имени Розы Люксембург. Постучали в калитку. Им открыла… Ларочка. Она бросилась к бабушке и тёте Басе, как будто потеряв дар речи – и только молча обнимала их и целовала. Пройдёт немного времени, и она перестанет их замечать.Нину Глебку никто не тронул, хотя весь город знал о её службе у немцев. Более того, и сам Глебка, сидя в Москве, тоже знал об этом. Значит, знали и органы, но и его почему-то не тронули.Бася и её мать ложились спать и вставали с одной мыслью, как подступиться к Ларисе. В дом их больше не пускали. Они искали её на улице. Однажды Бася увидела её. Девочка шла в магазин, опасливо озираясь. Догнала: «Почему ты нас боишься? Ведь мы любим тебя!» – «Мне мама наказала, чтобы я не смела видеться с вами, – сказала она тихо. – Теперь я её дочь… Сейчас я полная белоруска и ничего общего с вами у меня нет». И убежала.
Марк Житницкий в ссылке. Ветлосян (Ухта, Коми АССР), 1943
Марк вернулся. Из его дневника: «В сентябрьский дождливый день 1946 года я с волнением постучал в маленький одноэтажный домик моей тёщи. Мне открыла молодая девушка, которая назвала себя Басей…» Когда она села напротив, он стал в её фигуре и лице искать черты сестры, его любимой Нехамы.Первая встреча с Ларой. Калитка оказалась незапертой. Лара болела и что-то рисовала в кровати.
– Ой, папа!
Она его узнала! Ему показалось или он видел слёзы в её глазах? Он напомнил ей об их свидании в 1939 году. Она насупила брови и тихо сказала: «Всё помню…»
О, сколько унижений вынес этот сильный и гордый человек. Глебка все свои доводы сводил к одному: у Марка нет условий, чтобы взять к себе дочку. Неожиданно для себя самого, Житницкий сказал, что есть условия. Он женился на Басе, сестре своей покойной жены.
Пока шёл разговор, Нина то и дело бегала в соседнюю комнату, пока оттуда не донёсся голос Лары: «Не уйду отсюда! Хочу здесь жить!»
Когда он попытался увидеться с Ларой в школе, она при всех выпалила: «Вы мне не отец и никогда им не будете!..»
Как он не умер тогда? Вышла завуч и резко отчитала его. В городе висели афиши фильма с названием «Где моя дочь?» Кто-то сделал приписку «У Глебки».
С Марка сняли судимость. В дом входить нельзя, в школу нельзя. И Бася и Марк пытались увидеть Лару украдкой. Стоит красивая девочка на углу своей улицы и продаёт ягоды. Новая «бабушка» послала. Марк издали любовался ею. «Схвачу в охапку, суну в машину и увезу в Москву…»
Но кто он и кто эта волчица?
Нине Глебке было тревожно, мало ли что может учинить этот Житницкий, но тут ей опять улыбнулось счастье: 3 марта 1949 года Марка Житницкого арестовали вторично. Да, Бася, у которой был жених, её сверстник Гриша Канторович, не могла остаться равнодушной к страданиям Марка. Судьбы Лары и Марка вытеснили всё. Она страдала вместе с ним, как она сказала, «всеми его болями». Вернувшись из особняка, он передал ей тамошний разговор. Вы, мол, женитесь, и мачеха будет издеваться над Ларисой. И тогда он выпалил, что если женится, то только на Басе, а Бася ведь воспитывала ребёнка с пеленок… И Бася кивнула головой: она готова выйти замуж за Марка. Так муж ее сестры Нехамы стал ее мужем. Он был старше на 20 лет, а она любила другого…
Четыре месяца его держали в тюрьме, потом этап… Енисей и бессрочная ссылка в Игарку. Исачку, их сыну, Исааку Житницкому, было тогда полтора годика. Бася колебалась недолго, конечно, надо ехать к Марку. Однако брать с собой такую кроху страшно. Ведь не куда-нибудь – за полярный круг, в зону вечной мерзлоты! Но ведь Марк уже потерял дочку. А теперь его оторвали и от сына. И она стала складывать кисти и краски. Ещё одна еврейская «декабристка».
Северные олени. Бася с Исачком в Игарке, во время второй ссылки Марка
Исаак выучил еврейскую историю там, в Игарке. Заключённые выдирали из толстых старинных книг прозрачные листы-прокладки, скручивали из них цигарки, а под ними оказывались великие творения мастеров – Микельанджело, Рембрандт… Царь Давид, Моисей, все герои еврейской истории ожили для мальчика именно там, в краю снегов и оленей. Марк хорошо знал историю и давал разъяснения и жене и сыну.
Марка Житницкого реабилитировали в 1956 году. Они вернулись в Минск, получили квартиру в Доме художников. Через два года родилась дочь, Алла.
Лара вышла замуж за выпускника консерватории Игоря Демченко. Пока Житницкие были в далекой Игарке, мать Баси встретилась с ним. Очень милый человек. Приняли нормально. Обменялись фотографиями. Ту, где маленькая Лара прижимается к маме, к Нехаме, Игорь подарил жене на день рождения. А та, где Игорь, Лара и их старший сынишка Саша, пошла на Игарку. Но с Ларой сближения не получалось.
Нехама с дочерью Ларисой, 1939. На обороте Марк Житницкий написал:
Через стены моей темницы, через тайгу и горы, через необозримые дали, через огненный вал войны – мои мысли с вами, мои дорогие! 30 января 1944. Ухта.
В 1969 году Житницким прислали вызов из Израиля, ещё через два года Исаак, уже известный отказник, активный участник сионистского движения, привозит в Израиль всю семью. Провожая Исаака, его друг Эрнст Левин написал: Как старый Ной, я нашей рад разлуке. / Наш дальний берег ближе с каждым днём. / Возьми же первый камень суши в руки / И поцелуй, сказав ему «Шалом».
У Исаака трое детей – Исраэль, Иегуда, Лиат. У Аллы было четверо – Янив, Зеэв, Ифтах и Гидон. Я видела фотографию Баси с внуком Исраэлем. В армейской форме он похож на моего сына.
Бася с семьей сына Исаака
20 лет спустя Бася поехала в Минск. Подруга передала, что один из сыновей Лары просил её адрес в Израиле. Снова искорка надежды. Надежды на что? Жизнь-то почти прожита. Она не поехала – полетела!
Встретились. Бася рассказывала о жизни в Израиле, о выставках работ Марка, показала альбомы, изданные известным издательством «Масада». Тема Катастрофы европейского еврейства была одной из главных тем художника. Не слишком разговорчивая, на сей раз и Лара приоткрыла душу…
Глебка умер в 1969 году. Нина Глебка судилась с Ларой за наследство. Произнесем это еще раз: Нина Глебка судилась с Ларой! С этой целью она представила суду настоящую метрику Лары: вот написано, кто её настоящие мать и отец…
Лара пошла в церковь, чтобы поставить поминальную свечку по маме Нехаме. Бася ей объяснит, что и как делают у евреев…
Бася привезла больному Марку письмо. Лара писала: «Сложная штука жизнь. Каждому она отмеряет свою долю радостей, огорчений и испытаний, но, пожалуй, Вам досталось больше других. Очень жаль, что всё так получилось, жаль, что есть в этом доля и моей вины».
Марк Житницкий (1903-1993), очень сильный физически и богатый духовно человек. Несмотря на все испытания и страдания он сумел дожить до 90 лет!
Марк медленно, осторожно положил открытку во внутренний карман пиджака. С левой стороны, поближе к сердцу…
В эпилоге Бася пишет, что по возвращении домой она послала Ларе гостевой вызов. И в ноябре 1992 года Лара приехала в Израиль вместе с младшим сыном Славой. «Я старалась показать им всю нашу страну… И гости были восхищены увиденным». Во всем и на всем была рука Баси.
Марк к тому времени находился уже в доме для престарелых, с очень хорошим уходом, жить ему оставалось менее полугода, но в эти дни у него был какой-то особенный, необыкновенный душевный подъем – он ждал этой встречи, этой возможности обнять свою дочь всю жизнь. Лариса была его раной, его болью. Исаак привез его домой. Их сфотографировали вместе – Марк Житницкий в первый и единственный раз со всеми своими детьми – Аллой, Ларисой и Исааком. Даже на снимке, обнимая Ларису, он смотрит не в объектив, а на ее профиль, как будто не веря в реальность происходящего.
Марк Житницкий со всеми своими детьми незадолго до смерти. Слева направо: Алла, Марк, Лариса, Исаак. 1992
Слава произнес то, о чем думали все: «Это должно было произойти давно!» Очень скоро, в апреле 1993-го, Марка Житницкого не стало.
Брат и сестра в Яффском порту. Исаак встретил Лару в Израиле как родного человека. 1992
В самом начале нашей истории мы сказали, что когда Бася Житницкая решилась написать рассказ о своей семье, о своей жизни, она ещё не знала, во что выльется её повествование, на какой ноте она его завершит. Ее книга «Жизнь, прожитая с надеждой», вполне готовый сценарий, заканчивается, как мы видели, почти счастливо. Она вышла на иврите и на русском языках. Были волнующие презентации. Моя радиопередача состоялась еще до публикации книги.
И вдруг…
В конце 2003 года Бася Житницкая, жившая тогда в Рамат-Гане, получает письмо из Иерусалима: «Уважаемая госпожа Житницкая! В отдел «Праведники Мира» израильского мемориала Холокоста «Яд ва-Шем» обратилась Глебко (так в письме – Ш.Ш.) Лариса Петровна с просьбой посмертно отметить почетным званием «Праведники Мира» свою приемную мать Глебко Нину Илларионовну, а также Дедок (Бембель) Ольгу Анатольевну, которые в годы нацистской оккупации помогли ей спастись…»
Мою радиопередачу о семье Житницких слышала и бывшая минчанка из Ашдода Евгения Григорьевна Неусихина. Она пишет, что училась в той же школе, что и Лариса, но она младше ее года на четыре, и сама однажды была свидетельницей, как отец Лары и ее бабушка приходили в школу, и как она гнала их, не хотела ни видеть, ни выслушать. «Придя домой, – пишет она, – я рассказала об увиденном своим родителям, и тут мой отец рассказал маме, что Нина Глебка во время немецкой оккупации выступала по радио с агитационными речами «за независимую Беларусь под эгидой Великой Германии» и входила в группу белорусской интеллигенции, сотрудничавшей с фашистами. Она выдала немцам мать Лары и, уверенная, что уже никто ей не помешает, оставила девочку у себя… По словам моего отца, только очень высокое общественное положение поэта Глебки спасло его жену от репрессий за профашистскую деятельность. Несколько лет мы ничего больше не слышали о семье Марка Житницкого, хотя и вспоминали, время от времени, эту трагическую историю».
Вот вам и «счастливый» конец! Есть у меня и ответное письмо отдела «Праведники мира» мемориала «Яд ва-Шем» Ларисе Петровне, очень вежливый и обстоятельный, хотя наглую ее просьбу (ну, а как мне ее назвать?!) не удовлетворили…
– Где Вы черпаете силы? – спрашивала я совершенно обескураженную Басю. Она только пожимала плечами.
– Мы же не можем знать, может, кто-то подговорил Ларису, соблазнил какими-то выгодами. Не хочется думать, что про ее «идею» знали муж и сыновья, такие симпатичные люди…
В этом вся Бася. Повидавшая и пережившая столько зла, свою душу сохранила чистой.
Я подарила ей томик стихов Сары Погреб, она вернулась позднее ко мне с этой книжкой и показала мне отчеркнутые карандашом слова:
Разлука – жестокая сила.
Дохнёт, и зови – не зови.
Но тайно и явно просила,
И чудо мне явлено было
Живучей, как корни, любви…
Такой «живучей» была и ее любовь – к родным, о которых она написала, к далеким и близким, к друзьям, к Израилю. Сильный характер, открытая душа…
Бася была еще жива, когда внезапно умер ее внук Гидон, сын Аллочки и Виталия. Это случилось через десять дней после автомобильной аварии. Он получил травму, но быстро пришел в себя, не пожелав даже показаться врачу, ездил в университет на занятия, а на десятый день старший брат нашел его в кровати бездыханным. Врачи постановили, что оторвался тромб. Но Бася, обожавшая его, к счастью, наверное, для себя, об этом не узнала. Она скончалась от болезни Альцгеймера, такого медленного затухания сознания, 18 апреля 2011 года, пережив Марка на 18 лет. Оба ушли в самом начале пасхального праздника.
Их дочь Аллочка, миниатюрная, красивая молодая женщина, в своем прощальном слове о матери старалась говорить спокойно и сдержанно, а потом, подняв вдруг глаза к темнеющему небу, произнесла: «Мамочка, пригляди там, на небесах, за нашим мальчиком».
