Зеэв Гейзель: перевод песен заново
Зеэв Гейзель — персона публичная, и, казалось бы, о нем уже все известно. Но нет — Гейзель продолжает удивлять. Публицист, математик, советник премьер-министра, основатель израильской сети физико-математических школ, специалист в области высоких технологий — и все это в одном лице.
А если список недостаточен, можно еще добавить, что по его монографии «Политические структуры Государства Израиль» учатся будущие политологи, а по книге «Еврейская традиция» — школьники многих еврейских школ СНГ. В 1990-е многие русскоязычные израильтяне специально покупали газету «Вести» ради фельетонов Гейзеля. Однако в последнее время его имя гремит в Израиле совсем в другом аспекте — музыкальном. Сначала он поразил всех своей «Историей одной песни» и изысканиями об истории «Хава Нагилы», а потом и вовсе переметнулся из рядов исследователей в лагерь бардов и исполнителей.
Букник публикует интервью с ним в день рождения Владимира Высоцкого. Мог ли подумать бард, звучащий так по-русски, что его песни обретут жизнь на иврите? О переводах, культурах и смешных обстоятельствах с далекоидущими последствиями — читайте беседу Ариэля Бульштейна с Зеэвом Гейзелем. Многолетний отказник, политик и математик рассказал, как он стал концертной звездой.
А. Б.: По-моему, ваш публичный музыкальный дебют случился лет восемь назад, когда совместно с композитором Владимиром Шаинским вы выпустили диск детских песен в своих переводах на иврит «Чебурашка и все-все-все!» Неужели классик советских детских песен умеет зажигать звезды и в Израиле?
З. Г.: Меня познакомили с Шаинским году в 1997-1998-м. Однажды вечерком мы с ним славно посидели в иерусалимском ресторанчике, и как-то само собой вышли оттуда с решением, что я переведу 16 самых известных его песен. Как решили — не помню, но ресторанчик определенно был хороший.
А. Б.: Ладно — переводить. Но петь?
З. Г.: В атмосфере того ресторана явно присутствовала магия. Я спросил Шаинского: «Кому поручим петь?» — на что он, не раздумывая, ответил: «Вот ты и споешь!» Я честно пытался отнекиваться и сообщил Владимиру Яковлевичу, что у меня нет голоса. Он попросил напеть и, согласившись, что голоса действительно нет, заговорщицки сообщил, что у меня «бардовский тенор». «А что это такое?» — спросил я, на что Шаинский признался: «А что это такое, не знаю, но это то, что у тебя есть». Понятно, что после столь содержательного обмена мнениями другой кандидатуры на исполнение песен не предлагалось.
А. Б.: И вот так все началось?
З. Г.: Да уж. Теперь мои дети воспринимают мой ивритский вариант как оригинал, а русские песни считают этакими странными вариациями на папино творчество. Шутки шутками, но многие друзья тоже говорят, что их дети предпочитают «Чебурашку» на иврите.
А. Б.: Но ведь начинались ваши песенные переводы не с Шаинского.
З. Г.: Переводить песни с русского на иврит я вообще-то начал стихийно. Первый перевод вообще был на спор, к тому же поспорил я с собственной супругой Ципи, русского языка не знающей. В 1990 году мы с ней приехали на семинар в Москву, где я обучал преподавателей иврита методикам. Для нее в тогдашней Москве все было экзотично, мы гуляли по городу — помню, возле Мавзолея мне пришлось битый час доказывать Ципи, что солдаты в почетном карауле живые, а не куклы. Ну, и Ципи вспомнила про любимую многими израильтянами песню «Подмосковные вечера». Не про оригинал, а про ивритскую версию, которую я назвал «идиотским переводом». «Значит, перевод идиотский, да? — отреагировала супруга. — Ты так говоришь, потому что не можешь лучше перевести!»
А. Б.: И Зеэв Гейзель не мог не ответить на такой вызов.
З. Г.: Вот-вот. Пришлось на спор, не отходя от Мавзолея, перевести первые два куплета «Подмосковных вечеров». Остальные я тогда просто не вспомнил…
А. Б.: А потом вы придумали ивритский термин для новых переводов русских песен, которые когда-то уже звучали на иврите (и совсем не походили на оригиналы).
З. Г.: Было дело. Репатрианты из СССР, слушавшие израильское радио, часто узнавали до боли знакомые мелодии. Однако те, кто прилично знал иврит и понимал слова, изумлялись, потому что тексты не имели ничего общего с оригиналом. Хотя оригиналы порой были неплохи. С «Подмосковных вечеров» начался мой проект «Ширгумим». На русский язык это слово можно неуклюже перевести как «переводы песен заново» — аналога лаконичнее нет, но зато на иврите звучит красиво.
А. Б.: И какие же песни удалось «лешаргем»?
З. Г.: Одним из первых стал новый перевод прекрасной песни «Город на Каме». На иврите она была когда-то весьма популярной — все знали ее под названием «Дугит носаат» («Лодочка плывет»). Когда я представил новый перевод, множество израильтян, знавших, что песня-то русская, удивились: слова стали совсем другие, непривычные. Еще я реабилитировал песню «Как много девушек хороших». Но самое интересное было впереди. Мне пришло в голову и русскоязычную публику познакомить с ивритскими вариантами русских песен. Так родился обратный перевод «Дугит носаат» на русский язык.
А. Б.: Круг замкнулся. И все же — как вы стали выступать. Ведь для вас эти переводы могли остаться простым хобби.
З. Г.: Поначалу я и вправду переводил исключительно для себя. Но после проекта Шаинского мне вновь бросили вызов, на сей раз — бард Лариса Герштейн. Узнав, что мне предстоит поездка в Прагу, она возьми да скажи: «У тебя там все равно будет много времени — может, переведешь Окуджаву?» Я поинтересовался, что именно она хотела бы увидеть в переводе. Она назвала несколько песен — «Виноградная косточка», «На мне костюмчик серый-серый», «Антон Палыч Чехов однажды заметил» — и сказала, что эти песни на иврит перевести невозможно.
И ошиблась по всем пунктам. Во-первых, в Праге мне было, чем заняться, так что времени на перевод не нашлось. Во-вторых, время нашлось в полете обратно. И когла самолет приземлился в Израиле, все заказанные песни уже существовали на иврите. Ларисе Герштейн они очень понравились. Примерно через год она позвонила мне в расстроенных чувствах и сообщила, что через полчаса вылетает в Россию участвовать в фестивале Окуджавы, но мой перевод песни «На мне костюмчик серый-серый», который она собиралась там исполнять, куда-то пропал. Пришлось за полчаса перевести заново. Кстати, израильский зритель тоже встретил Окуджаву с интересом. Правда, не обошлось и без комического столкновения цивилизаций: как-то раз меня на концерте спросили: «А что такое 9 граммов в сердце — это автор выпил столько?»
А. Б.: А что было после Окуджавы?
З. Г.: Для начала я справедливости ради довел число переведенных песен Окуджавы до 16, как у Шаинского. А следующим был Высоцкий — точнее, его «Цыганочка». Потом много песен разных авторов из репертуара Сергея Никитина, затем несколько песен Кима — «Ходят кони», «Губы окаянные», «Нет, я не плачу»… И еще был перевод «Синего цвета» Николо Бараташвили (на русском известен перевод Пастернака) — организация «Тхелет», которая занимается поисками самой правильной, настоящей синей краски для цицит, отмечала юбилей, и мне показалось, что символичнее подарка для них не найти.
А. Б.: Кого из этих грандов легче всего переводить на иврит?
З. Г.: На этот вопрос невозможно ответить — зависит от конкретного стихотворения. Если судить по количеству песен, получается, что Высоцкого. Да и израильская публика его больше всего любит. Недавно меня пригласили выступить в кибуце Мизра, где проходил научный семинар о сталинской эпохе и сталинизме. Для этого выступления я специально перевел «Товарищ Сталин, вы большой ученый» Юза Алешковского, но больше всего зрители ждали Высоцкого. В эти дни я заканчиваю работу над своим альбомом ивритских переводов Владимира Семеновича и надеюсь, что совсем скоро он будет представлен поклонникам Высоцкого как в Израиле, так и в России.
«Постой, паровоз» на иврите в переводе Зеэва Гейзеля:
